Яркий утренний солнечный свет сверкал на развевающемся и разглаженном ветром зеленом флаге со скрещенными золотыми скипетрами Церкви Ожидания Господнего, когда двухмачтовый курьерский корабль несся на быстром бризе. Он был немногим более семидесяти футов в длину, построенный скорее для скорости, чем для выносливости... или даже для плавания и устойчивости. Команда из шестидесяти человек была мала для любой галеры, даже столь миниатюрной, но ее тонкий, легкий корпус был хорошо приспособлен для гребли, а ее латинские паруса вели ее в быстром шквале пены, когда она рассекала сверкающую, искрящуюся на солнце воду со вспенивающимися белыми гребнями волн в тридцатимильном проходе между островом Кэлли и северо-восточным берегом залива Эрейстор.

Отец Расс Соэл, командир этого небольшого судна, стоял на своем крошечном юте, сцепив руки за спиной, и сосредоточился на том, чтобы выглядеть уверенно, глядя на морских птиц и виверн, парящих на фоне болезненно синего неба. Было труднее, чем следовало бы, сохранять внешнюю уверенность (это никогда не назовешь высокомерием), присущую капитану одного из курьеров Матери-Церкви, и Соэла не очень заботила причина, по которой он находил это таким.

Посланники Храма, будь то на суше или на плаву, пользовались абсолютным приоритетом и свободой передвижения. Они несли собственные Божьи послания и повеления со всей властью самих архангелов, и ни у одного смертного не хватало смелости оспаривать их прохождение, куда бы Бог или Его Церковь ни послали их. Это было правдой буквально с момента Сотворения мира, и никто никогда не осмеливался оспаривать это. К сожалению, Соэл больше не был уверен в продолжающейся сохранности многовековой неприкосновенности посланников Матери-Церкви.

Эта мысль была... тревожной во многих отношениях. Скорее всего, из-за потенциальных последствий для его собственной текущей миссии. И в долгосрочной перспективе, потому что отказ от этой неприкосновенности был немыслим. Неповиновение авторитету Божьей Церкви может иметь только одно последствие для душ непокорных, и если их пример приведет других к тому же греху...

Соэл снова отогнал эту мысль, сказав себе - настаивая для себя, - что какое бы безумие ни поразило королевство Чарис, Бог никогда не позволит ему распространиться за пределы Чариса. Вселенский авторитет Матери-Церкви был стержнем не просто мира, в котором он жил, но и самого Божьего плана спасения человека. Если бы этот авторитет был оспорен, если бы он потерпел неудачу, последствия были бы немыслимыми. Шан-вей, потерянная и проклятая мать зла, должно быть, облизывает свои клыки при такой возможности в темном, сыром углу Ада, в который архангел Лэнгхорн отправил ее за ее грехи. Даже сейчас она, должно быть, испытывает прутья решетки, пробуя прочность своих цепей, испытывая на вкус самонадеянную, греховную гордыню тех, кто стремился поставить свой собственный ошибочный суд на место Божьего. Сам Лэнгхорн запер за ней эти врата со всей властью вечности, но у человека есть свобода воли. Даже сейчас он мог бы повернуть ключ в этом замке, если бы захотел, и если бы он это сделал...

Черт бы побрал этих чарисийцев, - мрачно подумал он. - Неужели они даже не понимают, какую дверь открывают? Неужели им все равно? Не...

Его челюсти сжались, и он заставил себя расслабить плечи и сделать глубокий, очищающий вдох. Это не очень помогло.

Его инструкции от епископа-исполнителя Томиса были предельно ясны. Соэл должен был любой ценой доставить переданные ему депеши епископу-исполнителю Уиллису в Эрейстор. Эта фраза - "любой ценой" - никогда раньше не входила в приказы Соэла. В этом никогда не было никакой необходимости, но теперь она появилась, и...

- Эй, палуба! - донесся крик из вороньего гнезда. - Там, на палубе! Три паруса по левому борту!

Ботинок Гектора Дейкина зацепился за окаймленную осколками выбоину, которую чарисийское ядро оставило на палубе галеры "Ланс". Это была одна из многих таких выбоин, и князь Корисанды протянул руку, чтобы провести по разрушенным поручням фальшборта, куда с грохотом рухнула мачта, превратившись в осколки.

- Капитан Харис был занят, доставляя судно домой, ваше высочество, - тихо сказал человек, идущий за его правым плечом.

- Да. Да, он это сделал, - согласился Гектор, но его голос был странно отстраненным, а глаза смотрели на что-то, что мог видеть только он. Отстраненный взгляд в этих глазах больше, чем немного, беспокоил сэра Тарила Лектора, графа Тартариэна. После подтверждения смерти графа Блэк-Уотера в бою Тартариэн стал старшим по званию адмиралом корисандского флота - таким, каким он был, и тем, что от него осталось, - и его очень заботило то, как его князь, казалось, иногда... уходил в свои мысли. Это было слишком непохоже на обычную, решительную манеру Гектора.

- Отец, теперь мы можем идти?

Глаза Гектора снова сфокусировались, и он повернулся, чтобы посмотреть на мальчика рядом с собой. У мальчика были темные глаза и линия подбородка Гектора, но у него были медно-светлые волосы его покойной матери-северянки. Он, вероятно, тоже собирался превзойти своего отца в росте, хотя было немного рано быть уверенным в этом. В пятнадцать лет наследному княжичу Гектору еще предстояло повзрослеть.

Во многих отношениях, - мрачно подумал его отец.

- Нет, мы не можем, - сказал он вслух. Наследный княжич нахмурился, и его плечи ссутулились, когда он засунул руки в карманы брюк. Было бы не совсем справедливо назвать выражение его лица надутым, но князь Гектор не мог придумать более подходящего слова.

Айрис, ты стоишь дюжины таких, как он, - подумал князь. - Почему, о, почему ты не могла родиться мужчиной?

К сожалению, княжны Айрис здесь не было, а это означало, что Гектору пришлось довольствоваться своим тезкой.

- Будь внимателен, - холодно сказал он теперь, одарив мальчика умеренно суровым взглядом. - Люди погибли, чтобы вернуть этот корабль домой, Гектор. Ты мог бы чему-то научиться на их примере.

Гектор-младший гневно покраснел от публичного выговора. Его отец с некоторым удовлетворением заметил, как он потемнел, а затем напомнил себе, что публично унижать ребенка, который когда-нибудь сядет на его трон и будет править его княжеством, вероятно, было не очень хорошей идеей. Князья, которые помнили такое обращение, как правило, вымещали его на своих собственных подданных, с предсказуемыми результатами.

Конечно, шансы на то, что у этого конкретного наследного княжича будет возможность сделать что-то подобное, были сейчас не особенно велики. Что имело довольно много общего с повреждением разбитой галеры, на которой стоял Гектор.

Он повернулся на месте, оглядывая корабль вдоль и поперек. Тартариэн был прав, - подумал он. - Возвращение этого корабля домой, должно быть, было настоящим кошмаром. Его насосы все еще работали даже сейчас, когда он встал на якорь. Долгое, ползущее путешествие домой из пролива Даркос - почти семь тысяч миль - на корабле, который был пробит по меньшей мере дюжину раз ниже ватерлинии и треть экипажа которого была уничтожена чарисийской артиллерией, было тем, о чем слагают легенды. Гектор даже не пытался сосчитать пробоины от ядер выше ватерлинии, но уже сделал мысленную пометку о повышении капитана Жоэла Хариса.

И, по крайней мере, у меня есть много вакансий, на которые его можно продвинуть, не так ли? - подумал Гектор, глядя вниз на темное пятно там, где человеческая кровь глубоко впиталась в доски палубы "Ланса".

- Хорошо, Гектор, - сказал он. - Полагаю, мы можем идти. Ты все равно опоздал на урок фехтования.

В Теллесбергском соборе было очень тихо.

Огромное круглое сооружение было переполнено, почти так же, как на заупокойной мессе короля Хааралда, но атмосфера сильно отличалась от той, что царила в тот раз. В ней был тот же оттенок гнева, возмущения и решимости, но было и что-то еще. Что-то, что нависло, как знойная тишина перед грозой. Напряжение, которое только усилилось и обострилось за пять дней, прошедших со смерти старого короля.

Капитан Мерлин Этроуз из королевской чарисийской стражи понимал это напряжение. Когда он стоял у входа в королевскую ложу, наблюдая за королем Кэйлебом и его младшими братом и сестрой, он точно знал, о чем думает и беспокоится эта огромная, не совсем безмолвная толпа. О чем он не был готов рискнуть предположить, так это о том, как она отреагирует, когда наконец наступит долгожданный момент.

Что, - сухо подумал он, - произойдет примерно через двадцать пять секунд.

Как будто его мысль вызвала реальность, двери собора открылись. На этот раз не было ни музыки, ни хора, и металлическое "клац!" защелки, казалось, эхом и отзвуком разнеслось в тишине, как мушкетный выстрел. Двери бесшумно, плавно, широко распахнулись на хорошо смазанных, тщательно ухоженных петлях, и в них шагнул единственный носитель скипетра. Не было ни туриферов, ни носителей подсвечников. Это была просто процессия - относительно небольшая для главного собора целого королевства - духовенства в полном, сверкающем облачении Церкви Ожидания Господнего.

Они двигались сквозь витражи солнечного света, льющегося через окна собора, и тишина и покой, казалось, усиливались, расходясь от них, как рябь на воде. Напряжение усилилось, и капитану Этроузу пришлось силой напомнить своей правой руке держаться подальше от рукояти катаны.

В этой процессии было двадцать священнослужителей, возглавляемых одним человеком, одетым в белую, отороченную оранжевым сутану архиепископа под великолепно расшитой мантией, украшенной золотыми нитями и драгоценными камнями. Золотая корона с рубинами, заменившая простую епископскую корону, которую он ранее носил в этом же соборе, свидетельствовала о том же священническом сане, что и его сутана, а на руке сверкал рубиновый перстень его должности.

Остальные девятнадцать мужчин в процессии были одеты лишь немногим менее величественно поверх белых, необрезных сутан, но вместо корон или корнетов на них были простые священнические шапочки с белыми кокардами епископов в соборе другого прелата. Их лица были менее безмятежны, чем у их лидера. На самом деле, некоторые из них выглядели еще более напряженными, более обеспокоенными, чем миряне, ожидающие их прибытия.

Процессия неуклонно, плавно двигалась по центральному проходу к святилищу, затем распалась на отдельных епископов. Человек в сутане архиепископа сел на трон, предназначенный для управляющего делами архангела Лэнгхорна в Чарисе, и пока он сидел, по всему собору то тут, то там раздавались голоса. Капитан Этроуз не знал, слышал ли их архиепископ. Если и так, то он не подал виду, ожидая, пока его епископы займут свои места на богато украшенных и в то же время гораздо более скромных стульях, расставленных по бокам его трона.

Затем сел последний епископ, и снова воцарилась абсолютная тишина, хрупкая под собственной тяжестью и внутренним напряжением, когда архиепископ Мейкел Стейнейр оглядел собравшихся.

Архиепископ Мейкел был довольно высоким мужчиной для жителя Сэйфхолда, с великолепной бородой, волевым носом и большими, сильными руками. Он также был единственной человеческой душой во всем соборе, которая действительно выглядела спокойной. Которая почти наверняка была спокойна, - подумал капитан Этроуз, удивляясь, как этому человеку это удавалось. - Даже вера должна иметь свои пределы. Особенно когда право Стейнейра на корону и сутану, которые он носил, на трон, на котором он сидел, не было подтверждено советом викариев Церкви. Не было и самой отдаленной надежды на то, что викарии когда-нибудь утвердят его в новой должности.

Что, конечно, объясняло напряжение, охватившее остальную часть собора.

Затем, наконец, Стейнейр заговорил.

- Дети мои, - легко разносился его мощный, великолепно натренированный голос, чему способствовала полная, выжидающая тишина собора, - мы хорошо понимаем, насколько многие из вас, должно быть, встревожены, обеспокоены и даже напуганы беспрецедентной волной перемен, которая прокатилась по Чарису за последние несколько месяцев...

Нечто, что даже слух капитана Этроуза не смог бы назвать звуком, пронеслось среди слушающих прихожан, когда слова архиепископа напомнили о попытке вторжения, которая стоила им жизни короля. И поскольку его использование церковного "мы" подчеркивало, что он действительно говорил ex cathedra, официально провозглашая официальную, законную и обязательную доктрину и политику своего архиепископства.

- Перемены - это то, к чему нужно подходить осторожно, - продолжил Стейнейр, - и следует избегать перемен исключительно ради перемен. Тем не менее, даже управление инквизиции Матери-Церкви в прошлом признавало, что бывают времена, когда перемен избежать невозможно. Наставления великого викария Томиса о послушании и вере почти пять веков назад установили, что бывают времена, когда попытки отрицать или уклоняться от последствий необходимых изменений сами по себе становятся грехом.

- Сейчас такое время.

Тишина, когда он сделал паузу, была абсолютной. То, что было состоянием напряженности, превратилось в затаившее дыхание, полностью сосредоточенное внимание на архиепископе Мейкеле. Одна или две головы дернулись, как будто их владельцы испытывали искушение посмотреть на королевскую ложу, а не на архиепископа, но никто этого не сделал. Капитан Этроуз подозревал, что в этот момент было бы физически невозможно отвести взгляд от Стейнейра.

- Дети мои, - архиепископ мягко покачал головой, его улыбка была печальной, - мы полностью осознаем, что многие из вас обеспокоены, возможно, даже возмущены облачением, которое мы носим, священническим служением, на которое мы были призваны. Мы не можем найти в себе силы винить кого-либо из вас за это. Тем не менее, мы верим, что то, что происходит сегодня в Чарисе, - это воля Божья. Что Сам Бог призвал нас на эту должность. Не из-за каких-то особых способностей, красноречия или изящества, которыми мы, как и любой смертный, могли бы обладать, а потому, что такова Его воля и намерение навести порядок в Своем доме здесь, на Сэйфхолде, и в сердцах Его детей - в наших сердцах.

- Это день великой печали и скорби для всех нас, но он также должен быть днем обновления и возрождения. День, в который мы - все мы, каждые мужчина и женщина среди нас - подтверждаем то, что является истинным, справедливым и добрым, и забираем эти вещи у тех, кто хотел бы осквернить их. Мы должны сделать это, не поддаваясь искушениям власти, не прислушиваясь к голосу личных интересов и не запятнав себя ненавистью или жаждой мести. Мы должны действовать спокойно, обдуманно, с должным уважением и почтением к служениям и институтам Матери-Церкви. Но, прежде всего, мы должны действовать.

Каждый член его аудитории ловил каждое слово архиепископа, но капитан Этроуз не видел ни ослабления их напряжения, ни облегчения, несмотря на спокойный, рациональный, почти успокаивающий тон Стейнейра.

- Дети мои, мы, с разрешения, одобрения и поддержки короля Кэйлеба, представили вам сегодня текст нашего первого официального послания великому викарию и совету викариев. Мы не хотели бы, чтобы казалось, что мы прячемся в тени, скрываем от вас какой-либо аспект того, что мы здесь делаем и почему. Вы - дети Божьи. Вы имеете право знать, к чему призваны те, на кого возложена ответственность за заботу о ваших бессмертных душах, в соответствии с требованиями этих пастырских обязанностей.

Архиепископ протянул руку, и один из других епископов встал. Он подошел к трону архиепископа и вложил в его ждущую руку документ с витиеватой печатью и подписью. С него свисали ленты, сургуч и металлические печати, и шелест толстого дорогого пергамента, на котором он был написан, казался громким в тишине.

Затем он начал читать.

- Его преосвященству, великому викарию Эрику, его имя семнадцатое, его должность восемьдесят третья, управляющему и слуге Бога и архангела Лэнгхорна, который есть, был и будет наместником Бога здесь, на Сэйфхолде, от архиепископа Мейкела Стейнейра, пастыря Чариса, приветствия во имя и братства Бога.

Голос читающего архиепископа был таким же сильным и хорошо поставленным, как и его обычный разговорный тон. Это был тот голос, который мог бы взять самые сухие, наименее интересные официальные документы и каким-то образом заставить людей понять, что эти документы имеют значение.

Не то чтобы требовался какой-то особый талант, чтобы донести это до всех людей в этот день.

- С самым горьким и глубоким сожалением, - продолжал читать Стейнейр, - мы должны сообщить вашей светлости, что недавние события здесь, в Чарисе, открыли нам великое зло, поразившее Божью Церковь.

Воздух в соборе зашевелился, как будто каждый из его слушателей резко и одновременно вдохнул.

- Церковь и совет викариев, рукоположенные архангелом Лэнгхорном во имя Господа, были развращены, - продолжил Стейнейр тем же спокойным, непоколебимым голосом. - Должности, решения, помилования, приказы об одобрении и аттестации, а также приказы об осуждении и предании анафеме продаются и обмениваются, и сама власть Бога искажается и поддается злоупотреблениям из-за амбиций, высокомерия и цинизма людей, которые называют себя наместниками Бога. Мы посылаем вам с этим сообщением доказательства, подтверждающие и свидетельствующие то, что мы сейчас говорим вам нашими собственными словами.

Он сделал очень короткую паузу, а затем поднял глаза, уже не читая, а пересказывая по памяти, пока его взгляд скользил по напряженным, молчаливым лицам, заполнявшим этот величественный собор.

- Мы обвиняем Замсина Тринейра, называемого викарием Божьим и канцлером Церкви Божьей, а вместе с ним Аллейна Мейгвейра, Робейра Дючейрна и Жэспара Клинтана, которые также называют себя викариями Божьими, в преступлениях против этого королевства, этого архиепископства, святой Матери Церкви и Самого Бога. Мы предлагаем вам доказательства. что они, действуя согласованно как так называемая "храмовая четверка", на самом деле организовали и направили недавнее нападение на жителей Чариса. Что Замсин Тринейр отдельно и все они, действуя сообща, на самом деле использовали свои личности в качестве "рыцарей земель Храма", чтобы подстрекать и приказывать королям Долара и Таро, королеве Чисхолма и князям Эмерэлда и Корисанды объединиться ради определенной цели - полностью уничтожить наше королевство огнем и мечом. Что они неправомерно использовали, неправомерно направляли и крали средства из собственной казны Матери-Церкви, чтобы финансировать свой план уничтожения Чариса. Что они и им подобные систематически и постоянно злоупотребляли своим положением и полномочиями в погоне за личной властью, богатством, престижем и роскошью.

- Мы больше не можем закрывать свои уши и свои глаза на эту продолжающуюся картину гнусной коррупции. Высокие посты Матери-Церкви не являются ни предметом торга какой-нибудь уличной шлюхи, ни добычей разбойников и воров, которую можно передать получателям краденого в темных комнатах, скрытых от всех честных глаз. Они доверены Богом, служат Божьим детям, но в руках тех мерзких людей, которым было позволено отравлять собственную Божью Церковь, они стали орудиями угнетения, жестокого обращения и заказа массовых убийств по личной прихоти.

- Мы, архиепископ Чариса, говоря от имени и с согласия нашего неустрашимого государя, короля Кэйлеба II, не можем и не будем мириться с дальнейшим унижением Матери-Церкви. Мать всех мужчин и всех женщин сама стала блудницей Шан-вей, ибо она позволила всему злу, перечисленному в этом послании и сопровождающих его доказательствах, не просто существовать, но и процветать. Соответственно, мы больше не можем держать себя, или наших правителей, или детей Божьих на нашей попечении, рабски послушными людям, которые продают благосклонность этой блудницы тому, кто больше заплатит. Мы отделяем себя от них и от вас, и мы изгоняем вас, ибо вы позволили им процветать, как вредным сорнякам, в саду, который Бог доверил вам.

- Архиепископство Чарис, как и королевство Чарис, отвергает власть убийц, насильников, поджигателей и воров. Если вы не можете очистить Церковь от таких язв и ядов, тогда мы очистимся от них сами, и, с Божьей помощью, в свое время мы очистим саму Мать-Церковь от тех, кто оскверняет облачения и кольца своих должностей каждым своим вздохом, каждым принятым решением.

- Нам нелегко подойти к этому вопросу, к этому решению, - сказал Мейкел Стейнейр далекому главе совета викариев, в то время как его глаза впивались в лица, выражения и души его паствы. - Мы подходим к этому со слезами и печалью. Мы приходим к этому как дети, которые больше не могут служить матери, которую они всегда любили, потому что ее единственной целью стало систематическое порабощение и убийство собственных детей.

- И все же, как бы это ни огорчало нас, как бы глубоко мы ни желали, чтобы это было не так, мы пришли к этому моменту, к этому решению. Здесь мы будем стоять, потому что мы не можем поступить иначе, и мы взываем к высшему суду Бога, который сотворил нас всех, чтобы Он рассудил нас и истинных отцов коррупции.

Мерлин Этроуз стоял прямо за дверью зала совета, одетый в черно-золотую форму королевской чарисийской стражи, и наблюдал, как молодой человек смотрит в выходящее к набережной Теллесберга окно на самый поздний в череде дождевых шквалов, марширующих к городу через залив Хауэлл. Юноша, о котором шла речь, был темноволосым, темноглазым и довольно высоким для жителя планеты Сэйфхолд и особенно королевства Чарис. Кроме того, ему едва исполнилось двадцать три года, что составляло всего двадцать один год по меркам планеты, на которой (хотя он и не знал об этом) фактически эволюционировал его вид. Это делало его действительно очень молодым, чтобы носить золотую цепь с изумрудами, сверкающий зеленый огонь которой символизировал короля.

Многие люди, без сомнения, были бы поражены его молодостью, тем фактом, что при его и без того мощном телосложении ему явно предстояло стать еще крепче. Другие могли бы отметить неугомонную энергию, которая заставила его подойти к окну после двухчасового обсуждения и планирования. Они могли спутать это беспокойство со скукой или отсутствием интереса... Но только до тех пор, пока не увидели бы его глаза, - подумал Мерлин. - Они уже не были такими молодыми, как когда-то, эти глаза, и рот под ними был тоньше, с лицом человека намного старше - мудрее, жестче и безжалостнее - чем его годы. Они были глазами и устами Кэйлеба Жана Хааралда Брайана Армака, короля Кэйлеба II, правителя Чариса, который - всего за три местных месяца - одержал три самые сокрушительные односторонние морские победы за всю историю Сэйфхолда, потерял своего отца, унаследовал корону и бросил свой вызов четырем самым могущественным людям во всем мире, в зубы собственной Божьей Церкви.

И они также были глазами и устами короля, чье королевство все еще находилось на грани истребления, если он и его советники не придумают способ предотвратить этот исход.

Кэйлеб еще несколько мгновений наблюдал за далеким дождем, затем повернулся к нескольким советникам, о которых шла речь.

Группа мужчин, сидевших вокруг массивного стола, не была всем королевским советом. На самом деле, они даже не были большинством членов совета... и среди них было несколько человек, которые вообще не были членами совета. Кэйлеб хорошо знал, что некоторые из членов совета, которые не присутствовали, возмущались бы - или будут возмущаться - их исключением, когда обнаружат это. если они это обнаружат. Но хотя его отец в своих уроках позаботился о том, чтобы он не забывал о политических императивах сохранения широкой базы поддержки, особенно в нынешних обстоятельствах, в данный момент он также был вполне готов жить с этим негодованием.

- Хорошо, - сказал он, - думаю, это касается всех непосредственных внутренних сообщений?

Он оглядел стол, приподняв одну бровь, и сидевший в дальнем конце плотный, представительного вида мужчина кивнул ему. Рейджис Йованс, граф Грей-Харбор, служил отцу Кэйлеба в качестве первого советника Чариса в течение почти четырнадцати лет; теперь он служил своему новому королю в той же роли.

- Во всяком случае, на данный момент, ваше величество, - сказал он. Несмотря на то, что он знал Кэйлеба буквально всю его жизнь - или, возможно, из-за этого - с момента восшествия того на трон он взял за правило обращаться к своему молодому монарху с большей степенью официальности. - Полагаю, что у Мейкела здесь есть по крайней мере один дополнительный момент, который он хотел бы затронуть, хотя я понимаю, что он ждет еще нескольких сообщений, прежде чем сделает это. - Повышенная интонация Грей-Харбора превратила заключительную часть заявления в вопрос, и он поднял одну бровь, глядя на человека, сидящего на дальнем конце стола совета от короля в белой сутане архиепископа.

- Да, - подтвердил архиепископ Мейкел. - Однако, как вы сказали, Рейджис, я все еще жду два сообщения, которые я запросил. С вашего разрешения, ваше величество, я хотел бы попросить несколько минут вашего времени завтра или послезавтра, чтобы обсудить это.

- Конечно, - сказал Кэйлеб человеку, который был духовником его отца и который - несмотря на некоторые... технические нарушения - был возведен в сан архиепископа всего Чариса.

- Я также ожидаю дополнительных сообщений из Хэнта в ближайшие несколько дней, - продолжил Грей-Харбор и слегка улыбнулся. - Текущие признаки таковы, что Мантейл рассматривает возможность довольно поспешного переселения в Эрейстор.

- Вероятно, самый умный ход, который сделал этот ублюдок за последние годы, - пробормотал кто-то так тихо, что даже уши Мерлина с трудом расслышали его. Мерлин отметил, что голос был удивительно похож на голос графа Лок-Айленда.

Если Кэйлеб и слышал это замечание, то никак не подал виду. Вместо этого он просто кивнул.

- Что ж, - сказал он, - в таком случае, полагаю, нам самое время подумать о расставании. Скоро будет обед, и не знаю, как остальные из вас, но я голоден. Есть ли что-нибудь еще, на что нам нужно посмотреть, прежде чем мы приступим к еде?

- Сегодня утром Жефри напомнил мне о нескольких вещах, ваше величество, - ответил Грей-Харбор с легкой улыбкой. Жефри Абат был личным секретарем первого советника, и его способность "управлять" расписанием Грей-Харбора была легендарной.

- Несмотря на его настойчивость, думаю, что большинство из них, вероятно, могут подождать до окончания обеда, - продолжил граф. - Он, однако, указал, что храмовая четверка получит свои копии наших решений в ближайшую пятидневку или около того.

Одно или два лица напряглись при этом напоминании. Кэйлеба среди них не было.

- Он прав, - согласился король. - И я хотел бы быть мухой на стене, когда Клинтан и Тринейр откроют их. - Его улыбка была тоньше - и намного холоднее - чем у Грей-Харбора. - Не думаю, что они будут особенно довольны. Особенно твоим личным поленом для костра, Мейкел.

Несколько других мужчин, сидевших за столом, улыбнулись ему в ответ. Мерлин отметил, что некоторые из их выражений были даже более похожими на кракена, чем его собственное.

- Не думаю, что они были "особенно довольны" чем-либо, что произошло за последние несколько месяцев, ваше величество, - согласился Грей-Харбор. - Честно говоря, не могу придумать ни одного сообщения, которое вы могли бы отправить им, чтобы изменить это.

- О, не знаю, Рейджис. - Адмирал Брайан Лок-Айленд был командующим королевским флотом Чариса. Он также был одним из двоюродных братьев Кэйлеба. - Полагаю, что если бы мы послали им массовую предсмертную записку, это, вероятно, очень подбодрило бы их.

На этот раз раздалось несколько откровенных смешков, и Кэйлеб предостерегающе покачал головой в сторону Лок-Айленда.

- Ты грубый, лишенный воображения моряк, Брайан. Подобные замечания точно демонстрируют, почему для нас так хорошо держать тебя как можно дальше от дипломатической переписки!

- Аминь этому! - Благочестивый тон Лок-Айленда был, по крайней мере, на восемь десятых искренним, - рассудил Мерлин.

- Говоря о "блефующих моряках, лишенных воображения", - сказал Алвино Поэлсин, - должен сказать, хотя я бы действительно предпочел не поднимать эту тему, но ваши текущие планы по расширению военно-морского флота беспокоят меня, Брайан.

Лок-Айленд посмотрел на другого мужчину и склонил голову набок. Алвино Поэлсин был также бароном Айронхиллом... и хранителем кошелька, что делало его фактическим казначеем королевства Чарис.

- Предполагаю, вы имеете в виду, что вас беспокоит выяснение того, как заплатить за расширение, - сказал адмирал через мгновение. - С другой стороны, то, что может произойти, если мы не продолжим расширение, беспокоит меня гораздо больше.

- Я не пытаюсь сказать, что в этом нет необходимости, Брайан, - мягко ответил Айронхилл. - Однако, как человека, который должен придумать способ финансировать такое дело, это оставляет меня с некоторыми... интересными трудностями, скажем так?

- Пусть за это заплатит Нарман, - предложил Лок-Айленд. - У этого жирного маленького засранца все еще немало припрятано в его казне, и на данный момент у него есть все, что нужно для флота. Мы уже разбили лагерь на его переднем дворе, и он не может быть слишком доволен тем, что мы зашили бухту Эрейстор, как мешок. Так почему бы мне просто не завершить его день, подхватив пару эскадр и отправив нескольких морских пехотинцев на берег, чтобы передать вежливую просьбу его величества о том, чтобы он профинансировал наши скромные усилия, прежде чем мы сожжем всю его жалкую гавань вокруг его ушей?

- Заманчиво, - сказал Кэйлеб. - Очень заманчиво. Хотя не уверен, что это очень практичное решение.

- Почему нет? - Лок-Айленд снова повернулся к королю. - Мы выиграли, он проиграл. Что ж, он совсем проиграет, когда мы, наконец, соберемся по-настоящему столкнуть его жирную задницу с трона, и он это знает.

- Без сомнения, - согласился Кэйлеб. - Однако, предполагая, что мы добавим Эмерэлд к королевству, нам придется выяснить, как платить за его управление. Разграбление его сокровищницы не кажется мне особенно хорошим способом для начала. Кроме того, это было бы одноразовым делом, и одно только расширение флота не решит всех наших проблем, Брайан. Каким-то образом мы должны платить и за его содержание. Поскольку Церковь открыто выступает против нас, нам приходится закладывать большое количество кораблей. Они нам понадобятся в активной эксплуатации, а это означает, что перед нашим казначейством встанут серьезные постоянные обязательства. Мы не могли бы рассчитывать на регулярные "непредвиденные доходы" размером с казну Нармана, даже если бы захотели, поэтому нам придется придумать долгосрочный способ оплачивать это из нашего собственного постоянного потока доходов.

Брови Лок-Айленда поднялись, когда он одарил своего молодого монарха взглядом, полным уважения. Айронхилл, с другой стороны, положительно сиял, как и Грей-Харбор, и Мерлин тоже мысленно удовлетворенно кивнул. Слишком многие правители вдвое старше Кэйлеба согласились бы на то, чтобы получить необходимые им корабли в кратчайшие сроки, и позволили бы будущему позаботиться о себе.

- На самом деле, ваше величество, - сказал другой из мужчин, сидевших за столом, - думаю, что оплатить военно-морской флот будет не так сложно, как может показаться на первый взгляд. По крайней мере, до тех пор, пока мы не попытаемся одновременно собрать армию размером с материковую.

Все взгляды обратились к говорившему. Эдуирд Хаусмин был невысок, полноват и очень хорошо одет. В сорок один год (тридцать семь с половиной стандартных лет, автоматически мысленно перевел Мерлин) он был самым молодым человеком в зале совета после самого Кэйлеба. Он также почти наверняка был самым богатым. Именно его литейные заводы изготовили артиллерию и медную обшивку для галеонов, которые Кэйлеб и его капитаны использовали для отражения недавнего нападения на королевство. На самом деле, на его верфях также было построено полдюжины таких галеонов. Хаусмин официально не был членом королевского совета или даже парламента. Как, впрочем, и Рейян Мичейл, сидевший рядом с ним остроглазый (и почти столь же богатый) мужчина. Мичейл был почти вдвое старше Хаусмина, но они оба были давними деловыми партнерами, а текстильные мануфактуры и канатные фабрики Мичейла производили практически все полотно для парусов тех же галеонов, не говоря уже о большей части снастей для их стоячего и ходового такелажа.

- Если вы с мастером Мичейлом не собираетесь строить корабли бесплатно, нам все равно придется придумать, как за них платить, - указал Айронхилл. - А без доступа к золотым рудникам Деснейра мы не можем просто чеканить деньги, когда нам это нужно.

- О, я хорошо осведомлен об этом, Алвино. И нет, я не планирую строить их бесплатно. Извини. - Хаусмин ухмыльнулся, и его глаза заблестели. - Ни Рейян, ни я, конечно, не собираемся грабить казну. В данный конкретный момент делать это было бы чрезвычайно глупо для любого из нас. Но, вы знаете, мы должны умудриться заплатить нашим собственным работникам и нашим поставщикам. Не говоря уже о том, чтобы показать хотя бы скромную прибыль для себя, наших партнеров и акционеров.

- Однако я имел в виду, что до тех пор, пока военно-морской флот может поддерживать движение торгового флота, торговый баланс будет обеспечивать довольно солидный денежный поток. И в сложившихся обстоятельствах я не вижу, чтобы я или кто-либо из моих коллег-судовладельцев жаловался, если корона решит ввести несколько дополнительных пошлин и налогов от имени флота, чтобы он мог поддерживать торговлю.

- Я не так уверен, как ты, кажется, насчет этого денежного потока, Эдуирд. - Выражение лица Айронхилла было гораздо более мрачным, чем у Хаусмина. - На месте храмовой четверки самое первое, что я бы сделал, это потребовал, чтобы все гавани Хэйвена и Ховарда были немедленно закрыты для нашего судоходства. - Он пожал плечами. - Они должны быть так же хорошо осведомлены, как и мы, что процветание королевства полностью зависит от нашего торгового флота. Конечно, они собираются сделать все возможное, чтобы нанести ему вред.

Грей-Харбор нахмурился, а некоторые другие зашли так далеко, что кивнули в знак трезвого согласия. На Ховарде и Хэйвене, двух основных континентах Сэйфхолда, проживало по меньшей мере восемьдесят процентов населения планеты. Королевства, княжества и территории, на которых проживало это население, были рынками, на которых торговый флот и мануфактуры Чариса создавали богатство королевства. Если бы эти рынки были отобраны, процветание Чариса было бы обречено, но Хаусмин только усмехнулся.

- Храмовая четверка может требовать все, что им заблагорассудится, Алвино. Сомневаюсь, что они будут настолько глупы, чтобы издать этот конкретный указ, но, с другой стороны, они уже совершили несколько поразительно глупых поступков, так что всегда возможно, что я ошибаюсь. На самом деле, скорее надеюсь, что так оно и есть, и что они действительно попробуют это сделать. Но даже если они поступят так, этого не произойдет.

- Нет? - Айронхилл откинулся на спинку стула. - Почему?

- Почему я хочу, чтобы они это сделали? Или почему я думаю, что этого не произойдет, даже если они это сделают?

- И то, и другое.

- Я бы хотел, чтобы они это сделали, потому что отдавать приказы, которые, как ты знаешь, не будут выполняться, - это один из лучших известных мне способов разрушить свой собственный авторитет. И причина, по которой подобный приказ не будет выполнен, заключается в том, что никто в Хэйвене или Ховарде не может предоставить товары, необходимые этим рынкам. Я не имею в виду одно то, что они не могут произвести их так же дешево, как мы, Алвино, хотя это, безусловно, тоже верно. Я имею в виду, что у них буквально вообще нет возможности произвести их. И что даже если бы у них были возможности или они развили бы их как можно быстрее, у них все равно не было бы возможности транспортировать эти товары с экономией затрат, подобной той, которую можем достичь мы. - Хаусмин покачал головой. - На самом деле, это одна из незначительных деталей, которые храмовая четверка не учла в своих расчетах. Я удивлен, что Дючейрн не предупредил остальных троих, что произойдет, если им удастся то, что они задумали.

- Это действительно было бы так плохо для них, Эдуирд? - спросил Грей-Харбор, и Хаусмин пожал плечами.

- Это было бы плохо, Рейджис. Если по-честному, может быть, это было бы не так плохо, как я полагаю. В конце концов, моя точка зрения должна определяться моими собственными деловыми интересами и опытом. Тем не менее, думаю, что большинство людей, включая многих людей прямо здесь, в королевстве, не понимают, насколько основательно мы стали доминировать на мировых рынках. Была причина, по которой Тринейр выбрал предполагаемое стремление короля Хааралда контролировать весь мировой торговый трафик в качестве предлога для поддержки Гектора и Нармана против нас. Он знает, что в Доларе, Деснейре, Харчонге - даже в республике - есть много людей, которые глубоко возмущены нашим доминированием в торговле и перевозках. И довольно многие из них - честно говоря, самые умные - также возмущаются своей растущей зависимостью от наших мануфактур.

- Все это правда, но их негодование не может изменить реальность, а реальность такова, что более половины - на самом деле, возможно, ближе к двум третям - торговых галеонов мира ходят под флагом Чариса. И еще одна реальность заключается в том, что где-то около двух третей промышленных товаров, которые перевозят эти галеоны, также производятся прямо здесь, в Чарисе. И третья реальность заключается в том, что транспортировка одних и тех же товаров до конечного пункта назначения по суше занимает в четыре раза больше времени и обходится в пять или шесть раз дороже, чем их доставка по морю. Если, конечно, вообще возможно переправить их по суше. В конце концов, просто немного сложно доставить что-то из Сиддармарка в Таро на фургоне. На пути есть такая маленькая штука, называемая каналом Таро.

Один или двое других смотрели с сомнением. Не из-за его анализа производства и транспортировки товаров. Это было то, что любой чарисиец понимал почти на инстинктивном уровне. Однако некоторые из них явно считали предположения Хаусмина чрезмерно оптимистичными. Айронхилл, похоже, был одним из них; Грей-Харбор и Кэйлеб - нет, и Мерлин задумчиво нахмурился за своим собственным внешне невыразительным лицом стражника. Он не был уверен в реальных цифрах Хаусмина. Никто на Сэйфхолде не вел такой статистики, так что все, что сказал Хаусмин, могло быть не более чем обоснованной оценкой. С другой стороны, он не был бы очень удивлен, обнаружив, что эти оценки на самом деле были очень близки к точным. Никто не разбогател бы на международной торговле так, как Эдуирд Хаусмин, не разбираясь в реалиях финансов, судоходства и производства.

И, - напомнил себе Мерлин, - Чарис уже был на пути к промышленной революции, основанной исключительно на воде, несмотря на церковные запреты против передовых технологий, еще до того, как я вложил свои собственные два цента.

- За последние полтора года или около того, - продолжил Хаусмин, очень старательно не глядя в сторону Мерлина, - резко возросла наша способность производить товары, особенно текстиль, быстро и с еще меньшими затратами. Никто в Хэйвене или Ховарде еще долго не сможет сравниться с нашей производительностью, и это в предположении, что эффективность наших мануфактур, - он был еще более осторожен, чтобы не смотреть на Мерлина, - не будет повышаться в дальнейшем. И, как я уже сказал, даже если бы они могли производить товары, которые можем производить мы, попытка транспортировать их по суше вместо доставки по воде значительно увеличила бы их расходы. Нет, - он покачал головой. - Если бы храмовой четверке удалось уничтожить Чарис и наш торговый флот, они создали бы для себя огромную проблему. Это действительно был бы случай убийства виверны, которая принесла золотого кролика.

- Даже если предположить, что все это правда, это не значит, что они все равно не попытаются сделать именно то, что только что упомянул Алвино, - отметил Грей-Харбор, послушно играя роль защитника Шан-вей. - В конце концов, они уже пытались уничтожить нас, несмотря на все ужасные последствия, с которыми, по вашим словам, они столкнулись бы в результате.

- Я также признал, что они уже совершили несколько поразительно глупых поступков, - напомнил Хаусмин графу. - И они также могут попытаться закрыть для нас свои порты. Но если они это сделают, эти порты будут протекать, как сита. Чтобы так случилось, будет слишком много людей - включая довольно много собственных управляющих делами викариев, если на то пошло, - которые нуждаются в наших товарах и хотят их. Знаете, даже Церковь никогда по-настоящему не могла контролировать контрабанду, а пытаться сделать что-то подобное было бы намного, намного сложнее, чем преследовать нескольких независимых контрабандистов.

- Вероятно, вы правы, мастер Хаусмин, - сказал архиепископ Мейкел. - Однако подозреваю, что храмовая четверка - и особенно великий инквизитор Клинтан - скорее всего, действительно предпримут попытку.

- Преклоняюсь перед вашим большим знакомством с мышлением совета викариев, ваше преосвященство, - сказал Хаусмин. - Однако придерживаюсь своего анализа того, что произойдет, если они это сделают.

- Ранилд из Долара всегда хотел увеличить свой собственный торговый флот, - отметил Бинжэймин Рейс, барон Уэйв-Тандер.

Лысый, крючконосый Уэйв-Тандер был главой разведки короля Хааралда VII. Он стал служить Кэйлебу в той же роли, и редко выступал на подобных собраниях, если только это не было как-то связано с его обязанностями. Однако, когда он открывал рот, его почти всегда стоило выслушать, - подумал Мерлин, - и этот раз не стал исключением. Король Долара был окружен со всех сторон гораздо более могущественными соседями, такими как империя Харчонг и республика Сиддармарк. Его шансы на территориальную экспансию были фактически равны нулю, и именно поэтому он годами пытался подражать морскому процветанию Чариса.

- В конце концов, это была одна из претензий, которая сделала Ранилда таким восторженным сторонником планов "храмовой четверки", - продолжил Уэйв-Тандер. - Ну, это и те его займы у Церкви. В сложившихся обстоятельствах я уверен, что Церковь была бы готова простить еще больше его займов и активно субсидировать его усилия по созданию торгового флота, достаточно большого, чтобы сократить нашу собственную транспортную торговлю, а у Церкви много денег. Если "храмовая четверка" решит взять на себя серьезные обязательства по оказанию ему помощи, он может запустить много галеонов.

- Если мне не изменяет память, Бинжэймин, - сказал Лок-Айленд, - мы все еще находимся в состоянии войны с Доларом и, вероятно, останемся таковыми еще довольно долгое время. Кажется, из-за нашего требования головы Ранилда.

Мерлин заметил, что довольно много мужчин за столом усмехнулись этому замечанию.

- До тех пор, пока это состояние войны не будет прекращено, - продолжил адмирал, - любое судно под флагом Долара является законным военным трофеем. И даже если по какой-то причине между нами и Ранилдом наступит катастрофический мир, в водах вокруг Ховарда всегда были проблемы с пиратством. Я был бы удивлен, если бы некоторым из этих "пиратов" каким-то образом не удалось завладеть несколькими милыми маленькими шхунами, возможно, даже с некоторыми новыми пушками на борту.

На этот раз смешки были громче.

- Мы забегаем слишком далеко вперед, - сказал Кэйлеб. Он посмотрел на Хаусмина. - Склонен думать, что ваш анализ в основном обоснован, Эдуирд. Это не значит, что ситуация не изменится, и за последние два года мы сами убедились, как быстро она может измениться. Тем не менее, думаю, что одно из других ваших замечаний почти наверняка справедливо. Флот стоит дорого, но пока он есть у нас, а у наших врагов его нет, нам не нужна огромная армия, чтобы сопровождать его, так что, по крайней мере, мы можем избежать этих расходов. И в сложившихся обстоятельствах, думаю, мы можем рассчитывать на то, что сможем каким-то образом профинансировать флот.

- По крайней мере, сейчас мы можем, ваше величество, - признал Айронхилл. - Во всяком случае, имеются средства для тридцати дополнительных кораблей, которые в настоящее время строит адмирал Лок Айленд. В любом случае, мы не можем заложить еще больше, пока не спустим на воду текущие суда, чтобы расчистить строительные стапели. Но на завершение строительства этих кораблей фактически полностью уйдут все излишки казны, которые ваши отец и дед сумели накопить до нынешней чрезвычайной ситуации.

- Понимаю, - кивнул Кэйлеб.

- Что, если ваше величество простит меня, - сказал Лок-Айленд с большей, чем обычно, официальностью, - подводит нас к вопросу о том, что мы будем делать с кораблями, которые у нас уже есть, пока мы ждем новых.

- Ты имеешь в виду, помимо того, чтобы сдерживать чужих каперов и быть уверенным, что Церковь не сможет высадить подавляющего размера армию, чтобы убить наших людей, сжечь наши города дотла и снести все наши головы? - мягко осведомился Кэйлеб.

- Кроме этого, конечно, ваше величество.

- Брайан, прекрасно понимаю, что ты хочешь уничтожить князя Нармана. - В тоне Кэйлеба слышалась легкая, но безошибочно узнаваемая нотка терпеливого раздражения. - Если уж на то пошло, я сам предпочел бы наслаждаться процессом. Но правда в том, что наш собственный флот состоит менее чем из шестидесяти устаревших галер и всего из тридцати четырех галеонов, по крайней мере, до тех пор, пока не начнется новое строительство и мы не вернем поврежденные корабли с ремонтных верфей. Это приведет к тому, что мы окажемся в опасном положении, если одновременно отправимся за Нарманом и Гектором.

- Тогда давайте будем преследовать их по одному, - возразил Лок-Айленд с уважительным упрямством. - И поскольку Нарман ближе, и поскольку мы уже блокировали залив Эрейстор, давайте начнем с него.

- Думаю, вы совершенно правы в том, что нам нужно преследовать их по одному, - ответил Кэйлеб. - К сожалению, я также считаю, что из них двоих Гектор более опасен. Если не ошибаюсь в своих предположениях, - настала его очередь избегать смотреть в сторону Мерлина, - он уже закладывает и перестраивает столько собственных галеонов, сколько может. И если до него дошли сообщения Блэк-Уотера о нашей новой артиллерии, он также будет знать, как эффективно вооружать их. По новому оружию ему придется начинать с нуля, но я верю, что никто в этом зале не настолько глуп, чтобы думать, что Гектор отупел или что за одну ночь его ремесленники и механики были поражены какой-то таинственной некомпетентностью. У Нармана нет таких строительных мощностей и литейных цехов, как у Гектора, поэтому, если мы собираемся заняться одним из них, нам нужно начать с Корисанды, а не с Эмерэлда. И потом, есть еще один маленький вопрос, связанный с армией, которой у нас нет. Отобрать острова у Нармана и изолировать Эрейстор - это одно; боюсь, найти достаточно войск, чтобы высадиться на берег и отобрать у него остальную часть его княжества, будет совсем другое дело.

Лок-Айленд выглядел умеренно мятежным, и Мерлин решил, что он был не единственным, кто так думал.

- В поддержку Брайана, ваше величество, - сказал Уэйв-Тандер, - не забывайте, кто пытался вас убить. - Кэйлеб посмотрел на него, и мастер шпионажа пожал плечами. - Он пытался это сделать до того, как вы с вашим отцом полностью уничтожили его флот; теперь, когда у него его больше нет, должен быть еще больший крен в сторону рассмотрения... нетрадиционных мер. Если мы дадим ему достаточно времени, он, скорее всего, попробует это снова.

- Тогда это просто будет зависеть от тебя и стражи, - на этот раз Кэйлеб взглянул на Мерлина, - чтобы убедиться, что он снова потерпит неудачу, Бинжэймин.

- Возможно, это не так просто, как нам всем хотелось бы, ваше величество. На самом деле, это часть того, что я хочу обсудить с вами позже, - сказал архиепископ Мейкел, и все взгляды обратились к нему. - Раньше Нарман был вынужден нанимать наемников, профессиональных убийц, если хотел убить вас или вашего отца, - продолжил архиепископ. - Сегодня, увы, в Чарисе гораздо больше потенциальных убийц, чем когда-либо прежде. Действительно, защита вас от попыток Нармана убить вас может быть наименьшей из забот стражи. - И это, подумал Мерлин, - вероятно, преуменьшение. К несчастью. Большинство подданных Кэйлеба решительно поддержали своего молодого короля и его нового архиепископа в их противостоянии Церкви Ожидания Господнего. Они точно знали, что Церковь - или, по крайней мере, "храмовая четверка", которая фактически вырабатывала политику Церкви и манипулировала ею, - намеревалась сделать с их королевством и их семьями, когда они решили раз и навсегда сломить королевство Чарис, превратив его в пустошь с убитыми людьми и сожженными городами. Они поддержали язвительное обвинение, которое Майкел направил великому викарию Эрику от их коллективного имени, поскольку они провели четкое различие между Самим Богом и коррумпированными, продажными людьми, которые контролировали Церковь.

Но если так считало большинство чарисийцев, то значительное меньшинство - нет, и почти четверть духовенства королевства были возмущены и разгневаны "нечестивым" вызовом Кэйлеба "законной, данной Богом власти Церкви". Было бы неплохо, если бы Мерлин смог убедить себя, что все те люди, которые не одобряли раскол, были такими же продажными и расчетливыми, как и сама храмовая четверка. К сожалению, подавляющее большинство из них таковыми не являлись. Их ужас при мысли о расколе внутри Церкви Божьей был совершенно искренним, а их возмущение правителем, который осмелился поднять руку против воли Божьей, проистекало из глубоко укоренившейся, абсолютно честной веры в учение Церкви Ожидания Господнего. Многие - большинство - из них считали своим священным долгом противостоять любыми доступными им средствами мерзостям, которые король Кэйлеб и архиепископ Мейкел пытались навязать королевству.

Впервые на памяти живущих существовала реальная, значительная внутренняя угроза жизни короля Чариса, и выражение сожаления на лице Стейнейра показало, что архиепископ точно понимал почему.

- Я знаю, Мейкел, - сказал Кэйлеб, - знаю. Но мы не можем отменить то, что уже сделали, и даже если бы я думал, что это было то, чего хотел Бог, мы не смогли бы свернуть с пути, который начали. Что не означает, - он оглянулся на Уэйв-Тандера, - что я хочу каких-либо массовых арестов. Мне никогда не нравился железный каблук, и я не смогу убедить людей, которые ненавидят и боятся того, что, по их мнению, я делаю, в том, что они ошибаются в отношении моей политики или ее причин, если сразу начну пытаться подавить каждый голос несогласия.

- Я никогда не предполагал, что мы должны это делать, ваше высочество. Я только...

- Его величество прав, милорд, - тихо сказал Стейнейр, и Уэйв-Тандер посмотрел на него.

- Это вопрос совести, отношений между каждой отдельной человеческой душой и Богом, который лежит в основе враждебности храмовой четверки по отношению к нам, - продолжил архиепископ тем же твердым, тихим голосом. - Тринейр и Клинтан, каждый по своим причинам, полны решимости сохранить полный контроль Матери-Церкви над мыслями, убеждениями и действиями всех Божьих детей. Они сочли нужным облачить свои амбиции в прекрасные одежды веры и заботы о спасении душ, притвориться, что ими движет только священнический долг, а не непристойное богатство и декадентская жизнь, которую они ведут, когда на самом деле их собственное высокомерие и коррупция превратили саму Мать-Церковь в орудие угнетения и жадности.

- Мы это знаем. - Он оглядел внезапно притихший зал совета. - Мы это видели. И мы верим, что Бог призвал нас противостоять этому угнетению. Чтобы напомнить Матери-Церкви, что важны души Божьего народа, а не количество золота в ее сундуках, или личная власть и богатство ее викариев, и роскошь, в которой они живут. Но чтобы сделать это успешно, мы должны напомнить всем детям Матери-Церкви о тех же самых вещах. Мы не можем сделать этого, сами прибегая к угнетению.

- При всем моем уважении, ваше преосвященство, - сказал Уэйв-Тандер в тишине, которая казалась только глубже и тише, когда вдалеке снова прогрохотал и прокатился гром, - я не согласен. Но, по той же причине, мы не сможем защитить короля, если не будем готовы действовать решительно и публично против тех, кто хочет его уничтожить. И если мы потеряем короля, мы потеряем все. - Кэйлеб пошевелился, но Уэйв-Тандер упрямо смотрел на него. - В данный момент, ваше величество, это правда, и вы это знаете. Мы уже потеряли вашего отца, а Жан все еще ребенок. Если мы потеряем вас, кто удержит королевство вместе? И если это королевство споткнется, кто останется, чтобы "напомнить" Матери-Церкви о чем-либо? Прямо сейчас, в этот день, любая надежда на человеческую свободу умрет вместе с вами, ваше величество. На данный момент, по крайней мере, это утверждение является ужасающей правдой. И это также причина, по которой вы должны позволить нам принять необходимые меры предосторожности, чтобы сохранить вам жизнь.

Кэйлеб оглядел сидящих за столом, и на каждом лице отразилось полное согласие с Уэйв-Тандером. Даже архиепископ кивнул, серьезно признавая правоту барона.

- Я так и сделаю, Бинжэймин, - ответил Кэйлеб через мгновение. Он снова взглянул на Мерлина, затем снова на Уэйв-Тандера.

- Я сделаю это, - повторил он, - и любой, кто на самом деле склонится к измене короне, насилию против министров короны или против любого из подданных королевства, будет подвергнут суровому наказанию, независимо от причин его действий. Но не будет никаких превентивных арестов из-за того, что могут натворить люди, и никто не будет наказан, если их заговоры или преступления не будут сначала доказаны перед королевским судом в открытом процессе. Никаких тайных судов, никаких поспешных тюремных заключений или казней. Я отказываюсь становиться еще одним Клинтаном просто для того, чтобы защититься от него.

Выражение лица Уэйв-Тандера было далеко от того, что Мерлин назвал бы удовлетворенным, но, по крайней мере, барон прекратил спор. Во всяком случае, на данный момент.

- Хорошо, - сказал Кэйлеб более оживленно. - Я все еще слышу призыв к обеду, и он становится все громче, так что давайте продолжим и закончим с этим. Алвино, пожалуйста, к концу этой пятидневки дайте мне доклад о точном состоянии казны, учитывая завершение и укомплектование галеонов, которые мы в настоящее время строим. Поверьте Эдуирду на слово и предложите также разумный график новых пошлин и налогов, исходя из предположения, что наша торговля, по крайней мере, останется на прежнем уровне. Брайан, я бы хотел, чтобы вы и барон Симаунт дали мне свои наилучшие оценки того, что вам понадобится от Алвино, чтобы каким-то образом выяснить, как платить после того, как мы закончим нынешнюю строительную программу. Вам лучше привлечь к этому и сэра Дастина. Эдуирд, я бы хотел, чтобы вы с Рейяном еще раз подумали о том, что вы говорили ранее о вероятных последствиях любых попыток храмовой четверки закрыть Хэйвен и Ховард для нашей торговли. Предположим, что они действительно собираются это сделать, затем придумайте для нас наиболее эффективные способы сорвать любое эмбарго и убедиться, что их усилия не увенчаются успехом. Вы также могли бы подумать о том, как мы могли бы мотивировать наших торговцев и судоходные компании финансировать презентационные галеоны для военно-морского флота. Как вы говорите, наше выживание зависит от их процветания, но их процветание зависит от нашего выживания. Думаю, что будет справедливо, если они внесут немного больший вклад в защиту своего судоходства, чем мы могли бы ожидать, скажем, от заводчика драконов откуда-нибудь из глубины холмов. И, Рейджис, думаю, вам лучше посоветоваться с доктором Маклином. Я также хотел бы услышать мнение колледжа по некоторым нашим оценкам в области судоходства, торговли и налогообложения.

Головы вокруг стола закивали, и Кэйлеб кивнул в ответ.

- В таком случае, думаю, что мы в основном закончили здесь. Рейджис, я бы хотел, чтобы вы и архиепископ Мейкел остались на минутку, если не возражаете.

- Конечно, ваше величество, - пробормотал Грей-Харбор, и стулья отодвинулись от стола, когда остальные поняли намек и встали.

- Адмирал Нилз здесь, сэр. С ним капитан Шейн.

Адмирал сэр Доминик Стейнейр, новоиспеченный барон Рок-Пойнт, оторвался от изучения двуствольного кремневого пистолета, когда его флаг-лейтенант почтительно просунул голову в дверь флагманской каюты на борту КЕВ "Дистройер".

- Спасибо, Стивин, - сказал он. - Пожалуйста, попросите их пройти ко мне.

- Конечно, сэр.

Лейтенант Стивин Эрейксин слегка поклонился, прежде чем удалиться, а адмирал Рок-Пойнт улыбнулся. Молодой Эрейксин был связан по меньшей мере с двумя третями аристократов королевства Чарис. Действительно, он был гораздо более благородного происхождения, чем его адмирал, несмотря на недавнее присвоение Рок-Пойнту собственного титула, хотя такого рода вещи случались в Чарисе чаще, чем в большинстве других королевств Сэйфхолда. И, как предположил Рок-Пойнт, того факта, что он сам был младшим братом архиепископа Чариса, обычно было бы более чем достаточно, чтобы компенсировать более голубую кровь Эрейксина. Конечно, в данном случае, учитывая... необычность возведения Мейкела в сан архиепископа, это было немного более проблематично, чем обычно.

Если Эрейксин и отдавал себе отдаленный отчет в превосходстве своего происхождения, он не подавал абсолютно никаких признаков этого. Однако это давало деловому, умному лейтенанту определенный неоспоримый уровень комфорта, когда дело доходило до общения с вышестоящими офицерами в целом.

Когда дверь за флаг-лейтенантом закрылась, адмирал с некоторым сожалением отложил пистолет в сторону, положив его обратно рядом с таким же в бархатное гнездышко в потертом деревянном футляре на своем столе. Эта пара пистолетов была одним из последних мозговых штурмов богатого воображения барона Симаунта, и Рок-Пойнт всегда ценил активный подход барона к жизни и своим обязанностям. Это было отношение, которое сослужило бы ему плохую службу во многих флотах, но не в королевском флоте Чариса - или, по крайней мере, не в нынешнем королевском чарисийском флоте - и новое оружие было типичным для усилий Симаунта.

До появления кремневого замка огнестрельное оружие, подобное пистолету, который только что рассматривал Рок-Пойнт, было бы в лучшем случае непрактичным. Теперь они были полностью практичны... по крайней мере, за исключением отвлечения производственных мощностей, которые были нужны для их изготовления. Рок-Пойнт подозревал, что Симаунту пришлось давить на мастера, который изготовил соответствующий набор пистолетов в коробке на столе. Традиционно презентационное оружие рассматривалось как возможность продемонстрировать художественные таланты производителя, а также его практические способности. Согласно этим правилам, пистолеты должны были быть украшены тонкой гравировкой и - несомненно - инкрустированы золотом и пластинками из слоновой кости. На этот раз единственным украшением были маленькие золотые медальоны, вделанные в рукояти пистолетов, с изображением скрещенных пушек и кракена герба, которым его монарх наградил его вместе с титулом.

Думаю, Алфрид знает меня лучше, чем кто-либо другой, - сказал себе Рок-Пойнт с нежной улыбкой. - Он знает, как мало пользы я получаю от потраченных впустую нарядов.

Более того, - подумал адмирал, закрывая коробку и запирая ее на задвижку, - Симаунт знал, как высоко он ценит функциональность и практичность, а гладкие, красиво вороненые пистолеты в избытке обладали и тем, и другим. Они взводились с гладким, как стекло, приятным "щелчком", спусковые крючки работали чисто и четко, а насыщенный аромат оружейного масла цеплялся за корпус пистолета, как тонкие духи. С нарезными, расположенными бок о бок стволами пятидесятого калибра адмирал, у которого больше нет двух рабочих ног, все равно будет держать в своих руках жизни четырех человек, даже если его работа ног больше не соответствует самым высоким стандартам владения мечом.

- Адмирал Нилз и капитан Шейн, сэр, - пробормотал Эрейксин, когда дверь каюты снова открылась, и он провел посетителей во флагманскую каюту Рок-Пойнта.

- Спасибо, Стивин, - сказал Рок-Пойнт, затем улыбнулся двум своим подчиненным, когда флаг-лейтенант снова исчез.

- Привет, капитан Шейн, - сказал он тогда. - Пожалуйста, садитесь. - Он махнул рукой в сторону ожидавших их стульев. - Мне жаль, что меня не было на палубе, чтобы поприветствовать вас.

- В извинениях нет необходимости, милорд, - ответил за них обоих адмирал Коди Нилз, когда они сели, и Рок-Пойнт снова улыбнулся, на этот раз немного более криво, когда он посмотрел вниз, туда, где раньше была икра его правой ноги.

- Как ваша нога, сэр? - спросил Нилз, проследив за направлением взгляда своего начальника.

- Лучше, - Рок-Пойнт поднял взгляд, слегка пожав плечами. - Они снабдили меня собственным колышком, но все еще подгоняют его. Больше всего на свете приходится возиться с правильным углом наклона подушечки для ног. - Он поднял свою укороченную ногу со скамеечки для ног, на которой она лежала, и согнул колено. - Конечно, мне повезло, что у меня все еще есть колено, и культя хорошо заживает, но пока сам колышек достаточно раздражает. Понимаю, - он снова пожал плечами, на этот раз с иронией, - что граф Мандир испытывает похожие трудности.

- Так я слышал, - признал Нилз со своей собственной легкой улыбкой. Раздробленная голень Рок-Пойнта была ампутирована после битвы при проливе Даркос, в которой огонь его флагманского корабля уже оторвал левую ногу Гарта Ралстана, графа Мандира, который тогда командовал эмерэлдским флотом. Флагман Рок-Пойнта в том сражении, КЕВ "Гэйл", был поврежден еще серьезнее, чем его адмирал, и должен был оставаться для ремонта на верфи, по крайней мере, еще несколько пятидневок.

- Учитывая все обстоятельства, я счастлив, что потерял ногу, а не руку, - сказал Рок-Пойнт. - В любом случае, морской офицер не тратит много времени на пешие забеги.

Нилз и Шейн вежливо хихикнули, а Рок-Пойнт фыркнул, услышав их послушный ответ на его незначительную шутку. Затем выражение его лица стало серьезным.

- Итак, что там насчет молодого Хивита?

- У меня есть его письменный отчет, сэр, - сказал Нилз, открывая объемистый кейс, который он принес с собой, и извлекая тонкую пачку бумаги. - В нем содержатся все детали, но суть достаточно проста. Мимо него в Эрейстор пытался пройти церковный курьерский катер. Когда он отказался остановиться, Хивит произвел единственный выстрел перед его носом, и в этот момент его капитан оказался достаточно мудрым, чтобы спустить свой флаг и сдаться.

В его устах это звучит так просто, - подумал Рок-Пойнт. - И, действительно, полагаю, что так оно и есть. Конечно, не без последствий.

- Значит, жертв не было? - спросил он вслух.

- Нет, сэр, - ответил Нилз. - Не в этот раз.

Рок-Пойнт поморщился от комментария, но ничего не мог возразить против этого. В конце концов, следующий раз все равно наступит, и какой-нибудь упрямый, упорный, непримиримый церковный курьер обязательно откажется поднять свой флаг, и жертв будет довольно много.

- Что ж, - заметил он, - похоже, Хивит сделал именно то, что должен был сделать. Предполагаю из того, что вы сказали, и из того, как вы это сказали, что вы согласны с этим выводом?

- Полностью, сэр, - твердо сказал Нилз.

- Как его люди восприняли это?

- Ну, в целом, сэр, - Нилз слегка передернул плечами, - большинство из них, похоже, восприняли это довольно спокойно. На самом деле, некоторые из них, казалось, были разочарованы тем, что им все-таки не удалось обстрелять корабль отца Расса. Когда Хивит представил мне свой личный отчет, у меня сложилось впечатление, что по крайней мере один из его офицеров был... скажем так, менее воодушевлен такой возможностью, но если бы Хивит приказал им стрелять на поражение, они бы открыли огонь.

- Хорошо, - сказал Рок-Пойнт и задался вопросом, действительно ли это он имел в виду.

Он слегка повернул свое кресло, прислушиваясь к его скрипу, так, чтобы можно было смотреть из широких кормовых иллюминаторов "Дистройера" на панорамное, танцующее на солнце голубое зеркало залива Эрейстор. С того места, где он сидел, ему была видна северная оконечность острова Лонг в форме головастика, а защищенная вода между ним, островом Кэлли и островом Саут была превращена в якорную стоянку Чариса, как только укрепления на этих островах сдались морской пехоте.

В некотором смысле Рок-Пойнт все еще был немного озадачен тем, с какой готовностью капитулировали эти батареи и крепости, когда им предложили сдаться. Полковнику Хоуирду Джинкину, старшему офицеру морской пехоты Рок-Пойнта, никогда не удавалось собрать больше двух или трех батальонов морских пехотинцев из корабельных подразделений флота. Рок-Пойнт, конечно, смог усилить их наборами моряков, особенно с уцелевших галер с их огромными экипажами. Тем не менее, это был явно разношерстный десант, даже при поддержке тяжелой артиллерии, доставленной на берег с галеонов флота.

Было заманчиво почувствовать некоторую степень презрения к эмерэлдским командирам, которые спустили свои флаги, столкнувшись с призывом Джинкина сдаться. С другой стороны, большинство укреплений сами по себе были сильно недоукомплектованы: артиллеристов было достаточно, чтобы отбиться орудиями от атаки с моря, но не хватало пехоты, чтобы противостоять серьезному нападению со стороны суши. И с уничтожением эмерэлдского флота не было никакого способа помешать Рок-Пойнту найти места, где он мог бы высадить свои войска и артиллерию на берег без помех со стороны защитников.

Кроме того, полное поражение Эмерэлда в море подорвало моральный дух защитников еще до того, как первый десантный отряд ступил на любой из этих островов.

Но все это было не более чем подготовкой. Большая часть чарисийского флота и морской пехоты, несомненно, была сосредоточена на уничтожении своих противников в Эмерэлде и Лиге Корисанды, но это должно было занять по крайней мере некоторое время, поскольку существовала небольшая проблема с тем, что именно королевство собиралось использовать в качестве армии. Захват островных баз, блокирование крупных портов блокадными эскадрами и уничтожение торгового флота своих врагов - это одно, и Рок-Пойнт не сомневался, что у флота и морской пехоты есть ресурсы для решения этих задач. Однако вторжение в такое место, как Эмерэлд, или, что еще хуже, в Корисанду, было чем-то совершенно другим.

И даже если - когда - нам удастся разобраться с Нарманом и Гектором, это все равно только начало, - мрачно подумал он. - Интересно, много ли наших людей действительно понимают это? Прямо в эту минуту они все еще взбешены тем, что пыталась сделать с нами храмовая четверка, поэтому я не сомневаюсь, что люди Хивита были готовы открыть огонь по этому курьерскому катеру. Но что произойдет позже, когда они поймут - по-настоящему поймут, глубоко внутри, - что наш истинный враг, наш опасный враг - это не Гектор или Нарман. Это сама Церковь.

Ни один адмирал, ни один генерал - ни одно королевство - никогда прежде не сталкивались с такой реальностью. Чарис так и сделал, и часть сэра Доминика Стейнейра испытывала ледяную дрожь страха всякий раз, когда он думал о темном, непроходимом будущем, в которое направлялись он и его королевство.

- Хивит случайно не захватил какие-нибудь депеши, которые они везли? - спросил он, и его брови поползли вверх, когда Нилз резко рассмеялся.

- Я сказал что-то забавное? - спросил он, и другой адмирал покачал головой.

- Не совсем, милорд, - сказал он, хотя все еще улыбался. - Подозреваю, что Церкви просто придется пересмотреть некоторые из своих стандартных процедур. Похоже, у отца Расса вообще не было сумки для доставки, тем более утяжеленной. Все документы, которые ему было поручено доставить, были заперты в сейфе в его каюте. Сейфе, который, собственно говоря, был привинчен к палубе.

- Привинчен к палубе? - Рок-Пойнт моргнул, и Нилз кивнул.

- Очевидно, что Церковь не задумывалась о возможности того, что кто-либо из ее курьеров может быть перехвачен. Их процедуры обработки отправлений больше направлены на внутреннюю безопасность документов во время транспортировки, чем на то, чтобы они не попали в чьи-либо посторонние руки. Поэтому вместо того, чтобы носить их в утяжеленном мешке, они запирают их в каюте капитана. И, - он покачал головой, - чтобы открыть сейф, нужно два ключа. У капитана есть один, у казначея - другой.

Рок-Пойнт мгновение смотрел на него, затем покачал головой, задаваясь вопросом, сколько времени потребуется мышлению Церкви, чтобы приспособиться к новой реальности и изменить способ, которым ее курьерские суда обрабатывали корреспонденцию.

- Полагаю, коммандеру Хивиту удалось заполучить оба ключа? - мягко сказал он.

- На самом деле, думаю, он сказал что-то о монтировке, сэр, - сказал капитан Шейн, впервые заговорив и злобно улыбаясь. - Из того, что он сказал мне, пока ждал встречи с адмиралом Нилзом, этот отец Расс, по крайней мере, сумел выбросить свой ключ за борт, прежде чем люди "Уэйв" поднялись на катер. Не знаю, действительно ли он думал, что это остановит Хивита, но, по-видимому, он чуть не умер от апоплексического удара, когда Хивит взломал сейф. Думаю, он более чем наполовину ожидал, что молния поразит Хивита насмерть на месте.

- Чего, очевидно, не произошло, - сухо сказал Рок-Пойнт. Он предполагал, что ему было приятно видеть, как Шейн развеселился при этой мысли, но он не мог не задаться вопросом, разделят ли остальные его офицеры и матросы реакцию флаг-капитана.

- Я принес захваченные документы с собой, милорд, - сказал Нилз, протягивая руку и похлопывая по своему кейсу. - На всякий случай, я также сделал дубликаты-копии. К сожалению, они, похоже, каким-то образом зашифрованы.

- Полагаю, это не слишком удивительно, - сказал Рок-Пойнт. - Раздражает, но не удивительно. - Он пожал плечами. - Нам просто придется отправить их дальше в Теллесберг. Возможно, барон Уэйв-Тандер и его люди смогут расшифровать их.

А если они не смогут, уверен, что сейджин Мерлин сможет, - размышлял он.

- Да, мой господин.

- Пожалуйста, передайте мои поздравления коммандеру Хивиту за хорошо выполненную работу. Он и его люди, похоже, развили в себе умение быть в нужном месте в нужное время, когда нужно выиграть призовые деньги, не так ли?

- По крайней мере, пока, - согласился Нилз. - Тем не менее, у меня есть несколько просьб позволить кому-то еще cломать монополию "Уэйв".

- Это не ее должность, сэр, - фыркнул Шейн. - Это ее скорость. Ну, это и тот факт, что у Хивита действительно есть талант к такого рода работе.

- Ему лучше наслаждаться этим, пока он может, - сказал Рок-Пойнт. Нилз приподнял бровь, и Рок-Пойнт улыбнулся. - Я только что получил свои собственные депеши от графа Лок-Айленда. Среди прочего, он попросил меня подобрать командиров для некоторых новых галеонов, и мне кажется, что молодой Хивит может быть тем капитаном, которого мы ищем.

Князь Нарман Эмерэлдский не был счастливым человеком.

Для этого было много причин, начиная с того, что случилось с его флотом, а затем с того факта, что он больше не контролировал даже воды залива Эрейстор, находящиеся вне досягаемости береговых оборонительных батарей. И тем фактом, что он вряд ли мог ожидать, будто король Кэйлеб оставит без внимания покушение на его собственное убийство или ту роль, которую князь Нарман сыграл в его организации. Затем был способ, которым он и все его княжество были вынуждены стать младшими партнерами - почти вассалами - Гектора из Корисанды в соответствии с генеральным планом храмовой четверки по уничтожению Чариса.

И, конечно же, этим утром была восхитительная беседа с епископом-исполнителем Уиллисом.

Он стоял, глядя из окна дворца на бескрайнюю синюю гладь залива. Торговый флот Эмерэлда никогда не был очень большим по сравнению с флотом Чариса или даже Корисанды, но в эти дни прибрежные причалы были переполнены торговыми судами, которые не осмеливались выходить в море, и многие из них стояли на якорях и буях дальше. С другой стороны, якорные стоянки и причалы военно-морской верфи были практически пусты. Девять галер - общая уцелевшая сила флота Нармана - жалко жались друг к другу, словно для какого-то взаимного утешения.

С одной стороны на якоре стояли еще две галеры, и Нарман сердито посмотрел на большие двухмачтовые корабли. Это были единственные трофеи, которые удалось захватить флоту герцога Блэк-Уотера, прежде чем Хааралд и Кэйлеб из Чариса в ответ уничтожили его собственные корабли. Они просто случайно оказались здесь, в Эрейсторе, когда на Блэк-Уотера обрушился молот, хотя Нарман не ожидал, что кто-либо из его бывших "союзников" поверит в совпадение, которое "случайно" оставило их в его владении.

Нарман лично отправился осмотреть захваченные корабли в день их прибытия. Сам он не был опытным морским офицером, но даже он смог проследить за объяснениями о необычных установках чарисийской артиллерии и причинах эффективности нового оружия. Это понимание не заставило его почувствовать себя лучше, особенно когда он задумался о том факте, что, будучи географически ближайшим членом альянса против Чариса, он был практически уверен, что станет первым объектом внимания короля Кэйлеба. Как, впрочем, это подчеркнул захват оборонительных сооружений на отдаленных от его столицы островах.

Он обернулся, когда открылась дверь помещения и через нее вошли Травис Олсин, граф Пайн-Холлоу, и коммодор Хейнз Жэзтро.

Пайн-Холлоу был двоюродным братом Нармана, а также его первым советником и одним из относительно немногих придворных, в преданность которых князь действительно верил. Жэзтро, с другой стороны, был старшим - фактически, единственным - командиром эмерэлдской эскадры, вернувшимся из битвы при проливе Даркос. Нарман знал, что были те, кто лелеял подозрения в отношении Жэзтро - в его храбрости, а также в его преданности - просто потому, что он был самым старшим офицером, вернувшимся домой. Сам Нарман, к некоторому удивлению многих, этого не сделал. Тот факт, что флагманский корабль Жэзтро понес более тридцати процентов потерь и был так сильно поврежден, что медленно пошел ко дну после того, как ему удалось вернуться на военно-морскую верфь, был единственной рекомендацией, в которой коммодор нуждался, насколько это касалось Нармана.

- Вы хотели видеть нас обоих, мой князь? - сказал Пайн-Холлоу с поклоном, и Нарман кивнул.

- Да, - сказал он с несвойственной ему краткостью и махнул им двоим, чтобы они присоединились к нему у окна.

Пайн-Холлоу и Жэзтро подчинились команде, и первый советник задался вопросом, осознает ли морской офицер, насколько нетипичным было отношение Нармана в течение последних нескольких пятидневок. Если Пайн-Холлоу не ошибался, его невысокий, круглый князь действительно терял вес. Некоторые люди, вероятно, не были бы особенно удивлены, обнаружив, что это делает князь в положении Нармана, но Пайн-Холлоу знал своего двоюродного брата с детства, и он не мог вспомнить ничего, что когда-либо заставляло Нармана пренебрегать своей едой. Князь также не соответствовал образу подавленного человека, вяло погружающегося в отчаяние. На самом деле, Нарман действительно казался более сосредоточенным, более энергичным, чем когда-либо прежде видел его Пайн-Холлоу.

- Я только что закончил развлекать епископа-исполнителя Уиллиса, - сказал князь двум своим подчиненным, снова выглянув в окно. - Он был здесь, чтобы выразить свое... недовольство тем, что вчера случилось с курьерским катером Церкви.

Пайн-Холлоу взглянул на Жэзтро, но коммодор только спокойно и внимательно смотрел на Нармана. Как подозревал первый советник, флегматичный характер морского офицера был частью того, что Нарман так высоко оценил его.

- Я объяснил его высокопреосвященству, - продолжил Нарман, - что такого рода вещи происходят, когда наши родные воды контролирует чужой флот. Он ответил на это, сказав мне, что такого никогда раньше не случалось ни с одним из судов Матери-Церкви, факт, о котором, - он повернулся, чтобы тонко улыбнуться остальным, - я уже знал, чему вы, возможно, удивитесь.

Невольно Пайн-Холлоу почувствовал, как его глаза расширились от сухого, как пустыня, тона Нармана.

- Вопрос, который я хочу задать вам, коммодор, - сказал князь, - заключается в том, есть ли какой-либо способ, который вы можете придумать, чтобы мы могли каким-то образом гарантировать безопасность будущих кораблей Церкви, прибывающих сюда, в Эрейстор?

- Честно? Нет, ваше высочество, - без колебаний ответил Жэзтро. - До вчерашнего дня я бы считал, по крайней мере, равными шансы, что чарисийцы позволят курьерам с церковным флагом беспрепятственно проходить через блокаду. Честно говоря, на самом деле я предполагал, что шансы были значительно выше, чем равные. - Он слегка пожал плечами. - Очевидно, я был бы неправ. И учитывая их присутствие здесь, в заливе, и их очевидную готовность рисковать гневом Церкви, я не вижу никакого способа, которым мы можем помешать им делать то же самое снова и снова, когда они захотят.

- Понимаю. - Пайн-Холлоу отметил, что тон Нармана был спокойным, без малейшего намека на недовольство сокрушительной откровенностью Жэзтро.

- Могу ли я внести предложение, ваше высочество? - сказал коммодор через мгновение, и Нарман кивнул ему, чтобы он продолжал.

- Эрейстор - не единственный порт в Эмерэлде, - отметил Жэзтро. - И у Кэйлеба не хватает кораблей, чтобы закрыть все рыбацкие порты вдоль нашего побережья, как мы уже демонстрируем. Есть несколько мест, где, я уверен, курьеры могли бы безопасно высадиться на берег и доставить любые депеши по суше в столицу.

- Это именно то, о чем я сам думал, - согласился Нарман. - На самом деле, я уже сделал это предложение епископу-исполнителю. Похоже, его не слишком обрадовала такая перспектива. - Тонкая улыбка князя обнажила кончики его зубов. - Думаю, он считает, что это плохо согласуется с достоинством Церкви, вынуждая ее посланников "красться в тени, как браконьеры, избегающие судебного пристава", как он выразился.

Пайн-Холлоу заметил, что голос Нармана стал еще более сухим, чем раньше, и первый советник почувствовал отчетливую вспышку беспокойства. Положение Нармана было достаточно мрачным и без того, чтобы он открыто выступал против официального представителя Церкви в Эмерэлде.

И, конечно же, положение первого советника Эмерэлда почти полностью зависело от положения его князя.

- Мне жаль слышать, что его высокопреосвященство так думает, - вежливо сказал Жэзтро, и Нарман действительно усмехнулся.

- Я в этом уверен, коммодор.

Князь покачал головой, затем пожал плечами.

- Что ж, коммодор, это был действительно единственный вопрос, который у меня был к вам. Я не могу сказать, что ваш ответ меня удивляет, но это, конечно, не ваша вина. Не будете ли вы так добры составить список лучших альтернативных мест высадки для будущих церковных посланников, чтобы я мог передать его епископу-исполнителю к завтрашнему утру?

- Конечно, ваше высочество.

Жэзтро поклонился в знак признания своего отбытия и удалился. Нарман посмотрел, как за ним закрылась дверь, затем посмотрел на своего двоюродного брата.

- Не могу сказать, что я в восторге от прилагаемой цены, Травис, - заметил он почти капризно, - но, по крайней мере, прореживание, которое нам устроили Хааралд и Кэйлеб, привлекло мое внимание к одному достойному офицеру.

Пайн-Холлоу кивнул. Очевидная невосприимчивость Жэзтро к мраку, обреченности и отчаянию, которые привели к падению морального духа большинства выживших старших офицеров эмерэлдского флота, была поразительной. Коммодор должен был осознавать почти безнадежность положения Эмерэлда, но вместо того, чтобы зацикливаться на этом, он активно искал способы нанести ответный удар по Чарису. Как он только что указал, королевскому чарисийскому флоту не хватало кораблей, чтобы блокировать каждый эмерэлдский порт, и Жэзтро был занят оснащением легких, хорошо вооруженных крейсеров в качестве торговых рейдеров в каждой гавани с верфями. Большинство из них были бы немногим больше, чем легковооруженные, огромные гребные лодки или наспех переоборудованные - и еще более легковооруженные - торговые суда. Ни один из этих типов не мог надеяться противостоять какому-либо обычному военному кораблю, даже без дьявольской новой чарисийской артиллерии, но они могли захватывать и уничтожать неуклюжие, легковооруженные - или совершенно невооруженные - торговые суда, и торговое рейдерство, вероятно, было единственным способом, с помощью которого Эмерэлд мог надеяться нанести реальный ущерб - или, по крайней мере, неудобства - Чарису.

Конечно, в конце концов это не принесло бы никакой пользы.

Нарман продолжал смотреть в окно еще две или три минуты, не говоря ни слова. Пайн-Холлоу знал, что глаза князя следят за серовато-коричневыми пирамидами потрепанных парусов чарисийских галеонов, медленно-медленно скользящих по заливу Эрейстор.

- Знаешь, - наконец сказал Нарман, - чем больше я думаю о том, как мы попали в эту переделку, тем больше я злюсь.

Он отвернулся от чарисийских военных кораблей и посмотрел своему кузену в глаза.

- Это было глупо, - сказал он, и Пайн-Холлоу знал, что это было самое глубокое, самое осуждающее осуждение в лексиконе Нармана. - Даже если бы Хааралд не строил все эти проклятые галеоны со всеми этими проклятыми новыми пушками, это все равно было бы глупо. Очевидно, что Тринейр и Клинтан даже не пытались выяснить, что на самом деле происходит в Чарисе, потому что на самом деле им было все равно. У них была своя повестка дня и свои собственные цели, и поэтому они просто сказали, что к черту все продумывать, и начали двигать свои шахматные фигуры, как слепые, неуклюжие идиоты. Даже если бы все сложилось так, как они ожидали, это было бы все равно, что разбить яйцо кувалдой. И тем, как это было сделано, они только подтолкнули Хааралда к уничтожению всего, что могло причинить ему вред! О, - он сделал нетерпеливый жест, - мы тоже не знали, что он задумал, до того, как вручил нам все наши головы. Я признаю это. Но мы, по крайней мере, знали, что он что-то замышляет, а это было больше, чем, как оказалось, знал этот идиот Гектор! И кого решили поддержать Тринейр и Клинтан? Гектора, вот кого!

Пайн-Холлоу кивнул, и губы Нармана задвигались, как будто он хотел плюнуть на пол. Затем князь глубоко вздохнул.

- Но есть и другая причина, по которой это было глупо, Травис, - сказал он гораздо более мягким голосом, как будто боялся, что кто-то еще может его услышать. - Это было глупо, потому что это показывает всему миру, что на самом деле думают драгоценные участники "храмовой четверки".

Его глаза стали очень спокойными, темными и холодными, и мышцы живота Пайн-Холлоу напряглись.

- Что они думают, мой князь? - спросил он очень осторожно.

- Они думают, что могут уничтожить любого, кого захотят, - сказал ему Нарман. - Они свистнули - какое там выражение Кэйлеба о нас передал граф Тирск? Ах, да. Они свистнули шайке "наемных душегубов, убийц и насильников" и приказали нам перерезать Чарису горло. Им было наплевать, что это значит - как для нас, так и для Чариса. Они решили сжечь дотла целое королевство и убить тысячи людей - и чтобы использовать меня для этого, Шан-вей забери их души! - как будто решение было не более важным, чем выбор, какую бутылку вина заказать к ужину, либо подать рыбу или птицу в качестве основного блюда. Вот насколько важным было для них это решение.

Я ошибся, - подумал Пайн-Холлоу. - Глаза Нармана не были холодными. Просто лава в них горела так глубоко, так горячо, что была почти - почти - невидима.

- Нарман, - сказал граф, - это Церковь. Викариат. Они могут делать все, что угодно...

- А они могут? - прервал его Нарман. Пухлый князь Эмерэлда поднял правую руку, тыча указательным пальцем в окно. - А они могут? - повторил он, указывая на паруса чарисийских галеонов. - Не знаю, как кажется тебе, Травис, но должен сказать, что планы четверки сработали не совсем так, как они планировали, верно?

- Да, но...

- Это не закончится здесь, ты же знаешь, - голос Нармана снова был спокоен, и он сел на мягкое сиденье у окна спиной к стене, пристально глядя на своего более высокого кузена. - Учитывая даже чисто светскую власть Церкви, шансы на выживание Чариса, конечно, невысоки. Но Кэйлеб уже доказал, что Чарис так просто не сдастся. Конечно, я бы предпочел самому остаться здесь, чтобы посмотреть, как все это работает. Но даже если я этого не сделаю, я уже могу сказать тебе это. Потребуются годы, чтобы преодолеть оборонительные преимущества, которыми уже обладает Чарис, и для этого понадобится гораздо больше кораблей, гораздо больше людей и гораздо больше золота, чем когда-либо представляла храмовая четверка в своих худших кошмарах. Будут сожжены города, Травис. Будут смерти, зверства, массовые убийства и репрессии... Я даже не могу представить себе всего, что произойдет, но, по крайней мере, пытаюсь, в отличие от "храмовой четверки". И когда все это закончится, на всем Сэйфхолде не останется ни одного князя или короля, который не знал бы, что его корона зависит не от одобрения Бога или даже принятия Церкви, но от прихоти мелких, продажных, жадных, глупых людей, которые думают, что они сами архангелы, во славе возвращающиеся на Сэйфхолд.

Травис Олсин никогда прежде не слышал ничего подобного от своего князя, и теперь, услышав это, он испугался. И не только из-за его последствий для его собственной власти и выживания. Он всегда знал, что Нарман Эмерэлдский был опасно, опасно умным человеком, несмотря на то, как упорно недооценивали этого маленького пухлого правителя его союзники и противники. Теперь казалось так, как если бы его собственное неминуемое поражение и вероятная кончина сломали какой-то внутренний барьер, высвободили какую-то глубокую, скрытую пружину пророчества.

- Нарман, пожалуйста, подумайте о том, что вы говорите, - тихо сказал граф. - Вы мой князь, и я последую за вами, куда бы вы ни повели меня. Но помните, что, кем бы они ни были, они говорят голосом Матери-Церкви и контролируют весь остальной мир. В конце концов, Чарис не может...

- Чарис не обязан этого делать, - снова перебил Нарман. - Именно это я и хочу сказать! Что бы ни случилось с Чарисом, что бы ни думала храмовая четверка, это только начало. Даже если им удастся полностью сокрушить Чарис, это все еще только начало. Это не Божья воля, это их воля, и это будет очевидно для всех, а не только для кого-то вроде меня или Грейгора Стонара из Сиддармарка. И когда это станет очевидным, неужели вы действительно думаете, что другие князья и короли просто вернутся ко сну, как будто этого никогда не было? Как будто Тринейр и Клинтан не доказали, что ни одна корона не в безопасности, ни один город не в безопасности, если они достаточно глупы, чтобы вызвать гнев храмовой четверки или тех, кто заменит их в совете викариев?

Он медленно покачал головой, выражение его лица было мрачным.

- Единственная вещь во всем мире, которую Церковь просто не может позволить себе потерять, - это свой моральный авторитет как голоса Бога, Его управляющего среди Его народа, Травис. - Его голос был очень, очень мягким. - Это было истинной основой единства мира - и силы Церкви - с самого дня Сотворения мира. Но теперь храмовая четверка просто отбросила его, как будто он был настолько неважным, настолько тривиальным, что о нем не стоило даже задумываться. Только они ошиблись. Это было не так уж и важно; это было единственное, что могло их спасти. Теперь это ушло, и это, Травис, то, что они никогда, никогда не смогут вернуть снова.

- Шевелитесь, черт бы вас побрал! Я хочу, чтобы эта улица была очищена!

Полковник сэр Валис Жорж так сердито развернул свою лошадь, что животное подпрыгнуло под ним. Он отреагировал - предсказуемо, по мнению капитана Жэксина Мейира, - натянув поводья еще короче и наклонившись вперед, чтобы хлопнуть лошадь по затылку.

Сэр Валис (один Мейир не должен был знать, что "сэр" было самоназванием) зарычал и ткнул указательным пальцем в сторону набережной.

- Мне наплевать, как вы это выполните, капитан, но эта улица должна быть очищена до самых причалов, и вы сделаете это сейчас!

- Да, сэр, - ответил Мейир каменным голосом. Жорж бросил на него еще один грозный взгляд, затем кивнул головой своему небольшому отряду помощников и поскакал обратно к центру города, оставив Мейира на произвол судьбы. Что во многих отношениях вполне устраивало Мейира.

Конечно, в остальном вся эта дурацкая ситуация совершенно не устраивала Жэксина Мейира.

Он обратил свой собственный взгляд на крики, дым и всеобщий гвалт на улице, которую Жорж приказал ему очистить. Как бы он ни поступил, это будет настоящей занозой в заднице, - размышлял он. - И что бы ни думал "сэр" Валис, это не улучшит ситуацию.

На самом деле он не настолько идиот, чтобы думать, что это принесет какую-то пользу, - сердито подумал Мейир. - У него просто нет идей получше. Что, полагаю, тоже не так уж удивительно.

Правда заключалась в том, что полковник Жорж был достаточно компетентным полевым командиром, с подлинным талантом управлять логистикой кавалерийской роты наемников, в которую случайно вошли конные арбалетчики Мейира. Никто точно не знал, откуда он родом, но его сопровождала репутация человека, не слишком пристающего с вопросами к своему работодателю. И последние пару лет он командовал отрядом Тадейо Мантейла здесь, в графстве Хэнт.

И он сделал себя невероятно непопулярным... как и всех нас остальных, - с горечью подумал Мейир.

- Хорошо, - сказал он своему сержанту, - вы слышали полковника. Если у вас есть какие-то блестящие идеи, сейчас самое время их реализовать.

- Да, сэр, - кисло сказал седовласый сержант. Он был очень опытным человеком, и выражение его лица было еще более кислым, чем его тон, когда он посмотрел мимо Мейира на вызывающий бунт и покачал головой. - Как только мне это придет в голову, вы будете первым, кому я расскажу.

- Что ж, это замечательно помогает, - сухо заметил Мейир.

- Извините, сэр. - Голос сержанта был немного сдержанным, и он снова покачал головой, совсем по-другому. - Я думал, что мы должны были избегать крови на улице, и сейчас просто не вижу никакого способа сделать это.

- Очевидно, полковник только что изменил наши приказы в этом отношении. - Мейир и сержант обменялись многозначительными взглядами, а затем капитан пожал плечами.

- Что ж, хорошая это идея или нет, но у нас есть приказ. С другой стороны, я бы предпочел никого не убивать, если это в наших силах.

- Да, сэр. - Согласие сержанта было очевидным, хотя Мейир сомневался, что он чувствовал то же самое по той же причине, что и капитан. Сержант просто понимал, что кровопролитие порождает кровопролитие и что нет более отвратительной борьбы, чем борьба против настоящего всеобщего восстания. Мейир, с другой стороны, был знаком с репутацией Дома Армак, и подумал, что давать королю Кэйлебу еще один повод лично приказать разыскать некоего Жэксина Мейира было чрезвычайно плохой идеей.

Кроме того, было противно убивать людей, у которых было столько законных причин ненавидеть своего местного графа, как у этих жителей.

- Большинство из них не так хорошо вооружены, - подумал он вслух для сержанта. В конце концов, - добавил он про себя, - последние два года мы потратили на конфискацию всего оружия, которое только смогли найти. - Они также все пешие. Так что сначала мы попробуем продемонстрировать силу. Я хочу, чтобы половина наших солдат была верхом. Они выйдут на середину улицы и попытаются оттеснить толпу перед собой. Я не хочу никаких жертв, которых мы можем избежать, поэтому скажите им, что они должны стрелять поверх голов бунтовщиков, если только по нам самим не откроют огонь. Убедитесь, что это понято.

- Да, сэр.

- Я хочу, чтобы другая половина наших людей спешилась. Знаю, что они будут жаловаться на то, чтобы действовать пешими, но если эти люди разбегутся по переулкам и складам, нам нужен кто-то, кто сможет следовать за ними - по крайней мере, достаточно долго, чтобы убедиться, что они продолжают бежать. Скажите им, чтобы они взяли с собой свои посохи. Я не хочу использовать холодное оружие, кроме как в целях прямой самообороны.

- Да, сэр.

"Посохи", о которых шла речь, были тяжелыми, длиной в три с половиной фута, из закаленного железного дерева. Возможно, у них и не было острых лезвий, но они легко ломали кости или дробили черепа. Тем не менее, он надеялся, что мятежники поймут, что он и его люди делают все возможное, чтобы избежать всеобщего кровопролития.

Не то чтобы это было действительно маловероятно.

- Мы двинемся прямо по улице в сторону гавани, - продолжил он. - Я хочу, чтобы командиры отрядов убедились, что здания по обе стороны улицы действительно очищены. Не ожидаю, что они останутся такими надолго, как только мы двинемся дальше, но давайте, по крайней мере, сделаем все возможное, сержант.

- Да, сэр. Как скажете. - Сержант, очевидно, был доволен тем, что переложил ответственность на Мейира. С его точки зрения, приказы не должны были иметь смысла, пока существовал хотя бы разумный шанс выполнить те, которые ему были даны.

- Хорошо, сержант, - вздохнул Мейир. - Скомандуйте по седлам.

Атмосфера в конференц-зале была далеко не коллегиальной.

Четверо мужчин, сидевших за баснословно дорогим столом, инкрустированным слоновой костью, горным хрусталем и драгоценными камнями, были одеты в оранжевые сутаны викариев. Шелковая ткань была богато расшита, сверкая сдержанной элегантностью крошечных ограненных драгоценных камней, а шапочки священников на столе перед ними сверкали золотыми нитями и серебряным кружевом. Любой из них мог бы без труда прокормить семью в течение года только за счет стоимости служебного кольца с рубином, которое он носил, и их лица обычно выражали уверенность и убежденность, которых можно было ожидать от князей Божьей Церкви. Никто из них не привык к неудачам... или к тому, что его волю подавляли.

И никто из них никогда прежде не представлял себе катастрофы такого масштаба.

- Кем, черт возьми, эти ублюдки себя возомнили? - Аллейн Мейгвейр, генерал-капитан Церкви Ожидания Господнего, был раздражен. По всем правилам толстые, дорогие листы пергамента на столе перед ним должны были вспыхнуть самопроизвольным пламенем под жаром взгляда, который он направил на них.

- При всем моем уважении, Аллейн, - резко сказал викарий Робейр Дючейрн, - они думают о себе как о людях, которые только что уничтожили практически все остальные военно-морские силы в мире. И люди, которые точно понимают, кто послал эти флоты, чтобы дотла сжечь все их королевство.

Мейгвейр перевел взгляд на Дючейрна, но главного казначея Церкви Ожидания Господнего, казалось, на удивление не смутил его очевидный гнев. В выражении лица Дючейрна было даже больше, чем намек на "я же тебе говорил". В конце концов, он был единственным членом "храмовой четверки", который настойчиво советовал не предпринимать поспешных действий против королевства Чарис.

- Они гребаные еретики, вот кто они, Робейр, - наполовину огрызнулся Жэспар Клинтан опасным голосом. - Никогда не забывай об этом! Обещаю всем, что инквизиция этого не сделает! Архангел Шулер говорит нам, как справиться с грязным поступком Шан-вей!

Губы Дючейрна сердито сжались, но он ответил не сразу. Клинтан был в отвратительном настроении в течение пятидневок, еще до того, как пришли сообщения из Чариса. Хотя он был известен своими вспыльчивыми выходками и способностью вечно таить обиду, ни Дючейрн, ни кто-либо другой никогда не видели великого инквизитора в такой ярости - или в такой постоянной ярости, - в какой он был с тех пор, как церковная семафорная система сообщила о катастрофических последствиях сражений у рифа Армагеддон и в проливе Даркос.

Конечно, нет, - с отвращением подумал Дючейрн. - Вся эта катастрофа - следствие того, что мы позволили Жэспару поторопить нас с его проклятым "окончательным решением проблемы Чариса"! И неудивительно, что Мейгвейр так же зол, как и Жэспар. В конце концов, именно он заставил все это звучать так просто, так надежно, когда изложил свой блестящий план кампании.

Он хотел сказать именно это вслух, но передумал. Он не сказал этого по нескольким причинам. Во-первых, как бы ему ни хотелось в этом признаться, потому что он боялся Клинтана. Великий инквизитор, несомненно, был самым опасным врагом внутри Церкви, которого только можно было нажить. Во-вторых, как бы Дючейрн ни возражал изначально против принятия мер против Чариса, это было не потому, что он каким-то волшебным образом распознал военную опасность, которую никто другой не видел. Он возражал против этого, потому что, будучи главным казначеем Церкви, он понимал, какую часть доходов Церкви Клинтан намеревался уничтожить вместе с королевством Чарис. И, в-третьих, потому что катастрофа, которая произошла в результате, была настолько полной, настолько ошеломляющей, что влияние храмовой четверки на остальных членов совета висело на волоске. Если бы они проявили хоть малейший признак внутреннего разлада, их враги среди викариата в мгновение ока набросились бы на них... А остальные викарии были напуганы не меньше самого Дючейрна. Они собирались искать козлов отпущения, и последствия для любых козлов отпущения, на которых они нацелятся, будут... ужасными.

- Они вполне могут быть еретиками, Жэспар, - сказал он вместо этого. - И никто не оспаривает, что вопросы ереси по праву находятся в ведении твоего офиса. Но это не делает все, что я только что сказал, неправдой, не так ли? Если только у тебя случайно не припрятан где-нибудь еще один флот, о котором никто из нас ничего не знает.

По неприятному багровому оттенку, окрасившему тяжелое лицо великого инквизитора, Дючейрну на мгновение показалось, что он все равно зашел слишком далеко. Жэспар Клинтан всегда напоминал опасную атакующую собаку (некоторые даже очень тихо использовали термин "бешеная собака"), и этот человек достаточно часто демонстрировал свою абсолютную безжалостность. Вполне возможно, он мог решить, что его лучшая тактика в данном случае заключается в том, чтобы использовать власть своего офиса, чтобы обратиться против других членов храмовой четверки и превратить их в своих собственных козлов отпущения.

- Нет, Робейр, - сказал четвертый голос, упреждая любой ответ, который, возможно, собирался сделать Клинтан. - Это не делает то, что ты только что сказал, неправдой. Но это, как правило, ставит нашу проблему скорее в перспективу, не так ли?

У Замсина Тринейра было угловатое лицо, аккуратно подстриженная борода и глубокие, умные глаза. Он также был единственным другим членом храмовой четверки, чья личная база власти, вероятно, была такой же сильной, как у Клинтана. Как канцлер совета викариев, именно Тринейр по-настоящему формулировал политику, которую затем вкладывал в уста великого викария Эрика XVII. Теоретически, это делало его более могущественным, чем Клинтан, но его власть была в первую очередь политической. Часто это был косвенный вид власти, наиболее эффективно реализуемый постепенно, с течением времени, в то время как Клинтан пользовался лояльностью инквизиции и мечей ордена Шулера.

Теперь, когда Дючейрн и Клинтан оба повернулись, чтобы посмотреть на него, Тринейр пожал плечами.

- Жэспар, я согласен с тобой, что то, что мы видели за последние несколько пятидневок, и даже больше того, что содержится здесь, - он протянул руку и постучал по пергаментным документам, которые послужили поводом для этой конкретной встречи, - безусловно, является ересью. Но в словах Робейра есть смысл. Еретики они или нет, но они уничтожили - не победили, Жэспар, уничтожили - то, что по сути и целям составляло объединенную силу всех других флотов Сэйфхолда. В данный момент мы ничего не можем сделать, чтобы атаковать их напрямую.

Мейгвейр сердито пошевелился, выпрямляясь в кресле, но Тринейр пригвоздил его к месту одним-единственным холодным взглядом.

- Если ты знаешь о каких-либо существующих военно-морских силах, которые могли бы противостоять чарисийскому флоту в бою, Аллейн, я предлагаю тебе рассказать нам об этом прямо сейчас, - сказал он холодным, четким тоном.

Мейгвейр гневно покраснел, но тоже отвел взгляд. Он хорошо знал, что его товарищи относились к нему с некоторым презрением, хотя обычно старались этого не показывать. Правда заключалась в том, что членом храмовой четверки его сделало именно положение командующего вооруженными силами Церкви, а, конечно, не присущие ему таланты. Он наслаждался своим шансом занять центральное место, когда дело дошло до координации нападения на Чарис, именно потому, что это, наконец, позволило ему оказаться в центре внимания и заявить о своем равенстве среди них, но все вышло не совсем так, как он планировал. Тринейр несколько секунд хладнокровно наблюдал за ним, затем снова обратил свое внимание на Клинтана.

- Уверен, мы все хорошо знаем, что в совете есть те, кто будет искать любую возможность, чтобы нарушить наш контроль, и "открытое письмо" Стейнейра великому викарию точно ничего не сделало для укрепления наших позиций, не так ли? Некоторые из наших врагов уже шепчутся, что нынешняя... прискорбная ситуация полностью является результатом наших собственных опрометчивых действий.

- Инквизиция знает, как поступить с любым, кто стремится подорвать авторитет и единство совета викариев перед лицом такой монументальной угрозы душе каждого живого чада Божьего. - Голос Клинтана был холоднее зионской зимы, а фанатизм, который был неотъемлемой частью его сложной, часто противоречивой личности, сверкал в его глазах.

- Я в этом не сомневаюсь, - ответил Тринейр. - Но если до этого дойдет, тогда мы вполне можем обнаружить, что повторяем это... этот раскол внутри самого совета. Заявляю, что любые подобные последствия вряд ли будут в наилучших интересах Церкви или нашей способности бороться с рассматриваемой ересью.

Или о нашем собственном долгосрочном выживании, он очень осторожно не добавил вслух, хотя все его товарищи все равно это услышали.

Одутловатое лицо Клинтана с тяжелым подбородком было подобно каменной стене, но после нескольких напряженных секунд он коротко кивнул.

- Очень хорошо. - Тринейру удалось не показать и следа глубокого облегчения, вызванного неохотным согласием, когда он оглядел три других лица за столом. - Думаю, что у нас есть две отдельные, но взаимосвязанные проблемы. Во-первых, мы должны решить, как Мать-Церковь и совет собираются справиться с этим. - Он снова постучал по пергаментным документам. - И, во-вторых, мы должны решить, какой долгосрочный курс действий Мать-Церковь и совет могут предпринять перед лицом нашего нынешнего военного... затруднения.

Дючейрн не совсем понимал, как ему удалось удержаться от насмешливого фырканья. "Отдельные, но взаимосвязанные проблемы" Тринейра просто оказались самой большой угрозой, с которой Церковь Ожидания Господнего столкнулась за тысячу лет с момента Сотворения мира. Было смешно слушать, как канцлер говорит о них так, будто бы они были не более чем еще двумя в череде незначительных административных решений, которые должна была принять храмовая четверка за последнее десятилетие или около того.

Однако то, что сказал Тринейр, тоже было правдой, и канцлер, вероятно, был единственным из них, кто мог искренне надеяться управлять Клинтаном.

Генеральный казначей протянул руку и придвинул поближе ближайший документ. Конечно, ему не нужно было сверяться с его текстом; многое уже было неизгладимо запечатлено в его памяти, но он провел кончиками пальцев по прикрепленным к нему печатях [откуда на копиях возьмутся печати, которые должны быть только на полученных в одном экземпляре оригиналах?].

При других обстоятельствах это было бы достаточно необычно. Язык был таким же, как тот, который использовался десятки - тысячи - раз прежде, чтобы объявить о кончине одного монарха, герцога или другого феодального магната и принятии его титулов его наследником. К сожалению, в данном случае обстоятельства были далеко не обычными, поскольку монарх, о котором идет речь, Хааралд VII из Чариса, умер не в постели.

И есть одно незначительное отличие между этим документом о наследовании и всеми остальными, - напомнил себе Дючейрн, проводя пальцами по самой большой и богато украшенной печати из всех. Как по закону, так и по древней традиции никакое наследование не было действительным или окончательным, пока оно не было подтверждено Матерью-Церковью, что, как предполагалось, означало совет викариев. Но на этом указе о престолонаследии уже стояла печать Матери-Церкви, и взгляд Дючейрна скользнул ко второму - и, по его мнению, более опасному - указу о престолонаследии.

Ни один из них не мог быть сформулирован более вежливо. Никто не мог указать ни на одно откровенно вызывающее заявление. Однако печать, приложенная к первому распоряжению о престолонаследии, принадлежала архиепископу Чариса, а в глазах Матери-Церкви никакого архиепископа Чариса не было. Эрейк Диннис, занимавший этот пост, был лишен его и в настоящее время ожидает казни за преступления, связанные с государственной изменой, должностными преступлениями и поощрением ереси. Совет викариев еще даже не рассматривал вопрос о его замене, но королевство Чарис явно рассмотрело... как совершенно ясно следовало из второго указа.

Несмотря на всю мягкость формулировок, это было недвусмысленное объявление войны всей Церкви Ожидания Господнего, и на всякий случай, если кто-то не заметил, всегда был третий документ... копия оригинала письма Стейнейра великому викарию Эрику.

Дючейрн был уверен, что мягкость двух указов о наследовании, контраст между их традиционной фразеологией и терминологией и пламенным "письмом" Стейнейра были преднамеренными. Сама их повседневная нормальность не только подчеркивала смертельное осуждение обвинений Стейнейра, но и ясно давала понять, что Чарис намерен продолжать заниматься своими делами, своими собственными проблемами, ни на йоту не уважая желания или приказы Церкви, которым он решил бросить вызов.

Нет, не просто бросить вызов. Именно по этой причине указы о наследовании были написаны так, как они были написаны, и отправлены так, как они были отправлены. Они были доказательством того, что Чарис был готов игнорировать Мать-Церковь, и во многих отношениях это было еще более смертоносно.

Никогда за всю историю Сэйфхолда ни один светский монарх не осмеливался назначить человека по своему собственному выбору главным прелатом своего королевства. Никогда. Такова была официальная позиция совета викариев, хотя Дючейрну было хорошо известно о постоянных слухах о том, что традиции Матери-Церкви не всегда поддерживали такой взгляд на вещи.

Но это была не гипотетическая эпоха, которая могла существовать когда-то, столетия назад. Это было настоящее, и в настоящем это был явно незаконный акт. Тем не менее, на указе о назначении Мейкела Стейнейра архиепископом всего Чариса стояла не просто подпись Кэйлеба Армака, но также подписи и печати каждого члена его королевского совета, спикера палаты общин... и девятнадцати из двадцати трех других епископов королевства Чарис. Те же подписи и печати были прикреплены по отдельности и к "письму" Стейнейра, что было еще более пугающим. Это был акт неповиновения не одного человека, не одного короля, не одного архиепископа-узурпатора; это был акт неповиновения целого королевства, и если бы ему позволили устоять, последствия были бы немыслимы.

Но как нам не дать ему устоять? - почти в отчаянии спросил себя Дючейрн. - Они разгромили - как говорит Замсин, уничтожили - флоты Корисанды, Эмерэлда, Чисхолма, Таро и Долара. Никого не осталось, никого, кого мы могли бы послать против них.

- Думаю, - продолжил Тринейр, несмотря на сердитое, испуганное молчание своих коллег, - что мы должны начать с признания ограничений, с которыми мы сталкиваемся в настоящее время. И, честно говоря, у нас нет другого выбора, кроме как открыто признать провал нашей первоначальной политики, а также признать трудности, с которыми мы сталкиваемся, пытаясь оправиться от этого провала.

- Как? - потребовал Мейгвейр, очевидно, все еще страдая от предыдущих замечаний Тринейра.

- Обвинение, которое, скорее всего, окажется опасным для Матери-Церкви и авторитета совета викариев, - ответил Тринейр, - заключается в том, что атака, направленная против Чариса, каким-то образом подтолкнула Кэйлеба и его сторонников к этому открытому неповиновению и ереси. Что если бы мы не действовали против прежней политики Хааралда так, как мы это делали, Чарис не был бы потерян для нас.

Он еще раз оглядел стол, и Дючейрн коротко кивнул в ответ. Конечно, именно это собирались сказать их враги. В конце концов, это было правдой, не так ли?

- Полагаю, - сказал Тринейр, - что эти документы являются самым ясным доказательством того, что такое обвинение вообще не соответствует действительности.

Дючейрн почувствовал, как его брови пытаются приподняться от удивления, но он каким-то образом удержал свою челюсть от отвисания.

- Очевидно, - продолжил канцлер, все еще произнося так, как будто то, что он говорил, на самом деле имело некоторое представление о реальности, - независимо от того, чье имя подписано под этим так называемым "открытым письмом", что на самом деле за этим стоит рука Кэйлеба. Этот Стейнейр - просто рупор и марионетка Кэйлеба, кощунственная и богохульная маска для решимости Кэйлеба придерживаться агрессивной и опасной внешней политики своего отца. Без сомнения, некоторые люди увидят, что неоспоримый гнев Кэйлеба из-за смерти его отца и нападения, которое мы поддержали, побудил его предпринять такие вызывающие шаги. Однако, как было хорошо установлено, не Мать-Церковь или совет викариев, а рыцари земель Храма поддержали обращение к оружию против самонадеянных амбиций Хааралда.

Клинтан и Мейгвейр тоже проглотили это, - отметил Дючейрн, - хотя так уж получилось, что "светские" магнаты земель Храма также оказались членами совета викариев. Это правда, что юридическая фикция о том, что они были двумя отдельными образованиями, достаточно часто служила целям викариата на протяжении многих лет. Однако сама частота, с которой использовалась эта конкретная уловка, означала, что все признали ее ложным различием.

Ничто из этого, казалось, не смутило Тринейра, который просто продолжал говорить, как будто он делал какое-то подлинное различие.

- Нигде в переписке или дипломатическом обмене между рыцарями земель Храма и любым из вовлеченных светских правителей не было никакого обсуждения крестового похода или священной войны, что, несомненно, имело бы место, если бы Мать-Церковь выступила против отступников и еретиков. Очевидно, что Кэйлеб и его сторонники владеют большей частью переписки между светскими союзниками рыцарей земель Храма и их военно-морскими командирами. Как таковые, они должны осознавать тот факт, что Мать-Церковь вообще никогда не была вовлечена и что, на самом деле, вся война имела свои причины в чисто светских мотивах и соперничестве. Тем не менее, их немедленным ответом было нечестивое и еретическое назначение епископа-отступника на пост архиепископа Чариса вопреки совету викариев как избранных и посвященных Богом управляющих и категорическое отвержение данной Богом власти Матери-Церкви над всеми Божьими детьми.

Он откинулся на спинку стула с соответствующим серьезным выражением лица, и Дючейрн моргнул. За всю свою жизнь он никогда не слышал такого нагромождения чистейшей чепухи. И все же...

- Так ты хочешь сказать, - услышал он свой собственный голос, - что действия, которые они предприняли, доказывают, что они уже достаточно зашли в отступничество и ересь, прежде чем кто-либо выступил против них?

- Совершенно верно. - Тринейр махнул рукой в сторону документов. - Посмотрите на количество подписей, количество печатей на этих документах и письме Стейнейра. Как кто-то мог представить такую единую, быструю реакцию на любое восприятие враждебности Матери-Церкви? По крайней мере, некоторые из дворян Чариса должны знать о том факте, что совет викариев и великий викарий Эрик никогда не санкционировали, а тем более не требовали, никакого нападения на их королевство. И даже если бы это было не так, собственные епископы Матери-Церкви должны знать правду! И все же они здесь, поддерживая незаконные и нечестивые действия Кэйлеба. Если бы на самом деле это было не более чем ответом на атаку чисто светского альянса, Кэйлеб никогда не смог бы заручиться поддержкой такого подавляющего большинства за столь короткое время. Единственное возможное объяснение заключается в том, что все королевство неуклонно попадает в руки врагов Бога и что эти враги воспользовались текущей ситуацией как предлогом для открытого неповиновения законным управителям Бога и Лэнгхорна здесь, на Сэйфхолде.

Дючейрн откинулся на спинку стула, выражение его лица было сосредоточенным. Это была не просто болтовня - на самом деле это было откровенное драконье дерьмо, - но он видел, к чему клонит Тринейр.

И то же самое, по-видимому, сделал Клинтан.

- Понимаю, что ты имеешь в виду, Замсин. - В глазах великого инквизитора появился неприятный блеск. - И ты, конечно, прав. Без сомнения, Кэйлеб и его лакеи были так же, как и все остальные, удивлены масштабом своих морских побед. Очевидно, что порожденные ими чрезмерная самоуверенность и высокомерие привели к тому, что они открыто приняли еретические взгляды и цели, которые они тайно лелеяли так долго.

- Именно, - снова сказал Тринейр. - Действительно, думаю, весьма вероятно - даже почти наверняка - что династия Армак и другие, впавшие в тот же грех, двигались именно в этом направлении с тех пор, как Хааралд настоял на том, чтобы архиепископ Рожир назначил Стейнейра епископом Теллесберга. Очевидно, что эта настойчивость была частью давнего плана по подрыву лояльности Матери-Церкви в Чарисе... поскольку остальным членам совета хорошо известно, что Жэспар так много раз предупреждал всех, что это может иметь место.

Глаза Дючейрна сузились. Он не мог оспаривать тезис Тринейра, поскольку неспособность Эрейка Динниса отстранить Стейнейра от его престола и очистить церковную иерархию своего архиепископства от чарисийских элементов была одним из многих преступлений, в которых он был осужден.

С другой стороны, из девятнадцати епископов, которые согласились с незаконным возвышением Стейнейра, только шестеро были уроженцами Чариса, что оставляло вопрос о том, как Хааралд, а теперь и Кэйлеб, повлияли на остальных, чтобы они поддержали преступные действия Армаков. По его мнению, это был факт, к которому храмовой четверке, несомненно, было бы разумно не привлекать внимания.

- Даже в этом случае, - отметил он вслух, - это оставляет нас с проблемой того, как мы реагируем. Независимо от того, планировали они это тайно в течение многих лет или нет, это не меняет последствий, с которыми нам приходится иметь дело.

- Верно, - кивнул Тринейр. - Однако, несмотря на серьезность ситуации, нет необходимости в панике или чрезмерно поспешных действиях. Хотя в настоящее время мы, возможно, не обладаем достаточной военно-морской мощью, чтобы действовать непосредственно против Чариса, у Кэйлеба нет армии. Его флота может быть достаточно - на данный момент - чтобы удержать подальше от берегов его королевства те армии, которые Мать-Церковь может призвать под свои знамена, но он не может угрожать собственной безопасности Матери-Церкви здесь, в Хэйвене или Ховарде. И давайте не будем забывать, что Чарис - маленькое королевство, как бы то ни было, в то время как девять из десяти всех человеческих душ Сэйфхолда находятся в королевствах и империях Хэйвена и Ховарда. Даже если бы Кэйлеб контролировал каждый корабль в Божьих морях, он никогда не смог бы собрать войска для атаки на материке. И поэтому, в конечном счете, время должно быть на нашей стороне. Мы всегда можем построить новые корабли в нужное время; он не может каким-то образом изыскать людей, необходимых ему для набора целых армий, сколько бы времени у него ни было.

- Создание флотов - это не то, что можно сделать за один день или даже за пятидневку, - отметил Дючейрн.

- Аллейн? - Тринейр посмотрел на Мейгвейра. Капитан-генерал немного выпрямился в своем кресле, и его глаза утратили часть своей прежней угрюмости. - Есть ли у нас возможности построить новый военно-морской флот? - спросил канцлер. - А если мы этого не сделаем, сколько времени потребуется, чтобы создать нужный потенциал?

- Если вы спрашиваете, есть ли у Матери-Церкви и земель Храма возможности построить флот, ответ - нет, не сразу, - признался Мейгвейр. - Мы почти наверняка могли бы создать такие мощности, но это потребовало бы от нас импорта плотников, конструкторов и всех других квалифицированных рабочих, необходимых верфям. Или, по крайней мере, достаточное их количество, чтобы обучить наших собственных рабочих и мастеров. - Он пожал плечами. - По очевидным причинам земли Храма никогда не были военно-морской державой. Единственное "морское побережье", которое у нас есть, - это проход Син-ву, и он замерзает каждую зиму.

Тринейр кивнул. Как и Дючейрн. Несмотря на свое личное мнение об интеллекте Мейгвейра, казначей Церкви должен был признать, что, когда дело доходило до выполнения задач, капитан-генерал часто проявлял признаки подлинных способностей, которые в первую очередь помогли ему подняться до викария.

Конечно, - сардонически подумал он, - тот факт, что дядя Аллейна был великим викарием в тот год, когда он был возведен в ранг оранжевого, тоже имел к этому небольшое отношение. И проблема никогда не заключалась в том, что Мейгвейр не может выполнять инструкции; дело в том, что он жалок, когда дело доходит до решения, какие задачи следует выполнять с самого начала.

- Я боялся, что ты это скажешь, Аллейн, - сказал Тринейр. - Считаю, что, возможно, было бы целесообразно начать наращивать этот персонал как можно быстрее, но я уже предполагал, что в краткосрочной перспективе мы будем вынуждены искать что-то другое. Итак, каковы наши перспективы в этом направлении?

- Ни в одном из материковых королевств нет такого сосредоточенного судостроительного потенциала, каким обладает Чарис, - ответил Мейгвейр. - В Деснейре точно нет, как и в Сиддармарке.

- Умпфх! - от Клинтана донеслось раздраженное ворчание, и все посмотрели на него. - Я ни в коем случае не хочу полагаться на Сиддармарк в вопросах поддержки флота, верфи это или нет, - прямо сказал великий инквизитор. - Я не доверяю Стонару настолько, насколько могу пукнуть. Он, скорее всего, возьмет наши деньги, построит корабли, а затем решит присоединиться к Чарису и использовать их против нас!

Дючейрн нахмурился. Республика Сиддармарк, ее растущая мощь и очевидные территориальные амбиции беспокоили "храмовую четверку" и ее предшественников на протяжении десятилетий. Действительно, Сиддармарк считался реальной, непосредственной угрозой, по крайней мере, потенциально, в то время как Чарис рассматривался скорее как застарелая опухоль, которую необходимо удалить, прежде чем она станет угрозой. А лорд-протектор Грейгор Стонар, нынешний правитель Сиддармарка, был опасно способным человеком. Хуже того, он был избранным лицом. Это дало ему гораздо более широкую базу поддержки, чем было у многих наследственных правителей, которые могли бы вызвать гнев Церкви. На этом фоне едва ли было удивительно, что Клинтан резко отреагировал на возможность фактического увеличения военного потенциала Сиддармарка. И все же...

- Если мы, очевидно, исключим Сиддармарк из любых судостроительных программ, - сказал Дючейрн болезненно нейтральным тоном, - Стонар, например, вряд ли неправильно истолкует наши рассуждения.

- К черту Стонара, - грубо сказал Клинтан, затем поморщился. - Конечно, он вряд ли поймет неправильно, - сказал он несколько более сдержанным тоном. - С другой стороны, он уже знает, что мы ему не доверяем. Бог знает, что мы никогда не делали из этого большого секрета ни между собой, ни в нашей переписке с ним. Поскольку вражда уже существует, я за то, чтобы лишить его любого дополнительного оружия, которое он мог бы использовать против нас, а не беспокоиться о том, как ранение его нежных чувств может настроить его против нас.

- Думаю, что Жэспар прав, - сказал Тринейр. - И мы все еще можем... смягчить удар, я полагаю, распределив часть золота, которое мы не используем на корабли в Сиддармарке, среди фермеров Сиддармарка, выращивающих пшеницу. Если уж на то пошло, у них есть много лишних копейщиков, которых мы могли бы нанять, когда придет время.

- Хорошо, тогда, - сказал Мейгвейр, - исключая Сиддармарк и оставляя в стороне Деснейр и Содар, потому что у них почти такой же малый военно-морской потенциал, как и у нас, на самом деле остаются только Долар, империя Харчонг и Таро. И, конечно, Корисанда и Чисхолм.

Последнее предложение было кислой запоздалой мыслью, и Дючейрн мысленно фыркнул. Судостроительные возможности Корисанды должны были стать спорным вопросом, как только Кэйлеб и Чарис разберутся с Гектором, что, вероятно, было справедливо и для Таро. И если Дючейрн не ошибся в своих предположениях, строительный потенциал Чисхолма, скорее всего, дополнит потенциал Чариса, но не будет привлечен к поддержке Матери-Церкви.

Однако Долар и империя Харчонг - это совсем разные вещи. На данный момент у Долара больше не было флота, любезно уничтоженного королевским чарисийским флотом, но король Ранилд уже много лет пытался увеличить свои судостроительные мощности. А Харчонг - самое большое и густонаселенное из всех королевств и империй Сэйфхолда - обладал самым большим флотом среди всех материковых государств.

- Ранилд захочет отомстить за то, что с ним случилось, - продолжил Мейгвейр, облекая мысли Дючейрна в слова. - Если мы согласимся субсидировать восстановление его военно-морского флота, я уверен, что он ухватится за это. И он был бы еще счастливее, если бы строил корабли специально для службы Матери-Церкви, поскольку тогда Долар мог бы прикарманить каждую марку их стоимости без каких-либо затрат из своей собственной казны.

- Что касается Харчонга, то большая часть его флота находится в резерве. Понятия не имею, сколько из них может быть пригодно для использования, а сколько к настоящему времени безнадежно сгнило. Но у империи, по крайней мере, есть верфи, которых у нас нет. И не думаю, что у кого-то из нас были бы какие-либо сомнения в надежности императора.

Что, безусловно, было правдой, - размышлял Дючейрн. - Империя Харчонг была самым старым, самым богатым, самым большим и самым консервативным государством из всех существующих. Она также была высокомерной, презирала всех посторонних и управлялась эффективной, но глубоко коррумпированной бюрократией. Однако, с точки зрения храмовой четверки, сейчас имело значение то, что преданность харчонгской аристократии Матери-Церкви была непоколебимой. На эту аристократию всегда можно было положиться, что она встанет на защиту Матери-Церкви в обмен на подтверждение Матерью-Церковью своих привилегий и власти над несчастными крепостными, которые влачили свое существование в ее огромных, разросшихся поместьях.

- Мне придется выполнить некоторые оценки, прежде чем я смогу дать вам какие-либо точные цифры, - сказал Мейгвейр. - Полагаю, что с Харчонгом и Доларом мы, скорее всего, могли бы приблизиться к нынешнему строительному потенциалу Чариса. Конечно, Чарис, вероятно, сделает все возможное, чтобы увеличить свои мощности, но у него просто нет рабочих рук - или богатства - чтобы сравняться с размерами, до которых мы могли бы расширить верфи Харчонга и Долара.

- А как насчет Треллхейма? - спросил Клинтан, и лицо Мейгвейра исказилось от презрения или, возможно, отвращения.

- Ни у одного из этих лордов нет более, чем горстки галер, - сказал он, - и большинство из них - просто обычные пираты. Если бы у них было достаточно кораблей, чтобы сделать их набеги на каботажные суда Харчонга чем-то большим, чем досадной помехой, император уже давно бы разобрался с ними.

Клинтан снова хмыкнул, затем кивнул в знак согласия.

- Итак, мне кажется, - сказал Тринейр в своей фирменной манере подводить итоги, - что мы согласны с тем, что одним из наших первых шагов должно стать крупное военно-морское расширение через флоты Харчонга и Долара. Пока у Аллейна не будет возможности провести свое исследование, мы не знаем, сколько времени это займет. Однако я был бы удивлен, если бы в лучшем случае это заняло меньше года или двух. В течение этого времени мы будем защищены от нападения здесь, но не сможем перейти в наступление на Чарис. Поэтому наша непосредственная забота заключается в том, как быть в то время, в течение которого мы не можем эффективно атаковать их - по крайней мере, флотами или армиями, - и как справиться с реакцией наших коллег-викариев на эти... бурные события.

- Очевидно, что наша ответственность заключается в том, чтобы не допустить чрезмерной реакции слабых душ среди викариата на нынешнюю провокацию, несмотря на несомненную серьезность этой провокации, - сказал Клинтан. - Чарис бросил вызов Церкви, архангелам и Самому Богу, и я считаю, что мы должны погасить любые искры паники среди этих слабых душ, дав понять всему викариату, что мы не намерены позволять этому неповиновению продолжаться. И что мы намерены... решительно бороться с любыми дополнительными вспышками неповиновения. Это будет задачей инквизиции.

Лицо великого инквизитора было суровым и холодным.

- В то же время, однако, мы должны подготовить весь совет к тому, что нам потребуется время, чтобы создать новое оружие, необходимое нам для нашего неизбежного контрудара, - продолжил он. - Это может быть трудно перед лицом глубокой озабоченности, которую, несомненно, почувствуют многие из наших братьев в Боге, и я считаю, Замсин, что твоя предыдущая точка зрения была правильной. Мы должны дать понять этим... заинтересованным душам, что кажущаяся сила Чариса и первые победы Чариса - это не угроза для нас, а скорее знак для Матери-Церкви. Предупреждение, к которому мы все должны прислушаться. Действительно, если рассматривать ситуацию незамутненными глазами, будучи уверенным - как и должно быть - в своей вере, рука Самого Бога совершенно очевидна. Только достижение такого, казалось бы, ошеломляющего триумфа могло побудить тайных еретиков Чариса открыто раскрыть себя такими, какие они есть. Позволив им одержать мимолетную победу, Бог сорвал с них маску, чтобы все могли ее видеть. И все же, как ты говоришь, Замсин, Он сделал это таким образом, что они все еще не могут по-настоящему угрожать Матери-Церкви или подорвать ее ответственность за руководство и защиту душ всех Его детей.

Тринейр снова кивнул, и ледяная дрожь пробежала по костям Дючейрна. Он был уверен, что канцлер развил свое объяснение так, как если бы он решал шахматную задачу или, возможно, любую из чисто светских махинаций и стратегий, с которыми ежедневно был вынужден сталкиваться его офис. Это была интеллектуальная уловка, основанная на прагматизме и голых реалиях политики на самом высоком возможном уровне. Но блеск, который он зажег в глазах Клинтана, продолжал светиться. Что бы ни думал канцлер и каким бы циничным и расчетливым ни был великий инквизитор, когда это соответствовало его целям, пылкая убежденность в тоне Клинтана определенно не была притворной. Он принял анализ Тринейра не просто из соображений целесообразности, но и потому, что верил в него.

И почему это меня так пугает? Ради Бога, я викарий Матери-Церкви! Как бы мы ни пришли к тому, где мы находимся, мы знаем, чего Бог требует от нас, точно так же, как мы знаем, что Бог всемогущ, всезнающ. Почему Он не должен был использовать наши собственные действия, чтобы раскрыть правду о Чарисе? Показывать нам, насколько на самом деле глубока гниль в Теллесберге?

Что-то произошло глубоко в сердце и душе Робейра Дючейрна, и ему пришла в голову еще одна мысль.

Я должен думать об этом, проводить время в молитве и медитации, размышляя над Писанием и Комментариями. Возможно, такие люди, как Уилсины, были правы с самого начала. Возможно, мы стали слишком высокомерными, слишком очарованными своей властью светских князей. Чарисийцы, возможно, не единственные, чью маску Бог решил сорвать. Возможно, весь этот разгром - Божье зеркало, поднятое, чтобы показать нам потенциальные последствия наших собственных греховных поступков и чрезмерной гордыни.

Он знал, что это предположение совсем не стоило высказывать в этот момент, в этом месте. Это было то, что следовало тщательно обдумать в тишине и покое его собственного сердца. И все же...

Впервые за слишком много лет, перед лицом явно неминуемой катастрофы, викарий Робейр Дючейрн обнаружил, что снова рассматривает таинственные действия Бога глазами веры, а не тщательного расчета выгоды.

Зазвучали трубы, и батареи, защищавшие набережную залива Черри, окутались дымом, прогрохотав шестнадцатипушечным салютом. Возмущенные морские птицы и виверны совершенно ясно высказали свое мнение о происходящем, кружась, визжа и ругаясь в весенне-голубом небе. Свежий восточный ветер легко поднимал их, когда он дул через защищенный полуостров, известный как Сикл, который прикрывал залив Черри и город Черейт от часто суровой погоды моря Норт-Чисхолм, и воздух был освежающе прохладным.

Королева Шарлиэн Чисхолмская стояла у окна высоко в башне лорда Герейта на обращенной к морю стороне дворца, который был домом ее семьи в течение двух столетий, глядя на аккуратные каменные дома, улицы, склады и доки своей столицы, наблюдая, как в ее гавани величественно плывут четыре галеона. Крылатые обитатели залива Черри, возможно, были полны негодования по поводу нарушения их обычного распорядка дня, но они понятия не имели, насколько тревожным она находила все это в своих размышлениях.

Шарлиэн была стройной, но не самой миниатюрной молодой женщиной, которой только что исполнилось двадцать четыре. Несмотря на сочиняемые время от времени льстивые стихи особо неумелых придворных поэтов, она не была красивой. Поразительной, да, с решительным подбородком и носом, который был немного слишком выдающимся (не говоря уже о том, что он был слишком крючковатым). Но ее темные волосы, такие черные, что под прямыми солнечными лучами они отливали голубым, и такие длинные, что ниспадали почти до талии, когда были распущены, и ее огромные сверкающие карие глаза каким-то образом обманывали людей, заставляя их думать, что она красива. Сегодня Сейрей Халмин, ее личная горничная с девяти лет, и леди Мейра Ливкис, ее старшая фрейлина, уложили эти волосы в сложную прическу, удерживаемую гребнями с драгоценными камнями и светло-золотым ободком в виде короны, и эти живые глаза были темными, спокойными и настороженными.

Мужчина рядом с ней, Марак Сандирс, барон Грин-Маунтин, был по меньшей мере на восемь или девять дюймов выше ее, с грубыми, сильными чертами лица и редеющими серебристыми волосами. Шарлиэн была королевой Чисхолма почти двенадцать лет, несмотря на свою молодость, и все это время Грин-Маунтин был ее первым советником. Они вместе пережили много политических бурь, хотя никто из них никогда не ожидал такого урагана, который пронесся по половине Сэйфхолда за последние шесть месяцев.

- Не могу до конца поверить, что мы это делаем, - сказала она, не сводя глаз с головного галеона, который следовал за украшенной флагами галерой королевского чисхолмского флота к назначенной якорной стоянке. - Мы должны быть сумасшедшими, ты знаешь это, не так ли, Марак?

- Полагаю, что именно это я и сказал вам, когда вы решили, что мы все равно это сделаем, ваше величество, - ответил Грин-Маунтин с кривой улыбкой.

- Настоящий первый советник уже взял бы вину за временное помешательство своего монарха на свои плечи, - сурово сказала Шарлиэн.

- О, уверяю вас, я сделаю это публично, ваше величество.

- Но не в частном порядке, как я вижу. - Шарлиэн улыбнулась ему, но выражение ее лица не могло скрыть напряжения от того, кто знал ее буквально с тех пор, как она научилась ходить.

- Нет, не наедине, - мягко согласился он и протянул руку, чтобы легко положить ее на плечо. Это был не тот жест, который он позволил бы себе на публике, но наедине не было смысла притворяться, что его юная королева давно стала дочерью, которой у него никогда не было.

- У тебя были какие-нибудь дополнительные мысли о том, что все это значит? - спросила она через мгновение.

- Ничего такого, что мы уже не обсуждали до смерти, - сказал он ей, и она поморщилась, не отрывая глаз от прибывающих кораблей.

Они действительно "обсуждали это до смерти", - подумала она, и ни один из них - ни кто-либо из других советников и членов совета, которым она действительно доверяла, - не смог выдвинуть удовлетворительную теорию. Некоторые из этих советников, те, кто наиболее энергично выступал за отказ от этой встречи, были уверены, что это просто еще одна ловушка, созданная для того, чтобы затянуть (или подтолкнуть) Чисхолм все глубже в чарисийскую трясину. Шарлиэн не была уверена, почему она сама не согласна с такой интерпретацией. Конечно, в этом был смысл. "Спонтанное" возвращение ее сдавшихся военных кораблей, должно быть, уже запятнало Чисхолм подозрительным недоверием в глазах храмовой четверки. То, что она осмелилась принять сэра Сэмила Тирнира в качестве посла короля Кэйлеба из Чариса, несмотря на тот незначительный факт, что технически она все еще находилась в состоянии войны с королевством Кэйлеба, могло только подчеркнуть это недоверие. А теперь это.

Почему-то сомневаюсь, что оказание официальных почестей военным кораблям Чариса здесь, в гавани моей собственной столицы, во время приема первого советника Чариса в качестве личного посланника Кэйлеба сделает для меня что-то хорошее в глазах этой свиньи Клинтана, - подумала она. - По крайней мере, в этом предсказатели судьбы правы. С другой стороны, насколько хуже это может быть?

В данных обстоятельствах это был более чем отвлеченный вопрос. Она нисколько не сомневалась, что храмовая четверка, должно быть, поняла, что она и ее адмиралы всеми возможными способами тянули время после получения приказа поддержать Гектора из Корисанды против Чариса. Действительно, было бы удивительно, если бы Шарлиэн этого не сделала, учитывая тот факт, что она, вероятно, была единственным монархом, которого Гектор ненавидел больше, чем он ненавидел Хааралда VII, или то, что она, вероятно, ненавидела его даже больше, чем он ее. Тем не менее, тот факт, что так много военных кораблей ее флота сдались невредимыми, вероятно, значил слишком много даже для такого опытного в циничных реалиях политики человека, как канцлер Тринейр. И "великодушие" Кэйлеба, вернувшего ей эти сданные корабли, даже не потребовав возмещения за ее участие в нападении, в результате которого погиб его отец вместе с несколькими тысячами его подданных, было хитрым ходом с его стороны.

Она хотела возмутиться тем, как он намеренно поставил ее в положение, которое не могло не привести в ярость храмовую четверку. То, что начиналось как простой шаг по сохранению ее собственной военной мощи путем настолько неохотного, насколько это было возможно, "сотрудничества" с Гектором, после "спонтанного" жеста Кэйлеба стало опасно выглядеть как активный сговор с Чарисом. Никто в Храме, вероятно, не простил бы этого, что в свое время слишком легко могло иметь фатальные последствия для ее собственного королевства.

Но вряд ли она могла жаловаться на то, что Кэйлеб сделал именно то, что сделала бы она, поменяйся они ролями. С точки зрения Кэйлеба, все, что могло отвлечь хотя бы часть внимания и ресурсов храмовой четверки от Чариса, должно было иметь ценность. И, опять же, с его точки зрения, должен был быть испробован любой рычаг, который он мог использовать, чтобы... побудить Чисхолм к какому-то активному союзу с Чарисом, а не против него. На самом деле, гораздо больше какого-либо негодования она чувствовала искреннее восхищение тем, насколько хорошо Кэйлеб это понимал.

И будь честной, Шарлиэн, - подумала она. - С самого начала ты предпочла бы объединиться с Чарисом, чем оказаться "в союзе" с Гектором и Нарманом. Если бы ты думала, что у Хааралда есть хоть один шанс выжить, ты бы предложила ему союз, и ты это знаешь. Вот настоящая причина, по которой ты приняла "подарок" Кайлеба, когда он вернул ваши галеры. И это настоящая причина, по которой ты согласилась принять Тирнира в Черейте. Какая-то часть тебя все еще предпочитает Чарис Гектору, не так ли? И вполне возможно, что у Кэйлеба все-таки есть шанс выжить - может быть, даже победить - в конце концов.

Она смотрела, как галеоны, олицетворявшие этот шанс на победу, степенно двигались к своей якорной стоянке, и задавалась вопросом, для чего граф Грей-Харбор проделал весь этот путь, что он мог сказать ей.

- И как прошел твой день? - добродушно спросил Рейян Мичейл, входя в кабинет Эдуирда Хаусмина.

- Беспокойно, - с усмешкой сказал Хаусмин, вставая, чтобы пожать руку своему давнему деловому партнеру. - С другой стороны, есть гораздо более серьезные причины для того, чтобы мириться со всеми этими головными болями.

- Верно, - улыбнулся Мичейл в ответ Хаусмину. - Все эти золотые марки, падающие вечерами в мою кассу, так весело звучат!

Оба мужчины рассмеялись, и Хаусмин мотнул головой в сторону окна офиса. Они вдвоем подошли к окну и остановились, глядя через него, и выражение лица Мичейла стало серьезным, когда он покачал головой.

- Трудно поверить, что все, что у тебя было здесь два года назад, - это одна маленькая печь и куча пустой земли, - сказал он.

- Большую часть времени я чувствую то же самое, - признался Хаусмин. - И, как и вы, я нисколько не возражаю против того, насколько богаче это делает меня. Но в то же время...

Он покачал головой, и этот жест был гораздо менее жизнерадостным, чем у Мичейла.

Его старший друг ответил не сразу. Вместо этого он просто стоял там, глядя на то, что, без сомнения, уже было одним из крупнейших - если не самым большим - литейных цехов во всем мире.

Новое и растущее предприятие Хаусмина располагалось на западном берегу озера Итмин, огромного озера, образовавшегося при слиянии рек Селмин и Западный Делтак в графстве Хай-Рок. Западный Делтак был бурной, мощной рекой, вытекающей из гор Южного Хэнта, но его частые отмели и водопады делали невозможным любое местное судоходство, кроме самого малого. Нижний Делтак, однако, был судоходен даже для галеонов прямо от озера Итмин до Ларека, небольшого (но растущего) порта в устье реки, в шестидесяти четырех милях к югу. Это было главным фактором в решении Хаусмина купить землю у графа Хай-Рок, поскольку это означало, что корабли могли плавать вверх по реке до того места, которое буквально было его входной дверью. Обширные залежи высококачественной железной руды в горах на западе, конечно, были еще одним фактором, хотя на самом деле он мало что сделал для разработки этого участка, пока на королевство Чарис внезапно не обрушилась потребность в огромном количестве артиллерии.

Теперь нанятые Хаусмином инженеры уже начали строительство серии шлюзов, чтобы улучшить судоходство на Западном Делтаке и облегчить разработку месторождений железа в горах. Еще больше инженеров было занято дальше по течению реки, и кишащая армия рабочих отводила через плотины и каналы большую часть ее воды на заполнение целой последовательности накопительных бассейнов. Акведуки от самых высоких бассейнов и каналы от нижних вели к почти двум дюжинам водяных колес, которые постоянно вращались, приводя в действие оборудование, установленное механиками Хаусмина, и еще строились новые колеса. Из доменных печей валил дым, еще больше дыма поднималось из самих литейных цехов, и на глазах у Мичейла бригада рабочих постукивала по рудной ванне пудлинговой печи. Сильно нагретый переплавленный чугун - кованое железо, более мягкое и пластичное, чем исходный чугун, - выливался через кран в сборный ковш для дальнейшей обработки.

В другом месте гораздо больший ковш горячего расплавленного железа неуклонно двигался к ожидающим формам. Ковш был подвешен к железному каркасу, который, в свою очередь, был установлен на тяжелом многотонном грузовом вагоне. Колеса вагона имели ободы с ребордами вместо ожидаемых гладких, но это было сделано для того, чтобы они следовали по железным рельсам, соединяющим печи и остальные помещения литейного цеха. Тягловые драконы наклонились к своим ошейникам, двигая свою ношу с быстрой эффективностью, и Мичейл глубоко вдохнул.

- Поверь мне, я понимаю, - тихо сказал он. - Когда я смотрю на это, - он указал подбородком на бурлящую, невероятно шумную деятельность за окном Хаусмина, - я чувствую огромный прилив оптимизма. Затем я думаю о том факте, что храмовая четверка может использовать объединенные ресурсы всех материковых королевств. Это много литейных цехов, Эдуирд, даже если ни один из них не сравнится с тем, что ты здесь делаешь.

Правда заключалась в том, что все методы, используемые там, были известны железным мастерам практически с момента Сотворения. Но большая часть железа, которое когда-либо требовалось, производилась на гораздо меньших производствах и без постоянного использования энергии от постоянно вращающихся водяных колес, которые Хаусмин и его механики встроили в этот литейный цех.

Ну, - поправил себя Мичейл, - есть несколько изменений в "технике", если быть честным. Так что, полагаю, нам повезло, что ни один из них не должен был проходить проверку в соответствии с Запретами.

Хаусмин пошел дальше, чем кто-либо другой, в поиске способов использовать силу своих водяных колес. В результате его печи горели жарче, и он был вынужден искать более жаростойкие материалы для огнеупорного кирпича, который требовался этим печам. Что, в свою очередь, вдохновило его на попытку поднять температуру еще выше. Мичейл был одним из очень немногих людей, которые знали о последнем проекте Хаусмина - дальнейшем развитии печи для пудлингования, в котором отходящие горячие печные газы использовались бы для предварительного подогрева поступающего в печь воздуха. Если только Мичейл не сильно ошибался, темпы производства опять пойдут вверх. И если оправдаются более оптимистичные прогнозы Хаусмина, он действительно может обнаружить, что производит настоящую сталь, а не простое кованое железо, в таких количествах, о которых даже не помышлял ни один другой производитель железа.

К счастью, Церковь никогда не устанавливала каких-либо стандартов для материалов, из которых должен был быть изготовлен огнеупорный кирпич, или температур, до которых можно было нагревать печи, что означало, что повышенная эффективность Хаусмина прошла почти незамеченной Сэйфхолдом в целом... и инквизицией, в частности. Такое же более широкое и инновационное использование мощности его водяных колес позволило ему достичь и других преимуществ, таких как рифленые зубчатые валки, которые позволяли ему производить железные прутки гораздо быстрее и экономичнее, чем традиционные методы ковки или резки полос из листового проката.

- Я знаю, что твое производство намного выше в расчете на одного работающего, - продолжил Мичейл. - Но им не обязательно иметь ту же производительность, если они могут похоронить тебя под огромным количеством литейных цехов.

- Знаю. Поверьте мне, я знаю. С другой стороны, - Хаусмин поднял руку и указал за пределы нынешнего внешнего кольца печей, туда, где еще больше стен и фундаментов означали дополнительное расширение, которое уже шло полным ходом, - в течение четырех месяцев мы собираемся увеличить нашу нынешнюю мощность еще на пятьдесят процентов. Я расширяю как свой литейный завод в Теллесберге, так и в Тириэне.

Мичейл кивнул, повернув голову, чтобы посмотреть, как еще одно грузовое судно неуклонно движется вверх по Делтаку от Ларека. Он гадал, что несет этот корабль, направляясь к скоплению кораблей, уже пришвартованных у причалов Хаусмина на берегу озера. Еще кокс для печей? Медь и олово для изготовления бронзы Хаусмина? Или больше древесины, кирпича и цемента для текущих строительных работ?

Строилось также жилье для работников Хаусмина. Как и сам Мичейл, Хаусмин придерживался твердого мнения о качестве жилья, в котором нуждались его работники. С чисто эгоистической точки зрения, чем лучше жилье, чем строже соблюдаются предписания Паскуале в отношении санитарии, тем более здоровой рабочей силы он может ожидать, и чем здоровее его персонал, тем он будет более производительным. Но для Эдуирда Хаусмина это было нечто большее, как и для самого Мичейла.

Рейян Мичейл прекрасно понимал, что даже здесь, в Чарисе, слишком много богатых торговцев и владельцев мануфактур относились к своим работникам совсем не как к людям. Он и Хаусмин оба ненавидели эту точку зрения. Действительно, Мичейл откровенно критиковал такое мышление буквально на протяжении десятилетий, и он был достаточно уверен, что это была одна из причин, по которой король Хааралд обратился к нему и Хаусмину, когда ему нужно было создать производственную базу для своего нового флота.

А те идиоты, которые пытаются выжать из своих работников каждую сотую долю марки, заслуживают лояльности, которую они получают взамен, поскольку ее абсолютно не существует, - язвительно подумал он. - Забавно, что голод и верность, похоже, не идут рука об руку, не так ли? Но позаботьтесь о том, чтобы у них было доступное жилье и целители, чтобы для их детей были школы, чтобы у них была заработная плата для покупки еды и одежды, и чтобы все они знали, что вы постоянно ищете бригадиров и контролеров из числа тех, у кого хватит ума и амбиций стать лучше в вашей работе, и это окупится вам стократно с одной только чисто эгоистической точки зрения.

Это был урок, который Эдуирд Хаусмин не собирался забывать, даже здесь, даже перед лицом кризиса, с которым столкнулось все королевство. На самом деле, это было то, чему он научился у Мичейла, и он пошел еще дальше, по крайней мере, в одном отношении. Хаусмин создал инвестиционный пул для своих сотрудников - тот, который фактически позволял им покупать долю в собственности литейных цехов и мануфактур, на которых они работали, - и сотрудникам на каждом из его предприятий было разрешено выбирать одного управляющего, который также представлял их интересы на управленческом уровне. Любой управляющий на самом деле имел право встретиться непосредственно с Хаусмином, если ситуация была достаточно серьезной, чтобы избравшие его рабочие потребовали этого.

Даже в Чарисе вся эта концепция казалась неслыханной уступкой рабочим, пока Хаусмин не инициировал ее. Теперь это фактически распространилось за пределы его собственных предприятий, и пожилой человек почувствовал прилив почти отеческой гордости, глядя на растущее расширение производственных мощностей, которые в самом ближайшем будущем должны были укрепить притязания Эдуирда Хаусмина на звание самого богатого человека в Чарисе.

- Сколько пушек ты производишь на данный момент? - спросил он через мгновение.

- Пока не столько, сколько нам нужно, - ответил Хаусмин. - Это то, о чем вы спрашивали, не так ли?

- Более или менее, - признал Мичейл.

- На самом деле, вместе со здешней работой и другими моими литейными цехами, мы производим чуть более двухсот изделий в месяц, - сказал Хаусмин. Брови Мичейла поползли вверх, и он поджал губы в беззвучном присвисте, но более молодой коллега покачал головой. - Это все вместе, Мичейл, - длинные орудия, карронады, полевые орудия, волки, все остальное. На данный момент мы также даем более половины общего объема производства артиллерии в королевстве. И, честно говоря, мы не можем поднять производство бронзовых пушек намного выше, чем сейчас. Просто не хватает меди и олова. Конечно, с появлением нового пороха для взрывных работ, как и для артиллерии, шахты сейчас производят все больше руды, но мы все равно постоянно сталкиваемся с нехваткой металла.

- А как насчет железных пушек? - спросил Мичейл.

- На самом деле тут значительно более яркая картина. - Хаусмин улыбнулся. - Те залежи железа, которые хотел разработать граф Хай-Рок, начинают казаться очень к месту, хотя я и не предполагал эксплуатировать их самому. Я планировал сдать права в аренду, но оказалось, что гораздо проще просто нанять опытных мастеров шахтной добычи и заставить их работать на меня. - Он покачал головой. - Конечно, мы не будем по-настоящему продвигаться дальше, пока не завершим каналы, но когда они будут открыты, производство действительно будет расти. Естественно, без новых контрактов короны на артиллерию я не смог бы сделать ничего такого.

- Конечно, - согласился Мичейл. В конце концов, он испытывал точно то же самое. Его канатные фабрики увеличили производство почти на триста процентов, а его текстильные мануфактуры росли еще более быстрыми темпами.

Новые хлопкоочистительные машины сделали сырое волокно доступным в огромных количествах, а производительность ткацких станков и прядильных машин, которые стали возможными благодаря "предложениям" Мерлина Этроуза, была просто ошеломляющей для тех, кто вырос с традиционными методами. Однако новые методы были также значительно более опасны для рабочих. Он делал все, что мог придумать, чтобы ограничить эти опасности, но чтобы поверить, нужно было увидеть огромное количество и протяженность приводных валов и ремней, необходимых для передачи мощности от водяного колеса к новому механизму. Каждый фут силового агрегата только и ждал своего часа, чтобы неосторожный заплатил сломанной или ампутированной конечностью, а сами ткацкие станки с механическим приводом могли нанести непоправимый вред тому, кто проявил неосторожность даже на мгновение.

Что ж, Эдуирд и его люди занимаются этим уже много лет. Нам остальным тоже придется научиться справляться, - подумал он.

Несмотря на то, что этот довод был верным, это не заставило его чувствовать себя намного лучше по отношению к мужчинам и женщинам, которые уже получили травмы при работе с новым оборудованием. По крайней мере, и у него, и у Хаусмина давно действовали пенсионные программы для поддержки работников, получивших травмы на работе. И, в отличие от некоторых своих собратьев, они даже не рассматривали возможность использования детей на новых фабриках.

А это значит, что мы не пострадаем так сильно, как некоторые другие, когда в следующем году вступят в силу новые законы короны против детского труда, - подумал он с некоторым несомненным удовлетворением. - Они с Хаусмином упорно боролись за то, чтобы они были применены немедленно, и он знал, что Кэйлеб хотел сделать именно это, но его совет уговорил его допустить период адаптации.

И какими бы недостатками ни обладала новая технология, ее преимущества были почти невероятными. Мичейл производил текстиль менее чем за четверть своих затрат до Мерлина, и даже со всеми его инвестициями в новое оборудование это должно было оказать заметное влияние на его прибыль. На самом деле, он и его торговые агенты уже слышали крики яростного возмущения от своих конкурентов с материка, когда он и остальная текстильная промышленность Чариса начали наводнять "их" рынки качественными товарами, к ценам на которые они просто не могли приблизиться, несмотря на транспортные расходы чарисийцев.

Конечно, сейчас мы экспортируем не так уж много холста, не так ли? - сардонически напомнил он себе. - Королевский чарисийский флот покупал каждый клочок парусины, который он мог изготовить, и по мере того, как в эксплуатацию вводилось все больше и больше ткацких станков с механическим приводом, превосходство предлагаемого им полотна становилось все более и более очевидным. Благодаря более плотному переплетению изготовленное по-новому полотно сделало паруса гораздо более эффективными и долговечными. В сочетании с медной обшивкой против обрастания, большая часть которой все еще производилась Хаусмином, это делало еще более заметным преимущество кораблей Чариса в скорости.

Даже сейчас спрос намного превышал его способность обеспечить его. И военно-морской флот первым нуждался в новом полотне, то есть большая часть торгового флота королевства все еще должна была "обходиться" старым, более свободным полотном. С другой стороны, его возможности увеличивались почти так же быстро, как у Хаусмина, так что вскоре он сможет расширить поставки и на гражданский рынок. Он с нетерпением ждал этого момента.

- Как ты справляешься с производственными проблемами на железных пушках? - спросил он Хаусмина.

- На самом деле, у нас их оказалось не так много, как я боялся. - Хаусмин пожал плечами. - То есть не на чугунных. Не говорю, что с железом все так же просто, как с бронзой, но наши методы изготовления колоколов оказались на удивление пригодными. Я также начинаю экспериментировать с кованым железом, но на данный момент это невероятно дорого. При этом расходуется гораздо больше кокса, а время, затрачиваемое на повторные нагревы, еще больше увеличивает стоимость изделий. А затем нам приходится выбивать шлак из блюмов, и даже с помощью новых, более тяжелых отбойных молотков это занимает невероятное количество времени, что еще больше увеличивает затраты. Если я смогу найти способ сделать все это более эффективно...

Его голос прервался, когда он, нахмурившись, задумчиво уставился на вид, который представлял только он сам, затем встряхнулся.

- Думаю, что в конечном итоге мы сможем снизить затраты на кованое железо. По крайней мере, до чего-то, скажем, не более чем в два раза превышающего стоимость бронзы, хотя это может быть немного чересчур оптимистично. Тем временем, однако, чугун будет намного дешевле бронзы, и я думаю, что у нас почти решены проблемы с производством оружия из него.

- Поверю тебе на слово, - сказал Мичейл. - В конце концов, производство железа - не моя область.

- Знаю. - Хаусмин повернулся, чтобы снова посмотреть в окно, задумчиво нахмурившись. - Вы знаете, одна из вещей, которые Мерлин делает в процессе, - это изменение того, как все мы думаем о подобных вещах, - медленно сказал он.

- Что это значит? - тон Мичейла выражал согласие, но он все равно искоса посмотрел на более молодого коллегу и выгнул бровь.

- Я говорил об этом с Ражиром Маклином в королевском колледже, - ответил Хаусмин. - Я всегда искал способы быть немного более продуктивным, немного более эффективным. Но все это было... я не знаю. Полагаю, это даже не метод проб и ошибок, а просто случай видения очевидных возможностей в рамках существующих, разрешенных методов. Теперь я ловлю себя на том, что активно размышляю о том, почему одна вещь работает лучше, чем другая. Что такого есть в данной технике, что делает ее превосходящей другую? Например, я знаю, что при переплавке и сборе примесей в шлак из чугуна получается кованое железо, но почему нагрев чугуна в полой печи с перемешиванием дает такой эффект? И как сделать следующий шаг к производству стали в более крупных и полезных слитках?

- И у тебя есть ответы на ваши вопросы? - тихо спросил Мичейл.

- Пока нет - по крайней мере, не для всех! Но иногда я нахожу последствия простого обдумывания таких вопросов немного пугающими. Сегодня мы так много делаем только потому, что это разрешено в соответствии с Запретами. Это почти просто еще один способ сказать: "Потому что мы всегда так делали". Все равно что использовать бронзу вместо железа для артиллерии. Конечно, у бронзы есть свои преимущества, но никогда не было причин, по которым мы не могли бы использовать железо, если бы действительно захотели. Мы просто этого не делали.

- Ты сказал, что обсуждал это с Ражиром. Случалось ли тебе делиться своими мыслями с кем-нибудь еще? Например, с архиепископом Мейкелом?

- Нет, не напрямую. - Хаусмин отвернулся от окна, чтобы встретиться лицом к лицу со своим старым другом и наставником. - Я действительно не думаю, что это необходимо, не так ли? Архиепископ - очень проницательный человек, Рейян.

- Это правда, - кивнул Мичейл. - С другой стороны, то, о чем ты говоришь, вопросы, которые ты задаешь себе... Ты понимаешь, как кто-то вроде Клинтана отреагировал бы на то, что ты только что сказал?

- Конечно. И я также не собираюсь ходить и говорить это кому попало. Знаешь, есть причина, по которой мне потребовалось так много времени, чтобы поделиться своими мыслями даже с вами! Но, несмотря на все, что сказал архиепископ, он четко осознает, что, прежде чем все закончится, этот раскол между нами и Храмом выльется в нечто гораздо большее, чем просто коррумпированность совета викариев. Вы ведь понимаете это, не так ли?

- Эдуирд, я понял это в первый же день, когда мы сели с сейджином Мерлином, и он начал делиться с нами своими мыслями.

- И вас это беспокоит? - тихо спросил Хаусмин.

- Иногда, - признался Мичейл. Он снова посмотрел в окно на дым, жару и бешеную активность, затем снова посмотрел на Хаусмина.

- Иногда, - повторил он. - В конце концов, я вдвое старше тебя. Это означает, что я гораздо ближе к тому, чтобы отчитаться перед Богом и архангелами, чем ты. Но Бог дал нам разум не только для того, чтобы мы могли отказаться им пользоваться. Маклин и колледж правы в этом, и архиепископ Мейкел прав в том, что мы должны сделать выбор. Мы должны осознать, чего именно Бог ожидает от нас. Вот почему Он дал нам свободу воли - об этом говорит сама инквизиция. И если я и делал неправильный выбор, то только после того, как изо всех сил старался сделать правильный. Мне просто остается надеяться, что Бог это поймет.

- Вся эта война пойдет так, как Клинтан и его приспешники даже не могли себе представить, - сказал Хаусмин. - На самом деле, это будет происходить так, как даже я не могу себе представить, но, по крайней мере, я пытаюсь это сделать.

- Конечно, это так. На самом деле, думаю, что, вероятно, есть только два человека - возможно, три - во всем королевстве, которые действительно понимают, куда мы все направляемся, - сказал Мичейл.

- О? - Хаусмин криво улыбнулся. - Дай угадаю - архиепископ, король и таинственный сейджин Мерлин?

- Конечно. - Мичейл улыбнулся в ответ.

- Полагаю, вам приходило в голову, что, когда, наконец, настанет день, когда Клинтан узнает все, чему нас научил Мерлин, он собирается объявить сейджина демоном?

- Конечно, это так. С другой стороны, я гораздо больше уважаю суждения - и, еще больше, честность - архиепископа Мейкела, и он действительно встречался с Мерлином. Если уж на то пошло, когда ты в последний раз видел, чтобы король Хааралд ошибался в своих суждениях о чьем-то характере? - Мичейл покачал головой. - Я доверяю суждениям этих двух людей - и короля Кэйлеба, если уж на то пошло, - а не суждениям этой свиньи в Зионе, Эдуирд. Если я ошибаюсь, то, по крайней мере, в Аду я окажусь в лучшей компании, чем на Небесах!

Глаза Хаусмина слегка расширились от прямоты Мичейла. Затем он фыркнул.

- Сделайте мне одолжение, Рейян, и не говорите ничего подобного никому другому, хорошо?

- Я старше тебя, Эдуирд, но еще не дряхлый умом.

- Какое облегчение!

- Я уверен. - Мичейл сухо усмехнулся, затем подбородком указал обратно в окно. - Но возвращаясь к моему предыдущему вопросу, ты думаешь, что железные пушки сработают?

- О, у меня никогда не было никаких сомнений на этот счет. Конечно, они будут тяжелее бронзы при заданной массе ядра, но они также будут намного дешевле. Не говоря уже о том факте, что они не собираются конкурировать за ограниченные поставки меди.

- Значит, в целом дела идут довольно хорошо?

- Вы имеете в виду, помимо того факта, что нам действительно нужно производить оружие по крайней мере в два раза быстрее? - Хаусмин ответил фырканьем.

- Кроме этого, конечно, - признал Мичейл, криво улыбаясь.

- Я бы не сказал, что они идут "хорошо", - сказал Хаусмин более трезво. - Не учитывая, с чем мы столкнулись. Но я должен сказать, что они идут лучше, чем я когда-либо ожидал. На самом деле самой большой проблемой с точки зрения новой артиллерии является конкуренция с винтовками. На них не только расходуется огромное количество железа и стали, но и требуется много высококвалифицированных рабочих. Мы обучаем новых людей так быстро, как только можем, но это все еще проблема.

- И то же самое мешает кому-то нанять их подальше от тебя, как только они пройдут обучение, верно?

- Я вижу, у вас были такие же кракены, кружащие вокруг ваших операций, - усмехнулся Хаусмин.

- Ну, конечно. В конце концов, гораздо дешевле позволить кому-то другому обучить их, а затем нанять!

- Не думаю, что это предложение сработало так хорошо, как надеялись некоторые конкуренты. - В голосе Хаусмина прозвучала несомненная нотка удовлетворения, почти самодовольства, и Мичейл громко рассмеялся.

- Меня никогда не перестает удивлять, насколько глупы некоторые из наших столь уважаемых коллег, - сказал текстильный магнат. - Или, по крайней мере, насколько глупыми они считают механиков! Неужели они думают, что кто-то, способный стать квалифицированным ремесленником, добивается этого, не имея работающего мозга? Наши сотрудники знают, что им лучше работать на нас, чем почти на любого другого. Не говоря уже о том, что каждый работающий мужчина и женщина в Чарисе знают, что мы всегда относились к нашим людям так хорошо, как только могли. Это не совсем то, что мы проснулись вчера и решили попробовать для разнообразия... в отличие от некоторых других работодателей. В прошлую пятидневку этот идиот Эрейксин действительно пытался нанять двух моих мастеров с фабрики на Ткацкой улице.

Хаусмин фыркнул с резким презрением. При той заботе, которую Уиллим Эрейксин когда-либо проявлял о своих работниках, он с таким же успехом мог бы быть харчонгским дворянином. На самом деле, Хаусмин был более чем наполовину готов поспорить, что большинство харчонгцев больше беспокоились о своих крепостных, чем Эрейксин и ему подобные о своих теоретически свободных работниках.

- Держу пари, его ждал оглушительный успех, - заметил он.

- Не так, чтобы кто-нибудь заметил этот успех. - Мичейл тонко улыбнулся. Затем улыбка превратилась в легкую хмурость. - Я бы хотел, чтобы было не так много других, кто разделял позицию Эрейксина. Особенно с учетом того, как все новые возможности для зарабатывания денег будут играть на их преобладающей жадности. О, - он махнул рукой, когда Хаусмин открыл рот, - я знаю, что он, вероятно, худший из всех. Но ты не можешь отрицать, что есть много других людей, которые чувствуют в основном то же самое. Люди, которые на них работают, - это просто еще одна статья расходов, а не собратья, и они сделают все возможное, чтобы снизить эту стоимость вместе со всем остальным.

- Возможно, они и сейчас так думают, - ответил Хаусмин, - но не думаю, что такое отношение даст им то, чего они ожидают. У меня могут возникнуть проблемы с наймом всех квалифицированных рабочих, которые мне нужны, - и у вас тоже, - но это потому, что их просто недостаточно. У нас никогда не было проблем с тем, чтобы убедить людей работать на нас, и Эрейксин не единственный, кто обнаружил, что сманить их у нас намного сложнее, чем они ожидали. Подумай об этом ханжеском ублюдке Кейри! И те немногие, кого им удалось нанять, также были не самыми нашими лучшими людьми. Учитывая давление, которое все эти новые инновации окажут на предложение квалифицированных рабочих, стоимость персонала будет только расти, как бы сильно они ни хотели снова снизить ее. Учитывая большую производительность на одного работника, относительная стоимость, конечно, снизится, но такие люди, как Эрейксин и Кейри, обнаружат, что работники, которыми они так долго злоупотребляли, будут работать на таких людей, как вы и я, а не на них.

- Я надеюсь, что ты прав, и не только из-за наших результатов, - сказал Мичейл.

- Вы тот, кто научил меня смотреть в будущее - да, и тот, кто научил меня никогда не забывать, что только потому, что человек может быть беднее меня, он не менее человек, имеющий не меньшее право на свое достоинство. - Выражение лица Хаусмина было необычно серьезным, когда он встретился взглядом с Мичейлом. - Это урок, который, надеюсь, я никогда не забуду, Рейян. Потому что, если я это сделаю, не думаю, что мне понравится человек, в которого я превращусь, по сравнению с тем, кем я являюсь сейчас.

Мичейл начал что-то говорить, затем слегка покачал головой и вместо этого сжал плечо Хаусмина. Текстильный фабрикант потерял обоих своих сыновей почти двадцать лет назад, когда галеон, на котором они находились, исчез в море со всем экипажем. Во многих отношениях Хаусмин занял ту ноющую пустоту, которую их смерти оставили в жизни Рейяна Мичейла. Он стал фактически суррогатным отцом младшим внукам Мичейла, его жена стала приемной тетей, и трое из этих внуков в настоящее время работают у Хаусмина, осваивая ремесло мастеров по изготовлению железа. С самого начала Мичейл не мог придумать ни одного человека, который был бы для них лучшим наставником.

- Ну, все это, конечно, очень поучительно, - сказал он затем с нарочитой легкостью. - Но моя официальная причина визита к тебе заключается в том, что нам нужно обсудить, как именно мы хотим справиться с управленческим кризисом на этой новой верфи в Теллесберге.

- Вам уже удалось создать партнерство? - брови Хаусмина удивленно приподнялись, и Мичейл кивнул.

- Объявление Айронхилла о том, что корона обеспечит сорок процентов первоначальных инвестиций, сделало свое дело, - сказал он.

- И что именно получает Кэйлеб в обмен на эти сорок процентов? - Несмотря на его собственный несомненный патриотизм, голос Хаусмина звучал более чем скептически.

- Очевидно, что военно-морской флот получает приоритет в строительстве, - спокойно ответил Мичейл. - И уверен, что на нас будут давить, чтобы мы предоставили Айронхиллу "семейные скидки" на цены. С другой стороны, в соглашении предусмотрено конкретное требование выкупа доли короны. Так что через три или четыре года - по моим оценкам, максимум через пять - мы будем полностью владеть компанией, открыто и без долгов.

- Что ж, это лучше, чем я опасался. - Хаусмин задумчиво потер подбородок, затем кивнул. - По-моему, это звучит достаточно справедливо. Имейте в виду, я хочу ознакомиться с предлагаемыми соглашениями в письменном виде!

- Меньшего я и не ожидал, - улыбнулся Мичейл. - Именно поэтому я просто случайно захватил с собой проект соглашения.

- "Просто так получилось", верно?

- Ты знаешь, я всегда был за то, чтобы убить как можно больше виверн одним камнем, - ответил Мичейл. - И, говоря о таком камне, одна из неофициальных причин моего визита - напомнить тебе, что на следующей пятидневке у Стивина день рождения и что Эйликс и Милдрид ждут тебя на ужин.

- Что? Следующая пятидневка? - моргнул Хаусмин. - Конечно, нет! Разве у него только что не был день рождения?

- Тот факт, что ты можешь задать этот вопрос, свидетельствует о том, что ты уже не так молод, как тебе кажется, - сказал Мичейл. - Да, на следующей пятидневке. На самом деле, ему будет одиннадцать.

- Хорошо, почему вы не сказали мне об этом с самого начала? Это гораздо важнее, чем любые заботы о производстве артиллерии! Как вы думаете, сколько у меня крестников? И у вас совсем не неограниченный запас правнуков, не так ли?

- Нет. - Мичейл покачал головой с легкой улыбкой. - Итак, мне сказать Милдрид, что ты будешь там?

- Я все еще говорю, что мы должны идти к Эрейстору, - проворчал Тадейо Мантейл, когда галеон "Саутуинд" оставил за кормой затянутое дымом небо Хэнт-Тауна.

Сэру Стиву Уолкиру потребовалась большая самодисциплина, чтобы не закатить глаза к небу и не произнести никаких искренних молитв о даровании сил. Помог тот факт, что он, по крайней мере, заставил Мантейла наконец согласиться с тем, что пора куда-то идти, а не топтаться на месте в Хэнт-Тауне и ждать, пока Кэйлеб соберется снять ему голову.

По крайней мере, в некотором роде.

- Во-первых, - терпеливо сказал он, - капитан не слишком заинтересован в попытке нарушить блокаду любого из портов Эмерэлда. Во-вторых, пройдет не так уж много времени, прежде чем Кэйлеб и Лок-Айленд решат вторгнуться в Эмерэлд. Вы действительно хотите быть там, когда они это сделают?

- Я не уверен, что его драгоценное вторжение в Эмерэлд пройдет так гладко, - почти раздраженно ответил Мантейл. - Армия Нармана намного более лояльна, чем те предательские ублюдки, которые были у меня.

- На самом деле меня не волнует, насколько лояльны его войска, по крайней мере, в долгосрочной перспективе, - сказал ему Уолкир. - У него их недостаточно, войска Кэйлеба еще более лояльны к нему, и я сильно подозреваю, что у чарисийских морских пехотинцев будет несколько собственных сюрпризов для Нармана. Почему-то мне кажется маловероятным, что все новые игрушки получил только флот Хааралда.

Мантейл сердито фыркнул, но, по крайней мере, не стал возражать, и Уолкир пожал плечами.

- Как я и говорил все это время, Тадейо. На Сэйфхолде не так много людей, чьи головы Кэйлеб хочет получить больше, чем вашу. Куда бы вы ни пошли, это должно быть такое место, куда он вряд ли придет с визитом в ближайшее время. Это не совсем описывает Эмерэлд, и я не думаю, что это будет намного дольше описывать Корисанду. Так что остается только где-то на материке. И если нам все равно придется ехать на материк, то Зион - единственный логичный пункт назначения.

- Я знаю, знаю! Вы, конечно, достаточно часто объясняли мне свои рассуждения.

Челюсть Мантейла сжалась, когда он еще раз оглянулся на город, который, как он когда-то думал, будет принадлежать ему всю оставшуюся жизнь. Что и было истинным корнем проблемы, - размышлял Уолкир. - Мало того, что Мантейл был в ярости из-за того, что приз вырвали из его рук, но он был настолько уверен в будущем, что не предусмотрел того исхода, если Чарис действительно выиграет у альянса, созданного храмовой четверкой.

И я не собираюсь рассказывать ему о том условии, которое я, безусловно, предусмотрел, - еще раз сказал он себе.

- Ну, мне трудно представить кого-либо, кого канцлер и великий инквизитор будут рады видеть больше, чем вас, - сказал он вместо этого. - Доказательство того, что не все дворяне Кэйлеба поддерживают его богохульство, будет приветствоваться, и я уверен, что они как можно скорее будут готовы поддержать ваши усилия по освобождению графства Хэнт.

Мантейл снова фыркнул, но уже с посветлевшим выражением лица. Несмотря на свое свирепое настроение, он не был застрахован от размышлений о том, что кошелек Храма был более чем достаточно глубоким, чтобы поддерживать тот стиль его жизни, к которому он привык. При условии, конечно, что он сможет стать для них достаточно ценной фигурой.

- Что ж, - сказал он наконец, с определенной решимостью поворачиваясь спиной к уменьшающейся перспективе своей бывшей столицы, - я, конечно, не могу спорить ни с чем из этого. И правда в том, - продолжил он с видом человека, делающего чистую правду, - что мне следовало выслушать вас гораздо раньше, чем я это сделал.

По крайней мере, в этом ты прав, - кисло подумал Уолкир.

- Нелегко убедить себя сократить свои потери, - сказал он вслух. - Я знаю, что это особенно верно, когда кто-то так долго и усердно работал на графство Хэнт, как вы. Но то, на чем вы должны сосредоточиться сейчас, - это когда-нибудь вернуться снова. И вы, возможно, тоже захотите подумать об этом. Уверен, что вы будете первым чарисийским дворянином, достигшим Зиона, первым уроженцем Чариса, который предложит свой меч на службу Матери-Церкви. Когда, наконец, придет время заменить всех этих предательских, еретических дворян, которые решили отдать свой жребий Кэйлебу и Стейнейру, вы вполне можете оказаться самым старшим из всех доступных кандидатов. Если это так, то Хэнт - это не все, что вы получите в качестве компенсации за свои потери и заслуженной награды за вашу преданность.

Мантейл снова кивнул, рассудительно, с выражением поистине благородной решимости.

- Вы правы, Стив. Вы правы. - Он протянул руку и сжал плечо другого мужчины. Он постоял так несколько секунд, затем глубоко вздохнул.

- Вы правы, - повторил он, - и я не забуду этого, если когда-нибудь придет время, когда смогу вознаградить вас должным образом, я обещаю. Но в то же время, думаю, что пойду вниз. Почему-то, - он невесело улыбнулся, - в данный момент я не очень наслаждаюсь пейзажем.

В воздухе, циркулирующем по роскошно обставленным и декорированным апартаментам, витал тонкий аромат. Верхний вентилятор, приводимый в действие слугой в подвале, который терпеливо и бесконечно крутил рукоятку на дальнем конце шкивов и валов, вращался почти беззвучно. Улица снаружи представляла собой широкий проспект с фасадами дорогих домов - хорошо вымощенный и тщательно ухоженный, безупречно подметенный и вымытый каждый день. Птицы и тихо посвистывающие виверны сидели на декоративных грушевых деревьях в широких зеленых островках, вытянувшихся по центру этой улицы, или порхали вокруг кормушек, установленных обитателями этих дорогих резиденций.

Большинство из этих резиденций были особняками второстепенных ветвей великих церковных династий Зиона. Хотя это определенно был один из фешенебельных районов, он находился достаточно далеко от Храма, чтобы относиться к просто "респектабельным", и многие особняки перешли в другие руки, либо потому, что состояние первоначальных владельцев улучшилось настолько, что они переехали в более стильные кварталы в другом месте, или потому, что это состояние упало настолько, что вынудило их продать.

Именно так эта конкретная резиденция много лет назад перешла во владение мадам Анжилик Фонда.

По соседству были такие, которые находили присутствие мадам Анжилик нежелательным, но их было немного, и, как правило, они держали свое мнение при себе, потому что у мадам Анжилик были друзья. Влиятельные друзья, многие из которых даже сегодня остались... клиентами.

Тем не менее, она также понимала ценность осмотрительности, и ее заведение предлагало такую же осмотрительность своим клиентам, наряду с услугами ее изысканно красивых и хорошо обученных молодых леди. Даже те, кто сожалел о ее присутствии среди них, понимали, что заведения, подобные этому, были необходимой и неизбежной частью города Зиона, и, в отличие от некоторых более убогих заведений, по крайней мере, мадам Анжилик не допускала азартных игр или пьяных дебошей. В конце концов, ее клиентура состояла только из высших эшелонов церковной иерархии.

Она почти наверняка была одной из самых богатых женщин во всем городе. Действительно, она могла бы быть самой богатой женщиной с точки зрения ее собственной личной ценности, а не ее положения в одной из великих церковных семей. Ходили упорные слухи, что до того, как она выбрала свое призвание и сменила имя, она могла претендовать на членство в одной из этих семей, хотя на самом деле никто в это не верил. Или не был готов признать это, если бы поверил.

В сорок пять ее собственные трудовые будни остались позади, хотя она сохранила стройную фигуру и большую часть восхитительной красоты, которые сделали ее столь успешной до того, как она продвинулась в ряды руководства. С другой стороны, ее феноменальный успех зависел не только от физической красоты или атлетизма в постели, хотя она в избытке обладала обоими этими качествами. Однако, что еще более важно, Анжилик Фонда обладала также острым, проницательным умом, сочетающимся с живым чувством юмора, отточенной наблюдательностью, искренним чувством сострадания и способностью с остроумием и обаянием отстаивать свою точку зрения в любой дискуссии, независимо от темы.

Многие одинокие епископы, архиепископы или даже викарии на протяжении ряда десятилетий пользовались ее изысканным обществом. Если бы она была из тех женщин, которые склонны вмешиваться в политику, многочисленные и разнообразные церковные секреты, которые были ей доверены за те же годы, стали бы разрушительным оружием. Однако это была опасная игра, и мадам Анжилик была слишком мудра, чтобы играть в нее.

Кроме того, - спокойно подумала она, глядя на тихий район за окном, - у нее было лучшее применение большинству этих секретов.

- Вы посылали за мной, мадам?

Она отвернулась от окна, грациозно взмахнув прозрачными юбками и шелестя шелком по атласной коже. Несмотря на свой возраст, она продолжала излучать ауру чувственности, зрелое ощущение собственной страстной натуры, с которой не смогла бы сравниться ни одна девушка. Казалось, она не могла перестать двигаться грациозно, даже если бы захотела, и в глазах простовато одетой служанки, стоявшей в дверях, промелькнуло что-то похожее на зависть.

- Да, Эйлиса, - сказала мадам Анжилик. - Пожалуйста, входите.

Вежливость Анжилик, даже со своими слугами, была естественной и инстинктивной, но никогда не возникало вопроса, кто здесь хозяйка, а кто прислуга. Эйлиса подчинилась вежливому приказу, взяла свою сумку для шитья и закрыла за собой дверь.

- Боюсь, у меня есть несколько мелких ремонтных работ, - сказала Анжилик, слегка повысив голос, пока дверь закрывалась.

- Конечно, мадам.

Дверь захлопнулась, и выражение лица мадам Анжилик изменилось. Спокойный, элегантный вид превосходства исчез, а ее выразительные глаза, казалось, углубились и потемнели, когда она протянула руки. Эйлиса мгновение смотрела на нее, а затем ее собственный рот сжался.

- Да, - тихо сказала Анжилик, взяв руки другой женщины в свои и крепко сжав их. - Это подтвердилось. Послезавтра, через час после рассвета.

Эйлиса глубоко вздохнула, и ее руки в ответ сжали руку Анжилик.

- Мы знали, что это должно было произойти, - тихо сказала она, и ее голос изменился. Акцент служанки низшего класса исчез, превратившись в четкую, почти текучую дикцию одной из самых престижных школ земель Храма, и какое-то неопределимый сдвиг в позе тела отразил это изменение.

- Я все еще надеялась, - ответила Анжилик, ее глаза заблестели. - Конечно, кто-то мог бы просить о помиловании для него!

- Кто? - глаза Эйлисы были жестче и суше, чем у Анжилик, но в них также было больше гнева. - Круг не мог. Чего бы я ни хотела, я всегда знала это и почему. А если они не могли, то кто еще осмелился бы на это? Его собственная семья - даже его собственный брат! - либо проголосовали за утверждение приговора, либо воздержались "из-за давних уз привязанности" между ними. - Она выглядела так, как будто хотела плюнуть на блестящий деревянный пол камеры. - Трусы. Все они трусы!

Анжилик на мгновение крепче сжала ее руки, затем отпустила их и обняла ее одной рукой.

- Это был великий инквизитор, - сказала она. - Никто из них не осмелился бросить ему вызов, особенно после того, что чарисийцы сделали с флотом вторжения... и после того, как Кэйлеб назначил Стейнейра его преемником, а Стейнейр отправил то ужасное письмо великому викарию. Весь совет в ужасе, хотят они это признавать или нет, и Клинтан полон решимости дать им столько крови, сколько они хотят.

- Не оправдывайся перед ними, Анжилик, - мягко сказала Эйлиса. - Не оправдывайся даже перед ним.

- Он никогда не был плохим человеком, - сказала Анжилик.

- Нет, не плохой человек, только продажный. - Эйлиса сделала еще один глубокий вдох, и ее нижняя губа на мгновение задрожала. Затем она почти сурово встряхнулась. - Они все продажны, и именно поэтому ни один из них не встал бы на его защиту. В Писании сказано, что все люди пожинают то, что посеяли, а он никогда не сеял ничего достаточно сильного, чтобы устоять перед лицом этой бури.

- Нет, - печально согласилась Анжилик, затем расправила плечи, подошла к креслу у окна и вытянулась вдоль него, прислонившись спиной к мягкому подлокотнику с одного конца, откуда она могла снова смотреть на умиротворяющее спокойствие улицы.

Эйлиса последовала за ней и слегка улыбнулась, увидев висящими три платья, готовые к починке. Если только она не ошиблась в своих предположениях, Анжилик намеренно порвала по крайней мере два из них, но это было типично для нее. Когда она вызвала швею, чтобы починить поврежденную одежду, одежда, о которой идет речь, не была действительно повреждена... Однако так получилось.

Эйлиса открыла свою сумку и начала доставать иголки, нитки, ножницы и наперстки... Все это, кроме ниток, - с иронией подумала она, - было сделано в Чарисе. Одной из причин, побудивших Анжилик предложить ей свою нынешнюю роль, был тот факт, что она на самом деле была необычайно искусной швеей. Конечно, это было потому, что это было хобби богатой женщины, а не потому, что служанка зарабатывала на жизнь.

Эйлиса села в гораздо более скромное, но все же удобное кресло и начала работать над первым платьем, в то время как Анжилик продолжала задумчиво смотреть в окно. Несколько минут прошло в тишине, прежде чем Анжилик пошевелилась и повернула голову, подперев подбородок поднятой ладонью и посмотрев на Эйлису.

- Ты собираешься рассказать мальчикам? - тихо спросила она, и игла Эйлисы на мгновение замерла. Она посмотрела на нее, закусив губу, затем покачала головой.

- Нет. Пока нет. - Ее ноздри раздулись, и она снова начала накладывать аккуратные, идеальные стежки. - Конечно, в конце концов им придется узнать. И Тимити, я думаю, уже подозревает, что происходит. Но я не рискну рассказать им, пока не увезу их в безопасное место. Или, по крайней мере, - она улыбнулась с горьким, бесплодным юмором, - в более безопасное место.

- Я могла бы доставить тебя на борт корабля завтра. - Заявление Анжилик прозвучало неуверенно, но Эйлиса снова покачала головой.

- Нет. - Ее голос был более резким. - Это был не очень хороший брак во многих отношениях, но он мой муж. И в конце своей жизни, я думаю, возможно, он наконец-то отыскал хотя бы след человека, который, как я всегда знала, был скрыт где-то глубоко внутри него. - Она посмотрела на Анжилик, ее глаза наконец наполнились слезами. - Я не брошу этого человека, если он, наконец, нашел его.

- Это будет ужасно, - предупредила Анжилик. - Ты это знаешь.

- Да, знаю. И я хочу запомнить это. - Лицо Эйлисы посуровело. - Я хочу иметь возможность рассказать им, как это было, что они сделали с ним во имя Бога. - Последние два слова сочились кислотой, и Анжилик кивнула.

- Если это то, чего ты хочешь, - мягко сказала она.

- Я хочу иметь возможность рассказать им, - повторила Эйлиса.

Анжилик смотрела на нее всего несколько секунд, затем улыбнулась со странной смесью нежности, печали и воспоминаний.

- Как жаль, что он никогда не знал, - сказала она. Эйлиса посмотрела на нее, как будто озадаченная очевидной сменой темы.

- Знал что?

- Не знал о нас. Не знал о том, как долго мы знаем друг друга, о том, что мы продолжали надеяться увидеть в нем. Было так трудно удержаться, чтобы просто не взять его за ворот сутаны и не попытаться вколотить в него немного здравого смысла!

- Мы не могли так рисковать. Ну, ты бы не смогла. - Эйлиса вздохнула. - Возможно, я могла бы. Возможно, мне следовало бы это сделать, но он всегда был слишком занят игрой. Он никогда не слышал меня, когда я бросала намек, никогда не признавал предложения. Они просто прошли мимо него, и я боялась быть слишком откровенной. И, - настала ее очередь печально улыбнуться, - я всегда думала, что время еще будет. Я никогда не думала, что он может дойти до этого.

- Я тоже, - сказала Анжилик и откинулась на спинку сиденья у окна, сложив руки на коленях.

- Я буду скучать по твоим письмам, - сказала она.

- Лисбет займет мое место, - сказала Эйлиса. - Ей потребуется несколько месяцев, чтобы полностью согласовать все условия доставки, но она знает, что делать.

- Я говорила не об этом. - Анжилик криво улыбнулась. - Я говорила о твоих письмах. Знаешь, многие другие действительно припоминают мне мое прошлое. Те, кто вообще знает об этом. Ты никогда этого не делала.

- Конечно, я этого не делала. - Эйлиса тихо, мягко рассмеялась. - Я знаю тебя с тех пор, как тебе было меньше года, Анжилик! И твое "прошлое" - это то, что сделало тебя такой эффективной.

- Но иногда было так странно обсуждать его с тобой, - задумчиво сказал Анжилик.

- Да, так и было. Иногда. - Эйлиса снова склонилась над своим шитьем. - Во многих отношениях ты была больше его женой, чем я когда-либо. После рождения мальчиков ты, конечно, видела его больше, чем я.

- Тебя это возмутило? - голос Анжилик был тихим. - Знаешь, я никогда не осмеливалась спросить тебя об этом.

- Меня возмущал тот факт, что властные игры, в которые он играл здесь, в Зионе, были для него важнее, чем его семья, - ответила Эйлиса, не отрываясь от своей работы. - Меня возмущал тот факт, что он искал утешения в борделях. Но это был его мир, тот, в котором он родился. Это не твоя вина и не твоих рук дело, и я никогда не обижалась на тебя.

- Я рада, - тихо сказала Анжилик. - Я рада, Эйдорей.

Капитан сэр Данкин Йерли стоял на юте КЕВ "Дестини", заложив руки за спину, и наслаждался свежим предрассветным воздухом бухты Маргарет. Небо на востоке, за темной, все еще почти невидимой громадой Земли Маргарет, становилось бледно-золотым и лососевым, а тонкие полосы облаков казались высоким голубым дымом на фоне все более бледных небес. Луна все еще была едва видна, выглядывая из-за края западного горизонта, но звезды почти исчезли, и бриз гнал "Дестини" вперед со скоростью пять или шесть узлов, при всех парусах, поднятых вплоть до брам-стенег.

Йерли гордился своим командованием. Пятидесятичетырехпушечный галеон был одним из самых мощных военных кораблей в мире, и Йерли командовал им менее пяти пятидневок. Его предыдущий корабль, галера "Куин Жессика", отличился в битве при проливе Даркос, и "Дестини" был его наградой. Он подозревал, что корабль достался бы кому-то другому, несмотря на его боевые заслуги, если бы он также не провел два с половиной года, командуя торговым галеоном. В конце концов, офицеры военно-морского флота, имеющие опыт обращения с квадратным такелажем вместо галер, были не таким уж обычным явлением.

Так тому и быть, - самодовольно подумал он. - Его старший брат думал, что трехлетний перерыв на причалах торгового флота станет поцелуем смерти для его военно-морской карьеры, но он ошибался. Я сказал ему, что опыт службы в торговом флоте пойдет на пользу верховному адмиралу, придаст мне тот "всесторонне развитый" вид, который он всегда так рад видеть. Конечно, я должен признать, что не ожидал, что это будет выглядеть хорошо по тем причинам, по которым это было на самом деле. Кто бы мог подумать, что галеоны сделают галеры устаревшими?

Его брат, конечно, не ожидал этого... Вот почему Аллейн вернулся к обучению, чтобы научиться обращаться с галеонами, в то время как Данкин получил "Дестини". Он старался не злорадствовать слишком сильно всякий раз, когда сталкивался со своим любимым братом. Действительно, он это сделал!

Губы сэра Данкина дрогнули при этой мысли, и он набрал полную грудь воздуха, поражаясь тому, каким чудесным казался мир в это прекрасное утро.

Прозвенел корабельный колокол, отбивая полчаса, и сэр Данкин оглянулся на набирающий силу рассвет. Земля по левому борту оставалась голубой загадкой, выпуклой на фоне утреннего неба, когда солнце начало подниматься над краем мира, но она начинала становиться более заметной. Пройдет совсем немного времени, прежде чем Йерли сможет начать разбираться в деталях, и он почувствовал укол чего-то очень похожего на сожаление. В течение часа на его тихий ют вторгнутся другие, а через несколько часов после этого "Дестини" снова станет пленником своего якоря и суши.

И останется в таком состоянии на следующие три пятидневки... или даже дольше, если окажется, что пассажиру Йерли понадобятся услуги его корабля или его морских пехотинцев.

Не глупи, - строго сказал он себе. - Знаешь, на самом деле это не твой корабль. Король Кэйлеб достаточно любезен, чтобы одолжить его тебе и даже заплатить за то, чтобы ты командовал им, но взамен он ожидает, что ты будешь время от времени выполнять для него случайную работу. Возможно, это неразумно с его стороны, но так оно и есть.

Он снова улыбнулся, затем повернулся, чтобы посмотреть на вахтенного мичмана, стоявшего у борта справа, чтобы предоставить своему капитану единоличное владение наветренной частью юта.

- Мастер Эплин-Армак! - позвал он.

- Да, сэр?

Мичман рысцой пробежал по настилу палубы, и Йерли подавил желание покачать головой в знакомом замешательстве. Молодой Гектор Эплин был самым молодым из мичманов "Дестини", но все пятеро остальных, включая парней на целых шесть лет старше его, подчинялись ему почти автоматически. К его чести, он, казалось, совершенно не осознавал их отношения. Конечно, это было не так, что только заставило Йерли думать о нем лучше из-за того, как он вел себя. Мальчику, которому только что исполнилось двенадцать, было нелегко устоять перед искушением заставить семнадцатилетних или восемнадцатилетних плясать под его дудку, но именно это и сделал мичман Эплин.

Только, конечно, на самом деле это был не "мичман Эплин". В эти дни юношу должным образом величали "мастер мичман его светлость герцог Даркос Гектор Эплин-Армак".

В случае с Эплином король Кэйлеб применил древнюю, чисто чарисийскую традицию. Насколько было известно Йерли, ни одно другое королевство на всем Сэйфхолде не придерживалось чарисийской практики принятия простолюдинов в королевский дом в знак признания выдающихся заслуг перед короной и королевским домом. Только простолюдины могли быть усыновлены таким образом (именно так несколько поколений назад было создано графство Лок-Айленд, - размышлял Йерли), и они становились членами королевского дома во всех смыслах. Единственным ограничением было то, что они и их дети стояли вне очереди наследования. Кроме того, молодой Эплин-Армак имел преимущество перед всеми другими аристократами Чариса, за исключением столь же молодого герцога Тириэна, и любые дети, которых он когда-нибудь произведет на свет, также будут членами королевского дома.

Лично Йерли был совершенно уверен, что юноша был рад тому, что его как можно быстрее снова отправили в море. На флоте существовала традиция, согласно которой старший офицер никогда не использовал титул младшего офицера, если младший офицер, о котором идет речь, был пэром королевства, чей титул имел приоритет над титулом старшего офицера, о котором идет речь. Вместо этого применялось его военно-морское звание, и поскольку титул молодого Эплин-Армака имел приоритет над титулом любого старшего офицера королевского флота, включая верховного адмирала Лок-Айленда, он мог довольно легко вернуться к гораздо более удобной роли простого "мастера мичмана Эплин-Армака", что было для него огромным облегчением.

Конечно, в чисто общественных случаях правила были другими. Это, вероятно, означало, что хорошо, когда у экипажа королевского корабля было мало возможностей пообщаться на берегу. И Йерли намеревался позаботиться о том, чтобы герцог проводил как можно больше этих редких светских мероприятий именно на борту корабля.

Давайте пощадим мальчика, насколько сможем, по крайней мере, до тех пор, пока ему не исполнится, скажем, четырнадцать. Самое меньшее, что мы можем сделать, это дать ему время закончить обучение правильным манерам за столом, прежде чем ему придется ужинать с другими герцогами и князьями!

Что просто оказалось одним из тех занятий, когда Йерли лично обучал мальчика.

Эплин-Армак закончил пересекать палубу и коснулся левого плеча, отдавая честь. Йерли серьезно ответил тем же, затем мотнул головой в сторону неуклонно проступающей земли по левому борту.

- Спуститесь вниз, если хотите, мастер Эплин-Армак. Передайте мои наилучшие пожелания графу и сообщите ему, что мы войдем в гавань Хэнт-Тауна, как и планировалось.

- Есть, есть, сэр!

Эплин-Армак снова отдал честь и направился к кормовому люку.

Он двигался не как двенадцатилетний ребенок, - подумал Йерли. Возможно, это было одной из причин, по которой старшим мичманам было так легко принять его как равного. Эплин-Армак был худощавым юношей, которому никогда не суждено было стать особенно высоким или широкоплечим, но он, казалось, не осознавал этого. Была уверенность, ощущение того, что он знает, кто он такой, несмотря на его совершенно очевидный постоянный дискомфорт из-за возвеличивающего его патента на благородство. Или, возможно, дело было просто в том, что, в отличие от тех других мичманов, юный Эплин-Армак знал, что ему больше никогда в жизни не придется столкнуться с чем-то худшим, чем то, что уже случилось с ним на борту КЕВ "Ройял Чарис".

Полагаю, - мрачно подумал Йерли, - что, когда твой собственный король умирает у тебя на руках, это помогает тебе взглянуть на остальной мир в перспективе.

- Итак, Мерлин, что интересного ты видел в последнее время?

Король Кайлеб криво улыбнулся, когда он и его личный телохранитель стояли на балконе дворца, пока опускалась ночь. Кэйлеб часто ел в своих покоях, и его камердинер, Галвин Дейкин, только что закончил следить за тем, как убирали стол после ужина. Он скоро вернется, чтобы проследить за приготовлениями Кэйлеба ко сну. Ни Кэйлеб, ни его отец никогда не видели причин содержать армию личных слуг, требовавшихся некоторым другим правителям, особенно на материке, для обслуживания каждой их нужды, но Дейкин был с Кэйлебом с тех пор, как он был мальчиком. Отучить его от привычки проверять, почистил ли "молодой хозяин" зубы перед сном, было гораздо более сложной задачей, чем просто иметь дело с храмовой четверкой!

Теперь Кэйлеб с нежным раздражением покачал головой, затем глубоко вздохнул, когда они с Мерлином смотрели на его столицу. Что бы ни происходило в Храме, и что бы ни происходило в залах дипломатии по всему Сэйфхолду, набережная Теллесберга была оживленным ульем. Уничтожение флотов их врагов освободило торговые суда, которые стояли у причалов или на якоре в бездействующем порту, пока они пережидали войну. Теперь все владельцы этих судов отчаянно пытались вывести их обратно в море с грузами, которые скопились на складах Теллесберга. И возможность того, что порты Хэйвена и Ховарда могут быть закрыты для них, несомненно, сыграла свою роль в их мышлении, - подумал Мерлин. - Они хотели, чтобы их грузы были доставлены, проданы и оплачены до того, как будет объявлено какое-либо эмбарго.

Будет интересно посмотреть, оправдаются ли прогнозы Хаусмина о моделях торговли, - размышлял он.

- На самом деле, я видел довольно много "интересных вещей", - сказал он вслух мягким тоном. - Я планирую написать о большинстве из них для Бинжэймина. Полагаю, вы хотите краткую версию?

- Правильно предполагаешь.

Кэйлеб повернулся, прислонился спиной к балюстраде балкона высотой по пояс и оперся на нее локтями, чтобы посмотреть на Мерлина. Он никогда не слышал о самонаводящихся автономных разведывательно-коммуникационных платформах и никогда не слышал о почти микроскопически маленьких сенсорах-паразитах, которые может установить такой снарк. Но, как и его отец до него, он привык полагаться на точность "видений" Мерлина. И, в отличие от большинства других людей, которые знали об этих видениях, у Кэйлеба было очень проницательное представление о том, что в них не было ничего особенно "чудесного", хотя была небольшая упомянутая Мерлином проблема, что они нарушали Запреты Джво-дженг. Что, чудесно это или нет, сделало бы их - и Мерлина - анафемой в глазах инквизиции.

Продолжать принимать помощь Мерлина после обнаружения этого незначительного факта было не самым легким поступком, который Кэйлеб Армак когда-либо делал в своей жизни, но он был не более склонен, чем его отец, оглядываться назад и пересматривать свои решения.

- С чего бы вы хотели, чтобы я начал? - вежливо спросил Мерлин.

- Ну, полагаю, ты мог бы начать с королевы Шарлиэн. Если, конечно, ты не хочешь рассказать мне о чем-то более интересном.

Выражение лица Кэйлеба было почти таким же резким, как и его тон, и Мерлин усмехнулся. Предполагалось ли это государственным браком или нет, Кэйлеб заметно нервничал из-за реакции чисхолмской королевы на его предложение. Тот факт, что он никогда даже не видел ее портрета, похоже, не уменьшал его внутренних бабочек и не улучшал его поведение.

Он действительно очень молод для правящего короля, не так ли? - задумался Мерлин. Затем его смешок затих. - И он слишком молод, чтобы заключать хладнокровный политический брак. Конечно, думаю, он будет приятно удивлен, когда наконец-то увидит ее.

- На самом деле, - сказал он, - считаю, что она очень тщательно обдумывает эту идею. И, как я подозреваю, благосклонно, хотя в данный момент она не распространяется об этом. Она открыто не выдавала себя тем или иным образом, даже с Грин-Маунтином, а из всего ее окружения он ближе всех напоминает отца. Но она проводила довольно много времени в своей комнате, перечитывая ваши письма. И, - сапфировые глаза Мерлина заблестели, - она также потратила немало времени, разглядывая ваш портрет, который мы послали.

- О, Боже! - Кэйлеб закатил глаза. - Я знал, что никогда не должен был позволять тебе и Рейджису уговаривать меня послать ей эту штуку! Если она думает, что это абсолютно бессмысленное выражение лица является точным отражением моих мыслительных процессов, она побежит в другую сторону так быстро, как только сможет - вероятно, с криками на ходу!

- Чепуха! - бодро сказал Мерлин. - Я сам думаю, что там очень хорошее сходство. Конечно, я не молодая и красивая принцесса.

По крайней мере, больше нет, - мысленно добавил он. - Но поверьте мне, Кэйлеб. Вы, очевидно, не лучший судья в том, как любая женщина отреагирует на этот портрет. И пусть даже не особенно красивый.

- Ты хочешь сказать, что это так? - Несмотря на легкий тон Кэйлеба, Мерлин знал, что вопрос был более серьезным, чем юный король хотел признать, и он решил сжалиться над молодым человеком.

- Если быть до конца честным, я бы не сказал, что она "красавица", Кэйлеб. Однако она необычайно привлекательная молодая женщина, и очень сомневаюсь, что какой-либо мужчина мог бы придраться к ее фигуре или к тому, как она себя ведет. И если она не писаная красавица, то у нее есть нечто гораздо более важное: характер и интеллект. Вы говорите не о хорошенькой куколке, поверьте мне. Я сильно подозреваю, что большинство людей забывают, что она не красива, когда проводят много времени в ее обществе... и когда она войдет в года, это будет так же верно, как и сейчас.

- Действительно? - Что-то в голосе Мерлина подсказало Кэйлебу, что он был совершенно искренен, и король соответственно ослабил свою собственную бдительность. - Это правда, Мерлин? Ты не просто пытаешься заставить меня чувствовать себя лучше из-за этого?

- Это правда, Кэйлеб. На самом деле, судя по тому, что я видел о Шарлиэн, она почти наверняка лучшая из возможных пар, которую вы могли бы найти. О, думаю, Рейджис, вероятно, прав, когда говорит, что вам не нужно жениться на ней, чтобы втянуть Чисхолм в союз с Чарисом. Правда в том, что вам обоим больше некуда идти, и я уверен, что логика этого будет столь же убедительна для Шарлиэн и ее советников, как и для вас с Рейджисом.

- Где, я думаю, он ошибается, так это в своем аргументе о том, что вам не следует спешить связывать себя обязательствами, потому что ваша... скажем так, семейная доступность - это такая ценная дипломатическая карта. Это может быть правдой при нормальном ходе политики, но в данном случае, полностью игнорируя тот факт, что вам нужно как можно быстрее произвести на свет собственного наследника, на ком бы вы женились? На дочери Гектора Айрис? Из нее получилась бы грозная королева Чариса, и она, вероятно, так же умна, как Шарлиэн, но в конце концов вы ни за что не смогли бы избежать яда в своем бокале с вином. Или, что насчет старшей дочери Нармана, княжны Марии? Она тоже умна, хотя и не настолько, как Шарлиэн или Айрис, но она также очень привязана к своему отцу. Если в итоге он станет на голову или около того короче, она вам этого не простит. И, честно говоря, не думаю, что вам понадобится династический брак, чтобы удержать Эмерэлд в узде после завоевания.

- После завоевания, - повторил Кэйлеб. - Мне нравится, как это звучит, даже если я подозреваю, что все демонстрируют слишком большую беспечную уверенность в нашей способности побить Нармана в любое время, когда нам захочется. Но возвращаясь к Шарлиэн...?

- Я просто говорю, что вам нужно понять, что эта молодая женщина может многое предложить вам, если вы достаточно умны, чтобы сделать ее своим партнером, а не просто женой. Из того немногого, что ваш отец когда-либо говорил мне о вашей матери, думаю, что у них, вероятно, был такой брак, который вам нужно заключить, если она скажет "да". Никогда не совершайте ошибку, думая об этом как о простой сделке по оформлению альянса, Кэйлеб. Прислушивайтесь к этой женщине. Несмотря на ее рождение, никто не вручал ей трон, и, насколько я могу судить, никто не ожидал, что она сохранит его. Но она все еще на нем, а мужчины, которые думали, что могут контролировать ее или узурпировать ее трон, - нет. Она сама по себе грозная сила, даже если храмовая четверка совершила ошибку, слишком легкомысленно отнесшись к ней и всему ее королевству, и думаю, что ваши враги обнаружат, что вы двое вместе будете гораздо более опасной комбинацией, чем были бы по отдельности.

- Это именно то, на что я надеюсь, - тихо сказал Кэйлеб.

- Ну, я, конечно, не могу сказать наверняка, но если бы я был игроком, делающим ставки, то сказал бы, что шансы на то, что она согласится, велики. Это имеет так много смысла во многих отношениях, и это действительно отвечает на вопрос о том, будут ли Чарис и Чисхолм оба серьезно привержены союзу между ними.

- И за то, чтобы раздавить песчаную личинку, которая лежит между нами, - голос Кэйлеба был значительно жестче, чем раньше. - Я тоже этого хочу, Мерлин. Я хочу этого так сильно, что чувствую его вкус.

- Больше, чем вы хотите Эмерэлд? - Мерлин бросил вызов нейтральным тоном, и Кэйлеб рассмеялся.

- Хорошо, я хочу Эмерэлд. По многим причинам. Я не забыл, кто помог Калвину нанять убийц, которые пытались убить меня. И, если рассуждать логически, Эмерэлд гораздо более ценен для нас... и он гораздо более опасная отправная точка для будущих нападений на нас. Не говоря уже о том, что Эмерэлд, в отличие от Корисанды, очень естественно и аккуратно вписывается в нашу сферу торговли и развития. Но, судя по всему, что ты сказал, по всему, что сообщили нам шпионы Бинжэймина, Гектор всегда был главной движущей силой против нас.

- Я бы не стал заходить так далеко, - сказал Мерлин. - Признаю, что он гораздо более хладнокровный и амбициозный человек, чем Нарман. На самом деле, он странный парень во многих отношениях. Дома его можно назвать добрым тираном; он не потерпит никаких посягательств на свою власть, и он совсем не прочь заявить об этом... твердо, но он дает своему народу действительно хорошее правление. Не совершайте ошибку, Кэйлеб, думая, что он не пользуется особой популярностью у своего народа. Но когда дело доходит до внешней политики, это совершенно другой человек, которым движут амбиции, и он не видит абсолютно никаких причин беспокоиться о таких мелочах, как мораль.

- Честно говоря, думаю, что враждебность Нармана к Чарису во многом всегда была вызвана тем фактом, что он изучает историю. Он знает, что Чарис неуклонно расширяется в его направлении на протяжении веков, и он не хочет быть еще одной поглощенной территорией. Но никогда не стоит недооценивать этого человека. Я не думаю, что он такой же хладнокровный от природы, как Гектор, и его "амбиции" всегда были более скромными и прагматичными - и, вероятно, во многих отношениях более оборонительными, - чем у Гектора. Но он способен быть настолько безжалостно хладнокровным, насколько это возможно, независимо от того, естественно это для него или нет, и он также гораздо, гораздо более умный человек, чем когда-либо считало его большинство людей, включая, думаю, вашего отца. На самом деле, вероятно, что во многих отношениях он играл и манипулировал Гектором с самого начала. Я рассказывал вам о его разговоре с Пайн-Холлоу о его послевоенных территориальных амбициях. Это был самый четкий и точный анализ реальных целей "храмовой четверки", который я когда-либо слышал. Этот человек точно знал, что он делает, и тот факт, что он не хотел этого делать - или, по крайней мере, не хотел, когда Гектор был у руля, - не мешал ему использовать все возможности, которые он мог найти.

- О, я не собираюсь относиться к Нарману легкомысленно, уверяю тебя. Подозреваю, что он использовал этот образ "толстого, ленивого гедониста", чтобы одурачить многих людей. На самом деле, думаю, ты прав; ему действительно удалось одурачить даже отца, по крайней мере, в какой-то степени. Что, поверь мне, было нелегко сделать. Но, как ты только что сам отметил, он реагирует более оборонительно, по крайней мере, так, как он это видит. И давай будем честны - он прямо у нас на заднем дворе. От мыса Ист до залива Эрейстор меньше семисот пятидесяти миль для полета виверны, а от мыса Ист до Мэнчира более пяти тысяч миль, что означает, что у Нармана есть законный интерес - неизбежный законный интерес - в том же районе, который интересует нас. У Гектора - нет. Как ты и сказал, он ввязался в это дело исключительно из честолюбия и жадности. Он хочет, чтобы наша торговля и перевозки увеличили его собственную военную мощь, и то, что он имеет в виду, - это Корисандская империя, простирающаяся от Таро до Чисхолма.

- Ну, мы, конечно, не хотим иметь Корисандскую империю, "простирающуюся от Таро до Чисхолма", не так ли? - пробормотал Мерлин, и Кэйлеб снова рассмеялся, на этот раз чуть менее резко.

- По крайней мере, мои амбиции проистекают из самозащиты, Мерлин! И когда мы всерьез рассматриваем возможность сдерживания Церкви - или храмовой четверки, если есть какая-то разница, - нам понадобится все люди и ресурсы, которые мы сможем получить в свои руки. Мы, конечно, не можем позволить себе оставить Церкви каких-либо могущественных потенциальных союзников внутри нашего оборонительного периметра.

- Нет, вы не можете этого сделать, - согласился Мерлин.

- Что возвращает нас к тому, что именно задумал Гектор. Произошли ли какие-нибудь существенные изменения?

- Нет. - Мерлин покачал головой. - Единственное реальное изменение заключается в том, что епископ-исполнитель Томис вышел из тени и согласился подписать первую волну аккредитивов за счет своих собственных ресурсов. Ну, полагаю, из ресурсов архиепископа Бориса, если мы собираемся быть приверженцами точности. Но Томис прав. Не может быть, чтобы архиепископ не поддержал его в этом вопросе, и Рейминд прав насчет храмовой четверки. Церковь, возможно, не будет открыто финансировать Гектора, хотя я начинаю думать, что они с большей вероятностью, чем мы считали, официально выйдут из тени. Но, что бы ни делала Церковь, "рыцари земель Храма" будут полностью готовы подписать столько аккредитивов, сколько захочет Гектор. Либо Гектор победит, и с их точки зрения в этом случае каждая марка будет потрачена не зря. Или Гектор проиграет, и в этом случае мы завоюем Корисанду, и большинство этих аккредитивов превратятся в макулатуру и в конечном итоге не будут стоить им и сотой части.

- Это действительно похоже на них, - кисло сказал Кэйлеб, затем повернулся обратно к перилам, наклонился вперед и оперся на них скрещенными руками.

Пока они разговаривали, ночь закончила опускаться, и Теллесберг, как и любой другой город Сэйфхолда, был плохо освещен по стандартам родного мира Нимуэ Элбан. Единственными источниками света были горящие дрова, воск или масло, и большая часть города представляла собой неразличимую темную массу. Только прибрежная зона, где грузчики продолжали неистово трудиться при свете фонарей, была, можно сказать, хорошо освещена.

- Мне не нравится упорство Гектора, - сказал король через мгновение. - Он и Тартариэн правы насчет того, насколько серьезным будет захват Корисанды. Если это превратится в обычную сухопутную войну, мы можем застрять там на долгие годы, несмотря на все наши преимущества. И если это произойдет, кто-то вроде Гектора придумает, как воспроизвести почти все эти преимущества, что в конце концов сделает все дело еще более кровавым.

- Вы всегда можете рассмотреть дипломатическое решение, - заметил Мерлин. - Он усердно работает над созданием соответствующего военно-морского флота, и его литейные заводы со дня на день начнут полноценное производство современной артиллерии. Но правда в том, что у Чариса такое внушительное преимущество, что даже при поддержке Церкви он долгое время не сможет превратиться в реальную угрозу. Особенно, если мы будем пристально следить за ним, и вы будете готовы урезать его военно-морскую мощь, если это начнет выглядеть угрожающе.

- Забудь об этом, - фыркнул Кэйлеб. - У моего Дома долгая память на раны и врагов, Мерлин. Я подозреваю, что у Гектора она еще длиннее. Кроме того, даже если бы я захотел зарыть топор войны вместе с ним, он бы никогда в это не поверил. Точно так же, как я никогда бы не поверил в то же самое насчет него. И я не собираюсь оставлять его у себя за спиной, тем более с любым современным флотом, в то время как храмовая четверка работает над тем, чтобы убедить все крупные королевства в Хэйвене и Ховарде напасть на нас с фронта! Я мог бы согласиться на то, чтобы позволить ему отречься от престола и... переселить его и всю его семью. Ты понимаешь, я бы не хотел отказываться от вида его головы на пике возле его собственного дворца, но я не хочу увязнуть в трясине в Корисанде больше, чем любой другой человек, так что, если есть другой способ убрать его из кухни, я, вероятно, соглашусь за это. Но это все, на что я готов распространить свое прощение. Если это означает рисковать осложнениями долгой войны, то так тому и быть. Я воспользуюсь шансом дать храмовой четверке время, но не оставлю Гектора или кого-либо из его приближенных сидеть на троне позади меня.

Последняя фраза прозвучала голосом человека, приносящего торжественную клятву, и Мерлин кивнул. Правда заключалась в том, что в том, что касалось Гектора, он был полностью согласен с Кэйлебом.

- Если это то, что вы хотите сделать, Кэйлеб, то я считаю, вам придется придумать, как действовать против него как можно быстрее, - сказал он. - Если Шарлиэн думает именно так, как я предполагаю, и если она так же решительно относится к вашим предложениям, как обычно относится к решениям, то вы, вероятно, обнаружите, что Чисхолм даже более готов, чем вы, выступить против Корисанды. Но Тартариэн тоже прав. Даже при объединении с Чисхолмом я не вижу никакого способа, которым вы могли бы планировать более одного зарубежного наступления одновременно. Во всяком случае, если в обоих наступлениях, о которых идет речь, задействованы армии.

- Что возвращает нас к Нарману, - согласился Кэйлеб. Он задумчиво поджал губы, затем выпрямился.

- Я знаю, что это привело бы Бинжэймина к апоплексическому удару - он не доверяет Нарману настолько, насколько может, - но, честно говоря, я бы предпочел достичь дипломатического решения с ним, а не с Гектором. Во всяком случае, он достаточно близко, а Эмерэлд достаточно мал, мы почти наверняка могли бы раздавить его, если бы он снова решил заняться приключениями.

- В самом деле? - Это был первый раз, когда Мерлин услышал, чтобы Кэйлеб даже упомянул о возможности какого-либо урегулирования путем переговоров, когда дело касалось Эмерэлда.

- Не пойми меня неправильно, - сказал Кэйлеб более мрачно. - Я действительно планирую добавить Эмерэлд к Чарису. Возможно, Нарман все это время беспокоился об этом, но правда в том, что со всех точек зрения, особенно со стратегической, мы не можем позволить себе оставить Эмерэлд независимым. Единственный реальный вопрос заключается в том, как мы собираемся изменить этот статус. Учитывая то, в чем Нарман был просто участником, независимо от того, была это его идея или нет, я вполне готов сделать это трудным путем, если это то, что нужно. С другой стороны, я не так привязан к идее увидеть его голову на пике, как к тому, чтобы увидеть там голову Гектора.

- Из того, что я видел из недавних разговоров Нармана, я не слишком уверен, что он осознает это тонкое различие, - заметил Мерлин.

- Что на данный момент меня нисколько не беспокоит, - злобно улыбнулся Кэйлеб. - Чем больше он сейчас беспокоится о своей голове, тем больше вероятность, что он будет... поддаваться благоразумию, скажем так, когда придет время? И я хочу, чтобы он четко понял, что все выигрышные военные карты находятся в моей руке, а не в его. Если - и обратите внимание, что я говорю "если", Мерлин, - я в конечном итоге предложу ему любые условия, кроме безоговорочной капитуляции и вида на эшафот, это не будет дискуссией между равными, и я намерен, чтобы он это понял. Однозначно.

Мерлин просто кивнул. Это была игра, которой Кэйлеб научился у своего отца, а Хааралд VII был одним из самых опытных деятелей... практической дипломатии, которых когда-либо порождал Сэйфхолд. Очевидно, Кэйлеб намеревался продолжить эту традицию. На самом деле, его версия дипломатии оказалась значительно более мускулистой и безжалостной, чем у его отца.

Но если бы Хааралд оказался в положении Кэйлеба, я думаю, он принимал бы много таких же решений, - размышлял Мерлин.

- Подумай обо всем, что ты видел, о том, что задумали Нарман и как его там, Жэзтро, - сказал Кэйлеб. - Завтра утром мы с тобой встретимся с Брайаном, и я собираюсь сказать ему, что в конце концов решил позволить ему пойти навестить Нармана. Уверен, что мы втроем сможем придумать подходящий способ повысить температуру на кухне Нармана.

Эрейк Диннис использовал свою трость с серебряным набалдашником, чтобы встать на ноги, когда он поднялся с колен перед простой иконой Лэнгхорна. Колено, которое было наполовину искалечено после его падения полтора года назад, в последнее время доставляло ему еще больше проблем. Нет, - размышлял он, глядя в свое узкое окно, - это не будет проблемой намного дольше.

Его губы дрогнули в том, что можно было бы назвать улыбкой, когда он отошел от окна и осмотрел маленькую, спартанскую камеру, которая была его домом последние три с половиной месяца. Ее голые, ободранные каменные стены, узкие, зарешеченные окна и толстая, надежно запертая дверь были далеки от роскошных апартаментов, которыми он наслаждался, будучи архиепископом Чариса, до своего другого, более серьезного падения. И все же...

Он повернулся к маленькому письменному столу под единственным окном и устроился на стуле за ним. С тех пор, как он был заключен в тюрьму, единственным материалом для чтения, который ему разрешали, был экземпляр Священного Писания и двенадцать толстых томов Озарений.

Он коснулся золотого скипетра Лэнгхорна с тонкой резьбой, выгравированного на кожаном переплете. Он признал, что за последние несколько десятилетий потратил не так уж много времени на чтение этой книги. Возможно, консультировался с ней, когда ему требовался конкретный отрывок для епископского указа. Поиска библейской основы для пастырского послания или одной из его нечастых проповедей. Но он по-настоящему не читал ее с тех пор, как получил рубиновое кольцо епископа. Не то чтобы это было неуместно, но он тщательно изучил ее в семинарии, регулярно проповедовал по ней, будучи младшим священником. Он уже знал, что в ней содержится, не так ли? Конечно, он знал! А обязанности и ответственность епископа, а тем более архиепископа, требовали слишком много ежедневного внимания. Времени на чтение не было, а его приоритетами были дела его офиса.

Это было прекрасное оправдание, не так ли, Эрейк? - спросил он себя, поглаживая кончиком пальца скипетр, бывший эмблемой ордена, к которому он принадлежал... пока тот не изгнал его. - Жаль, что ты не проводил с ним больше времени. По крайней мере, тогда ты возможно был бы лучше подготовлен к этому моменту.

И, возможно, в конце концов, это не имело бы никакого значения, поскольку и Писание, и Озарения предполагали, что те, кто призван служить пастырями во имя Бога, будут достойны своего призвания.

А Эрейк Диннис таковым не был.

Интересно, что бы произошло, если бы Клинтан заставил всех епископов и архиепископов Церкви провести несколько месяцев наедине с Писанием на диете из хлеба и воды? - причудливо подумал он. - Вероятно, не то, что ему бы понравилось! У него и так достаточно проблем с одними Уилсинами, не добавляя к ним целую паству епископов, которые действительно читают Писание.

Что ж, в любом случае для Эрейка Динниса это уже не имело особого значения. Слишком скоро он узнает, чего на самом деле ожидал от него Бог в его жизни. Он был мрачно уверен, что это не будет отчетом, который ему понравится слушать, потому что, чего бы ни ожидал от него Бог, он потерпел неудачу. Потерпел неудачу, как и все люди, которые осмелились утверждать, что говорят от имени Бога, когда на самом деле они забыли Его.

Диннис сделал все, что мог, чтобы исправить свои неудачи с момента своего отстранения от власти, но это было до жалости мало по сравнению с тем, что он должен был делать в течение многих лет. Теперь он это знал. И он знал, что даже несмотря на ложность во всех деталях обвинений, выдвинутых против него великим инквизитором, то, что должно было случиться со всем Сэйфхолдом, было действительно его виной, как и виной любого другого живого человека.

К его большому удивлению, единственным архиепископом, который осмелился навестить его после ареста, был Жэйсин Канир, худой, почти жилистый архиепископ Гласьер-Харт. Они годами искренне ненавидели друг друга, и все же Канир был единственным из его коллег, кто обратился к нему, вызвав гнев Клинтана и храмовой четверки, чтобы помолиться вместе с Диннисом об искуплении его души.

Это было странно. Каниру разрешили увидеться с ним всего полдюжины раз, и ни при каких обстоятельствах ему не разрешалось оставаться дольше часа. И все же Диннис обнаружил, что эти визиты приносят ему огромное утешение. Возможно, это было потому, что архиепископ был единственным человеком, которого он видел после своего заключения, который не допрашивал его, не угрожал и не разглагольствовал. Он просто был там, единственный член всей церковной иерархии, готовый исполнить свой священнический долг, служа душе одного из узников инквизиции.

Его пример пристыдил Динниса, и тем более из-за презрения, которое Диннис когда-то испытывал к пастырской "простодушности" подхода Канира к своим епископским обязанностям.

Я мог бы кое-чему у него научиться, если бы только потрудился послушать. Что ж, я все же кое-чему научился, и, как говорится в Писании, истинное знание и понимание никогда не приходят слишком поздно для пользы человеческой души.

Он открыл Писание на одном из отмеченных отрывков, из девятого стиха пятнадцатой главы Книги Лэнгхорна.

"Ибо какая польза человеку, если он получит всю власть в мире, но потеряет свою душу? И сколько он заплатит, сколько золота принесет за свою душу? Обдумайте это хорошенько, ибо тот, кто стыдится учений, которые Бог послал через мою руку, того человека я также буду стыдиться в тот день, когда он предстанет перед Богом, который сотворил его, и я не буду ни выставлять свою руку в качестве его щита, ни говорить за него на этом страшном суде".

Это, подумал он, был отрывок, на обдумывание которого Жэспар Клинтан мог бы с пользой потратить несколько часов.

Он переворачивал страницы книги, прислушиваясь к хрустящему шелесту тонкой дорогой бумаги. В этой книге было так много вещей, что у него не хватило бы времени обдумать их так, как они того заслуживали. И еще кое-чего не хватало.

Он дошел до конца Книги Чихиро. По древней традиции, между Чихиро и началом Гастингса всегда была пустая страница, но в копии Писания Динниса не было пустой страницы. Во всяком случае, больше не было.

Он провел указательным пальцем по желобу между напечатанными страницами, чувствуя неровности там, где была удалена единственная чистая страница, затем глубоко вздохнул и снова закрыл книгу.

Он откинулся на спинку стула и задумался, получила ли Эйдорей какое-нибудь из его писем. Он подумывал о том, чтобы написать другим своим бывшим друзьям или другим членам своей семьи, но решил этого не делать. Никто из них не осмеливался подражать Каниру, и никто из них даже слова не сказал в его защиту. Это едва ли стало неожиданностью, учитывая выдвинутые против него обвинения и личность его обвинителя, но от этого его чувство покинутости причиняло не меньшую боль. Однако это не было причиной, по которой он не написал им. Независимо от того, бросили они его или нет, они все еще были его семьей, и он знал, что каждое слово в каждом письме, которое он мог бы написать, будет тщательно изучено инквизицией. Учитывая почти панику, охватившую весь Храм с тех пор, как весть о сокрушительных морских победах Чариса - и даже более того, письмо Стейнейра великому викарию - дошли до Зиона, Клинтан будет искать новых жертв. Искать дополнительную кровь, чтобы успокоить своих коллег-викариев. Диннис не собирался помогать ему и жертвовать другими членами его собственной семьи просто из-за какого-то неосторожного слова, какой-то фразы в его письме, которую можно было вырвать из контекста.

Но он надеялся, что хотя бы одно из его писем дошло до Эйдорей. Что бы инквизиторы ни обещали ему, он сомневался, что кто-то из них это сделал. В конце концов, какое обещание было обязательным для еретика-отступника? С человеком, осужденным - а Диннис был осужден задолго до любого официального судебного разбирательства - за продажу своего покровительства самому отпрыску Шан-вей? В преднамеренной лжи совету викариев и великому инквизитору, чтобы скрыть свои собственные грехи и еще большие грехи, совершаемые еретиками и богохульниками его падшего архиепископства? Почему какое-либо из его писем должно быть кому-то доставлено?

Однако они забрали их все, чтобы доставить, как-то использовать против него или просто избавиться от неотправленных. И они отказали ему в какой-либо бумаге, кроме как для того, чтобы писать на ней эти письма. Но они не знали, что у него был другой источник бумаги. Они также не подозревали, что Жэйсин Канир был не просто посетителем. Что примас Гласьер-Харт очень тихо вызвался принимать от него сообщения.

Сначала Диннис заподозрил какую-то сложную ловушку, организованную инквизицией. Эта мысль длилась, возможно, целых тридцать секунд, прежде чем он понял, насколько это было абсурдно. В тот момент он начал беспокоиться о смертельном риске, который возложил на себя Канир от его имени, и он отказался от услуг архиепископа с улыбкой, которая, как он надеялся, сказала другому человеку, как он был невыразимо благодарен.

Но затем, когда он изучил Писание свежим взглядом, и особенно когда он внимательно прочитал разделы "Озарений", написанные великим викарием Эвирахардом, он понял, что все не так просто. Вопрос не только в том, чтобы Канир доставил письма, которые могли каким-то образом послужить собственным нуждам или целям Динниса.

Эвирахард недолго был великим викарием, и когда Диннис обдумывал его краткий вклад в "Озарения" с точки зрения своего собственного нынешнего положения, он точно понял, почему это произошло. Святой Эвирахард не мог быть желанным гостем в коридорах власти Храма. Очевидно, он плохо понимал, как ведется "игра", и, что столь же очевидно, его усилия по реформированию нажили ему множество опасных врагов. Действительно, Диннис подозревал, что большая часть ненависти Клинтана ко всей семье Уилсин была почти институциональной, восходящей к великому викарию Эвирахарду Справедливому.

И когда он прочитал слова святого Эвирахарда столетней давности и вспомнил ясноглазую преданность и веру Пейтира, пра-правнука этого давно умершего великого викария, он осознал то, чего у него самого никогда по-настоящему не было. Что-то, чего он отчаянно хотел для себя. И в этом признании он понял, что действительно есть два письма, которые ему нужно отправить. Два письма, которые ни один инквизитор никогда не должен был видеть. И вот, он нашел свою записную книжку в самом Писании. Он не мог поверить, что Бог или архангел Лэнгхорн будут завидовать ему за ее использование, не учитывая задачу, для которой она ему была нужна.

Канир даже не вздрогнул, когда Диннис протянул ему туго сложенный листок бумаги, когда они пожали друг другу руки в знак приветствия при его следующем визите. Диннис был уверен, что видел, как напряглись мышцы на щеках другого человека, видел внезапную вспышку беспокойства в глазах Канира, но все, что сделал архиепископ, - это незаметно сунул записку в карман сутаны.

Несмотря на все остальное, что произошло, Диннис не боялся, что Канир мог передать свою записку в руки инквизиции или предать его доверие. Нет. Здесь, в самом конце своей жизни, Эрейк Диннис наконец-то выполнил свои служебные обязанности, и он каждую ночь молился, чтобы Жирэлд Адимсин и Пейтир Уилсин прислушались к последним указаниям, которые он им послал.

В конце концов, это было не так уж много, не после жизни, которую он так расточительно растратил. Это было просто единственное, что он мог сделать.

Он сложил руки перед собой, прислонившись к ним лбом в безмолвной молитве. Он не знал, как долго он сидел там, молясь, прежде чем внезапный громкий щелчок замка в двери его камеры вырвал его из состояния медитации.

Он медленно выпрямился, со всем достоинством, на какое был способен, и повернулся лицом к двум верховным священникам в пурпурных одеждах ордена Шулера с эмблемой "пламя и меч". Инквизиторы носили строгие черные накидки и перчатки палачей, которыми они были, а их глаза были безжалостными и холодными. Полдюжины храмовых стражников позади них были бесстрастны, их лица скрывали то, что они могли чувствовать, но в каменных взглядах инквизиторов несомненно были удовлетворение и ледяная ненависть.

- Пора, - решительно сказал ему старший из них, и он кивнул.

- Да, это так, - ответил он со спокойствием, которое поразило его самого. Ему показалось, что он, возможно, тоже заметил удивление в глубине глаз шулеритов, и эта возможность доставила ему странное удовольствие.

Один из стражников выступил вперед с тяжелыми наручниками. Его взгляд был неохотным, почти извиняющимся, и Диннис посмотрел на старшего инквизитора.

- Это действительно необходимо? - спросил он.

Инквизитор несколько долгих, напряженных мгновений смотрел ему в глаза. Затем он медленно покачал головой.

- Спасибо, - сказал Диннис и шагнул вперед, опираясь на трость, когда занял свое место в центре пустого квадрата стражников. Это было не совсем так, как если бы он каким-то чудесным образом сбежал и избежал своей участи просто потому, что они не сковали ему руки. Кроме того, нужно было рассмотреть... соглашение, которое он заключил с Клинтаном, не так ли?

- Мы пойдем, отец? - спросил он, оглядываясь на старшего инквизитора.

Когда королева Шарлиэн и барон Грин-Маунтин вошли в зал совета, возникло определенное неоспоримое напряжение.

На это было несколько причин. Во-первых, каждый член королевского совета знал, что первый советник Чариса был почетным гостем во дворце более двух с половиной пятидневок, несмотря на незначительные формальности состояния войны, которое все еще существовало между двумя королевствами. Во-вторых, хотя с момента прибытия Грей-Харбора по Черейту ходили всевозможные слухи, их монарх не счел нужным делиться ни с кем - кроме, возможно, Грин-Маунтина - с которым она вела беседы с первым советником Чариса. В-третьих, было вежливо, но твердо отклонено властное требование епископа-исполнителя Ву-шей Тиэна от имени рыцарей земель Храма о взятии Грей-Харбора под стражу и передаче ему. И, в-четвертых... В-четвертых, их стройная темноволосая королева решила надеть не свою простую корону присутствия, а государственную корону Чисхолма.

Шарлиэн полностью осознавала эту напряженность. Она предвидела это и, в некотором смысле, намеренно спровоцировала это. Политика, как она обнаружила много лет назад под тщательным руководством Грин-Маунтина, была, по крайней мере, наполовину вопросом правильного управления сценой. И чем выше были ставки, тем более важным становилось это управление.

Особенно, когда там сидит дядя Биртрим, - с несчастьем подумала она, царственно направляясь к искусно вырезанному креслу во главе огромного овального стола. Она позволила своему взгляду блуждать по Биртриму Уэйстину, герцогу Холбрук-Холлоу, командующему королевской армией... и единственному брату ее матери.

Она устроилась в кресле и повернула голову, чтобы бросить острый взгляд на мужчину средних лет в зеленой сутане и коричневой шапочке с кокардой верховного священника.

Карлсин Рейз стал духовником Шарлиэн всего через несколько месяцев после того, как она взошла на трон. Учитывая ее молодость в то время, она не сама выбрала его для себя, но он всегда превосходно справлялся со своими обязанностями. И хотя он должен был знать о опасениях своего молодого правителя по поводу нынешнего руководства Церкви, он никогда не придавал им значения. Она надеялась, что и сейчас он этого не сделает, но не была так уверена в этом, как хотелось бы. С другой стороны, выражение его лица было удивительно безмятежным для духовного наставника, чья подопечная даже не упомянула ему, что заставило первого советника королевства, которое восстало против этого руководства, так долго и серьезно разговаривать с ней. Или не обсудила причины, по которым она объяснила епископу-исполнителю святой Матери-Церкви, почему он не может взять этого первого советника в качестве заключенного. - Отец? - тихо сказала она.

Рейз пристально смотрел на нее, возможно, два удара сердца, затем слегка улыбнулся, встал и оглядел сидящих за столом советников Шарлиэн.

- Давайте помолимся, - сказал он и склонил свою голову. - О Боже, Который послал Своих архангелов, чтобы научить людей истине Твоей воли, мы умоляем Тебя одарить Своей милостью нашу любимую королеву и людей, собравшихся в этом месте в это время, чтобы услышать ее волю, засвидетельствовать ее и дать ей совет. В эти смутные времена Ты и архангелы остаетесь последним прибежищем, последней помощью для всех мужчин и женщин доброй воли, и никакая другая помощь не требуется. Благослови размышления нашей королевы, даруй ей мудрость, чтобы совершить правильный выбор в тяжких решениях, которые ей предстоит принять, и дай ей покой от осознания Твоей любви и руководства. Во имя Лэнгхорна, аминь.

Что ж, это, безусловно, обнадеживает, - подумала Шарлиан, присоединяясь к членам своего совета, подписавшим себя скипетром Лэнгхорна. - С другой стороны, он также вошел в игру, не совсем подпрыгивая от восторга, не так ли?

Она подождала, пока Рейз сядет обратно, затем обвела лица мужчин, сидящих за столом, взглядом, который предупреждал их, что сегодня она не в настроении терпеть непримиримость. Она почувствовала, как напряжение усилилось еще на несколько градусов, когда это сообщение дошло до них. Она была не только самым молодым человеком в этом зале совета, но и единственной присутствующей женщиной, и обнаружила, что подавляет улыбку охотницы, размышляя об этом факте и их реакции на ее непреклонный взгляд. Она знала, что некоторые из ее "советников" так до конца и не смирились с тем, что у них будет королева, а не король.

К сожалению, - подумала она, глядя на них с несомненным удовлетворением, - вместо этого у отца и матери была я, не так ли? И, между нами говоря, Марак и я - и дядя Биртрим - заставили все двигаться. Это была ухабистая поездка, не так ли, милорды? Конечно, вы скоро узнаете, насколько по-настоящему "ухабистыми" могут быть вещи.

- Милорды, - сказала она через мгновение в напряженной тишине, ее голос был ясным и сильным, - мы вызвали вас сюда сегодня, чтобы сообщить вам о некоторых вопросах, которые мы обдумывали в течение нескольких дней. Как всегда, мы будем рады вашей мудрости и вашим советам относительно решения, к которому мы пришли.

Если зал был напряжен до того, как она заговорила, это было ничто по сравнению с потрясением, которое пробежало по ее слушателям, когда она использовала королевское "мы". Они слышали от нее это особое выражение очень редко, по крайней мере, когда сидели с ней на совете. В сочетании с ее решением надеть государственную корону и формулировкой ее последнего предложения это сказало каждому из них, что Шарлиэн действительно уже приняла решение о том, что она намеревалась "обсудить" с ними.

Это случилось бы не в первый раз. Шарлиэн Тейт унаследовала всю проницательность своего покойного отца и, возможно, даже большую силу воли. Когда она оказалась на спине ящера-резака после его смерти, она осознала, что просто не может позволить своим советникам относиться к ней как к ребенку, хотя именно такой она и была, когда корона опустилась на ее голову. В истории Сэйфхолда было относительно мало правящих королев. Действительно, Шарлиэн была всего лишь второй за всю историю Чисхолма, а королева Исбелл была свергнута всего через четыре года пребывания на троне. После смерти короля Сейлиса это не казалось обнадеживающим прецедентом, и не один из его советников был готов "управлять" его дочерью вместо нее. Шарлиэн знала, что некоторые из них лелеяли надежду, что она может пойти по стопам Исбелл. Даже из тех, кто не был готов зайти так далеко, некоторые лелеяли мысль о том, чтобы выдать ее замуж по-настоящему за кого-то - возможно, за них самих или за одного из их сыновей, - кто мог бы обеспечить необходимое мужское руководство, в котором она, несомненно, нуждалась.

Что ж, милорды, - подумала она с некоторым мрачным весельем, наблюдая за тем, как они с разной степенью успеха пытались скрыть свой испуг от того, что она только что сказала, - Марак предоставил мне все "мужское руководство", в котором я нуждалась, не так ли?

Именно Грин-Маунтин предупредил скорбящую девочку, которая только что потеряла отца и унаследовала корону, что ей придется выбирать между простым правлением и управлением. Даже тогда, и несмотря на ее собственное сокрушительное чувство потери, она была достаточно взрослой, чтобы понять, что говорил ей первый советник, и у нее не было абсолютно никакого намерения позволить управлению Чисхолмом попасть в руки любого из многих знатных лордов, которые уже облизывали свои мысленные отбивные, готовясь к схватке за контроль над королевством. И единственный способ предотвратить эту потенциально катастрофическую фракционную борьбу состоял в том, чтобы совершенно ясно дать понять, что уже существует "фракция", которая твердо - даже безжалостно - контролирует ситуацию.

Она сама.

Некоторым из них усвоить этот урок было труднее, чем другим, а самых трудно обучаемых удалили из королевского совета. Один из них, герцог Три-Хиллз, оказался достаточно настойчивым в своем отказе признать, что "простая девушка" способна править самостоятельно, чтобы она была вынуждена устранить его из совета с минимумом мягкости и максимальной твердостью. Когда он попытался отменить ее решение внесудебными методами, ее армия и флот поспорили с ним по этому поводу. В конце концов, это был всего лишь третий смертный приговор, который Шарлиэн подписала лично, и его база власти распалась с его смертью.

Подписание этого приговора было самым трудным, что она когда-либо делала - тогда, - но она это сделала. И, в каком-то извращенном смысле, она знала, что всегда будет благодарна бывшему герцогу Три-Хиллз. Он показал единственному человеку, для которого это действительно имело значение, - самой Шарлиэн, - что у нее есть сталь в позвоночнике, чтобы делать то, что нужно. И того, что с ним произошло, было достаточно, чтобы вдохновить оставшихся несогласных... пересмотреть свои позиции в признании того, что королева Шарлиэн не была королевой Исбелл.

Тем не менее, она не была удивлена явным смятением, которое она увидела сейчас у некоторых из них. Очевидно, мужчины, стоявшие за этими отдельными лицами, подозревали, что их более чем озаботит решение, к которому она пришла сегодня.

И они правы, - подумала она. - На самом деле, они гораздо более правы, чем могли бы даже предположить на данный момент.

- Как всем вам известно, - продолжила она через несколько мгновений, - король Кэйлеб из Чариса прислал к нам своего первого советника в качестве личного посланника. Знаю, что некоторые члены этого совета сочли, что было бы... скажем так, неблагоразумно принимать графа Грей-Харбора. Или, если уж на то пошло, любого представителя Чариса. Я также знаю о причинах, по которым они так себя чувствуют. Но, милорды, даже самые надежные корабли и даже самые опытные капитаны не могут пережить шторм, просто игнорируя его. Уверена, что все предпочли бы затишье буре, но мы живем в то время, в которое попали, и нам остается только молиться о Божьем руководстве, чтобы сделать наилучший выбор перед лицом вызовов, которые посылает нам мир.

- В настоящее время, опять же, как все вы знаете, мы остаемся технически в состоянии войны с Чарисом. К сожалению, эта война не увенчалась успехом. И подозреваю, что никого из вас не удивит, если вы обнаружите, что решение вступить в эту войну в первую очередь никогда не было по-настоящему нашим собственным.

Несколько членов совета, включая ее дядю, беспокойно заерзали на своих стульях, и две или три пары глаз скосились на отца Карлсина. Священник, со своей стороны, только сидел, сложив руки на столе перед собой, слегка склонив голову набок, слушая королеву и наблюдая за ней яркими, внимательными глазами.

- На самом деле, конечно, - продолжила она, - Чисхолм "согласился" присоединиться к Лиге Корисанды и княжеству Эмерэлд только по... упорному настоянию канцлера рыцарей земель Храма. Рыцари хотели, чтобы мы помогли князю Гектору против Хааралда из Чариса по причинам, которые, несомненно, казались им благими, но которые - давайте будем честны здесь между собой, милорды - никогда не были по-настоящему критичными или даже относящимися к собственным интересам Чисхолма. С нашей стороны у нас не было никаких оснований для вражды с Чарисом, зато у нас было много причин относиться к нашему "союзнику" Гектору с подозрением и осторожностью.

- Тем не менее, мы присоединились к настояниям канцлера Тринейра, когда архиепископ Жиром передал нам свое послание от имени рыцарей земель Храма. - Она заметила, что ее дядя заметно поморщился от ее неоднократного использования "рыцарей земель Храма". Ей хотелось бы, чтобы это не стало для нее сюрпризом. - Для этого было несколько причин, но - еще раз честно говоря - главной причиной был страх. Страх перед тем, что рыцари могут сделать с Чисхолмом, если мы откажемся сделать то, что они "просили" в данном случае.

Она сделала паузу с ледяной улыбкой, от которой каждый квадратный дюйм обнаженной кожи в зале совета должен был посинеть. Лицо ее дяди напряглось при слове "страх", а одно или два других лица превратились в глухие стены.

Что ж, это вряд ли удивительно, - язвительно сказала она себе.

Она чувствовала яркое, поющее напряжение глубоко внутри себя. Это было ощущение, которое она испытывала раньше - напряженное осознание того, что она танцует на острие меча. Каждому монарху должно быть знакомо это чувство, по крайней мере, иногда, - подумала она. Были времена - например, подписание смертного приговора герцогу Три-Хиллз, - когда она сталкивалась с этим, принимала решение, а затем удалялась в свои личные покои, чтобы ее вырвало. Однако такие случаи были более частыми в первые год или два после того, как она получила корону. Теперь это было то, что нужно было принять. Доказательство того, что она выполняла свою работу, справляясь с вызовами, которые посылал ей мир. И, - призналась она себе, - в этом было что-то почти вызывающее привыкание, как и в трудно обретенном знании того, что она хорошо справляется с задачей, к которой ее призвало рождение. К осознанию того, что проблемы, с которыми она сталкивалась, решения, которые она принимала, были важны. Что она должна сделать все правильно, если хочет встретиться с духом своего отца и иметь возможность без стыда смотреть ему в глаза. Не сама сила давала ей ощущение того, что она жива, а решимость делать все, что в ее силах, удовлетворение, которое она получала от осознания того, что у нее есть. Это должно было быть то же самое чувство, которое испытывал звездный спортсмен, когда он безжалостно заставлял себя тренироваться, чтобы достичь более высокого уровня формы. Удовлетворение, которое он испытывал внутри себя, а не то, которое исходило от восторженной лести его поклонников. Или, возможно, как она часто думала, это должно быть сродни тому, что чувствует чемпион по фехтованию в тот первый момент затаенного дыхания, когда он выходит на ристалище на соревнованиях.

Или, - призналась она себе, - что чувствует дуэлянт, когда его противник обнажает меч.

- Милорды, - она позволила своему голосу стать упрекающим, - кто-нибудь за этим столом притворяется, что действительно верит, что Хааралд из Чариса намеревался вторгнуться в Корисанду? Что у него было какое-то злонамеренное намерение захватить контроль над всей мировой торговлей?

- С вашего позволения, ваше величество, - сказал герцог Холбрук-Холлоу, сохраняя свой голос почти болезненно нейтральным, - похоже, именно это сейчас и происходит.

- Да, ваша светлость, - подтвердила она. - Похоже, это действительно то, что происходит сейчас. Но решающее слово - "сейчас", не так ли? Чарис только что отбил атаку не менее пяти флотов, включая наш собственный, и король Кэйлеб, очевидно, знает, под каким предлогом атака и последовавшая за ней смерть его отца, - она впилась взглядом в дядю, - были организованы... рыцарями земель Храма. То, что Чарис никогда не стремился захватить в мирное время, вполне может стать тем, к чему ему приходится без выбора обратиться во время войны, если он надеется пережить нападение на него.

Пожалуйста, дядя Биртрим, - умоляюще подумала она, прячась за маской уверенности в своих спокойных глазах и твердом рте. - Я знаю, о чем вы думаете. Пожалуйста, поддержите меня в этом.

Герцог открыл рот, затем снова закрыл его.

- Простая правда в этом деле, милорды, - продолжила она, когда ее дядя отступил от вызова, по крайней мере на данный момент, - заключается в том, что я была вынуждена против своей воли напасть на мирного соседа. И еще одна очевидная истина заключается в том, что атака, целью которой было сокрушить и уничтожить Чарис, с треском провалилась. Эти истины, среди прочего, и есть то, для обсуждения чего король Кэйлеб послал графа Грей-Харбора в Чисхолм.

Отдаленный звук пронзительного свиста охотничьей виверны, доносившийся через окно зала совета, был отчетливо слышен в напряженной тишине, повисшей над столом. Все взгляды были прикованы к Шарлиэн, и одно или два лица были, несомненно, бледны.

- Милорды,... рыцари земель Храма постановили уничтожить Чарис. Они потерпели неудачу. Я верю, что они будут продолжать терпеть неудачу. И я верю, что если они не потерпят неудачу, если они смогут объявить об уничтожении одного царства по своим произвольным причинам, они могут - и будут - объявить об уничтожении других. Я использовала пример корабля в море и по многим причинам выбрала его намеренно. Мы вместе пережили много штормов с того дня, как я впервые взошла на трон, но ураган, который вот-вот пронесется по лицу Сэйфхолда, не похож ни на один другой шторм, который мы когда-либо видели. От него нет и не будет безопасной гавани, милорды. Его нужно встретить и пережить в море, в самом сердце его грома, молний и ветра. Никогда не сомневайтесь в этом. Никогда не забывайте об этом. И, милорды, - ее глаза были тверды, как полированные коричневые агаты, - никогда не забывайте, кто вызвал эту бурю.

Плечи герцога Холбрук-Холлоу напряглись, а челюсти сжались. Он был достаточно встревожен, когда она отказалась передать Грей-Харбора Тиэну, но он проглотил это. Как и Тиэн, хотя ярость родившегося в Харчонге епископа-исполнителя была очевидной. К несчастью для него, он потребовал, чтобы она сдала Грей-Харбора ему, как представителю Матери-Церкви в Чисхолме, не задумываясь о том факте, что, как только что подчеркнула сама Шарлиэн, именно "рыцари земель Храма", а не Церковь Ожидания Господнего, объявили войну Чарису. Без конкретных указаний от Зиона и Храма Тиэн не желал отказываться от юридической фикции о том, что между ними существует разница.

Что не означает, что кто-то во всем мире верит в это, - мрачно сказала она себе, наблюдая за выражением лица и языком тела своего дяди.

- Совершенно уверена, как все вы догадались, что король Кэйлеб послал к нам графа Грей-Харбора с предложением союза, - продолжила она, говоря четко и неторопливо. - Он уже вернул наши военные корабли - во всяком случае, те из них, которые пережили битву, в которую нам было приказано их отправить, - и он не без оснований указал, что, когда дело доходит до угроз и врагов, у Чисхолма и Чариса гораздо больше общего, чем могло бы когда-либо разделить нас.

- Ваше величество, я прошу вас очень тщательно обдумать эти вопросы, - сказал Холлоу-Холбрук, встретившись взглядом со своей племянницей. - Вы были очень осторожны, говоря только о "рыцарях земель Храма", и никто в этом зале не может усомниться в вашей причине. И все же это не рыцари, которым Чарис бросил вызов. Это сама Мать-Церковь. Каковы бы ни были его причины и какими бы оправданными он себя ни считал, Кэйлеб не ограничился осуждением начатого на него нападения. Нет, ваше величество. Он счел нужным бросить вызов авторитету Матери-Церкви, назначив его собственного архиепископа. Он обвинил саму Мать-Церковь в коррупции и тирании, а также в предательстве воли Божьей. Он сам сообщил великому викарию, что Чарис никогда больше не подчинится власти Матери-Церкви. Какое бы оправдание, по его мнению, у него ни было - какое бы оправдание, по нашему мнению, у него ни было, - он, несомненно, зашел слишком далеко, когда угрожает святости и превосходству собственной Божьей Церкви.

Он начал говорить что-то еще, затем оборвал себя, резко покачав головой. Это был резкий, отрывистый жест, и после него в зале совета снова воцарилась тишина. Но теперь это молчание было хрупким, разбитым на осколки и скопившимся в уголках сознания каждого члена совета.

- Ваша светлость, дядя, - мягко сказал Шарлиэн, - я знаю, как вы относитесь к этому вопросу. Поверьте мне, я знаю. И я бы не стала, за все золото и власть в мире, причинять вам ту боль, которую, я знаю, это причиняет. И все же у меня нет выбора. Канцлер Тринейр и викарий Жэспар не оставили мне его. Либо я должна помочь в убийстве невинной жертвы, зная, что Чарис будет лишь первым из многих жертв, либо я должна бросить вызов... рыцарям земель Храма.

- Вы говорите о Божьей Церкви, Шарлиэн, - полушепотом произнес Холбрук-Холлоу. - Вы можете называть это рыцарями земель Храма, если хотите, но правда от этого не изменится.

- И то, что они начали эту войну, дядя Биртрим, тоже не изменит. Как и тот факт, что они не послали ни предупреждения, ни требований, ни трибуналов для расследования. Они вообще никогда не удосуживались по-настоящему изучить факты. Они просто приказали пяти королевствам уничтожить шестое, как будто это было не более важно, чем решить, какую пару обуви надеть. Потому что это даже не стоило их времени, чтобы убедиться, что все тысячи и тысячи Божьих детей, которых они собирались убить, действительно должны были умереть. Потому что это было их решение, а не Его. Никогда не принадлежало Ему. Это тоже правда, и вы знаете это так же хорошо, как и я.

- Но даже если все это правда, - ответил он, - подумайте о том, чем это должно закончиться. Если вы вступите в союз с Чарисом, а Чарис проиграет, то Чисхолм тоже будет уничтожен. И все же, как бы это ни было ужасно, если вы вступите в союз с Чарисом и Чарис победит, вы - вы, Шарлиэн - будете так же ответственны перед Богом, как и сам Кэйлеб, за разрушение авторитета Церкви, которой сам Лэнгхорн приказал нам повиноваться во имя Бога ради сохранения самих наших душ.

- Да, дядя, буду, - тихо признала она. - Но Церковь Лэнгхорна приказала нам повиноваться лжи, находящейся во власти людей, и эти люди предали свои собственные обязанности перед Богом. Если я поддерживаю их, я соглашаюсь - я становлюсь их сообщником - в убийстве невинных людей и извращении Божьей воли во имя Божьей Церкви. Я не могу этого сделать. Я не буду. Перед Самим Богом я этого не сделаю.

Лицо Холбрук-Холлоу было осунувшимся и бледным, а Шарлиэн печально, но твердо покачала головой.

- Я сказала, что король Кэйлеб предложил союз между нашими королевствами, - сказала она затем, еще раз оглядывая зал совета. - Это заявление было достаточно правдивым, но оно не соответствует полной правде. Потому что, милорды, полная правда заключается в том, что Кэйлеб предложил не просто союз, а брак.

Невидимая молния ударила в зал совета. Мужчины отпрянули от стола, на лицах были удивление, шок, даже испуг. Другие мужчины внезапно сели прямее, их глаза заблестели. Но какой бы ни была их реакция, было очевидно, что ни один из них не подозревал о том, что она им только что сказала.

Герцог Холбрук-Холлоу в ужасе уставился на свою племянницу. Она оглянулась на него, увидев любимого дядю, который вместе с Грин-Маунтином был ее сильным щитом и защитой. Который помогал воспитывать ее. Который с явной гордостью наблюдал, как дитя-принцесса по-настоящему стала королевой.

- Поймите меня, милорды, - в ее голосе звучала закаленная сталь, - нет такого бремени, которое я не понесла бы, служа Чисхолму и людям, которых Бог доверил моей заботе. Нет такой опасности, с которой я не столкнулась бы лицом к лицу. Нет такого выбора, от которого я бы отказалась. Я думала, я размышляла, я молилась, и только один ответ приходит сам собой. Есть только одно решение, которое я могу принять, не предавая свой долг перед Богом, свой долг перед Чисхолмом и свой долг перед самой собой, и я его приняла.

Холбрук-Холлоу снова и снова молча качал головой, его глаза, словно дыры, горели на его лице. Шарлиэн заставила себя не обращать на это внимания, и ее голос продолжил, сильно и непоколебимо.

- Кэйлеб из Чариса предложил почетный брак, полное равенство между Чисхолмом и Чарисом, и я решила принять это предложение. Я приняла решение. Я не намерена спорить об этом решении. Я не намерена его обсуждать. И я не буду его менять. Как сказал Кэйлеб и как засвидетельствовал Сам Бог, я стою на этом.

Было очень поздно - или, возможно, очень рано, в зависимости от точки зрения, - и Мерлин Этроуз сидел за письменным столом в своих скромных, хотя и удобных апартаментах в Теллесбергском дворце, в то время как его длинные пальцы умело собирали пистолет на столе. Если бы кто-нибудь случайно открыл дверь в этот конкретный момент, ему, возможно, было бы просто немного любопытно, почему капитан Этроуз решил выполнить эту сложную задачу в темноте. Конечно, комната не была темной для кого-то со встроенной светособирающей оптикой ПИКА, но так или иначе, это не имело особого значения. Несмотря на то, что глаза Мерлина были открыты и явно смотрели на пистолет, над которым он работал, на самом деле он наблюдал за чем-то совершенно другим.

За этими открытыми глазами, пока он работал, воспроизводились самые последние изображения снарков, которые он разместил по всей поверхности Сэйфхолда. По мере того как расширялась борьба против "храмовой четверки" и ее доверенных лиц, а события, за которыми он пытался следить, развивались как снежный ком, этих образов становилось все больше и больше. На самом деле, их было просто слишком много, чтобы он мог как следует рассмотреть все, даже с помощью Совы. И тот факт, что у него, как у командира отряда личной охраны Кэйлеба, было еще меньше свободного времени для проверки, не помогал.

Последняя из сегодняшних картинок с Эмерэлда закончилась, и он поморщился.

- Запишите это для Уэйв-Тандера, Сова, - приказал он. - Стандартный формат.

- Да, лейтенант-коммандер, - послушно ответил далекий ИИ, и Мерлин удовлетворенно кивнул. Компьютер должен был использовать графический интерфейс в пещере в горах Стивин, которую Мерлин превратил в свою передовую базу здесь, в Чарисе, чтобы составить полное резюме событий дня в Эмерэлде, написанное рукой Мерлина на подходящей бумаге Сэйфхолда, дополненное случайными, тщательно вставленными исправлениями и помарками. Когда это было сделано, Сова использовал скрытый пульт другого снарка, чтобы доставить его (и другие резюме, о которых просил Мерлин) через открытое окно Мерлина с помощью тягового луча. Стандарты письма Совы не совсем соответствовали стандартам Мерлина, но это был один из способов записать необходимую информацию и доставить ее Уэйв-Тандеру. К настоящему времени барон, должно быть, задавался вопросом, как сейджин Мерлин нашел время, чтобы написать так много заметок, но если и задавался, то очень осторожно не спрашивал.

Мерлин улыбнулся, забавляясь этой мыслью, затем снова сосредоточил свое внимание на пистолете, завершая его сборку. Вообще-то не было никакого смысла разбирать его на части, но ему понравилась эта небольшая задача. Он обнаружил, что ему нравится, как изящные механизмы соединяются друг с другом, как в результате тщательной сборки всех многочисленных частей головоломки получается плавная и надежная работа. Кроме того, он хотел посмотреть, как на самом деле выглядит эта конструкция изнутри.

Пистолет в его руке был точной копией одного из пары пистолетов, которые Симаунт подарил Мерлину в то же время, когда он подарил Кэйлебу пару с более изящным орнаментом. Внешний вид, однако, может быть обманчивым, и эти пистолеты были изготовлены компанией "Сова" с использованием тех же производственных возможностей в пещере Нимуэ, которые изготовили из боевой стали катану, вакадзаси и доспехи Мерлина. Внешне они могли быть неотличимы от оригиналов, но внутри было одно существенное отличие.

Каждому члену личного отряда Кэйлеба была выдана собственная пара пистолетов. Было принято решение не отвлекать какие-либо значительные производственные мощности от производства крайне необходимых нарезных мушкетов, но, учитывая характер обязанностей королевской стражи, Лок-Айленд, Симаунт и Хаусмин все-таки настояли на производстве достаточного количества пистолетов для стражи. Теперь они были частью униформы охранников, и Симаунт разработал для них прочные, практичные кожаные кобуры. В целом Мерлин от всей души одобрил это, но при всей смертельной точности нарезных пистолетов у них все же был один существенный недостаток. Несмотря на свою большую эффективность и надежность по сравнению с фитильным замком, кремневый замок оставался уязвимым для осечек, с чем Мерлин не был готов мириться, когда дело касалось защиты жизни Кэйлеба Армака.

Вот почему его пистолеты, в отличие от пистолетов любого другого человека на всей планете, имели скрытые элементы питания, встроенные в их рукоятки. Когда Мерлин нажал на спусковой крючок, курок кремневого замка опустился, как и предполагалось. И в то же мгновение добела раскалился электронный воспламенитель, установленный в основании пистолетного ствола. Так или иначе, - размышлял Мерлин, - этот пистолет выстрелит, когда ему это понадобится.

Он тихо усмехнулся при этой мысли, затем сунул оба пистолета в ожидающие их кобуры, встал и подошел к окну своей комнаты, чтобы взглянуть на темный Теллесберг, спящий под светом большой одинокой луны, которую "архангелы" назвали Лэнгхорн. Это была мирная сцена, и всего на мгновение он почувствовал знакомую, глубокую душевную тоску по простому смертному телу из плоти и крови, которое принадлежало Нимуэ Элбан. Он мог делать удивительные, чудесные вещи с помощью молекулярных схем, датчиков и синтетических мышц своего ПИКА. Он мог обходиться без сна, он мог - по крайней мере теоретически - жить буквально вечно... если предположить, что он действительно был жив. Но он никогда больше не узнает, каково это - провалиться в мирный, настоящий сон, зная, что это смоет усталость, которой он больше не чувствовал. Это было отнято у него навсегда со смертью тела Нимуэ.

О, перестань ныть об этом! - резко сказал он себе. - В любой момент ты можешь начать плакать из-за того факта, что ты также не подвержен кариесу!

Эта мысль заставила его усмехнуться, и он расправил плечи, решительно отвернувшись от окна, готовясь снова погрузиться в сообщения снарков.

- Тихо, черт бы побрал твои глаза! - прошипел сэр Данкин Йерли. - Вы моряки, а не пьяные шлюхи на свадьбе!

Кто-то негромко рассмеялся, в темноте его невозможно было опознать. Йерли не мог быть уверен, но он скорее подозревал, что звук исходил от Стивирта Малика, его личного рулевого. Он, несомненно, раздался с кормы, а Малик держал румпель катера, когда тот скользил по воде уверенно и по большей части - несмотря на только что случившееся - тихо.

Смешок, конечно, исходил не от моряка, чья неосторожно двигающаяся нога вызвала негромкий протест Йерли, когда она с громким лязгом задела одну из абордажных сабель, сложенных на полу катера. С другой стороны, этот проштрафившийся, которого двое его товарищей по команде методично шпыняли за неуклюжесть, вряд ли в ближайшее время будет еще шуметь, и Йерли это знал. Кроме того, все это были тщательно подобранные люди, выбранные за их опыт. Они знали, на что шли.

Так же поступил и Йерли, хотя это было... странно - лично руководить тем, что представляло собой явную экспедицию по уничтожению. Будучи капитаном одного из самых мощных галеонов королевского чарисийского флота, он думал, что для него такого рода глупости остались позади. К сожалению, эта конкретная "высадочная экспедиция" состояла из более чем трехсот морских пехотинцев и, по меньшей мере, из четырехсот моряков, и это была команда капитана, откуда бы ни пришли люди, о которых идет речь.

Он посмотрел за корму со своего места на носу катера, пытаясь разглядеть другие суденышки. Пасмурная ночь была темнее, чем внутри сапога Шан-вей, и он едва мог разглядеть два ближайших. Все остальные были совершенно невидимы, и он сказал себе, что это хорошо. Если он не мог их видеть, то было крайне маловероятно, что защитники бухты Норт тоже могли их видеть. В чем, в конце концов, и был весь смысл начала рейда после захода луны. Не то чтобы знание всего этого заставляло его чувствовать себя счастливее из-за собственной слепоты.

Перестань волноваться, Данкин! - ругал он себя. - У тебя более чем достаточно людей для этого дела. Тебе просто не нравится здесь находиться.

Ну, нет, если быть честным, ему не нравилось находиться здесь. Однако офицер королевского чарисийского флота не должен был признаваться в этом даже самому себе. Все они должны были быть храбрыми, отважными и постоянно стремиться сблизиться с врагом. Сэр Данкин Йерли понимал свой долг и был готов неуклонно выполнять его, но в глубине души всегда сомневался в собственной храбрости. Он действительно не знал ни о ком другом, но он никогда не видел признаков своих собственных потных ладоней и стянувшихся узлом мышц живота у своих коллег-офицеров.

Это просто потому, что они лучше умеют это скрывать, чем ты, - сказал он себе, - что было очень хорошо и, вероятно, даже правдой, но в данный момент он не чувствовал себя ни на йоту лучше. Конечно...

- Там, сэр!

Полувопрос, произнесенный шепотом, прервал его размышления, и он повернул голову, когда молодой мичман, присевший на носу рядом с ним, похлопал его по плечу и указал рукой. Йерли вгляделся в указанном направлении, напрягая свои старые, менее проницательные глаза, затем резко кивнул.

- Хороший парень, мастер Эплин-Армак, - тихо сказал он, затем посмотрел на корму, где он не мог разглядеть Малика на корме. - На два румба правее, - сказал он. - И покажи остальным свет.

Он думал о мальчике рядом с ним, слушая шепот, повторяемый по лодке, передаваемый от одного гребца к другому, пока тот не достиг Малика. Брать с собой герцога королевской крови - какой бы она ни была - на подобную миссию, возможно, не лучший способ для продвижения своей карьеры. Традиция Чариса всегда заключалась в том, что члены королевского Дома служили свой срок на флоте и рисковали, как и все остальные, но Йерли не мог полностью избавиться от подозрения, что карьера человека, под командованием которого будет убит член королевского Дома, о котором идет речь, может оказаться под угрозой небольшой тучки. Тем не менее, если держать парня завернутым в хлопчатый шелк, это тоже не принесет ему - или кому-либо еще - никакой пользы. И капитан зашел достаточно далеко, чтобы назначить молодого Эплин-Армака своим личным помощником, что должно было уберечь его, по крайней мере, от некоторых потенциальных неприятностей. И...

Его мысли прервались при виде слабого отблеска, когда матрос рядом с Маликом открыл шторку закрытого фонаря в сторону следующих за ними лодок, используя свое собственное тело, чтобы скрыть его от кого-либо на берегу.

Мгновение спустя катер изменил курс, люди потянули сильнее, когда Малик направился к тусклым точкам света, на которые бдительный мичман указал Йерли.

Князь Нарман оторвал взгляд от последней депеши и поморщился. - Что ж, - мягко сказал он, - это раздражает. - Граф Пайн-Холлоу не смог скрыть своего недоверия, глядя через стол на своего кузена. Нарман увидел выражение его лица и фыркнул в резком веселье. Затем он положил депешу на стол рядом со своей тарелкой и потянулся за свежим ломтиком дыни.

- Я так понимаю, вы ожидали несколько. ...более сильной реакции, Травис?

- Ну... да, - признался Пайн-Холлоу.

- Почему? - Нарман отправил в рот кусочек дыни и прожевал. - Помимо того факта, что разрешение епископа-исполнителя Уиллиса использовать церковную семафорную сеть означает, что мы получили новости немного быстрее, чем могли бы, здесь нет ничего удивительного. Или есть?

- Полагаю, что нет, - медленно произнес Пайн-Холлоу, пытаясь проанализировать настроение Нармана. В этом было что-то... странное.

- С военной точки зрения, сжигать дотла Норт-Бей - хотя, имейте в виду, я ожидаю, что мы обнаружим, что ущерб менее значителен, чем могут указывать эти первые сообщения, - не имеет большого смысла, - признал Нарман. - Однако с политической точки зрения в этом есть смысл.

- Что это значит, мой князь?

Лично Пайн-Холлоу вообще не видел никакого смысла в нападении. Помимо двух небольших военных галер, которые стояли там на якоре, и полудюжины торговых судов, которые коммодор Жэзтро переоборудовал в легкие крейсера для коммерческого рейдерства, остальная часть нанесенного ущерба поразительно походила на чистое, бессмысленное разрушение. Пришвартованные у причалов бухты Норт торговые суда и пустующие склады, заполненные товарами, которые просто пылились перед лицом блокады чарисийского флота, во всяком случае, не были тем, что он считал бы важными в военном отношении целями. И не только это, но и то, что Норт-Бей находился в семистах милях от Эрейстора и уж точно не был самым большим и важным городом в княжестве.

- Это означает, что Кэйлеб - или, что более вероятно, адмирал Рок-Пойнт, действующий в рамках общих инструкций Кэйлеба - посылает мне сообщение.

Нарман отрезал еще один кусочек дыни и некоторое время критически рассматривал его, прежде чем отправить вслед за предыдущим. Затем он снова посмотрел на Пайн-Холлоу.

- Они демонстрируют, что пока у них есть контроль над морем, они могут делать это с нами, когда захотят. Вы можете считать это наглядным напоминанием о том, что, несмотря на все, что может сделать коммодор Жэзтро, мы не можем по-настоящему навредить им, но они, безусловно, могут навредить нам. Собственно говоря, я только вчера обсуждал этот вопрос с епископом-исполнителем Уиллисом.

- Действительно? - глаза Пайн-Холлоу задумчиво сузились. Он знал о встрече между Нарманом и епископом-исполнителем Уиллисом Грейсином, ставшим самым высокопоставленным церковником в княжестве, учитывая внезапное решение архиепископа Лайэма Тирна вернуться в Зион, чтобы... посовещаться со своими коллегами, как только известие о случившемся в проливе Даркос достигло Эрейстора. Но его двоюродный брат не сказал ему, о чем была эта встреча. По крайней мере, до сих пор, - подумал он, - когда Нарман одарил его несколько кривоватой улыбкой.

- Добрый епископ-исполнитель обеспокоен степенью нашей приверженности продолжающейся войне против Чариса.

- Приверженности? - Пайн-Холлоу моргнул, затем недоверчиво покачал головой. - Он думает, что после пролива Даркос и смерти Хааралда мы считаем, что Кэйлеб примет нас как союзников? - недоверчиво спросил он, и Нарман невесело усмехнулся.

- Похоже, что это письмо от архиепископа Мейкела - простите, от вероотступника, еретика и предателя Мейкела Стейнейра - великому викарию немного... встревожило Грейсина, скажем так. Не думаю, что он придавал больше доверия сообщениям о нарушениях Хааралдом Запретов, чем мы когда-либо. По крайней мере, до тех пор, пока предполагалось, что это будет милое и простое дело - разметать Чарис из конца в конец в соответствии с расписанием Клинтана. Теперь, когда удар пришелся совсем по другой ноге, и этим идиотам из храмовой четверки удалось вынудить Кэйлеба бросить открытый вызов, он чувствует себя немного незащищенным здесь, у нашей гостеприимной груди.

- Нарман, - тон Пайн-Холлоу был таким же обеспокоенным, как и выражение его лица, когда его первоначальное недоверие сменилось чем-то другим, - это небезопасно - быть...

- Что? - глаза князя с вызовом смотрели на него через стол. - Честным? Прямолинейным?

- Я только говорю, что был бы удивлен, если бы у инквизиции не было ушей ближе к вам, чем вы думаете, - трезво сказал Пайн-Холлоу.

- Я точно знаю, кто главный агент инквизиции здесь, во дворце, Травис. На самом деле, он уже около трех лет сообщает именно то, что я хочу сообщить.

- Вы подкупили агента инквизиции?

- О, не будь так шокирован! - ругнулся Нарман. - Почему шпионов Клинтана нельзя подкупить? Только пускающий слюни идиот, который к тому же слеп и глух - а я думаю, вы согласитесь, что ни один агент инквизиции, скорее всего, таким не будет, - мог не знать о взяточничестве и коррупции, которые происходят каждый день в самом Храме! Когда вся церковная иерархия так же коррумпирована и продажна, как кучка портовых сутенеров, продающих своих собственных сестер, почему их агенты не должны быть такими же коррумпированными, как их хозяева в Зионе?

- Вы говорите о Божьей Церкви, - сухо заметил Пайн-Холлоу.

- Я не говорю о Боге, и я не говорю о Его Церкви, - парировал Нарман. - Я говорю о Церкви, которая была захвачена такими людьми, как Жэспар Клинтан, Аллейн Мейгвейр и Замсин Тринейр. Неужели вы хоть на мгновение думаете, что храмовой четверке есть какое-то дело до того, что Бог хочет для самой Церкви? Или что кто-то еще в совете викариев собирается рисковать своей милой, розовой задницей, выступая против Клинтана и других только потому, что они оказались лживыми, своекорыстными ублюдками?

Пайн-Холлоу был значительно больше, чем просто шокирован. Со времен битвы в проливе Даркос Нарман становился все более открытым в своем недовольстве Храмом, но никогда раньше он так откровенно не высказывался о Церкви и людях, которые контролировали ее политику. О, он никогда не делал секрета из своего мнения о викарии Жэспаре и его дружках, по крайней мере, со своим кузеном, но он никогда открыто не распространял свое презрение к великому инквизитору и храмовой четверке на всю церковную иерархию!

- В чем дело, Травис? - спросил Нарман более мягко. - Ты шокирован отсутствием у меня благочестия?

- Нет, - медленно произнес Пайн-Холлоу.

- Да, это так, - поправил Нарман тем же медовым голосом. - Ты думаешь, что я не верю в Бога или что я решил отвергнуть Его план Сэйфхолда. И ты боишься, что если Грейсин или инквизиция поймут, что я чувствую на самом деле, они решат сделать пример из меня... и, возможно, из тебя тоже, поскольку ты не только мой первый советник, но и мой кузен.

- Ну, если ты так ставишь вопрос, то, возможно, ты прав, - еще медленнее признал Пайн-Холлоу.

- Конечно, я прав. И я не удивлен, что ты сам удивлен, услышав это от меня. Это первый раз, когда я так откровенно высказался кому-либо, кроме, возможно, Оливии. Но я думаю, что в сложившихся обстоятельствах мне пора обсудить этот вопрос с кем-то, кроме моей жены. Ну, полагаю, с кем-то, кроме моей жены и дяди Хэнбила, если быть до конца точным.

- При каких обстоятельствах? - осторожно спросил Пайн-Холлоу, и теперь в его глазах была активная тревога.

Была причина, по которой уровень его беспокойства только что взлетел до совершенно новых высот, потому что Хэнбил Бейц, герцог Солэмэн, был не просто дядей его и Нармана. Несмотря на то, что ему было за семьдесят, Солэмэн оставался энергичным и острым, как бритва. Физически он был почти полной противоположностью Нарману; во всех других отношениях они с князем были очень похожи, за исключением того факта, что, в отличие от своего племянника, Солэмэн питал отвращение к политике. Однако, несмотря на то, что ему мало нравилась "великая игра", никогда не возникало ни малейших сомнений ни в его компетентности, ни в его лояльности к интересам семьи, ни к самому Нарману. Вот почему он был командующим эмерэлдской армией. Это была должность, для которой он хорошо подходил, и которая позволяла ему проводить в Эрейсторе как можно меньше времени, вне занятий политикой.

Что, - как теперь размышлял Пайн-Холлоу, - иногда служило Нарману хорошую службу. Дядя Хэнбил - это кинжал в ножнах, но он настолько "с глаз долой, из сердца вон", что даже умные люди склонны не учитывать его в своих расчетах.

- Здесь есть две отдельные вещи, которые следует учитывать, Травис, - сказал Нарман в ответ на его вопрос. - Ну, на самом деле, три.

Он отодвинул тарелку и наклонился вперед, его лицо и язык тела были непривычно серьезными.

- Во-первых, с политической и военной точки зрения, Эмерэлд облажался, - прямо сказал он. - И нет, мне не нужно, чтобы дядя Хэнбил заявил мне об этом. В любое время, когда Кэйлеб захочет высадить войска на берег при поддержке с моря, он может это сделать. Это одна из вещей, на которые должно было обратить мое внимание маленькое дело в Норт-Бей, на случай, если до сих пор им удавалось ускользнуть от меня. На данный момент он, вероятно, все еще наращивает численность своих войск; Бог свидетель, морские пехотинцы Чариса хороши, но у него их было не так много, когда все это началось. С другой стороны, у нас еще меньше возможностей для создания армии, не так ли? Особенно учитывая, сколько из нее служило в морской пехоте, когда наш флот потерпел небольшую неудачу. Пройдет не так уж много времени, прежде чем он будет готов нанести визит сюда, в Эрейстор, возможно, с обозом осадной артиллерии на буксире, чтобы постучать в любые двери, которые встанут у него на пути, и я очень сомневаюсь, что дядя Хэнбил сможет сделать что-то большее, чем причинить ему неудобства, когда он это сделает.

- Во-вторых, с дипломатической точки зрения, наш хороший друг Гектор не собирается подставлять свою шею, чтобы каким-либо образом помочь нам. И я буду глубоко удивлен, если Шарлиэн не решит, что в сложившихся обстоятельствах она предпочла бы быть союзницей Чариса, а не нас или Гектора. Что означает, что мы... "качаемся на ветру", думаю, это тот термин, который мне подходит. Мы наиболее уязвимы, мы те, кто пытался убить Кэйлеба, и мы те, у кого нет ни единой надежды по эту сторону Ада, что кто-нибудь приплывет к нам на помощь.

- И, в-третьих... В-третьих, Травис, каждое слово, сказанное Стейнейром и Кэйлебом о храмовой четверке, великом викарии и самой Церкви, - правда. Ты думаешь, что только потому, что я признаю развращенность таких людей, как Клинтан и Тринейр, и их подхалимов в совете викариев, я не верю в Бога? - Смех князя был похож на грубый лай. - Конечно, я верю в Него - я просто не верю в ублюдков, которые захватили Его Церковь! На самом деле, думаю, что у Стейнейра и Кэйлеба есть правильная идея... если они смогут ее реализовать. И именно поэтому Грейсин так обеспокоен, причина, по которой он продолжает так настойчиво подталкивать нас к тому, чтобы найти какой-то способ перейти в наступление, продолжает выяснять, насколько я "предан" Гектору.

- И насколько ты предан, мой князь? - тихо спросил Пайн-Холлоу.

- Гектору? - губы Нармана скривились. - Примерно так же предан, как он нам, то есть я настолько предан, насколько это потребуется, чтобы дотянуться до его горла хорошим острым ножом. Или ты имеешь в виду Церковь?

Пайн-Холлоу промолчал. Ему и не нужно было этого делать, потому что выражение его лица говорило само за себя.

- Моя преданность Церкви простирается ровно до пределов досягаемости инквизиции, - категорично заявил Нарман. - Пришло время перестать путать Церковь с Богом, Травис. Или ты думаешь, что Бог позволил бы Чарису полностью уничтожить объединенные флоты альянса, которые превосходили его флот численностью в пять раз, если бы Хааралд действительно бросал вызов Его воле?

Пайн-Холлоу с трудом сглотнул, и под ложечкой у него образовалась пустая, поющая пустота. Где-то глубоко внутри него школьник отчаянным бормотанием повторял катехизис, в то же время сгорбившись и заткнув уши пальцами.

- Нарман, - сказал он очень, очень тихо, - ты не можешь думать о том, о чем я подозреваю, твои мысли.

- Нет? - Нарман склонил голову набок. - Почему нет?

- Потому что, в конце концов, Чарис проиграет. По-другому и быть не может. Не тогда, когда Церковь полностью контролирует все великие королевства. Не тогда, когда ее кошелек так богат, а большая часть населения мира живет на Хэйвене и Ховарде.

- Не будь в этом слишком уверен. - Нарман откинулся назад, его глаза были полны решимости. - О, я знаю, что "храмовая четверка" видит это именно так. С другой стороны, мы только что получили довольно наглядный урок ошибочности их суждений, не так ли? Подозреваю, что они вот-вот обнаружат, что мир менее монолитен, чем они предполагали, и это станет для них еще более неприятным потрясением. Все, что Кэйлебу действительно нужно сделать, это продержаться достаточно долго, чтобы его пример распространился, Травис. Вот почему так напуган Грейсин. Я не единственный правитель или дворянин, который понимает, что сейчас происходит в совете викариев. Если Чарис сможет бросить вызов Церкви, у других возникнет искушение последовать примеру Кэйлеба. И если это произойдет, Церковь окажется слишком занятой тушением местных лесных пожаров, чтобы собрать такой флот, который потребовался бы, чтобы прорваться через королевский чарисийский флот. И это предполагает, что Чарис попытается держаться подальше от Церкви сам по себе.

- Но...

- Подумай об этом, Травис, - приказал Нарман, пресекая попытку Пайн-Холлоу возразить. - Пройдет совсем немного времени, прежде чем Шарлиэн станет, по крайней мере, фактическим союзником Чариса. Насколько я знаю, она может сделать это официально и присоединиться к нему в открытом противостоянии Клинтану и его дружкам. Когда это произойдет, Гектор окажется в окружении врагов, отрезанный от всего, что Церковь могла бы сделать, чтобы помочь ему. И когда Шарлиэн и Кэйлеб разделят Корисанду и Зибедию между собой, и когда Кэйлеб добавит нас к собственно Чарису, он и Шарлиэн вместе будут контролировать более трети всей поверхности Сэйфхолда. Конечно, у них не будет и близко такой большой доли населения мира, но у них будет большая часть мировой военно-морской мощи, много возможностей для расширения и все ресурсы, которые им понадобятся для их экономики... или их военной мощи. Как ты думаешь, насколько легко Церкви будет раздавить его после этого?

Пайн-Холлоу сидел молча, его глаза были встревожены, и Нарман ждал, пока его двоюродный брат прокладывал себе путь через ту же логическую цепочку. Нарман знал, что граф по натуре осторожен. Более того, младший брат Пайн-Холлоу был верховным священником ордена Паскуале, служил в республике Сиддармарк и вот-вот должен был быть возведен в епископат. Вполне возможно, что откровенность Нармана была больше, чем был готов принять Пайн-Холлоу.

- Нет, - наконец сказал граф. - Нет, Церкви будет нелегко. Нет, если все получится так, как ты предсказываешь.

- И должна ли Церковь считать это легким делом? - тихо спросил Нарман, намеренно подталкивая своего кузена еще дальше.

- Нет, - вздохнул Пайн-Холлоу, и выражение его лица больше не было неуверенным, хотя Нарман сомневался, что отраженная в нем глубокая печаль поразила Пайн-Холлоу как улучшение. - Нет. В этом ты тоже прав, Нарман. Храмовая четверка - это не настоящая проблема, не так ли? Они - симптом.

- Вот именно. - Нарман протянул руку и положил пухлую ладонь на предплечье Пайн-Холлоу. - Я не знаю, возможно ли для Церкви внутренне реформироваться. Я знаю, что прежде, чем храмовая четверка и другие викарии, подобные им, позволят этому случиться, произойдет кровопролитие и резня такого масштаба, какого никто никогда не видел со времен свержения Шан-вей.

- Что ты хочешь с этим делать? - Пайн-Холлоу выдавил слабую улыбку. - Это не похоже на тебя - бросать мне что-то подобное через стол за завтраком, если у тебя уже нет плана, мой князь.

- Нет, не думаю, что это так. - Нарман снова откинулся на спинку стула и потянулся за своей временно оставленной тарелкой. Его взгляд упал на свои руки, когда он тщательно нарезал оставшуюся дыню на небольшие кусочки.

- Мне нужно отправить Кэйлебу собственное сообщение, - сказал он, не отрывая взгляда от своего ножа и вилки. - Мне нужен кто-то, кто сможет убедить его, что я готов сдаться ему. Что ему не нужно продолжать сжигать мои города и убивать моих подданных, чтобы доказать свою точку зрения.

- Он довольно ясно дал понять, что хочет твою голову, Нарман. Судя по тону его комментариев, я не думаю, что он будет очень рад согласиться на что-то меньшее.

- Знаю. - Улыбка князя была больше похожа на гримасу, чем на что-либо другое, но в ней, возможно, было немного настоящего юмора. - Знаю, и полагаю, что если он действительно будет настаивать на этом, в конце концов он, несомненно, получит это в любом случае. Жаль, что Мантейл решил сбежать на материк, а не приехать сюда. Я мог бы убедить Кэйлеба в своей искренности, предложив ему голову "графа Хэнта" в качестве замены, так сказать. Тем не менее, я, возможно, смогу продемонстрировать ему, что человек с моими талантами и опытом был бы более ценен, работая на него, чем удобряя садовый участок где-нибудь за его дворцом.

- А если ты не сможешь? - очень тихо спросил Пайн-Холлоу.

- Если я не могу, значит, не могу. - Нарман пожал плечами гораздо более философски, чем, по мнению Пайн-Холлоу, мог бы сделать при тех же обстоятельствах. - Я всегда могу надеяться, что он согласится на пожизненное заключение в каком-нибудь умеренно неприятном подземелье. И даже если он этого не сделает, по крайней мере, Кэйлеб не из тех, кто затеет какие-либо репрессии против Оливии или детей. Что, - он поднял глаза и прямо встретился взглядом с Пайн-Холлоу, - в любом случае, это лучшее, на что я мог надеяться, если ему придется высадить силы вторжения. За исключением того, что таким образом мы пропустим ту часть, когда сначала будут убиты тысячи моих подданных.

Пайн-Холлоу сидел, глядя в глаза своему кузену, и понял, что, возможно, впервые с тех пор, как Нарман взошел на трон Эмерэлда, его князь отказался от всякого притворства. После всех этих лет это стало чем-то вроде шока, но Нарман был серьезен.

- Вы не можете просто заключить мир с Кэйлебом, даже сдаться ему, без того, чтобы Грейсин и остальная часть духовенства не сгорели в огне позади вас, - сказал граф. - Вы знаете это, не так ли?

- Грейсин, да. И, вероятно, по крайней мере, большинство епископов, - признал Нарман. - С другой стороны, большинство наших верховных священников - даже наши странствующие епископы - эмерэлдцы. В этом отношении мы почти так же плохи, как Чарис. Честно говоря, это одна из причин, по которой Грейсин так напуган, и я сильно подозреваю, что у него есть для этого веские причины. Во всяком случае, я... довольно подробно обсуждал этот вопрос с дядей Хэнбилом.

- Понимаю. - Пайн-Холлоу откинулся назад, пальцы его правой руки медленно и ритмично барабанили по подлокотнику кресла, пока он думал.

Замечание Нармана о составе эмерэлдского духовенства было хорошо обосновано. Независимо от этого, расчет того, начнет ли разделение между низшим духовенством, родившимся на родине, и их духовным начальством, родившимся за границей, даже переходить в поддержку раскола, которую Кэйлеб обнаружил в Чарисе, был другим, более сложным. И, - как признался себе первый советник, - это был не тот вопрос, которому он сам уделил бы то тщательное внимание, которого он, несомненно, заслуживал.

Вероятно, - признал он про себя, - потому что я вообще не хотел думать об этой возможности, пока Нарман не ткнул меня в нее носом.

Но если Нарман обсуждал это с герцогом Солэмэном, и если Солэмэн сказал то, что, по-видимому, предполагал Нарман, тогда Пайн-Холлоу был готов предположить, что оценка князем того, как отреагирует духовенство - и сможет ли Нарман пережить их реакцию - вероятно, была точной. И когда все дошло бы до дела, реакция Церкви была единственной потенциальной внутренней оппозицией, которой он действительно должен был опасаться. Подобно Армакам в Чарисе, хотя и по совершенно иным причинам и несколько иным способом, Дом Бейц централизованно удерживал политическую власть в своих собственных руках. Отец Нармана лишил феодальных магнатов их личных постоянных армий (в некоторых случаях не без определенного кровопролития), а Нарман пошел еще дальше в подчинении аристократии короне. И не только это, но и палата общин в парламенте Эмерэлда, какой бы она ни была и что бы от нее ни осталось, решительно поддерживала как Нармана, так и его отца в их усилиях ограничить власть своих знатных землевладельцев. Эта традиция поддержки, вероятно, распространится и на реакцию Нармана на нынешний кризис.

И в этом случае и аристократия, и простолюдины Эмерэлда почти наверняка пришли бы к общему согласию. Если исключить из рассмотрения религиозные элементы, то обе силы, несомненно, поддержали бы урегулирование с Чарисом - возможно, даже прямую капитуляцию перед Чарисом. Несмотря на традиционное соперничество между Эмерэлдом и Чарисом, Армаки имели репутацию разумных правителей. На чисто светском уровне было бы трудно убедить кого-либо, что оказаться под властью Кэйлеба из Чариса было бы какой-либо личной катастрофой. И совершенно рациональные личные интересы и желание избежать разрушений и кровопролития в результате прямого вторжения чарисийцев сделали бы еще более трудным убеждение в обратном.

Во всяком случае, очевидно, что Нарман так оценивал ситуацию, и у князя был впечатляющий послужной список, когда дело доходило до оценки и точного прогнозирования реакции обычных влиятельных брокеров Эмерэлда.

С другой стороны, он и раньше ошибался раз или два, хотя и не часто, - напоминал себе Пайн-Холлоу. - И в отличие от некоторых людей, у него нет склонности убеждать себя в том, что то, что он хочет, чтобы правда была правдой, автоматически является правдой.

Если предположить, что он не ошибся, и если предположить, что приготовления, которые, как не сомневался Пайн-Холлоу, Солэмэн очень тихо делал даже сейчас, были эффективными, то Нарман почти наверняка сможет пережить переговоры с Кэйлебом. Конечно, вопрос о том, сможет ли он пережить исход этих переговоров с головой, все еще прикрепленной к остальной части тела, был совершенно другим. И, честно говоря, Пайн-Холлоу не был готов предложить ничего лучшего, чем едва ли равные шансы в пользу возможности того, что он сможет, что также могло иметь самые неприятные последствия для первого советника. И все же...

- Если вы действительно имеете в виду все это, - услышал граф свой собственный голос, - тогда, я полагаю, вам, вероятно, следует послать самого высокопоставленного дипломата, которого вы можете, чтобы начать переговоры. Кого-то, пользующегося у вас достаточно высоким доверием, чтобы Кэйлеб мог действительно поверить всему, что он сказал, по крайней мере, на пять секунд или около того.

- Действительно? - в улыбке Нармана была самая нетипичная теплота. - У тебя есть кто-нибудь на примете, Травис? - спросил он.

Орган начал свою величественную прелюдию, и сотни людей, набившихся в Теллесбергский собор, поднялись со своих скамей. Великолепные ноты пронеслись по благоухающему ладаном воздуху на золотых крыльях звука, а затем хор разразился песней.

Двери собора распахнулись, и знакомая по утренним средам процессия скипетроносцев, носителей подсвечников и туриферов двинулась вперед, в приветливое великолепие этого величественного гимна. Послушники и младшие священники следовали в авангарде процессии, а архиепископ Мейкел Стейнейр, в свою очередь, следовал за ними.

Мерлин Этроуз наблюдал со своего поста в королевской ложе, в двадцати футах над полом собора, со знакомыми смешанными чувствами. Церковь была настолько неотъемлемой частью жизни каждого жителя Сэйфхолда, что подобные моменты были неизбежны, и полное погружение, казалось, стирало по крайней мере часть его первоначального возмущения.

Но только часть, - сказал он себе. - Только часть этого.

Процессия неуклонно, величественно продвигалась вперед, и архиепископ двигался в ее сердце. Но представление Майкела Стейнейра о надлежащей процессии было не совсем таким, как у других архиепископов, и Мерлин улыбнулся, когда Стейнейр остановился, чтобы положить руку на кудрявую головку маленькой девочки в благословении, когда ее отец поднял ее.

Другие руки протянулись, чтобы коснуться архиепископа, когда он проходил мимо, и головы других детей ждали его благословения. Эти искушенные другие архиепископы, несомненно, посмотрели бы свысока на "простодушный" пастырский отказ Стейнейра от надлежащего архиепископского достоинства. С другой стороны, эти утонченные другие архиепископы никогда бы не оказались в центре той огромной личной любви и доверия, которые Мейкел Стейнейр вызывал у людей своего архиепископства. Конечно, были...

Мысли Мерлина Этроуза прервались с внезапностью гильотины, когда в нефе собора резко проявилось целенаправленное движение.

Ражир Маклин, прищурившись, посмотрел на лист бумаги на своем рабочем столе. Несмотря на лучшие линзы, которые могли выточить оптики, его близорукость неуклонно усиливалась, и освещение не помогало. Масляные лампы были наполнены лучшим первоклассным маслом кракена, а отражатели позади них были отполированы до зеркального блеска, но все равно это была тусклая замена естественному солнечному свету.

Конечно, если бы я просто пошел домой в разумное время, то мог бы работать над этим при дневном свете и не беспокоиться о лампах, не так ли?

Его губы дрогнули при этой мысли, особенно учитывая тот факт, что он знал, как каждый из его коллег повторил бы ему точно то же самое, хотя, вероятно, несколько более едко, чем он только что подумал. Тем не менее, зарождающаяся улыбка исчезла: не похоже, чтобы после смерти жены его что-то ждало дома. Исбет была его постоянным спутником, коллегой по учебе, сотрудником и лучшим другом, а также его женой более тридцати лет, и, если быть честным, ее смерть была одной из главных причин, по которым он не отправился домой, когда остальная часть королевского колледжа Чариса закрылась на ночь.

Он вздохнул и откинулся на спинку стула, сдвинув на лоб очки в металлической оправе и устало потирая переносицу. Новая система "арабских цифр", введенная в королевстве Мерлином Этроузом, стала невероятным благом для торговых домов и мануфактур Чариса. В некотором смысле "счеты" были еще большим благом, но Маклин был практически уверен, что никто за пределами королевского колледжа еще не начал понимать все другие вещи, которые они сделали возможными. В Священном Писании и Свидетельствах было даже несколько утверждений, которые впервые начали приобретать для него смысл, с их намеками на математические операции, которые он никогда не мог выполнить, используя старую, громоздкую систему обозначений. Возможности были буквально ослепительными, хотя он подозревал, что только кучка старых чудаков вроде него и его коллег по колледжу могла оценить открывающиеся перед ним перспективы.

Пока, по крайней мере. Если только он не сильно ошибался, ситуация вот-вот должна была радикально измениться.

Просто способность вести точные записи и на самом деле понимать, что означают числа, как они меняются с течением времени, полностью изменит образ мыслей королей и императоров. На самом деле, я задаюсь вопросом, понимают ли даже Кэйлеб и Айронхилл преимущества для их клерков и квартирмейстеров, не говоря уже о казначействе!

Что ж, если бы кто-нибудь и захотел, то это был бы Кэйлеб. Несмотря на отсутствие у него интереса к чистой науке, он был сыном своего отца во столь многих отношениях, что это было почти пугающе, и он уже совершенно ясно дал понять, что по-прежнему привержен королевскому колледжу. На самом деле, он предложил перевести весь колледж из его высокого, узкого, обшарпанного, шатающегося переоборудованного здания бывшей счетной палаты с пристроенным к нему складом на набережной в роскошные новые помещения во дворце Теллесберг.

Честно говоря, - подумал Маклин, надувая щеки, а затем снова водружая очки на переносицу, - предложение было заманчивым. По крайней мере, это избавило бы его от подъема по всем этим лестницам каждое утро. Но королевский колледж располагался в этих зданиях с тех пор, как его основал дед Кэйлеба. К настоящему времени Маклин и его товарищи знали каждую щель, точно знали, где была подшита или спрятана каждая запись. Кроме того, несмотря на покровительство короны и несмотря на само его название, Хааралд VI, когда он впервые основал его, настаивал на том, что он должен быть независимым от королевского управления. Что он не должен был стать простым придатком или инструментом Дома Армак, а скорее служить королевству в целом. Маклин не боялся, что Кэйлеб захочет изменить это, но опасался, что такая близость к трону неизбежно приведет к большей зависимости от него.

И все же, так ли это уж важно? - спросил он себя. - Сейчас так много всего происходит, так много вещей произошло за последние пару лет. Сомневаюсь, что во всем королевстве полдюжины человек за пределами самого колледжа хотя бы начинают подозревать, что все это вот-вот вырвется на свободу. Или, слава Богу, скольким из этого мы обязаны сейджину Мерлину. Если бы кто-нибудь из этих идиотов-"приверженцев Храма" узнал о нем, без сомнения, ему пришлось бы чертовски дорого заплатить. Но с таким большим количеством событий, со столь многим происходящим сразу, я сомневаюсь, что у нас было бы время стать "подчиненными" короне!

Он сухо усмехнулся при этой мысли и снова склонился над своим столом, нахмурившись, рассматривая формулу, с которой играл последние несколько часов. Он легонько постучал по зубам концом мундштука, затем обмакнул перо и снова начал медленно писать.

Он так и не смог до конца определить звук, который вывел его из задумчивости спустя час или около того. Он был не очень громким, что бы это ни было. Вероятно, решил он позже, это был звук бьющегося стекла.

В тот момент все, что он знал, это то, что он услышал что-то непохожее на часть обычных ночных скрипов и стонов старого здания. В Теллесберге всегда ценилось пространство рядом с гаванью, что помогло объяснить, почему в городе так много высоких зданий. На самом деле, некоторые из них были даже выше колледжа, и многие из них были еще более старыми строениями. Но некоторые строители были немного менее щепетильны в своей строительной практике. Конечно, в стенах колледжа постоянно появлялись новые трещины и он издавал ночные звуки, которые могли быть совершенно тревожными. Однако в данном случае, и хотя это не звучало особенно угрожающе (что бы это ни было), это было чем-то другим, а Ражир Маклин от природы был любопытным человеком.

Он посидел несколько секунд, ожидая, что звук повторится, но этого не произошло. Наконец, он пожал плечами и вернул свое внимание к работе, но не смог вернуться к ней так, как обычно. Странность этого не поддающегося идентификации звука продолжала терзать один уголок его сознания, продолжала бросать ему вызов, пытаясь выяснить, откуда он исходит.

О, хорошо, Ражир! - сказал он себе наконец. - Ты знаешь, что не успокоишься, пока не пойдешь и не узнаешь.

Он снова отложил ручку, встал, пересек свой маленький офис на четвертом этаже и открыл дверь на центральную лестничную клетку здания.

Поток горячего воздуха, с ревом поднявшийся вверх по полой сердцевине этой лестницы, чуть не сбил его с ног.

Ражир Маклин, не веря своим глазам, уставился на густые струи дыма, уже поднимавшиеся вверх, как дым от одной из печей Эдуирда Хаусмина. Кирпичному зданию было около восьмидесяти лет. Его деревянные каркасы, стены и полы были сухими как кость и покрыты краской, его пустотелая сердцевина была похожа на один огромный дымоход, а голодный, потрескивающий рев ненасытного пламени сказал Маклину, что сооружение уже обречено.

И вот, - тихий голосок сказал ему в глубине его сознания, когда он снова захлопнул дверь, - тут ты сам. Твой офис находится на верхнем этаже колледжа. Эта лестница была единственным выходом, и если что-то в этом мире было ясно, так это то, что ты никак не можешь спуститься по этой лестнице через этот ад.

Наверное, я все-таки иду к тебе, Исбет, - почти спокойно подумал он, пятясь к внешней стене офиса.

Дым начал клубиться под дверью офиса, как будто тот факт, что он открыл ее, показал огненному монстру путь внутрь, и ему показалось, что он может чувствовать на своем лице обжигающий жар с дальней стороны этого хлипкого портала. Возможно, это было только его воображение. Но если бы это было так, то воображаемая жара длилась бы недолго, и Маклин принял решение.

Это лучше, чем сгореть заживо, - мрачно подумал он и широко распахнул окно своего кабинета. Мощеная булыжником улица внизу уже была освещена адским красным светом пламени, пожиравшего нижние этажи колледжа. Булыжники выглядели, мягко говоря, не очень привлекательно, но, по крайней мере, это должно было быть быстрее и менее болезненно, чем гореть заживо.

И все же он колебался. Возможно, в этом не было никакого смысла, но каким-то образом эти последние несколько мгновений жизни были невыразимо драгоценны. Или, возможно, это было просто потому, что его превосходное воображение настаивало на том, чтобы спроецировать, что произойдет, когда его хрупкое, пожилое тело врежется в эту каменистую улицу.

Ты до конца сопротивляешься, не так ли, Ражир? Тем не менее, когда пламя действительно проест эту дверь, думаю, тебе будет легче. И, конечно же, ты всегда можешь спланировать приземление головой вперед и...

- Прошу прощения, доктор Маклин, но вам не кажется, что нам пора идти?

Ражир Маклин подпрыгнул по крайней мере на фут, когда глубокий, спокойный голос, казалось, прозвучал из разреженного воздуха за его окном. Затем, пока он смотрел, не веря своим глазам, капитан Мерлин Этроуз из королевской чарисийской стражи легко спрыгнул вниз и через открытое окно с края крыши здания. Его ботинки стукнули по полу офиса, и Маклин уставился на него, пока сейджин задумчиво поглаживал свои навощенные усы.

- Да, определенно, нам пора, - сказал стражник, как будто он просто заметил, что, похоже, может пойти дождь.

- Как?.. Где?..

- Боюсь, у нас немного не хватает времени для подробных объяснений, доктор. На самом деле, у нас не хватает времени почти ни на что, кроме...

Маклин изумленно вскрикнул, когда личный телохранитель короля Кэйлеба схватил его в том, что в другую эпоху на другой планете назвали бы "захватом пожарного". Маклин был стар, и он знал, что становится слабым, но он также знал, что весит гораздо больше, чем казалось, осознавал Мерлин. Плечо под ним можно было бы высечь из мрамора, несмотря на то, что оно прогнулось под его весом, а затем Мерлин выбрался обратно через оконный проем.

Ну, ты же все равно собирался прыгнуть, не так ли? - забормотал безумный голос в глубине его мозга, и он крепко зажмурился, когда Мерлин спокойно повернулся боком и потянулся к стене здания.

Позже Маклин не смог точно восстановить, что произошло дальше. Возможно, это было из-за того, что его чересчур рациональный ум настаивал на попытке найти смысл в том, что было явно невозможно. Или, возможно, это было потому, что вдыхание дыма уже начало затуманивать его восприятие, заставляя его начинать воображать разные вещи. Из двух вариантов он решительно предпочел второе объяснение. Вероятно, потому, что он был уверен, что это не тот вариант.

Во всяком случае, он обнаружил, что плавно спускается по внешней стороне дома королевского колледжа на этом невероятно сильном плече. Было похоже, как если бы капитан Этроуз действительно пробивал пальцами рук и ног внешнюю стену с такой легкостью, будто бы вместо кирпичей и раствора она была сделана из бумаги или соломы. Это было единственным объяснением того, как он мог найти точки опоры именно там, где они были ему нужны, на всем пути вниз по этой отвесной стене. За исключением, конечно, того, что это было невозможно... не так ли?

Возможно или нет, но это, очевидно, сработало. Всего через несколько минут после того, как Мерлин чудесным образом появился в его офисе, Ражир Маклин обнаружил, что стоит на улице, наблюдая, как здание, в котором прошла лучшая часть работы его жизни, сгорает в ревущем потоке пламени.

- Боже мой, Боже мой, - слышал он свое бормотание снова и снова. - Какая катастрофа! Боже мой, как такое могло случиться? Мы никогда не разрешаем зажигать лампы или свечи, если только кто-то на самом деле ими не пользуется! Никогда!

- На этот раз вы этого не сделали, доктор, - мрачно сказал капитан Этроуз.

- Что? - Маклин моргнул, глядя на него. - Что ты сказал?

- Я сказал, что вы не оставили зажженных свечей, доктор, - сейджин повернулся, чтобы спокойно посмотреть на него. - И это тоже не было случайностью. Этот пожар был устроен намеренно.

- Что? - Маклин яростно замотал головой. - Нет, это невозможно. Этого не может быть!

- Почему нет? Это здание, ваш колледж, - Мерлин махнул рукой в сторону ревущего, потрескивающего ада, когда за парой драконов предгорий с грохотом появился первый из городских пожарных насосов, - было осуждено сторонниками Храма с самого начала, доктор. Это один из их любимых ужасов, дом всего того "нечистого знания", которое "привело корону к отступничеству", не так ли? Почему бы одному из их фанатиков не решить сжечь его дотла?

Маклин уставился на него, когда пожарные начали соединять шланги между насосом и ближайшей цистерной пожарной службы, в то время как другие заняли свои места у ручек насоса. Было очевидно, что они не смогут спасти колледж, но они могли бы спасти здания по обе стороны от него, если бы им удалось быстро направить на них достаточное количество воды.

- Конечно, дело не дошло до того, что люди готовы убивать друг друга так небрежно! - воскликнул доктор.

- Вы думаете, что нет? - Мерлин приподнял бровь, и его взгляд стал жестким. - Возможно, вы помните тот факт, что менее трех пятидневок назад они пытались убить архиепископа Мейкела в нефе его собственного собора?

- Ну, да, конечно, так оно и было, но он же архиепископ! Если кто-то и будет логичной мишенью - если предположить, что для чего-то подобного может быть что-то подобное, - то, очевидно, это будет он. Но убить кого-то вроде меня? Я же никто? Это же не более чем прихлопнуть муху? Конечно, нет!

- Если до этого еще не дошло, то скоро дойдет. - Глубокий голос Мерлина был резким, как дробленый камень. - И вы тоже вряд ли "никто", доктор! Согласен с вами, что тот, кто устроил этот конкретный пожар, вероятно, не думал об убийстве, но не потому, что не счел бы, что стоит убить вас. Просто сомневаюсь, что они могли бы осознать, что такая возможность вообще существовала. Как много людей за пределами самого колледжа знают, сколько часов вы работаете?

- Не очень много, - признал Маклин, отворачиваясь от другого мужчины, чтобы снова посмотреть на пламя.

- Тогда, вероятно, наш друг с трутницей тоже этого не знал. Он, вероятно, думал, что в это время ночи здание будет пустым.

- Полагаю, это заставляет меня чувствовать себя немного лучше, - мрачно сказал Маклин. - Но если тот, кто это был, хотел уничтожить колледж, он преуспел. Все наши записи, все наши документы, вся наша работа находятся внутри этого здания, сейджин Мерлин. Все, ты понимаешь? Исчезло.

- Записи и документы, да, доктор. - Маклин повернулся, чтобы еще раз взглянуть на Мерлина, пораженный мягкостью, внезапно прозвучавшей в голосе стражника. Мерлин пристально оглянулся, и его плечи дернулись в странном легком пожатии. - Записи, возможно, исчезли, но умы, которые их создали, или изучали их, или работали с ними, все еще здесь.

- Мы не можем восстановить все это...

- Вероятно, нет, но, по крайней мере, вы можете начать с этого. И, если вы позволите мне так сказать, что вам действительно нужно, так это найти себе несколько молодых людей с таким же мышлением. Вовлеките их в это дело. Дайте им несколько отправных точек и некоторые рекомендации, а затем отойдите в сторону и посмотрите, к чему они это приведут. Вы можете быть удивлены. И, по крайней мере, вы знаете, что Кэйлеб готов открыто поддерживать и финансировать вас. Позвольте ему, доктор. У вас слишком много дел по восстановлению, чтобы беспокоиться о независимости от короны, которая могла быть так важна сорок лет назад.

Маклин уставился на него, прислушиваясь к насмешливому реву печи, поглощающей дело его жизни. Изолирующий эффект шока и первые признаки горя уже начали проходить, и когда он встретился глазами с Мерлином в зловещем свете пламени, он понял, почему это было. Их вытесняла другая эмоция - ярость. Грубая ярость, с кровавыми клыками. Ярость, какой он никогда прежде не испытывал за всю свою жизнь.

- Да, доктор, - сказал капитан Этроуз, кивая так, словно мог читать мысли Маклина. - Что бы ни случилось, вы не можете позволить этим людям, - он указал на бушующее пламя, - победить, не так ли?

- Значит, ты уверен, что это было сделано намеренно? - мрачно спросил король Кэйлеб.

Они с Мерлином сидели в удобных креслах в гостиной личных апартаментов короля во дворце Теллесберг, и от черно-золотой униформы Мерлина пахло дымом. Нет, от него действительно пахло дымом, - поправил себя Кэйлеб, - что было не так уж удивительно. Несмотря на все усилия пожарных, весь квартал вокруг королевского колледжа сгорел вместе с ним, и после того, как Мерлин передал Маклина половине отряда стражи, которую Кэйлеб послал за ним более... традиционными методами, он плотно участвовал в попытках спасти то, что еще можно было спасти.

- Да. - Мерлин вздохнул и потер свои усы, которые казались немного опаленными с одной стороны. - Уверен, что так оно и было. Здания представляли собой трутницы, набитые щепками, но без чьего-либо вмешательства они не сгорели бы так быстро. Я бы сказал, что пожар начался по крайней мере в четырех или пяти местах одновременно. Вероятно, от горящих фонарей, брошенных в окна первого этажа. - Он покачал головой. - Ради бога, у этих ученых твоего отца даже не было решеток на окнах! Как малыши в лодке...

- Знаю. - Кэйлеб провел пальцами обеих рук по своим темным волосам, затем беспомощно покачал головой. - Знаю! Но отец так и не смог убедить их, что кто-то может ненавидеть их только за то, что они настойчиво задавали вопросы.

- Ну, я бы сказал, что теперь они убеждены, - ответил Мерлин. - И я должен был предвидеть, что это произойдет. Я должен был пристальнее следить за ними, особенно после того, что чуть не случилось с Мейкелом, потому что Маклин прав. Мы только что потеряли огромный запас знаний и информации. Я сказал ему, что это можно воссоздать, и, вероятно, это возможно - или, во всяком случае, многое из этого. Но мы потеряли годы времени, Кэйлеб. Мне было бы трудно представить себе какую-либо другую цель, которую они могли бы атаковать - кроме Мейкела, конечно, - которая причинила бы нам столь же сильный вред.

- Я знаю, - еще раз повторил Кэйлеб. - Но не расстраивайся слишком сильно из-за того, что не предвидел этого заранее. Даже твои "видения", - он криво ухмыльнулся Мерлину, - не могут видеть всего. Мы еще не раз будем удивлены, прежде чем это закончится, так что нам лучше начать привыкать к этому прямо сейчас. И, по крайней мере, ты смог добраться туда - и, пожалуйста, обрати внимание, что я не спрашиваю, как! Вовремя, чтобы спасти доктора Маклина. Это огромное благословение прямо здесь.

Мерлин кивнул, хотя он все еще выглядел явно недовольным собой, а затем ноздри Кэйлеба раздулись, когда он глубоко вдохнул.

- И пока мы заняты поиском худа без добра, больше не будет никакой чепухи о том, где отныне будет располагаться их драгоценный колледж. Я хочу, чтобы он находился в этих стенах, и хочу, чтобы к каждому члену колледжа и к их семьям были приставлены телохранители, желают они этого или нет!

- Это будет много телохранителей, - мягко заметил Мерлин.

- Ты не согласен? - бросил вызов Кэйлеб.

- Я этого не говорил. Я только сказал, что будет много телохранителей, и так оно и есть. На самом деле, думаю, что это, вероятно, очень хорошая идея, по крайней мере, для преподавателей и их ближайших родственников. Но тебе придется где-то подвести черту, Кэйлеб. Прямо сейчас, я подозреваю, эти сторонники Храма все еще пытаются доказать свою точку зрения, убедить всех нас в том, что раскол был ужасной ошибкой, которую мы должны исправить как можно быстрее. Но они станут еще более жестокими, когда начнут понимать, насколько неуместно их "послание" для большинства ваших подданных. Чем более изолированными они становятся, чем более беспомощными они себя чувствуют, тем больше вероятность того, что они совершат что-то подобное сегодняшнему вечеру. И как только до них действительно начнет доходить, что они не могут настолько изменить мнения, чтобы это имело значение, независимо от того, что они делают, они начнут искать способы наказать людей, а не способы, которые могли бы просто напугать их, чтобы они прислушались к "истинной воле Божьей". Это означает, что раньше или позже вы достигнете точки, когда просто не сможете обеспечить телохранителями все их вероятные цели.

- Тогда что я должен сделать вместо этого? - Мерлин был уверен, что Кэйлеб не позволил бы никому из других своих советников услышать эту особую ноту разочарования и полу-отчаяния. - Пойти дальше и последовать совету Бинжэймина и начать арестовывать людей по подозрению? Расправляться со всеми, кто со мной не согласен? Доказать, что я своего рода тиран, намеревающийся узурпировать законную власть Церкви по чисто эгоистичным причинам?

- Я этого тоже не говорил, - мягко ответил Мерлин. - Я только сказал, что есть пределы, и это правда. И следствием этого, нравится нам это или нет, является то, что мы просто не можем защитить всех. Вы только что сами это сказали, Кэйлеб. Будет еще больше инцидентов, подобных сегодняшнему, и, в конце концов, когда они произойдут, погибнут люди. Вам придется с этим смириться. И вам придется решить в конце концов, оправдывает ли попытка ограничить ущерб обращение к репрессиям или нет.

- Я не хочу. Бог мне свидетель, я этого не хочу.

- Что, вероятно, говорит о вас как о человеке только хорошее. И, на мой взгляд, как бы то ни было, это говорит о вас как и о короле. Справедливость - это не то, чем можно легко пожертвовать, Кэйлеб, и вера ваших подданных в ваше собственное чувство справедливости и чувство справедливости вашей семьи - одно из величайших наследий, которое вы унаследовали после смерти отца. Я не могу знать, что вы никогда не достигнете момента, когда у вас не будет другого выбора, кроме как сначала арестовать и лишь затем решить, что делать, но скажу, что, по-моему, вы должны избегать этого как можно дольше, не ставя под угрозу свою безопасность или безопасность королевства в целом. И это будет решение, которое вам придется принять.

- О, спасибо, - сказал Кэйлеб с сардонической улыбкой.

- Ну, вы же король. Я всего лишь скромный телохранитель.

- Конечно, ты прав, мастер Трейнир.

Мерлин немного грустно усмехнулся, вспомнив, как король Хааралд впервые назвал его этим титулом. И, справедливости ради, временами он действительно чувствовал себя кукловодом. Проблема заключалась в том, что он никогда не мог забыть, что его "марионетки" были из плоти и крови, или что у них были собственные умы, воля и судьбы.

И что, в конце концов, все они имеют право принимать собственные решения, - напомнил он себе. - Никогда не забывай об этом, Мерлин Этроуз, или Нимуэ Элбан, или кто бы ты ни был на самом деле.

- Я позаботился о том, чтобы сегодня вечером доктора Маклина уложили в постель здесь, во дворце, - сказал он вслух через минуту. - С вашего позволения, думаю, что было бы неплохо предложить здесь жилье также его дочери и зятю. По крайней мере, до тех пор, пока мы не будем уверены, что люди, которые подожгли колледж сегодня вечером, действительно не знали, что он был в своем кабинете.

- Значит, ты действительно думаешь, что есть, по крайней мере, вероятность того, что они намеренно пытались убить его?

- Конечно, это возможно, Кэйлеб. Я просто не думаю, что люди, стоящие за этим, могли знать, что он сидел там, как виверна на пруду, и если не знали, что он был там, они точно не собирались намеренно убивать его. Не говорю, что они пролили бы хоть каплю слез, если бы им удалось поймать его в своей маленькой печи для сосисок, потому что чертовски уверен, что они бы этого не сделали. Я всего лишь не думаю, что они намеревались сделать это нарочно. На этот раз.

- Надеюсь, что ты прав насчет этого. И раз уж мы заговорили о мелочах, надеюсь, доктор Маклин, вероятно, будет делать какие-нибудь подсчеты в уме по поводу вашего... скажем так, своевременного прибытия и необычных способностей?

- О, считаю, вы можете на это рассчитывать, после того, как у него будет шанс привести свои мозги в порядок. Это очень, очень умный человек, Кэйлеб. Я не думаю, что его мозг когда-нибудь по-настоящему отключается, и рано или поздно - вероятно, раньше - он захочет узнать, как я туда попал, как оказался на крыше и как мы спустились снаружи здания.

- И есть ли какие-то сбивающие с толку доказательства, о сокрытии которых мне нужно беспокоиться? Например, еще какие-нибудь кракены, пробитые насквозь гарпунами?

- Не думаю, что на этот раз нужно беспокоиться об этом, - успокаивающе сказал Мерлин. - Стены уже начали рушиться до того, как я ушел, и пожарная команда планирует снести остальное, как только достаточно остынут тлеющие угли. Я совершенно уверен, что любые... особенности, которые я мог оставить после себя, были полностью уничтожены огнем, а если и нет, то они исчезнут, когда будет завершен снос.

- Ну, по крайней мере, это облегчение. Теперь все, что нам нужно сделать, это беспокоиться о том, как мы обманем одного из самых умных людей в Чарисе, который также является главой королевского колледжа, чья полнокровная поддержка, напоминаю тебе, понадобится нам в не столь отдаленном будущем. Есть какие-нибудь предложения о том, как это сделать, Мерлин?

- На самом деле, у меня есть предложение.

- Тогда выкладывай!

- Не думаю, что вам вообще стоит пытаться обмануть его, - серьезно сказал Мерлин. - Мы оба согласны с тем, что он необычайно умный парень. Вероятно, умнее любого из нас, если разобраться. Так что, скорее всего, он во многом разберется сам в течение следующих нескольких пятидневок. Я думаю, мы должны просто пойти дальше и рассказать ему.

- Сказать ему что? Сколько? В конце концов, - сухо заметил Кэйлеб, - это не значит, что ты рассказал мне все.

- Знаю. - Выражение лица Мерлина было извиняющимся, и он покачал головой. - И обещаю, я действительно расскажу вам столько, сколько смогу, как только смогу. Но что касается доктора Маклина, думаю, мы должны рассказать ему по крайней мере столько, сколько знают Рейджис и Бинжэймин. Вероятно, столько же, сколько знают Арналд и остальные ваши личные телохранители. И, в конце концов, я бы хотел, чтобы он знал столько же, сколько знаете вы, если окажется, что он... достаточно гибок с философской точки зрения, чтобы справиться с этим.

- "Философски гибкий", - повторил Кэйлеб с почти мечтательным выражением лица. - Теперь для этого есть удобный термин. Вижу, ты умеешь обращаться со словами, сейджин Мерлин.

- Пытаюсь, ваше величество. Пытаюсь.

Архиепископ Мейкел Стейнейр слушал мягкое жужжание ящерокота у себя на коленях, поглаживая его короткую шелковистую белую плюшевую шерстку. Ящерокот лежал на спине, задрав в воздух все шесть лап, и его золотистые глаза были прищурены в бесстыдном блаженстве, когда длинные пальцы архиепископа ласкали его мех на животе.

- Тебе нравится это, да, Ардин? - усмехнулся Стейнейр.

Ящерокот не удостоил его ответом. В конце концов, ящерокошки, как, очевидно, знал каждый ящерокот, были истинными венцами творения. Человеческие существа существовали с единственной целью - кормить их, открывать для них двери и - прежде всего - ласкать их. В этот конкретный момент мир был на своем месте, насколько это касалось Ардина.

Архиепископ улыбнулся при этой мысли. Ардин был его любимчиком (и не было смысла думать об их отношениях в каких-либо других терминах) уже почти десять лет, вскоре после смерти его жены. В то время, когда у него появился Ардин, он думал, что ящерокошка была самкой. Даже знатокам было трудно отличить самцов от самок, пока им не исполнялось пару лет, и он назвал своего нового питомца в честь своей жены. К тому времени, как он осознал свою ошибку, Ардин освоился со своим именем и, несомненно, отказался бы, со всем монументальным упрямством своей породы, отвечать на что-либо еще.

К счастью, Ардин Стейнейр была женщиной с редким чувством юмора, и Стейнейр не сомневался, что ее позабавила бы эта путаница. Конечно, ее дочь, которая теперь делила свое имя с ящерокотом, тоже была такой. Пушистый Ардин был ее подарком одинокому отцу. Она тоже предположила, что он был самкой, и сама достаточно разбиралась в ящерокошках, чтобы не тратить зря время на попытки переубедить этого кота. То же самое сделал и зять Стейнейра, сэр Лейринк Кестейр, хотя было слышно, как он замечал - в основном в отсутствие жены, - что ящерокот Ардин гораздо менее упрям, чем его двуногая тезка. И что оба они были менее упрямы, чем любой из четырех внуков Стейнейра.

Улыбка архиепископа смягчилась при этом воспоминании, но затем она превратилась в задумчивую гримасу, когда мысли о его собственных внуках напомнили ему об огромной угрозе, нависшей над всем королевством Чарис и всеми его детьми. Эти внуки были заложниками судьбы, и всякий раз, когда он думал о них, он точно понимал, почему некоторые люди не осмеливались поднять руку на коррупцию Церкви.

Но это также причина, по которой другие мужчины не могут отказаться поднять руки, - подумал он. - И ни Ардин, ни Лейринк никогда не подвергали сомнению мое решение.

Костяшки пальцев осторожно постучали в его дверь, и Стейнейр пошевелился в кресле. Глаза Ардина полностью открылись, когда матрас под ним сдвинулся, и архиепископ поднял его.

- Боюсь, мне пора на работу, - сказал он. Ящерокот зевнул, продемонстрировав свой розовый раздвоенный язык, затем быстро и нежно лизнул его в щеку.

- Подкупом ты ничего не добьешься, маленький пушистый дьявол, - сказал ему Стейнейр, затем опустил его на пол. Ардин слез с рук и направился к корзине в углу, а Стейнейр прочистил горло.

- Войдите! - позвал он и задумчиво наблюдал, как в его кабинет в архиепископском дворце проводили двух неожиданных посетителей.

Эти двое мужчин во многих отношениях отличались физическим контрастом, а другие различия были гораздо глубже. Тем не менее, они вдвоем обратились с просьбой о совместной встрече со Стейнейром, что предложило несколько интересных возможностей.

Ни одна из них, - напомнил он себе, - скорее всего, не будет точной, учитывая, как мало у тебя информации, на которой можно основывать любую из них.

Епископ-исполнитель Жирэлд Адимсин был уже далеко за пределами среднего возраста, и до недавних... неприятностей имел солидный, упитанный вид. На самом деле, он всегда наслаждался комфортом хорошего стола, и у него было немного больше веса, чем одобрили бы священники-целители ордена Паскуале. Он также был очень осторожен со своей внешностью. Он знал, что выглядеть в роли епископа-исполнителя было значительным преимуществом, и его внешность всегда была безупречной. Теперь, хотя он все еще был облачен в белую сутану своего епископского сана, он стал стройнее, и в его движениях появилась странная хрупкость. Дело было не в том, что он постарел, а скорее в том, что он был вынужден справиться с чем-то совершенно неожиданным и в процессе обнаружил, что мир на самом деле не был таким аккуратным, хорошо организованным, контролируемым местом, каким он его представлял.

Человек, сопровождавший его, отец Пейтир Уилсин, был намного моложе, самое большее, не более чем на дюжину лет старше самого короля Кэйлеба. Волосы Адимсина были темными, там, где их не тронула седина возраста, но у Уилсина были вьющиеся рыжие волосы, которые здесь, в Чарисе, были такой же редкостью, как и его серые глаза северянина. Адимсин был почти такого же роста, как Стейнейр, а Уилсин был на голову ниже архиепископа, и там, где Адимсин двигался со странно хрупким видом, Уилсин был таким же уравновешенным и энергичным, как и всегда.

Их сопровождали два оруженосца в оранжево-белой форме архиепископской стражи. Оруженосцы, о которых шла речь, почтительно шагали позади посетителей, но их присутствие не было простым церемониальным актом уважения, каким оно могло бы быть. Особенно сейчас, после того, как так близка к успеху была попытка убийства. Оруженосцы и стражи Стейнейра были не в настроении подвергать себя дополнительным рискам, когда речь шла о его безопасности, и архиепископ был уверен, что оба его посетителя знали об этом.

Адимсин и Уилсин остановились перед его столом, и он встал, чтобы поприветствовать их.

- Епископ-исполнитель, - сказал он, слегка наклонив голову в сторону Адимсина, а затем посмотрел на Уилсина. - Отец.

Он не предлагал свое кольцо для поцелуя.

- Архиепископ, - ответил Адимсин за них обоих.

Брови Стейнейра не изогнулись, и ему удалось скрыть любые признаки удивления на лице. Это было нелегко. Присвоение ему этого титула, даже в частной беседе, имело бы серьезные последствия для Адимсина, если бы слух об этом когда-нибудь дошел до Храма.

- Пожалуйста, садитесь, - пригласил Стейнейр, указывая на стулья перед столом, за которым когда-то сидел Адимсин в качестве заместителя Эрейка Динниса здесь, в Чарисе.

Стейнейр не раз появлялся перед этим столом, чтобы получить "совет" - и выговор - от Адимсина, и осознание епископом-исполнителем перемены в их судьбах отразилось в легкой ироничной улыбке другого человека. Отец Пейтир, с другой стороны, просто сидел с самообладанием и чем-то очень близким к безмятежности, которая, казалось, почти не подозревала о землетрясении, произошедшем в Церкви Чариса со времени его последнего визита в этот офис.

Стейнейр мгновение смотрел на них, затем кивнул оруженосцам. Они на мгновение заколебались с несчастными глазами, и архиепископ поднял обе руки и сделал им отгоняющие жесты, пока они, наконец, не сдались и не вышли из кабинета, тихо закрыв за собой дверь.

- Должен признаться, - продолжил архиепископ, возвращаясь на свое место, когда дверь закрылась, - что я был несколько удивлен, когда вы двое попросили об этой встрече. Ваше сообщение ясно дало понять, что у вас есть какой-то фундаментальный момент, который вы оба хотели бы обсудить со мной, но в нем, как ни странно, ничего не говорилось о том, в чем именно может заключаться этот момент.

Его тон превратил последнюю фразу в вопрос, и он вежливо поднял брови. Адимсин взглянул на Уилсина, затем глубоко вздохнул, сунул руку в карман сутаны и извлек сложенный листок бумаги.

- Не сомневаюсь, что вы были удивлены... ваше высокопреосвященство, - сказал он, и на этот раз Стейнейр позволил своим глазам сузиться из-за выбранной епископом-исполнителем манеры обращения. Адимсин, очевидно, заметил это, потому что слегка улыбнулся и покачал головой.

- Сначала, когда я сидел в своих удобных, хотя и невольных, покоях во дворце Теллесберг, ваше преосвященство, у меня не было намерения давать даже малейшую видимость согласия на вашу явную узурпацию законной власти архиепископа Эрейка здесь, в Чарисе. Конечно, в то время, когда я стал... гостем короля Кэйлеба, я имел не больше представления, чем кто-либо другой в королевстве, о том, почему и как против него была предпринята такая массированная атака. С тех пор стало гораздо яснее, что "рыцари земель Храма", должно быть, привели своих "союзников" в движение против Чариса задолго до того, как архиепископ Эрейк смог добраться до Зиона с каким-либо официальным отчетом о своем последнем пастырском визите.

Он сделал паузу, и Стейнейр склонил голову набок.

- Есть ли причина, по которой время их действий должно повлиять на ваше отношение к - как вы это назвали? - моей "явной узурпации законной власти архиепископа Эрейка"?

- Само по себе, нет. - Полуулыбка Адимсина погасла. - Однако это сыграло свою роль. Ваше высокопреосвященство, не буду притворяться, что многие из моих решений, когда я сидел в кресле, которое вы сейчас занимаете, не были мотивированы... прагматическими соображениями, скажем так, в той же степени и даже больше, чем духовными или доктринальными соображениями. Однако, несмотря на это, надеюсь, вы поверите мне, когда скажу, что я ни на секунду не рассматривал какие-либо действия и нововведения здесь, в Чарисе, тревожащими, хотя некоторые из них, возможно, и были повышением до уровня, который потребовал бы или оправдал очевидный выбор решений "рыцарей земель Храма".

- Я действительно верю в это, - тихо сказал Стейнейр, и это было правдой. Он никогда не считал Адимсина злым человеком, хотя в некотором смысле сама банальность его корыстных побуждений была едва ли не хуже.

- Уверен, вы также понимаете, - продолжил Адимсин, - что отчеты отца Пейтира инквизиции подчеркивали его собственную убежденность в том, что ни одно из нововведений, по которым его попросили вынести решение, не представляло собой нарушения Запретов Джво-дженг. Думаю, что он был еще больше шокирован нападением на Чарис, чем я.

Стейнейр взглянул на Уилсина, и молодой верховный священник спокойно посмотрел на него в ответ. Без сомнения, Уилсин был удивлен больше, чем Адимсин, - подумал Стейнейр. - В отличие от епископа-исполнителя, в искренности и глубине личной веры Пейтира Уилсина никогда не возникало никаких сомнений. Он должен был знать о часто грязных соображениях, которые лежат в основе официальных заявлений совета викариев и политики "храмовой четверки", но Стейнейр нисколько не сомневался, что молодой священник был шокирован и напуган предложенным этой "четверкой" решением "проблемы чарисийцев".

- Несмотря на это, - продолжал Адимсин, - мы оба оказались в довольно неудобном положении. Имейте в виду, ваше высокопреосвященство, никто не пытался каким-либо образом оскорбить нас или плохо с нами обращаться. Действительно, сомневаюсь, что когда-либо в истории Сэйфхолда двум заключенным было так комфортно, хотя один или два охранника, несомненно, были немного... вспыльчивы после того, как эти сумасшедшие попытались убить вас прямо здесь, в соборе. - Адимсин покачал головой, как будто даже сейчас не мог поверить, что кто-то пытался убить архиепископа - любого архиепископа - в его собственном соборе. - Тем не менее, у нас не было никаких сомнений в том, что мы на самом деле были заключенными, как бы вежливо все ни притворялись, что это не так.

- Я вполне могу это понять, - ответил Стейнейр. - На самом деле, это именно то, чем вы были, и по нескольким причинам. Во-первых, конечно, из-за вашего положения в церковной иерархии здесь, в Чарисе. Во-вторых, потому что было бы так много причин - многие из них вполне веские, даже в глазах короля Кэйлеба, - для того, чтобы вы активно выступили против наших действий, имевших место здесь в последнее время. Это противостояние было бы неизбежным, и, откровенно говоря, вы оба, возможно, по разным причинам, имели бы значительный вес среди некоторых наших местных священнослужителей. И, в-третьих, если быть до конца откровенным, и независимо от того, легко вам в это поверить или нет, это также попытка защитить вас. Чтобы дать понять даже храмовой четверке, что вы не принимали участия в тех же действиях.

Несмотря на его собственное открытое признание того, что великий инквизитор и его коллеги намеревались сделать с Чарисом, кожа вокруг глаз Адимсина, казалось, на мгновение напряглась, когда Стейнейр использовал термин "храмовая четверка". Однако он не выразил никакого протеста против выбора слов архиепископом.

- Никто никогда не объяснял нам этот конкретный аспект, ваше преосвященство. Тем не менее, я знал об этом. И чтобы ответить откровенностью на откровенность, я не был слишком уверен, что это принесет какую-то пользу, по крайней мере, в моем собственном случае. Я полагаю, что в вашем собственном флоте существует традиция, согласно которой капитан несет ответственность за все, что происходит на борту его корабля. Совет викариев будет - совершенно справедливо, если быть откровенным - считать меня, по крайней мере, частично ответственным за то, что здесь произошло.

- Несмотря на это, я всегда намеревался отмежеваться от неповиновения вашего королевства Матери-Церкви. Я еще мог согласиться с вашим правом на законную самозащиту от неспровоцированного нападения на вас, но чувствовал, что вы зашли слишком далеко, отвергая авторитет самого великого викария. Не только с точки зрения доктрины, но и с точки зрения неизбежных последствий не только для Чариса, но и для всего Сэйфхолда.

- А потом, вчера, я получил это.

Он поднял сложенную бумагу, которую достал из кармана.

- И что это такое? - вежливо спросил Стейнейр.

- Личное письмо от архиепископа Эрейка, - очень тихо сказал Адимсин. - Письмо, адресованное совместно мне и отцу Пейтиру.

- Понимаю.

Стейнейру удалось скрыть свое явное удивление в голосе или выражении лица, хотя возможность письма от Эрейка Динниса Адимсину и Уилсину никогда не приходила ему в голову. И у него не было никаких причин подозревать, что прибудет что-то подобное. По настоянию самого Стейнейра Кэйлеб распорядился, чтобы во входящую почту его "гостей" не вмешивались. Король настаивал на том, что любая исходящая корреспонденция должна тщательно проверяться и подвергаться цензуре, но никто не пытался ограничивать сообщения Адимсину или Уилсину.

- Поскольку письмо, по-видимому, вдохновило вас на эту беседу, могу я предположить, что вы намерены поделиться со мной его содержанием?

- Можете, ваше преосвященство. - Голос Адимсина был тяжелым, рот мрачным.

- Ваше высокопреосвященство, - сказал он, - архиепископ Эрейк мертв.

- Прошу прощения? - Стейнейр внезапно выпрямился за своим столом.

- Я сказал, что архиепископ Эрейк мертв, - повторил Адимсин. - Новости еще не дошли до нас здесь, в Чарисе. Я это понимаю. Однако письмо архиепископа Эрейка не оставляет у меня никаких сомнений в том, что он действительно уже мертв. Казнен инквизицией за должностные преступления, отступничество, ересь и измену Божьей Церкви и Самому Богу.

Лицо Стейнейра напряглось. Ему не нужно было, чтобы кто-то говорил ему, какие наказания Книга Шулера предназначала для любого, кто был осужден за эти преступления, а тем более для одного из собственных архиепископов Матери-Церкви.

- Письмо архиепископа не длинное, ваше высокопреосвященство, - сказал Адимсин. - Ему было отказано в доступе к бумаге и чернилам для переписки, и ему пришлось импровизировать, чтобы получить даже этот единственный лист. Я также не уверен в том, как ему удалось отправить эту записку, учитывая его строгое заключение в инквизиции. Уверен, что его молчание по этому вопросу было направлено на то, чтобы защитить того, кому он его доверил. Но то, что в нем говорится, очень важно.

- И что это за момент? - тихо спросил Стейнейр.

- Он начинает с того, что информирует отца Пейтира и меня об основаниях его ареста и вынесенном ему приговоре. Он просит нас простить его и помолиться за его душу, несмотря на его многочисленные неудачи. Он также специально попросил меня оставить это письмо у вас, чтобы вы могли использовать его так, как вам кажется наилучшим, и он приносит извинения за свою неспособность защитить и воспитать души своего архиепископства так, как Бог требует от Своих священников. И, - Адимсин спокойно посмотрел в глаза Стейнейру, - он осмеливается дать нам последнее указание как наш архиепископ.

- И что это за директива?

- Он не приказывает нам, потому что говорит, что чувствует, что больше не имеет на это права, но он настоятельно просит нас остаться здесь, в Чарисе. Он говорит, что боится, что, если мы вернемся в Зион или на земли Храма, нам тоже придется отвечать перед инквизицией. Он принимает свою судьбу, но как наш священнический настоятель, он повелевает нам беречь наши жизни от несправедливого наказания и судебного убийства, оставаясь вне досягаемости инквизиции. И он умоляет нас сделать все возможное, чтобы искупить его неудачу - и нашу - как духовных пастырей Чариса.

Стейнейр откинулся на спинку стула, его глаза были задумчивыми. Он никогда бы не ожидал такого письма от Эрейка Динниса. И все же он не сомневался, что оно подлинное, и задавался вопросом, какое духовное возрождение пережил Диннис в руках инквизиции, чтобы написать его. В любом человеке есть что-то хорошее. Стейнейр верил в это так же твердо, как в то, что утром взойдет солнце. Но в одних это добро было более глубоко спрятано, более глубоко похоронено, чем в других, и он думал, что добро в Эрейке Диннисе было безвозвратно погребено под горой беспечной продажности и участия всей жизни во внутренней коррупции Храма.

Но я ошибался, - подумал он. - Перст Божий может коснуться кого угодно, где угодно, самыми невероятными путями. Я тоже всегда в это верил. И здесь, в конце жизни Эрейка Динниса, Бог, несомненно, прикоснулся к нему.

Архиепископ закрыл глаза и произнес краткую, горячую молитву благодарности за то, что даже в самом конце Диннис нашел свой путь к Богу с ясными глазами, несмотря на развращающие линзы, через которые его учили искать Его. Затем Стейнейр выпрямился и посмотрел на своих посетителей.

Теперь он понял, какую особую хрупкость почувствовал в Адимсине. Как и Диннис - и в отличие от Уилсина - Адимсин был человеком, чья вера занимала второе место после его светских обязанностей... и возможностей. В "судьбе и письме Динниса" он увидел свое зеркальное отражение, и это, должно быть, был ужасающий проблеск. Тем не менее, в отличие от Динниса, у него была возможность извлечь выгоду из опыта в этом мире, а не просто в следующем. Он мог выбирать, какие решения он примет в оставшейся ему жизни, и для Стейнейра было очевидно, что он находил эту возможность столь же пугающей, сколь и волнующей, как и поводом для стыда, так и шансом хоть как-то загладить свою вину.

Однако для юного Уилсина это, должно быть, было совсем другим потрясением. Стейнейр лучше, чем кто-либо другой, знал, что Уилсин питал мало иллюзий относительно того, как действия Церкви так часто предавали дух ее собственного Священного Писания. Но масштабы коррупции и ужасающие меры, на которые была готова пойти храмовая четверка, должно быть, ударили по нему, как кувалдой. И в отличие от Динниса и Адимсина, Пейтир Уилсин никогда не забывал, что он Божий священник, никогда не позволял коррупции вокруг себя и за его спиной отвлекать его от собственных духовных обязанностей.

И теперь один из самых безупречных слуг Матери-Церкви, которых когда-либо знал Стейнейр, столкнулся с призывом падшего архиепископа, чья испорченность, должно быть, была очевидна Уилсину с самого начала, повернуться спиной к Матери-Церкви. Отрицать ее власть, отвергнуть ее требования. Одна из жертв самой инквизиции приказала священнику инквизиции бросить вызов самому великому инквизитору.

- Да смилуется Бог над Своим верным слугой Эрейком, - пробормотал Стейнейр, коснувшись сначала своего сердца, а затем губ.

- Аминь, - эхом отозвались Адимсин и Уилсин.

- Я потрясен и встревожен судьбой архиепископа Эрейка, - сказал тогда Стейнейр. - И все же, я верю, что в конце своей жизни он поднялся до уровня и осознания Бога, которого когда-либо достигают слишком немногие из нас.

- Тем не менее, я должен сказать вам обоим, что один пункт доктрины, по которому я и Церковь Чариса категорически не согласны с доктриной совета викариев, заключается в праве - и ответственности - любого дитя Божьего самостоятельно судить, где на самом деле лежит право и что это требует от него или от нее. Роль Церкви состоит не в том, чтобы диктовать, а в том, чтобы учить - объяснять, воспитывать и предписывать. Роль индивида состоит в том, чтобы осуществлять свою свободу воли в любви к Богу и делать то, что правильно, потому что это правильно, а не просто потому, что у него нет другого выбора.

Уилсин слегка пошевелился в кресле, и Стейнейр посмотрел на него.

- Я говорю вам это, отец Пейтир, потому что отказываюсь вводить в заблуждение вас или любого другого человека относительно моей собственной позиции по этому вопросу. Ни один мужчина или женщина не могут по-настоящему выбрать служение Богу, если они в равной степени свободны отказаться служить Ему, и Бог желает, чтобы Его люди приходили к Нему с ясными глазами и радостью, а не съеживались в ужасе перед инквизицией и проклятием Ада. Я намерен дать понять всем, что я отказываюсь злоупотреблять властью своего поста, чтобы диктовать совести священников или мирян. В этом источник той самой коррупции и случайного злоупотребления властью "во имя Бога", которые привели нас к нынешнему разрыву с советом викариев. Когда Мать-Церковь решает, что она может приказывать своим детям все, что пожелает, тогда ноги ее священства твердо стоят на пути во тьму. Как архиепископ, возглавляющий церковную иерархию здесь, в Чарисе, я могу определять политику, принимать решения и давать указания как епископату, так и священству. И, если эти инструкции будут нарушены или проигнорированы, у меня есть право и ответственность отстранить тех, кто по совести не может повиноваться мне, от любых должностей, которые они могут занимать в этой иерархии, Но священник остается священником навсегда, отец. Если он не будет признан бесспорно виновным в грехе и злоупотреблении своим служебным положением, никто не может отнять у него эту должность или отказать ему в его призвании. Также я - или любой другой человек - не имею права отлучать от церкви, пытать или убивать любого мужчину или женщину, которые просто не верят или не могут верить в то, во что верю я.

Уилсин некоторое время молчал, затем глубоко вздохнул.

- Ваше преосвященство, я слуга инквизиции. Полагаю, вы должны признать, что я всегда старался использовать полномочия своего офиса таким образом, чтобы это соответствовало моим пастырским обязанностям и закаляло дисциплину с любовью и пониманием. И все же я посвятил всю свою жизнь, свою веру в Бога, ответственности Матери-Церкви за то, чтобы уберечь Божьих детей от разврата. Не просто для того, чтобы "убедить" их в том, какими должны быть их действия, а для того, чтобы защитить их от соблазнов Шан-вей любыми необходимыми средствами.

- Понимаю это, отец. Именно по этой причине я так четко определил это доктринальное различие. Я с большим уважением отношусь к вашей личной вере и к вашему характеру, как к человеку, так и как к священнику. Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем видеть, как вы становитесь частью процесса исправления злоупотреблений Церкви - всех ее злоупотреблений - здесь, в Чарисе, и в других местах. Я полностью осознаю, какой опорой силы вы могли бы стать в этой непростой задаче. Но это не то дело, за которое может взяться любой человек, будь он хоть сколько-нибудь священником, если он не уверен, что это его дело, Божье, а также мое. Вы чувствуете эту уверенность, отец?

- Я не знаю, - просто тихо сказал Уилсин, встретив ровный взгляд Стейнейра ясными серыми честными глазами. - Знаю, что злоупотребления, о которых вы говорите, о которых писал архиепископ Эрейк, реальны. Знаю, что великий инквизитор и канцлер намеревались сделать с Чарисом, и знаю, что это было неправильно. Хуже, чем неправильно, это было зло, предательство всего, что Мать-Церковь должна отстаивать и защищать. Что бы еще это ни было, я знаю, что это не могло быть волей Божьей. И все же есть большая разница между согласием с тем, что они сделали неправильно, и согласием с тем, что вы сделали правильно.

- Я ценю вашу честность, отец. И я доверяю ясности вашего духовного видения. Сегодня я не буду пытаться склонить вас к своей точке зрения. Очевидно, что до тех пор, пока ваша собственная вера и ваша собственная совесть не убедят вас в том, что то, чего мы пытаемся достичь здесь, в Чарисе, правильно, никто не может ожидать, что вы будете этому поддаваться. Но я прошу вас подумать о том, что вы сами видели, о том, что написал вам архиепископ Эрейк, о словах и делах Церкви Чариса и о прикосновении Бога к вашему собственному сердцу. Подходите к этому в молитве и трезвом размышлении, отец, а не в состоянии белого каления. Если со временем вы обнаружите, что Бог побуждает вас принять наши усилия, тогда мы будем приветствовать вас как брата и сослужителя Божьего. И если Бог не побудит вас присоединиться к нам, мы также будем уважать и принимать это решение.

- А тем временем, ваше преосвященство?

- А пока, отец, я был бы очень признателен, если бы вы продолжали исполнять обязанности интенданта здесь, в Чарисе. Как вы говорите, ни у кого в этом королевстве никогда не возникало ни малейших сомнений в вашей решимости честно и беспристрастно применять Запреты. Для всех наших людей было бы огромным утешением узнать, что вы продолжаете занимать эту должность в это время потрясений и перемен.

- Если бы я согласился на что-либо подобное, ваше преосвященство, то я бы продолжал исполнять эту должность так, как считаю нужным.

- Это не больше и не меньше, чем я хотел бы от вас, отец.

- Даже если это приведет нас к конфликту, ваше преосвященство?

- Отец, - сказал Стейнейр с мягкой улыбкой, - учитывая то, как вы выполняли свои обязанности в прошлом, я не вижу абсолютно никаких причин полагать, что вы окажетесь в конфликте со мной из-за вопроса о Запретах. Если мы не согласимся, то, очевидно, каждый из нас попытается убедить другого, но я никогда не видел, чтобы вы принимали решение из каприза или, если уж на то пошло, такое, с которым я был не согласен. Не вижу причин ожидать, что вы примете какое-либо подобное решение сейчас.

- Это правда, что у нас могут быть некоторые разногласия по поводу надлежащего использования принудительных полномочий вашего офиса. Как вы говорите, вы верите, что ответственность Церкви заключается в защите от коррупции "любыми необходимыми средствами", в то время как я считаю, что ее обязанность - учить и убеждать. Это внешнее принуждение не может породить внутреннюю силу для сопротивления тьме и злу, когда они обрушиваются на каждого из нас в нашей повседневной жизни. Подозреваю, что сейчас вы можете с более повышенным недоверием относиться к термину "любые необходимые средства", чем до попытки вторжения "храмовой четверки", но не сомневаюсь, что мы все еще можем оказаться по разные стороны баррикад по какому-то вопросу соблюдения доктрины. Если это время придет, я, конечно, попытаюсь убедить вас принять мой взгляд на ситуацию, но у вас всегда будет право подать в отставку со своего поста - и публично изложить свои причины для этого. И я никогда не буду пытаться заставить вас принять или публично поддержать мою позицию по любому вопросу, в котором ваша совесть не может согласиться со мной.

- С вашего разрешения, ваше преосвященство, я не скажу сегодня ни да, ни нет, - сказал Уилсин после долгого раздумья. - Как вы сами предположили, это не то решение, не тот выбор, с которым следует торопиться. Я бы предпочел медитировать и молиться, чтобы Бог указал мне направление, прежде чем я дам вам ответ.

- Я могу просить не больше, чем у любого священника, отец. - Стейнейр улыбнулся молодому человеку, затем снова посмотрел на Адимсина. - И я не могу просить большего, чем у любого епископа-исполнителя, - сказал он с еще одной улыбкой. - Очевидно, я бы приветствовал вас обоих по политическим причинам, а также по духовным, но ни я, ни король Кэйлеб не будем пытаться диктовать вашей совести. Как мы можем это сделать, когда так много наших разногласий с советом викариев вытекает из его попыток поступить именно так со всеми Божьими детьми? Однако, каким бы ни было ваше окончательное решение, знайте следующее. От своего имени, в полном ожидании, что король Кэйлеб согласится, но даже если он этого не сделает, я предоставляю вам обоим убежище. Независимо от того, найдете ли вы в своих сердцах и душах желание присоединиться к нам в наших усилиях по преобразованию Матери-Церкви обратно в то, чем она должна быть по желанию Бога, вы можете оставаться здесь, в Чарисе, под защитой Церкви Чариса, сколько захотите.

- Минутку, пожалуйста, сейджин Мерлин. - Мерлин остановился и с некоторым удивлением поднял глаза, когда архиепископ Мейкел легонько положил ему на плечо большую, сильную руку.

- Да, ваше преосвященство? Чем могу вам помочь?

Они стояли прямо за дверью зала, который только что покинули остальные члены королевского совета, и Кэйлеб оглянулся на них, приподняв одну бровь.

- Есть ли что-то, о чем нам все еще нужно поговорить, Мейкел? - спросил король.

- На самом деле, ваше величество, - сказал Стейнейр более официальным тоном, чем обычно, - если можно, я бы хотел одолжить сейджина на вторую половину дня. - Удивление Кэйлеба проявилось гораздо яснее, чем у Мерлина, и архиепископ улыбнулся. - Обещаю, что верну его к ужину, ваше величество. У меня просто есть небольшое дело, которое мне нужно обсудить с ним, и поскольку сегодня днем мне все равно нужно выполнить пастырское поручение в городе, я подумал, что могу попросить его поехать со мной. Просто в качестве меры предосторожности, вы понимаете.

Выражение лица Кэйлеба резко напряглось. Попытка убийства архиепископа Мейкела была слишком свежа в его памяти, чтобы он мог неправильно понять, какую "предосторожность" имел в виду Стейнейр. Особенно в свете того, что произошло с королевским колледжем три дня назад.

- Если вам нужна дополнительная защита, Мейкел... - начал король, но Стейнейр покачал головой.

- На самом деле я не особенно беспокоюсь об убийцах, ваше величество, - сказал он с полуулыбкой. - По крайней мере, не в этот раз. Тем не менее, у меня есть визит, который я хочу нанести сегодня днем, и в сложившихся обстоятельствах я бы действительно предпочел не привлекать к нему большого внимания. К сожалению, я был бы немного заметен, если бы взял с собой пару оруженосцев. Учитывая печальные события в соборе, то, что случилось с колледжем, и то, как, похоже, развиваются чувства в целом, я бы не хотел, чтобы частная поездка навестить старого друга, который чувствует себя не особенно хорошо, сосредоточила любую потенциальную враждебность на простом монастыре, а это вполне возможно Я могу заставить некоторых людей думать, что я, должно быть, что-то замышляю, если они просто поймут, что я туда иду. К счастью, я совершенно уверен, - его улыбка стала шире, - что капитан Этроуз с лихвой справится с задачей сохранить нас обоих в целости, если я отправлюсь в путешествие... скажем, инкогнито?

- Действительно ли это настолько важно, чтобы рисковать тем, что вы будете бегать по улицам "инкогнито" в такое время, как сейчас? - спросил Кэйлеб.

- Он очень старый друг, ваше величество, - спокойно ответил Стейнейр, - и его здоровье уже некоторое время ухудшается. Это не просто дружеский визит.

Кэйлеб секунду или две пристально смотрел на прелата, затем глубоко вздохнул и кивнул. Мерлин не был особенно удивлен капитуляцией короля, хотя мысль о том, что что-то может случиться с Мейкелом Стейнейром в этот конкретный момент в истории Сэйфхолда, была, честно говоря, просто ужасающей. Это, вероятно, было даже более верно для Мерлина, чем для Кэйлеба, если Мерлин собирался быть честным, и после предыдущей попытки никто - даже Стейнейр - не мог притвориться, что сторонники Храма не поняли то же самое. Но и Мерлин, и Кэйлеб знали, что ничто из того, что они могли бы сказать, не смогло бы отговорить Стейнейра от исполнения его священнических обязанностей. Если бы они могли отговорить его, он был бы кем-то другим... и не был бы так важен для их надежд на будущее.

- Очень хорошо, - сказал король. Затем он перевел взгляд на Мерлина. - Постарайся сохранить его в целости, пожалуйста, Мерлин. Снова.

Стейнейру хватило такта слегка поморщиться при последнем слове короля, но он не позволил этому изменить свое мнение.

- Я сделаю все, что в моих силах, ваше величество, - заверил Мерлин Кэйлеба и взглянул на высокого королевского стражника, который стоял за дверью зала совета.

Сержант Пейтер Фейркэстер был единственным телохранителем из морской пехоты наследного принца Кэйлеба, официально перешедшим в королевскую стражу, когда Кэйлеб вступил на трон. Арналд Фэлхан и остальные прежние телохранители Кэйлеба теперь защищали наследного принца Жана, одиннадцатилетнего младшего брата Кэйлеба. Смена назначения была тяжелой как для Кэйлеба, так и для людей, которые так долго защищали его, но безопасность наследника чарисийского трона была обязанностью королевских морских пехотинцев Чариса с незапамятных времен. Фейркэстер вполне мог бы остаться и со старым отрядом, но Кэйлеб настоял, чтобы по крайней мере один из "его" морских пехотинцев отправился с ним... в немалой степени потому, что они уже знали о "видениях" Мерлина. Наличие кого-то еще, чтобы помочь прикрыть случайные... странности Мерлина, по крайней мере, до тех пор, пока они не решат, кто из новых стражников короля может быть допущен к тому же знанию, показалось молодому королю очень хорошей идеей.

Мерлин согласился. Кроме того, спокойная, компетентная свирепость Фейркэстера была чрезвычайно утешительна для человека - или ПИКА - ответственного за сохранение жизни короля. И наличие рядом кого-то, кто вытаскивал Кэйлеба из передряг с тех пор, как ему исполнилось девять лет, тоже не было поводом для насмешек.

- Пейтер, - теперь сказал Мерлин.

- Да, сэр, - пророкотал огромный стражник.

- Пошлите пажа сообщить лейтенанту Астину, что вам нужен еще один человек. Думаю, сержант Винейр должен быть свободен. Затем, пока не появится Винейр, внимательно следите за его величеством. Не дайте ему попасть ни в какие неприятности.

- Да, сэр. - Фейркэстер коснулся правым кулаком нагрудника кирасы в знак подтверждения и бросил на короля суровый взгляд, и Кэйлеб покачал головой.

- Всегда так приятно осознавать, насколько я контролирую все вокруг себя, - заметил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

- Приятно это знать, ваше величество. - Изысканная вежливость ответа Мерлина была лишь слегка подпорчена весельем в его странных сапфировых глазах. Затем он снова повернулся к Стейнейру.

- Как вам будет удобно, ваше преосвященство, - пробормотал он.

Зазвучали златоязычные горны, и пятьсот человек в темно-синих туниках и светло-голубых бриджах королевских чарисийских морских пехотинцев откликнулись почти мгновенно. Компактная батальонная колонна плавно разделилась на пять составных рот, каждая из которых быстро вышла из первоначальной колонны, затем развернулась и аккуратно выстроилась в линию глубиной в три человека.

Сержанты с бычьими горлами отдавали приказы, с плеч слетали винтовочные ремни, открывались патронные ящики, и на солнце сверкали шомпола. Не прошло и пяти минут после первого сигнала горна, как ранний полдень окутался пламенем и дымом, когда батальон дал свой первый залп по мишеням, установленным в ста пятидесяти ярдах от его позиции. Пятнадцать секунд спустя прогремел второй залп, а пятнадцать секунд спустя - третий. Ни один нечарисийский мушкетер в мире не смог бы даже отдаленно приблизиться к такой скорострельности. Мушкет с фитильным замком хорошо если справлялся с одним выстрелом в минуту, гораздо меньше, чем четыре выстрела в минуту, которыми управляли морские пехотинцы.

И они стреляли не так быстро, как могли бы. Это был контролируемый, прицельный залповый огонь, а не максимальная скорострельность.

В общей сложности шесть залпов прогремели как гром чуть более чем за семьдесят пять секунд, и ряд мишеней буквально разлетелся на части под ударом трех тысяч полудюймовых винтовочных пуль. Очень немногие из этих пуль промахнулись, и это тоже было то, с чем не мог сравниться ни один другой мушкетер в мире.

Пока батальон строился и производил залпы, к линии огня подъехали четыре артиллерийских орудия, которые следовали за ним на недавно сконструированных двухколесных лафетах с передками, как заметил граф Лок-Айленд со своего места на наблюдательном пункте на вершине холма рядом с бригадным генералом Клариком. Шестиногим горным драконам, запряженным в передки, явно не слишком нравились звуки массированного ружейного огня, но столь же очевидно, что они более или менее привыкли к нему. Как бы им это не нравилось, большие звери - они были меньше своих собратьев-драконов джунглей или даже плотоядных великих драконов, но все равно были размером со слона Старой Земли - были удивительно спокойны, когда погонщики поворачивали их мордами назад, к тому пути, которым они прибыли, в то время как орудийные расчеты разворачивали пушки.

Орудия были новыми двенадцатифунтовыми полевыми орудиями, а не намного более тяжелой осадной артиллерией, которую граф видел на демонстрации несколько дней назад. Он еще не видел двенадцатифунтовки в действии, и когда он наклонился, чтобы почесать мягкие уши массивного черного ротвейлера с подпалинами, настороженно сидевшего рядом с ним, он с большим интересом наблюдал, как рота, образующая центр линии огня морской пехоты, быстро отошла в сторону. Строй плавно разомкнулся, и орудия были выдвинуты на позиции.

Артиллеристы заряжали не ядра, а шрапнель, и Лок-Айленд поморщился от того, что, как он знал, должно было произойти. На самом деле он еще не видел результаты использования "шрапнели", но ему их описали. Вместо девяти-двенадцати небольших ядер, обычных для картечи на флотской службе, заряды шрапнели представляли собой тонкостенные цилиндры, каждый из которых был начинен двадцатью семью полуторадюймовыми шариками [в первой части серии шарики такого количества и диаметра названы картечью, как, например, при описании зарядов орудий в начале сражения при Рок-Пойнт]. Цилиндры были сконструированы таким образом, чтобы разрываться при выстреле, высвобождая заряд шариков и превращая пушку в самый большой дробовик в мире. И важно было также то, что сэр Алфрид Хиндрик, барон Симаунт, назвал "фиксированными патронами". К цилиндру уже был прикреплен пороховой заряд, и весь патрон можно было загнать в ствол одним ударом.

С новыми боеприпасами, разработанными бароном Симаунтом (конечно, с небольшой помощью сейджина Мерлина, напомнил себе Лок-Айленд), артиллеристы могли заряжать и стрелять с невероятной скоростью. Действительно, используя фиксированные патроны, они могли заряжать так же быстро, как стрелки морской пехоты, которые уже уничтожили ожидающие цели. Лок-Айленд знал, что там, внизу, никто не двигался так быстро, как только мог. Это было учебное упражнение - и демонстрация, - а не настоящий бой. Что означало, что офицеры и сержанты, отвечающие за это, не собирались давить на своих людей достаточно сильно, чтобы вызвать ненужные потери и увечья.

И это также означало, что демонстрируемая скорострельность была "всего" в четыре или пять раз выше, чем могла бы быть у кого-либо другого.

Теперь он увидел, что орудия уже заряжены. Командиры орудий сидели на корточках позади них, вглядываясь в разработанные Симаунтом простые, но эффективные прицелы и подавая руками сигналы своим орудийным расчетам, пока стволы не были тщательно выровнены. Затем они давали другим артиллеристам сигнал отойти назад, на безопасное расстояние от орудий, пока сами натягивали спусковые шнуры. Последний взгляд по сторонам, чтобы убедиться, что все на месте, левые руки подняты в знак готовности, а затем командир батареи рявкнул свой приказ, и артиллерия взревела ровным, жестким, сотрясающим голосом, который затмил звуки винтовочного огня.

Каждое из орудий выпустило из себя свой смертоносный цилиндр распространяющимся облаком. Лок-Айленд мог видеть брызги грязи, поднимающиеся там, где рассеивающиеся узоры "растратили впустую" часть своей мощи, не долетев до целей. Впрочем, это не имело значения. Там, где винтовочные пули разорвали деревянные и брезентовые мишени в клочья, шрапнель просто раздавила их. Что ж, это было не совсем справедливо, - решил Лок-Айленд, поднимая подзорную трубу и вглядываясь в нее. - Цели не были раздавлены; они просто распались.

Снова зазвучали горны, и артиллеристы отступили от своих орудий. Стрелки опустили приклады своих винтовок, и раздались свистки, сигнализирующие об окончании огневых упражнений.

- Это, - сказал Лок Айленд, поворачиваясь к офицеру морской пехоты, стоящему рядом с ним, - было... впечатляюще. Очень впечатляет, бригадный генерал.

- Благодарю вас, милорд, - ответил бригадный генерал Кинт Кларик. - Люди упорно трудились. И не только потому, что мы их обучали. Им не терпится показать кому-нибудь еще, на что они тоже способны.

Лок-Айленд кивнул. Он нисколько не сомневался, перед кем "еще" люди Кларика хотели продемонстрировать свою доблесть. Или, скорее, на ком.

- Скоро, генерал. Скоро, - пообещал верховный адмирал. - Вы лучше многих знаете, как выглядит расписание.

- Да, милорд. - Кларик, возможно, выглядел немного смущенным, но Лок-Айленд не был готов поставить на это какие-либо деньги. И, по правде говоря, ни у кого не было большего права быть нетерпеливым, чем у бригадного генерала Кларика. В конце концов, именно он написал учебное пособие для новой сухопутной тактики королевских чарисийских морских пехотинцев. И он также был главным помощником Симаунта в разработке первой в мире настоящей тактики полевой артиллерии и интеграции ее с пехотой. Тогда он был простым майором, а не бригадным генералом; в то время не было никаких чарисийских бригадных генералов. На самом деле, их нигде не было. Это звание было введено менее шести месяцев назад, по предложению сейджина Мерлина, когда подготовка морских пехотинцев начала набирать обороты.

Лейтенант Лейн, заместитель Кларика в разработке основ тактики для новых, более дальнобойных и гораздо более точных винтовок, теперь сам был майором и отвечал за текущую программу обучения здесь, на острове Хелен.

И, - подумал Лок-Айленд, оглядываясь на бойцов второго батальона Кларика, которые плавно выстраивались обратно в колонну, - Лейн делал свою работу так же хорошо, как и Кларик.

- На самом деле, верховный адмирал, - сказал другой голос, - думаю, нам, вероятно, нужно будет рассмотреть вопрос о переносе наших учебных операций. Или, возможно, просто расширить их в других местах.

Лок-Айленд повернулся к невысокому, почти пухлому на вид офицеру, стоявшему по другую сторону от него. Барон Симаунт потерял первые два пальца на левой руке в результате случайного взрыва много лет назад, но это несчастье ни на йоту не ослабило его страсти к громким взрывам. И не повлияло на его острый, проницательный ум. Некоторых людей вводила в заблуждение относительно невзрачная внешность Симаунта, но Лок-Айленд точно знал, насколько способным был мозг, скрывающийся за этим... невпечатляющим фасадом. И насколько ценным.

Хотя Симаунт был повышен с капитана до коммодора, Лок-Айленд все еще чувствовал себя смутно виноватым. По всем правилам, у Симаунта уже должен был быть свой собственный адмиральский командный вымпел, учитывая все, что он сделал для Чариса. И у него также был бы этот вымпел... если бы не одна небольшая проблема. Несмотря на его неоспоримый талант, несмотря на тот факт, что именно его мозг разработал основу новой морской тактики, а также, при умелой помощи бригадного генерала Кларика, новую тактику пехоты и артиллерии, Симаунт почти двадцать лет не был в море в качестве командира. Он был бы безнадежно неуместен, фактически командуя флотом или даже эскадрой. Кроме того, он был слишком ценен там, где находился, чтобы Лок-Айленд мог даже подумать о том, чтобы подставить его под вражеский огонь.

К счастью, Симаунт, который утверждал, что может заболеть морской болезнью, принимая ванну, казался вполне довольным. Ему довелось поиграть с новыми увлекательными игрушками, особенно за последние пару лет, и он был слишком занят, напрягая свой мозг, чтобы беспокоиться о том, есть ли на его рукаве единственный вышитый кракен коммодора или два золотых кракена адмирала.

- Я так понимаю, что вы думаете о расширении, потому что у нас заканчивается место здесь, на Хелен, - сказал верховный адмирал, и Симаунт кивнул.

- Да, сэр. Настоящая проблема в том, что у нас здесь, на Хелен, не так уж много свободного места. В каком-то смысле это хорошо. Как указал мне несколько месяцев назад здешний бригадный генерал, мы не можем рассчитывать на хорошую, ровную, просторную местность, когда нам действительно приходится сражаться, так что нам ничуть не повредит выяснить, как сражаться в стесненных условиях. И аспект безопасности здесь очень хорош. Никто не увидит ничего такого, чего мы не хотим, чтобы они видели. Но правда в том, что для более крупных формирований трудно найти место, чтобы позволить им практиковать тактические эволюции. Слишком большая часть этого острова расположена вертикально, сэр.

- Это, поверьте мне, тот момент, который я хорошо - можно даже сказать, болезненно хорошо - осознаю, - сухо сказал Лок-Айленд. - Килхол, вот, - он ласково похлопал огромного пса по массивной голове, - на самом деле любит приходить сюда. Я полагаю, в море у него нет достаточной возможности побегать.

Барон Симаунт умудрился не закатить глаза, хотя Лок-Айленд подозревал, что коммодору очень хотелось сделать именно это. Склонность собаки верховного адмирала бешено носиться вверх и вниз по палубам его флагмана была легендарной. К счастью, Килхол - несмотря на сомнительный юмор его имени - был столь же ласков, сколь и... энергичен. Немалое соображение для собаки, которая весила почти сто сорок фунтов. Лок-Айленд приписал неистовство Килхола его бабушке, лабрадору-ретриверу; некоторые менее милосердные души приписывают это влиянию верховного адмирала. Однако, откуда бы это ни исходило, Килхол действительно с нетерпением ждал их поездки в горы. И он был спокойнее и меньше беспокоился о звуках стрельбы, чем большинство людей. Конечно, это беспокоило его гораздо меньше, чем призывы драконов артиллерии. Что на самом деле не должно было быть таким уж удивительным, - подумал Лок-Айленд, - учитывая количество артиллерийской канонады, которую ему приходилось слушать всякий раз, когда они были в море.

Однако, как бы ни относился к этому Килхол, чувства верховного адмирала были гораздо более смешанными. Какими бы увлекательными ни казались ему демонстрации Симаунта, он и лошади не были близкими товарищами с тех пор, как он впервые вышел в море слишком много лет назад. К сожалению, его задняя часть снова ощутила седло и седельные болячки, когда он катался вверх и вниз по крутой извилистой дороге из Кингз-Харбор на тренировочный полигон морской пехоты.

- Коммодор прав, милорд, - почтительно вставил Кларик. - Пожалуй, самое большое формирование, с которым мы действительно можем здесь работать, - это батальон. Если немного поднажмем, мы можем втиснуть два в доступное пространство, но нам действительно тесно, когда мы это делаем. Мы никак не могли бы выставить оба моих полка в поле как единое целое, учитывая ограниченность пространства здесь.

Лок-Айленд кивнул. Каждый из новых полков состоял из двух батальонов, а каждая бригада состояла из двух полков, так что общая численность под командованием Кларика составляла чуть более двух тысяч двухсот человек, считая офицеров, ординарцев, горнистов и посыльных. Его фактическая сила в активных операциях была бы еще выше, если бы были добавлены другие прикрепленные специалисты, и Кларик и Симаунт были правы насчет ограничений пространства. Раньше это никогда не было проблемой, поскольку в дни, предшествовавшие Мерлину, самым крупным формированием морской пехоты был один батальон. Теперь, однако, они не просто готовили отряды морской пехоты для кораблей военно-морского флота; они строили честную армию. Первую настоящую армию в истории Чариса.

На данный момент эта армия все еще принадлежала Лок-Айленду, но он не сомневался, что наступит время, вероятно, в недалеком будущем, когда королевскую армию придется отделить от традиционной морской пехоты. Просто существовали такие аспекты того, что должны были делать армии, которым никогда не обучались подобные ему морские офицеры.

Может быть, и так, - подумал он с легкой долей мрачности. - Но пока эта работа все еще моя, так что, полагаю, мне лучше слезть со своей израненной седлом, истерзанной лошадью задницы - фигурально выражаясь, конечно, - и выяснить, как все сделать правильно.

- Я верю вам, бригадный генерал. Я верю вам обоим. И мы с генералом Чермином уже немного подумали над этой проблемой. Однако на данный момент меня все еще больше беспокоят аспекты безопасности. Как вы сказали, мы можем держать все в секрете здесь, на Хелен, намного лучше, чем где-либо еще. Как только мы действительно введем войска в действие, когда "кот вылезет из мешка", как выразился Мерлин на днях - и нет, я не знаю, откуда он взял это выражение, - это не будет такой проблемой.

- Мы понимаем, сэр, - сказал Симаунт. Затем кругленький невысокий коммодор внезапно ухмыльнулся. - Конечно, у нас все еще будет несколько вещей, которые даже тогда мы захотим держать в секрете.

- Алфрид, - строго сказал Лок Айленд, устремив задумчивый взгляд на своего подчиненного, - ты что-то задумал... снова?

- Ну...

- Ты что-то задумал. - Лок-Айленд склонил голову набок и скрестил руки на груди. - Полагаю, тебе лучше пойти дальше и рассказать мне об этом сейчас. И сколько мне придется рассказать барону Айронхиллу, чтобы понять, во что обойдется эта идея.

- На самом деле, я не уверен, что это будет так уж дорого, сэр. - Тон Симаунта был почти вкрадчивым, но его глаза заблестели.

- Конечно, ты не знаешь. Тебе не обязательно говорить с Айронхиллом о таких мелочах, - строго сказал Лок-Айленд. - Так что постарайся выглядеть немного менее похожим на мальчика, которого поймали с рукой в маминой банке из-под печенья, и просто продолжай и скажи мне.

- Да, сэр.

Симаунт потер подбородок искалеченной левой рукой. Лок-Айленд был хорошо знаком с этим жестом "приведения в порядок своих мыслей" и терпеливо ждал. Затем коммодор прочистил горло.

- Дело в том, сэр, - начал он, - что у меня был этот... разговор с сейджином Мерлином в последний раз, когда он и король были здесь, наблюдая за упражнениями.

- Какого рода разговор? - чуть настороженно спросил Лок-Айленд. Он обнаружил, что "беседы" с Мерлином Этроузом имели отчетливую тенденцию уходить в очень своеобразных направлениях.

- Ну, мы наблюдали за тренировками некоторых расчетов двенадцатифунтовых пушек, и мне пришло в голову, что при новых винтовках даже двенадцатифунтовые пушки на самом деле не имеют значительного преимущества в дальности стрельбы перед пехотой.

- Не имеют? - Лок-Айленд удивленно моргнул. - Я думал, ты говорил мне, что у них максимальная дальность стрельбы почти в тысячу шестьсот ярдов!

- Да, сэр, когда они стреляют ядрами, которые наименее эффективны против такой цели, как пехота. Однако дальность действия шрапнели значительно меньше. И, сэр, при всем моем уважении, в сухопутном сражении найти свободные дистанции длиной в тысячу шестьсот ярдов будет более проблематично, чем на море. В море нам действительно не нужно беспокоиться о таких вещах, как горные хребты, деревья и овраги.

- Понимаю. - Лок-Айленд снова кивнул, на этот раз медленнее, поскольку вспомнил свою собственную мысль, высказанную всего несколько минут назад. - Вижу, это еще одна из тех вещей, о которых морские офицеры не знают по личному опыту.

- Это не так плохо, как может показаться коммодору, милорд, - сказал Кларик. Лок-Айленд посмотрел на него, и бригадный генерал пожал плечами. - О, я не говорю, что это не будет проблемой, милорд. Я просто говорю, что найти огневые полосы длиной в две мили будет не так уж сложно, если мы будем хорошо использовать такие вещи, как вершины холмов. Или, как бы это ни было неприятно фермерам, пахотные земли и пастбища.

- Бригадный генерал, конечно, прав в этом, - согласился Симаунт, - но даже без учета особенностей местности остается тот факт, что эффективная дальность стрельбы из винтовок может соответствовать или превышать эффективную дальность стрельбы картечью или шрапнелью. Если батарея окажется под огнем пары сотен винтовок, она быстро потеряет своих артиллеристов.

- Это правда, милорд, - сказал Кларик чуть более мрачно.

- Я так понимаю, это к чему-то приведет? - мягко сказал Лок-Айленд.

- На самом деле, это так, сэр. - Симаунт пожал плечами. - Как я уже сказал, Мерлин и король наблюдали за демонстрацией артиллерии, и я поднял тот же вопрос с ним. Видите ли, я думал о новых мушкетах. Мне пришло в голову, что если мы могли увеличить дальность стрельбы и точность, нарезав их, почему бы не использовать это для артиллерии?

Брови Лок-Айленда поползли вверх. Эта идея вообще никогда не приходила ему в голову. Вероятно, - подумал он, - потому что он все еще был слишком занят, находясь под впечатлением революционных изменений, которые уже коснулись военно-морской артиллерии, с которой он вырос. Цапфы, пороховые заряды в мешках, карронады - увеличение смертоносности корабельной артиллерии было огромным. Тем не менее, даже с новыми пушками морские сражения, как правило, велись на относительно малых дистанциях. Возможно, дальше, чем до появления новых орудий, но все же намного ближе, чем можно было предположить по теоретической дальности стрельбы их артиллерии. Например, одна из новых длинных тридцатифунтовых пушек имела максимальную дальность стрельбы более двух миль, но ни один стрелок не собирался поражать цель размером с корабль на таком расстоянии с движущейся палубы, независимо от того, насколько теоретически точным может быть его артиллерийское орудие.

Но земля не двигалась. Итак, какая точность и исполнение могут быть возможны для нарезного артиллерийского орудия наземного базирования?

- И что сейджин Мерлин сказал в ответ на это твое увлекательное предположение, Алфрид?

- Он сказал, что не видит никаких причин, по которым это должно быть невозможно. - Симаунт на мгновение встретился взглядом с Лок-Айлендом, и они оба слегка улыбнулись. - Однако он... предположил, что бронза, вероятно, не лучший материал для нарезных артиллерийских орудий. Как он заметил, бронза - мягкий материал, сэр. Даже если мы сможем придумать способ сделать так, чтобы ядро в первую очередь использовало нарезы, нарезанные канавки бронзового ствола не прослужат очень долго.

- Да, я это вижу.

Лок-Айленд обнаружил, что потирает собственный подбородок жестом, очень похожим на жест Симаунта.

- Мастер Хаусмин сказал мне, что он добивается неплохих успехов с железными пушками, - сказал он через мгновение.

- Так и есть, сэр, - кивнул Симаунт. - Они тяжелее, и все еще не полностью решен ряд вещей, которые Мерлин называет "проблемами контроля качества". Несмотря на это, думаю, что мы сможем начать вооружать корабли железными пушками вместо бронзовых в течение следующих нескольких месяцев, а возможно, и раньше. Но это поднимает еще одну проблему. Давление внутри ствола винтовки выше, чем давление внутри ствола гладкоствольного мушкета, потому что пуля уплотняет ствол и задерживает большую часть силы взрывающегося пороха позади него. Это одна из причин, по которой винтовки имеют большую дальность стрельбы.

- И если давление внутри нарезного артиллерийского орудия увеличится, и оно будет сделано из железа, а не из бронзы, мы, вероятно, увидим больше разрывов орудий, поскольку железо более хрупкое, чем бронза, - сказал Лок Айленд.

- Это то, чего я боюсь, сэр, - согласился Симаунт. - Я не могу быть уверен, насколько это повысится, потому что не знаю, будет ли канал ствола нарезной пушки запечатан так же эффективно, как в нарезном мушкете. Слишком многое зависит от того, как мы, наконец, придумаем способ сделать это, чтобы я даже рискнул предположить на данный момент. Однако в данный момент я обдумываю несколько разных идей. И уверен, что в конце концов мы сможем найти решение этой проблемы - при условии, что она действительно возникнет...

А это значит, что Мерлин не сказал тебе, что это категорически невозможно, - подумал Лок-Айленд. - Интересно, почему он так склонен бросать загадочные намеки вместо того, чтобы просто идти вперед и рассказывать нам, как это сделать? Уверен, что у него есть на то причина. Я просто не уверен, что это причина, по которой я хочу знать.

- О, коммодор определенно играет с "несколькими идеями", милорд, - сказал бригадный генерал Кларик. Симаунт бросил на него свирепый взгляд, в котором было две трети юмора и одна треть серьезности, и морской пехотинец продолжил. - После того, как Мерлин и король отправились обратно в Теллесберг, мы с коммодором обсуждали оружие в целом, и у него вдруг появилось это странное выражение лица. Вы знаете, что я имею в виду, милорд.

- Как будто кто-то собирается пустить газы? - услужливо подсказал Лок-Айленд. Судя по выражению лица Кларика, это предложение, похоже, помогло не так сильно, как можно было бы надеяться.

- Нет, милорд, - сказал бригадный генерал осторожным, полузадыхающимся голосом человека, изо всех сил пытающегося не рассмеяться, - не то выражение. Другое выражение.

- Ой! Ты имеешь в виду то, которое всегда напоминает мне виверну, созерцающую курятник.

- Это было то самое, милорд, - согласился Кларик.

- И что, скажите на милость, вдохновило вас на это конкретное выражение на этот раз?

- На самом деле, милорд, - выражение лица самого бригадного генерала внезапно стало серьезным, - это была действительно очень интригующая мысль, когда я спросил его об этом.

- Но я все еще работаю над этим, - предостерегающим тоном вмешался Симаунт.

- Над чем ты все еще работаешь? - потребовал Лок-Айленд с более чем намеком на раздражение.

- Что ж, сэр, - сказал Симаунт, - правда в том, что простое увеличение дальности стрельбы и точности пушки за счет нарезов не сделает снаряд, который она выбрасывает, более эффективным против пехоты, чем традиционное круглое ядро. Это просто позволило бы нам стрелять одним и тем же ядром дальше и точнее, если вы понимаете, что я имею в виду. Так что я все еще прокручивал эту проблему в уме, даже после обсуждения ее с Мерлином. Затем, в прошлую пятидневку, мы с бригадным генералом наблюдали за новой партией морских пехотинцев, тренирующихся с ручными гранатами, и мне пришло в голову, что я не мог придумать ни одной причины, по которой нельзя было бы стрелять гранатами из пушки - только они были бы много больше, намного мощнее, вы понимаете.

Лок-Айленд моргнул. Если идея нарезной артиллерии и открыла новые перспективы, то это было ничто по сравнению с возможностью, которую только что выдвинул Симаунт. И не только тогда, когда дело доходило до уничтожения пехоты на предельных дистанциях. Мысль о том, что "граната" диаметром пять или шесть дюймов может сделать с деревянным корпусом военного корабля, была... пугающей. Нет, это не было "пугающим". Для любого опытного морского офицера это было бы ужасно. Достаточно плохим было уже раскаленное ядро. Стрелять им было, несомненно, сложно, а заряжать опасно, поскольку всегда существовала вероятность того, что оно прожжет насквозь пропитанный пыж за собой и преждевременно подорвет заряд орудия, приводя к неприятным последствиям для того, кто в этот момент будет его заряжать. Однако, несмотря на это, оно может быть ужасно эффективным, потому что раскаленное докрасна железо массой в двадцать пять или тридцать фунтов, глубоко погруженное в сухую древесину военного корабля, может превратить этот корабль в факел. Но если бы Симаунт мог стрелять зарядами взрывчатки - по крайней мере, зарядами, которые можно было бы надежно взорвать, - это было бы бесконечно хуже. Не просто зажигательный эффект, но и такой, который буквально разнес бы цель на куски, а также обеспечил бы много растопки.

- Ах, вы обсуждали эту конкретную идею с сейджином Мерлином? - спросил он через мгновение.

- Нет, еще нет, сэр. У меня действительно не было такой возможности.

- Что ж, воспользуйтесь возможностью, Алфрид. - Лок-Айленд покачал головой. - Я нахожу всю эту идею более чем немного пугающей, вы понимаете. Но если это возможно, я хочу знать об этом. Как можно скорее.

12 июня 143 Года Божьего, анклав Теллесберг, Сэйфхолд

- Всем, кто читает этот дневник, привет от имени истинного Бога.

- Меня зовут Джеримайя Ноулз, и я Адам. Впервые я открыл глаза на Сэйфхолде в утро Сотворения мира, и мой разум и моя душа были созданы заново, такие же ясные и непорочные, как окружающий меня мир. Я смотрел на работу архангелов и Бога, и мое сердце наполнялось радостью и благоговением.

- Как и мои собратья Адамы и Евы, я встретил архангелов. Я видел блаженного Лэнгхорна и святую Бедар. И я знал Шан-вей, умную, которая пала.

- Есть много других, кто видел архангелов, которых я видел, слышал и читал Священное Писание, которое я слышал и читал. Многие из нас прожили даже жизнь Адама или Евы и покинули этот мир, но даже сейчас сотни тысяч - возможно, миллионы - из нас все еще живут на этом сто сорок третьем году с момента Сотворения мира. Но из всех этих душ здесь, в Теллесберге, только я и трое моих спутников - Эвелин Ноулз, моя жена; Кэйлеб Сармак, брат Эвелин; и Дженнифер Сармак, жена Кэйлеба - знали то, чего не знал никто из этих других. Мы знаем, что "Священное Писание" - ложь... и что архангелов не существует.

- Могу я снова наполнить ваш бокал, Мейкел? - спросил король Кэйлеб поздно вечером, все еще держа в руке бутылку вина, из которой он только что наполнил свой бокал.

- Да, ваше величество. Пожалуйста, - архиепископ протянул свой бокал и почти озорно улыбнулся. - По крайней мере, одна хорошая вещь вышла из Корисанды, - заметил он, глядя на этикетку на бутылке.

- Что-то хорошее должно получиться почти из любого места, - ответил Кэйлеб, наполняя бокал. Он казался полностью сосредоточенным на незначительной задаче, как будто находил ее обыденность успокаивающей. Или, возможно, отвлекающей.

Он допил, поставил бутылку обратно на стол и откинулся на спинку стула.

Официально это был просто частный ужин с его архиепископом по просьбе Мейкела. С тех пор как Грей-Харбор покинул королевство, а Стейнейр стал первым советником вместо него, таких ужинов было несколько. На которых, конечно, всегда присутствовал капитан Этроуз как телохранитель короля. Этот прецедент пригодился сегодня вечером.

- Хорошо, - тихо сказал он. - У меня было по крайней мере несколько часов, чтобы обдумать то, что сказали мне вы двое. Должен признать, это... немного больно осознавать, что существовал такой глубокий секрет, которым отец никогда не делился со мной, но понимаю, почему он не был волен принимать это решение самостоятельно.

- Кэйлеб, - голос Стейнейра был таким же тихим, - это никогда не было вопросом доверия или недоверия. Это был всего лишь вопрос процедур, которые были установлены четыреста лет назад. Процедуры, которые хорошо послужили Братьям Сент-Жерно - и, думаю, всему королевству.

- Я сказал, что понимаю, Мейкел. - Кэйлеб встретил глаза архиепископа твердым, ровным взглядом. - И думаю, что настоящая причина, по которой это причиняет боль, заключается в том, что в конце концов отец так и не дожил до возможности рассказать мне секрет в мой тридцатый день рождения.

- Хотел бы я, чтобы у него была такая возможность, - тихо сказал Мерлин, рассматривая свой бокал с вином, наблюдая, как рубиновый свет собирается в его сердцевине. - Ваш отец был одним из лучших людей, которых я когда-либо знал, Кэйлеб. На самом деле, он был даже лучшим человеком, чем я когда-либо мог бы себе представить без небольшого откровения архиепископа.

- Ах, да. Его "откровение". Отличное слово для этого, Мерлин. Почти, - Кэйлеб перевел свой ровный взгляд на Мерлина, - такое же удивительное откровение, как и твое собственное.

- Что ж, - улыбка Мерлина была кривой, - я же сказал вам, что все объясню, если когда-нибудь наступит день, когда смогу.

- Что в данном случае, - сказал Кэйлеб довольно многозначительно, - произошло скорее случайно, когда тебе пришлось это сделать, не так ли?

- Достаточно справедливо, - кивнул Мерлин. - С другой стороны, есть еще и это. С архиепископом Мейкелом и дневником Сент-Жерно, которые поручились за меня, я подумал, что у вас гораздо меньше шансов решить, что я сумасшедший. Или, в конце концов, что вы были неправы, доверившись мне.

- Это так, - согласился Кэйлеб и скрестил руки на груди. Напряженность его взгляда сменилась чем-то другим, выражением удивления, почти благоговения, с тем, что, возможно, все еще было просто затяжным следом страха. Или, по крайней мере, опасения.

- Я даже сейчас с трудом могу в это поверить, - медленно произнес он, рассматривая Мерлина с головы до ног. - Честно говоря, не знаю, что... смущает меня больше - тот факт, что ты мертва, или тот факт, что ты женщина.

- На самом деле, - мягко сказал Стейнейр, - я совсем не уверен, что Мерлин - или Нимуэ - мертвы.

- О, поверьте мне, ваше преосвященство, - сказал Мерлин тоном, в котором ирония смешивалась с затяжной, ноющей печалью, - Нимуэ Элбан мертва. Так было на протяжении более девятисот ваших лет. Так же мертва, как все ее друзья... и так же мертва, как Земная Федерация.

- Я пытался представить себе то, что вы, должно быть, видели, испытали. - Стейнейр покачал головой. - Я, конечно, не могу. Не думаю, что кто-нибудь смог бы.

- В некотором смысле, это не так уж отличается от того, с чем вы и Кэйлеб - и король Хааралд, конечно, столкнулись прямо здесь, в Чарисе, - указал Мерлин. - Если мы проиграем, все, что имеет для вас значение, будет уничтожено. Хотя, имейте в виду, на этот раз я надеюсь на более счастливый исход.

- Как и все мы, - сухо сказал Стейнейр.

- Ну, конечно, надеемся, - сказал Кэйлеб, все еще глядя на Мерлина своими озадаченными и удивленными глазами. - Однако я должен сказать, Мерлин, что, как бы я ни старался, я просто не могу представить тебя женщиной.

- Что хорошо говорит о выбранной мной маскировке, - сказал Мерлин, а затем, к собственному удивлению, усмехнулся. - С другой стороны, та первая игра в регби, в которую вы с Арналдом втянули меня, чуть не погубила меня.

- Что? - брови Кэйлеба нахмурились. - О чем ты говоришь?

- Кэйлеб, - терпеливо сказал Мерлин, - подумайте об этом. ПИКА полностью функционален, и я действительно имею в виду полную функциональность. Он может делать все, имитировать любую реакцию, что может делать органическое человеческое тело... И я провела двадцать семь лет - почти тридцать ваших лет - будучи женщиной. Поверьте мне. Есть некоторые вещи, которые не так-то просто изменить. Оказавшись в воде, обнаженная, как в день своего рождения, и окруженная всеми этими милыми, одинаково обнаженными, мускулистыми, скользкими мужскими телами... Я обнаружила, что у мужчин есть физическая реакция. Конечно, я всегда понимала, в интеллектуальном плане, как это происходит, но, можно сказать, никогда не ожидала, что испытаю это.

Кэйлеб уставился на него на мгновение, а затем начал смеяться. Все началось тихо, но продолжилось громче, и в этом веселье было что-то глубоко очищающее. Что-то, что навсегда изгнало этот затянувшийся след страха - если это было то, что это было - из его глаз.

- О, Боже мой! - сумел он выдохнуть между взрывами смеха. - Вот почему ты остался в воде! Почему ты был так чертовски осторожен с этим полотенцем!

- Да, это было, - довольно сдержанно согласился Мерлин. - Были и другие корректировки, но я должен признать, что эта, вероятно, была самой... интересной.

Стейнейр и сам начал посмеиваться, когда понял, о чем говорили Мерлин и Кэйлеб. Теперь он покачал головой.

- Мерлин, - сказал он, все еще улыбаясь, - почему-то я не думаю, что у мертвой женщины - или призрака - может быть чувство юмора.

- Я не так уверен в этом, ваше преосвященство.

- Тогда позвольте мне сформулировать это так. Что означает быть "живым" для человека?

- Подозреваю, что большинство людей сочли бы дыхание достаточно важным критерием.

- Возможно, "большинство людей" так бы и поступили, но я их не спрашиваю. Я спрашиваю тебя.

- Я действительно не знаю, - признался Мерлин. Он снова уставился в свой бокал. - Может быть, это потому, что я так сильно беспокоился об этом, так часто пережевывал проблему с одной стороны и с другой, что не могу стоять в стороне и думать об этом с какой-либо отстраненностью. Я только что решил, что даже если я не жив, то вполне мог бы вести себя так, как если бы был жив. Слишком много людей принесли слишком много жертв, чтобы поместить меня сюда, в этот мир, в это конкретное время, чтобы я мог делать свое дело.

- И именно поэтому я уверен, что ты жив, Мерлин, или Нимуэ Элбан, - тихо сказал Стейнейр. - Ты был одним из тех, кто пошел на эти жертвы. И ты не делал то, что уже выполнил здесь, на Сэйфхолде, из-за какого-то затянувшегося чувства ответственности перед людьми, которые мертвы уже почти тысячу лет. О, эти люди важны для тебя, и я понимаю, что для тебя тоже не прошло и тысячи лет с тех пор, как они умерли. Но, как однажды сказал тебе Хааралд, о человеке нужно судить по его поступкам. И несмотря на всю ложь, нагроможденную в Писании, есть и правда. Включая истину о том, что сокровенная природа человека неизбежно будет познана и раскрыта его поступками.

- Ты взвалил на свои плечи свое бремя из-за личного возмущения, Мерлин Этроуз. Я наблюдал за тобой, разговаривал с тобой, учился у тебя уже два года, оценивая тебя как мужчину - или женщину - на самом деле. Ты чувствуешь боль, которая является неотъемлемой частью жизни, точно так же, как ты чувствуешь радость. Я всегда считал тебя глубоко одиноким человеком, и теперь я знаю почему. Но я никогда, ни на мгновение, не сомневался в том, что ты хороший человек, и, несмотря на то, во что верят эти дураки в Зионе, Бог - это бог любви, Мерлин, а не бог дикой дисциплины и бездумного отвержения. Иногда Его путь может быть трудным, и Он может многого требовать от некоторых Своих слуг, но кем бы Он ни был, Он не глуп. Он знает, чего требовал от таких людей, как ты, на протяжении веков. И независимо от того, осознаешь ты это или нет, Бог также знает тебя как одного из Своих. Я не сомневаюсь, что, когда физическое тело Нимуэ Элбан умерло, у Бога была другая задача, другой долг, ожидающий ее. Великих душ слишком мало, чтобы Он мог растратить одну, которая горела так ярко. И поэтому Он позволил этой душе спать до того дня, когда машина... ПИКА проснулась в пещере здесь, на Сэйфхолде. У тебя душа Нимуэ Элбан, Мерлин Этроуз. Никогда не сомневайся в этом. Никогда не подвергай сомнению это... или себя.

Мерлин смотрел на архиепископа бесконечные секунды. И затем, наконец, он кивнул один раз. Он не сказал ни единого слова. Ему и не нужно было этого делать.

Остальные позволили его молчанию затянуться на некоторое время. Затем Кэйлеб прочистил горло.

- Как бы то ни было, Мерлин, я согласен с Мейкелом. Может быть, это и к лучшему - нет, это даже к лучшему, - что ты не пытался объяснить мне все это на борту "Дреднота" перед проливом Даркос. Но все так, как я сказал тебе в тот день в Кингз-Харбор, когда ты убил кракенов. Ты можешь быть в состоянии скрыть, кто ты такой, но ты не можешь скрыть, кто ты есть на самом деле, что ты чувствуешь. Мне жаль, но у тебя просто не очень хорошо получается.

- Черт возьми, спасибо за утешение, - криво усмехнулся Мерлин.

- Не стоит, - ухмыльнулся ему Кэйлеб. - С другой стороны, полагаю, пройдет довольно много времени, прежде чем мне действительно удастся разобраться со всем этим. Это изменит многие мои предположения.

- Уверен, что это так, - признал Мерлин. - Тем не менее, на самом деле это не изменит большинство ограничений, с которыми мы сталкиваемся. Там, на орбите, все еще есть система кинетической бомбардировки. И под Храмом все еще есть те источники энергии, которые я не смог идентифицировать. Вместе они, думаю, представляют собой чертовски хороший аргумент в пользу сохранения тайны точно так же, как Братья сохраняли ее в течение последних четырех столетий. У меня, например, нет абсолютно никакого желания превращать Чарис во второй Армагеддон.

- Согласен, - кивнул Кэйлеб. - Но из того, что ты сказал, есть огромное количество вещей, которым ты можешь нас научить, показать нам.

- И да, и нет. - Мерлин сделал еще один глоток вина, затем отставил бокал в сторону и наклонился вперед в своем кресле, положив скрещенные руки на стол.

- Я могу научить вас, но не могу просто передать вам знания. По многим причинам, включая сокрытие от Церкви и любые удаленные датчики, которые могут сообщать об этом источникам энергии под Храмом. Но даже если бы я не беспокоился об этом конкретном аспекте, я не мог бы просто заменить Церковь как источник всей власти. Люди по всему Сэйфхолду должны научиться делать то, что вы уже делаете здесь, в Чарисе, Кэйлеб. Они должны научиться думать. Отвергать автоматическое принятие догм и ограничений просто потому, что кто-то другой - будь то Церковь Ожидания Господнего или какой-то всезнающий оракул из потерянного прошлого - говорит им, что они должны принять их. Мы должны превратить Сэйфхолд в мир людей, которые хотят понять физическую вселенную вокруг них. Людей, которым комфортно внедрять инновации, думать о новых способах делать новые вещи самостоятельно. Это одна из причин - во многих отношениях главная причина - по которой я вносил предложения, указывал на возможности, а затем отступал в сторону и позволял таким людям, как барон Симаунт, Эдуирд Хаусмин и Рейян Мичейл, выяснить, как их применить.

- И, - он посмотрел Кэйлебу прямо в глаза, - одинаково важно, чтобы все на Сэйфхолде, даже враги Чариса, делали то же самое. - Кэйлеб нахмурился, а Мерлин покачал головой.

- Подумайте об этом, Кэйлеб. Кто ваш настоящий враг? Гектор из Корисанды? Или инквизиция?

- В данный момент, - сказал Кэйлеб после задумчивой паузы, - я больше сосредоточен на Гекторе. Надеюсь, тебе не будет слишком трудно это понять. - Он тонко улыбнулся. - С другой стороны, я понимаю, к чему ты клонишь. Если бы это был не Гектор, Клинтан и храмовая четверка нашли бы кого-то другого, чтобы использовать его в качестве своего инструмента.

- Вот именно. И как вы победите Церковь? Можете ли вы сделать это с помощью флотов и армий?

- Нет, - медленно сказал Кэйлеб.

- Конечно, нет, - просто сказал Мерлин. - Ваш истинный враг - это система убеждений, доктрина, образ мышления. Вы не можете убить идеи мечом, и вы не можете залпом потопить структуры убеждений. Вы побеждаете их, заставляя измениться, и у Церкви есть только два варианта противостоять вызову, который представляете вы с Чарисом. Либо они отказываются меняться и в этом случае не смогут победить вас в военном отношении. Или они решают, что у них нет другого выбора, кроме как измениться, принять новое оружие, новые технологии. И как только они это сделают, они обнаружат, что им также нужно изменить свою структуру убеждений. И когда это произойдет, Кэйлеб, вы победите, потому что ваш истинный враг покончит с собой.

- В твоих устах это звучит так легко, - заметил Кэйлеб с кривой улыбкой.

- Нет, - сказал архиепископ, и король посмотрел на него. - Не "легко", Кэйлеб. Только проще

- Вот именно, - кивнул Мерлин. - На Старой Земле еще до того, как кто-либо когда-либо мечтал о космических полетах или подозревал, что там нас может ждать что-то вроде Гбаба, жил военный философ. Он сказал, что на войне все очень просто... но трудно выполнить даже самые простые вещи.

- Действительно? - улыбка Кэйлеба немного смягчилась. - Это интересно. Отец не раз говорил мне почти то же самое. Он почерпнул это из одной из тех книг Сент-Жерно?

- Я очень в этом сомневаюсь. Ваш отец был одним из самых умных людей, которых я когда-либо встречал, Кэйлеб. Не думаю, что ему нужен был Клаузевиц, чтобы объяснить ему это.

- Хорошо, - сказал Кэйлеб через мгновение. - Думаю, я понимаю, о чем ты говоришь. Говоря чисто как король Чариса, я не испытываю особого энтузиазма по этому поводу, но понимаю, что ты говоришь и почему. С другой стороны, если "внутренний круг" Братьев уже знает правду о том, как мы сюда попали и почему, не можем ли мы, по крайней мере, начать распространять среди них некоторые из твоих дополнительных знаний?

- Для тех, кто уже знает о дневнике Сент-Жерно, да. - Мерлин пожал плечами. - Тот факт, что инквизиция не сожгла дотла Чарис много лет назад, является довольно убедительным доказательством того, что они, по крайней мере, знают, как хранить секреты. На самом деле, я испытываю искушение использовать их для создания дополнительных тайников с книгами и документами, просто на случай, если Церкви повезет. Имейте в виду, я не уверен, что это хорошая идея, но считаю, что это, по крайней мере, стоит обдумать.

- Проблема в том, что как только мы выходим за пределы группы, которая, как мы уже знаем, сумела обеспечить хорошую безопасность, каждый человек, которого мы добавляем в ваш "внутренний круг", представляет собой новый риск. Что бы мы ни думали, мы не можем знать, как кто-то отреагирует на правду, и потребуется всего один человек, который побежит в инквизицию, чтобы нанести огромный ущерб - вполне возможно, смертельный ущерб - всему, чего мы все пытаемся достичь.

- Хорошо, это, очевидно, обоснованное замечание. - Кэйлеб склонил голову набок, осторожно почесывая кончик носа, пока напряженно думал. - В то же время, в конце концов, вам придется начать рассказывать правду большему числу людей. Я, конечно, могу понять причины осторожности в этом отношении, но здесь, в Чарисе, есть несколько людей, которые, думаю, могли бы пережить шок лучше, чем вы могли бы ожидать. И некоторые из них могли бы быть гораздо более полезными и продуктивными, если бы у них было больше ваших знаний для работы. Я думаю о таких людях, как Симаунт, и, возможно, Хаусмин. Или, если уж на то пошло, доктор Маклин.

Мерлин медленно кивнул, вспоминая свой разговор с Кэйлебом в ту ночь, когда был сожжен королевский колледж.

- Вы правы насчет этого. А вы - король Чариса. Это ваше королевство, они ваши люди, и вы несете ответственность за их безопасность и выживание. У меня есть своя миссия, помимо выживания Чариса, но у вас тоже есть своя.

- Может, я и король, но не настолько высокомерный, чтобы верить, что мои суждения непогрешимы. Если бы это было так, я бы не получил столько побоев мальчиком. - Кэйлеб снова усмехнулся, затем посерьезнел. - К счастью, здесь, в Чарисе, есть и другие люди, которые уже продемонстрировали здравый смысл - не только в том, как хранить секреты, но и в том, когда их раскрывать.

- Вы думаете о Братьях, - сказал Стейнейр.

- Это именно те, о ком я думаю, Мейкел. У меня есть предложение для вас и Братьев - и Мерлина. Считаю, что вам пора наладить формальный процесс, нацеленный на активное выявление и проверку возможных кандидатов на вступление во "внутренний круг". Возможно, то, что нам действительно нужно сделать, так это позаимствовать модель Сент-Жерно и создать как внутренний, так и внешний круги. Я не знаю об этом. Но знаю, что должен быть какой-то процесс, который позволит мне использовать коллективное суждение Братьев в такого рода решениях так же, как я использую мнение совета и парламента для других решений. За исключением того, что в этом случае я обещаю быть связанным рекомендацией большинства любого "совета Сент-Жерно", который мы создадим.

- Могут быть случаи, когда нет времени спрашивать кого-то еще, - отметил Мерлин. - Например, у меня не было другого выбора, кроме как показать вам хотя бы часть правды в ту ночь, когда я передал ваше сообщение вашему отцу.

- Ни одна система не идеальна, Мерлин. Все, что мы можем сделать, - это лучшее, на что мы способны. Кроме того, нам просто придется довериться Богу.

Мерлин задумчиво посмотрел на молодого короля. - Что? - сказал Кэйлеб через мгновение.

- Я просто... доволен, - сказал Мерлин.

- Доволен чем?

- Ну, одна из вещей, о которых я задавался вопросом - и, честно говоря, беспокоился, - это то, как отреагирует эта планета, когда все узнают, что Церковь Ожидания Господнего была полным мошенничеством, основанным на чудовищной лжи.

- Вы обеспокоены тем, что, обнаружив, что Церковь - это ложь, они могут решить, что Сам Бог - это ложь, - мягко сказал Стейнейр.

- Совершенно верно, ваше преосвященство. - Мерлин перевел взгляд на архиепископа. - Хотя это может показаться маловероятным тому, кто воспитан в теологии, подобной той, которую создал Лэнгхорн, на Старой Земле было много людей - многие из них были хорошими, нравственными, сострадательными людьми, - которые отвергали существование Бога по целому ряду причин, которые они находили убедительными. С точки зрения Церкви, это существенный недостаток поощрения свободы совести и мышления, которую вы провозглашаете здесь, в Чарисе. И во многих отношениях отрицание самого существования Бога было бы чрезвычайно логичной реакцией, как только истина, наконец, выйдет наружу. В конце концов, у этих людей - ваших людей - будут самые убедительные доказательства того, что религию можно использовать как самую разрушительную тиранию во вселенной.

- Это вопрос, который мы рассматривали в церкви Сент-Жерно на протяжении веков. - Легкое пожатие плеч Стейнейра было красноречиво. - Честно говоря, некоторые из Братьев были глубоко обеспокоены этим. Но что касается меня, то я по-настоящему не боюсь за эту голову, Мерлин.

- В таком случае, я завидую глубине вашей веры, ваше преосвященство.

- Это не вопрос веры. Это вопрос логики. - Брови Мерлина поднялись, и Стейнейр тихо рассмеялся. - Конечно, это так! Либо Бог существует, либо Его нет, Мерлин. Это действительно единственные две возможности. Если Он действительно существует, а я полагаю, что все мы трое верим, что Он существует, то, в конечном счете, все, что способствует истине, будет только демонстрировать Его существование. И даже если бы это было неправдой, если Он существует, тогда, что бы ни случилось, это будет то, чему Он решит позволить случиться - даже если по какой-то причине, недоступной моему пониманию, Он выберет, чтобы человечество отвернулось от Него, по крайней мере, на время.

- А если Его не существует? - тихо спросил Мерлин.

- Если Он этого не сделает, значит, Он этого не сделает. Но если Он этого не сделает, тогда все это в любом случае не будет иметь значения, не так ли? [Если автор решил доказывать существование Бога с помощью столь невнятной логики, то мог бы применить имеющее более прямое отношение к логике правило "бритвы Оккама"]

Мерлин моргнул, и Стейнейр снова рассмеялся.

- Я вполне уверен в том, какая из этих двух возможностей применима, Мерлин. Но, как я, кажется, уже говорил тебе, люди должны иметь право отказаться верить, прежде чем они действительно смогут поверить. И если окажется, что я ошибался всю свою жизнь, что я на самом деле потерял? Я сделаю все, что в моих силах, чтобы жить как хороший человек, любить других мужчин и женщин, служить им, как могу, и если Бога нет, то в конце моей жизни я просто закрою глаза и усну. Действительно ли в этой возможности есть что-то ужасное, что могло бы напугать любого человека? Дело не в том, что я боюсь забвения, Мерлин, - просто я надеюсь и верю в гораздо большее.

- Ваше преосвященство, я не знаю, как остальные в Сэйфхолде, но я прихожу к выводу, что вы почти тревожно вменяемы. И вы напоминаете мне старую народную поговорку с Земли. Полагаю, что у вас есть ее вариант и здесь, на Сэйфхолде. "В стране слепых одноглазый - король".

- У нас действительно есть это особое клише, - согласился Стейнейр. - И, конечно же, у нас есть следствие. "Одноглазый будет королем... если только вместо этого все слепые не решат убить его", - архиепископ причудливо улыбнулся. - Это дает довольно интересный взгляд на вещи, не так ли?

- Хорошо, мистер Нетол! К баковому орудию!

- Есть, есть, сэр!

Хейрим Нетол приветственно помахал рукой со своего поста на баке палубы шхуны "Блейд", когда быстроходный капер с открытой палубой устремился к намеченной добыче. Капитан Эколс Рейнейр, шкипер и владелец половины "Блейда", стоял у штурвала, пристально прищурив карие глаза, одновременно наблюдая за ветром, парусами и доларским галеоном, на который он нацелился.

- Дай нам упасть на четверть румба, - прорычал он, и рулевой кивнул.

- Да, капитан, - ответил он, перекидывая хорошо обработанный зубами кусок жевательного листа на другую сторону рта, и Рейнейр усмехнулся. Трудно было бы представить что-то менее флотское, чем дисциплина на борту "Блейда", но это сделало свое дело. Он и его шхуна были в семи тысячах миль от Чариса по полету виверны и в действительности проплыли даже больше чем в три раза. Это был долгий, очень долгий путь, но Рейнейру было все равно. Путешествие заняло почти три месяца, даже для таких быстрых кораблей, как "Блейд" и его три спутника, и это его тоже не волновало.

Нет, что волновало Эколса Рейнера, так это то, что он и его партнеры по консорциуму были правы с самого начала. Казалось совершенно очевидным, что ни у кого в Доларе не возникало ни малейшего подозрения, что чарисийские каперы будут действовать так далеко. Четыре шхуны - "Блейд", "Экс", "Катлэс" и "Дирк" - уже почти месяц прокладывали путь через совершенно неосторожный торговый флот Долара, и бухгалтерские книги экспедиции выглядели очень, очень хорошо.

Как мило со стороны короля Ранилда вложить столько времени и усилий в то, чтобы сделать нас богатыми, - подумал Рейнейр, когда его корабль рассекал воду, как тот самый клинок, в честь которого он был назван. - Конечно, это было не совсем то, что он имел в виду. Но если ты настолько глуп, чтобы пойти купаться с кракенами, то тебе повезет, если все, что произойдет, - это то, что ты получишь отрубленный окровавленный обрубок.

Амбиции Ранилда IV построить торговый флот с нуля, без сомнения, были похвальны с точки зрения доларца. Рейнейр так на это не смотрел. Его отец и один из его дядей были капитаном и первым помощником (и совладельцами) чарисийского торгового судна, которое двенадцать лет назад зашло в Доларский залив и столкнулось с доларской военной галерой на подходах к заливу Силкия. Они даже не направлялись в доларский порт - их груз направлялся торговцу специями в великом герцогстве Силкия, - но это не имело значения.

Король Ранилд решил, что залив Долар, пролив Хэнки и залив Силкия должны быть закрытыми водами. Он начал с взимания платы за проход с любого, кто проплывал к востоку от банки Долар и ее группы островов. Затем он начал расширять зону своих операций дальше на запад. В конце концов он расширил свою "охраняемую территорию" до острова Уэйл, более чем на тысячу миль от своего собственного побережья. Заявление о применении какой-то полицейской власти над таким обширным участком соленой воды было не только неслыханным, но и нелепым. Например, Чарис, как и практически любая другая морская держава на планете, придерживался старого правила, согласно которому нация могла претендовать на суверенитет только над водами, в которых она могла - и осуществляла - эффективный контроль. Это также не означало простого вымогательства денег у проходящих мимо торговых судов. Это означало разбираться с пиратами, предотвращать военные действия других военно-морских держав, выявлять и отмечать буями навигационные опасности, обновлять карты и вообще заставлять детей вести себя прилично. Что, в свою очередь, означало, для всех практических целей, что территориальные воды - это те, которые лежат на расстоянии пушечного выстрела от его береговой линии, что, по общему мнению, составляет около трех миль. На самом деле, даже ограничение в три мили было чрезмерно великодушным, что все прекрасно понимали. И стоит отметить, что каким-то образом корабли империи Харчонг оказались освобождены от "платы за проход" короля Ранилда.

Абнейр и Уиллим Рейнейр тоже не видели никаких причин, по которым они должны были бы перекладывать свои с трудом заработанные золотые марки в карманы Ранилда. Тем более, что было очевидно, что все требование "платы за проход" было направлено исключительно на то, чтобы запретить не-доларским торговым судам заходить в воды, которые Ранилд IV считал "своими".

Никто в Чарисе точно не знал, что произошло в тот день в водах между проливом Хэнки и заливом Силкия. Единственное, что они знали, это то, что галеон "Рейнейрс прайд" был обстрелян, взят на абордаж, а затем потоплен доларским флотом. Ни отец Эколса, ни его дядя не пережили этого испытания, и домой вернулись только двое из их экипажа.

Была причина, по которой Эколс Рейнейр был менее удивлен, чем большинство, когда Ранилд так охотно вступил в союз с Гектором из Корисанды, несмотря на тот факт, что Долар и Корисанда лежали почти на противоположных концах света друг от друга. И, по правде говоря, не только прибыль привлекла "Блейд" и его спутников в доларские воды.

Он оглянулся на неуклюжий доларский галеон. Он мог понять, почему он плавал в заливе. Один взгляд на настоящую голубую воду, вероятно, напугал бы до смерти команду неуклюжего, высокомерного, неповоротливого шутника. К счастью, что бы ни думала Церковь - или, если уж на то пошло, Ранилд из Долара - о Чарисе, имперский губернатор провинции Швей, похоже, понимал, что чарисийские марки тратятся так же хорошо, как и все остальные. В данный момент он чувствовал себя довольно неплохо, тихо позволяя Рейнейру и его партнерам торговать призовыми судами и захваченными грузами с харчонгскими торговцами в Ю-Шее, в заливе Швей. Как долго это продлится, можно было только догадываться, но, по крайней мере, на данный момент Рейнейру не нужно было беспокоиться о том, чтобы доставлять свои призы домой в Чарис.

Этот конкретный галеон казался более упрямым, чем большинство других, - размышлял Рейнейр. - Его капитан упорно продолжал идти своим курсом, вместо того чтобы смириться с неизбежным. Он поставил все паруса, какие у него были, - что было не так уж впечатляюще для того, кто видел планы парусов чарисийских галеонов, - и он тащился вперед, как будто действительно думал, что сможет уклониться от гладкой, низко сидящей шхуны.

Что ж, скоро он лучше узнает все, - подумал Рейнейр.

- Это удовлетворит ваши потребности, доктор?

Ражир Маклин отвернулся от окна, чтобы встретиться лицом к лицу с отцом Клифирдом Леймхином, личным секретарем и духовником короля Кэйлеба. На протяжении многих лет Маклин сталкивался со многими священниками, которые казались менее чем... испытывающими энтузиазм по поводу работы королевского колледжа. Отец Клифирд, однако, казался к счастью свободным от каких-либо оговорок. Вероятно, неудивительно, что архиепископ Мейкел лично рекомендовал королю людей на ответственные посты. Теперь Леймхин стоял, внимательно ожидая, пока Маклин обдумает его вопрос.

Не то чтобы на самом деле нужно было так уж много "обдумывать", - размышлял Маклин, оглядываясь в окно башни. - Башня короля Кэйлеба, построенная прадедом нынешнего монарха, стояла на самой дальней от гавани стороне дворца. Из окна открывался вид на южную треть или около того Теллесберга, а также на лес, фермы и далекие горы за ними. Это было, конечно, намного лучше, чем вид из его старого офиса на набережной, а сама башня предлагала по крайней мере в два раза больше площади. Правда, ему придется подняться еще по нескольким лестницам, чтобы добраться до своего нынешнего наблюдательного пункта, но если бы он захотел подняться еще на один пролет, то достиг бы плоской крыши башни, открытой солнечному свету и ветру. Там уже стояла удобная группа плетеных стульев с мягкими подушками для сидения, ожидающих под навесом от солнца, и воображение Маклина было полностью готово к тому, чтобы представить греховное удовольствие сидеть, откинувшись на спинку одного из этих стульев, с блокнотом на коленях, положив ноги на удобный табурет, с холодным напитком у его локтя - охлажденным льдом, собранным в тех же далеких горах и хранящимся в леднике, погребенном глубоко под дворцом, - и слуг, готовых освежить его при необходимости.

Похоже, что это часть проблемы, - сардонически подумал он. - Так или иначе, "чистая ученость" не должна быть такой уж веселой!

На самом деле, как он прекрасно знал, его затянувшиеся сомнения не были вызваны ничем подобным. Они олицетворяли его упрямую верность принципу, согласно которому колледж должен был быть официально (и как можно более явно) независимым от короны. Что было глупо с его стороны, поскольку нынешний король Кэйлеб совершенно ясно дал понять, что собирается изменить эти отношения, если уж на то пошло, за пятидневки, прошедшие с момента гибели в огне первоначального здания колледжа, Маклин понял, что решение короля было правильным. К сожалению, всякий раз, когда он думал об этом, у него проявлялось то, что он мог описать только как муки совести.

Перестань быть таким придурком и ответь этому человеку, Ражир, - твердо сказал он себе.

- Думаю, что башня прекрасно подойдет, отец, - сказал он, возвращая свое внимание к секретарю Кэйлеба. - Я мог бы пожелать, чтобы у нас было немного больше места для хранения записей, но, к сожалению, это не то, о чем нам придется беспокоиться, по крайней мере, какое-то время.

Он улыбнулся, но это была чрезвычайно кислая улыбка, когда он еще раз подумал обо всех бесценных записях и документах, которые были уничтожены. И он пришел к выводу, что капитан Этроуз был прав с самого начала относительно того, как и почему был начат этот пожар... и кем.

- Если вы уверены, доктор, - сказал Леймхин, - я должен сказать вам, что его величество хотел бы переселить вас, вашу дочь и зятя, а также ваших внуков в старую семейную часть дворца.

Маклин открыл рот, автоматически отказываясь от предложения, но Леймхин продолжил говорить, прежде чем он успел возразить против размера, роскоши и комфорта предлагаемого жилья.

- Эта часть дворца практически не использовалась почти двадцать лет, доктор. На самом деле, нам придется немного отремонтировать крышу, прежде чем его величество сочтет ее по-настоящему пригодной для жилья. И, хотя понимаю, что вам и вашей семье может показаться, что вы потеряетесь, как семечки в тыкве, уверяю вас, это ненадолго. Его величество намерен превратить одну из королевских спален в рабочий кабинет для вас, и весьма вероятно, что по крайней мере двое или трое ваших старших коллег также переедут сюда. Если башня короля Кэйлеба будет подходящим домом для официального колледжа, тот факт, что она находится прямо напротив двора принца Эдварда от старой семейной части, несомненно, будет удобен для всех вас.

Маклин снова закрыл рот. Леймхин сделал небольшое, но безошибочное ударение на своих последних трех словах, что сильно натолкнуло Маклина на мысль, что они исходили либо от самого короля, либо от капитана Этроуза. Во всяком случае, в этом были признаки их презренной хитрости. Он не знал, кем могли быть эти "старшие коллеги", но у него были свои подозрения, и по крайней мере у двоих из них были такие же скрипучие суставы, как и у него самого. Из-за чего ему было значительно труднее отвергнуть аргумент об удобстве, чем если бы ему приходилось беспокоиться только о собственных коленях.

Кроме того, Тейрис убьет меня, если я откажусь от такого предложения!

- Очень хорошо, отец Клифирд, - сказал он наконец. - Пожалуйста, сообщите его величеству, что он слишком щедр, но я с благодарностью и радостью принимаю его щедрость.

- Уверен, что его величество будет рад это услышать, - пробормотал Леймхин с едва заметным торжеством.

- Теперь, - продолжил он более оживленно, - о той канцелярской помощи. Его величество думал...

...а это ваш кабинет, отец.

Отец Пейтир Уилсин последовал за отцом Брайаном Аширом в большое квадратное помещение и огляделся. Оно было меньше, чем его старый кабинет во дворце архиепископа, но Уилсин всегда считал, что та комната больше и великолепнее, чем ему требовалось. Эта была более чем достаточно большой, с окнами в двух стенах и потолочным люком, пропускающим много света. Кресло за столом тоже выглядело удобным.

- Надеюсь, это удовлетворительно, отец? - спросил отец Брайан через мгновение.

- Эм? - встряхнулся Уилсин. - Я имею в виду, конечно, отец Брайан, - сказал он помощнику архиепископа Мейкела. - Этого более чем достаточно.

- Я рад. У нас также есть полдюжины обученных клерков, из которых вы можете выбрать своих личных помощников. Я отправил их сегодня утром, и они ждут, когда вы проведете собеседование с ними. Не стесняйтесь выбирать любого - или, если уж на то пошло, всех - из них.

- Архиепископ очень щедр, - сказал Уилсин, и Ашир пожал плечами.

- Его высокопреосвященство просто хочет, чтобы у вас были необходимые инструменты, отец.

- Ну, он, конечно, позаботился о том, чтобы я это сделал. - Уилсин пересек кабинет, чтобы осмотреть аккуратно расставленные тома в книжном шкафу от пола до потолка за столом приемной. Он пробежал глазами по напечатанным корешкам, неосознанно кивая в знак одобрения. Здесь были все справочные работы, которые ему могли понадобиться.

- В таком случае, отец, я уберусь с вашего пути и позволю вам начать обустраиваться, - сказал ему Ашир. - Если вы обнаружите, что мы что-то упустили из виду, пожалуйста, немедленно сообщите нам.

- Я так и сделаю, - заверил его Уилсин и проводил его до двери его нового кабинета.

Ашир удалился, а Уилсин медленно обошел вокруг стола и сел за него. Он еще раз оглядел офис, но на самом деле вообще ничего не увидел. Он был слишком занят, спрашивая себя, действительно ли он знает, что делает, чтобы беспокоиться о мебели или офисных помещениях.

Такого рода сомнения были редкостью для Пейтира Уилсина. С того дня, как он сказал отцу, что готов принять назначение в Чарис, он всегда чувствовал, что находится в "правильном" месте. Не обязательно в удобном месте, но месте, где он должен был быть, чтобы выполнить все, чего Бог желал от него. До тех пор, конечно, пока Чарис не решил бросить вызов не только храмовой четверке, но и всей иерархии Матери-Церкви.

Молодой священник закрыл глаза, обращаясь к тому тихому месту в глубине своего существа, где он хранил свою веру. Он прикоснулся к нему еще раз, и от него распространилось долгожданное чувство покоя. Его тревоги и переживания волшебным образом не исчезли, но его наполнила уверенность в том, что он сможет справиться с каждой из них по мере их возникновения.

Конечно, - подумал он, снова открывая глаза, - "смириться" - это не совсем то же самое, что быть уверенным, что ты поступаешь правильно, не так ли, Пейтир?

Правда, - размышлял он, - заключалась в том, что он был гораздо меньше обеспокоен своим решением признать власть Мейкела Стейнейра - духовную и светскую - в качестве архиепископа Чариса, чем всей этой идеей "патентного бюро".

Когда ему впервые объяснили эту идею, он был немного озадачен. Регистрировать новые идеи и методы? Предоставить людям, которые их придумали, фактическое право собственности на них и требовать, чтобы другие платили им за их использование? Абсурд! Хуже того, сама концепция попахивала намеренно подогреваемыми инновациями, и это было то, с чем ни один член ордена Шулера, вероятно, не чувствовал бы себя по-настоящему комфортно. Тем не менее, он должен был признать, что не смог найти в Писании или Комментариях ничего, что запрещало бы такую должность. Это вполне могло быть связано с тем, что никому просто не приходило в голову, что кто-то может даже подумать о его создании, но факт оставался фактом: запрета в Писании не было.

И если эти люди хотят выжить, им нужны инновационные решения проблемы того, как защищаться тому, кого численно превосходят как восемь или девять к одному.

От этой мрачной мысли по телу пробежал знакомый холодок. Часть его хотела настаивать на том, что это была всего лишь рационализация, способ оправдать нездоровое и духовно опасное увлечение новыми знаниями. И все же всякий раз, когда возникало это искушение, он ловил себя на том, что вспоминает ужасное, неспровоцированное нападение, которое Чарис каким-то образом ухитрился отразить.

Конечно, Бог не хотел и не ожидал, что Его дети будут стоять беспомощными, в то время как их семьи были бы убиты, а их дома сожжены над их головами! Невинные люди имели полное право искать средства защиты от чьего-либо нападения, и независимо от того, что официально заявляла Церковь, Уилсин знал, что нападение на Чарис было совершенно неоправданным. Не то чтобы он был особенно удивлен исходящими из Зиона и Храма заявлениями об обратном. Опечален и испытывая отвращение, да, но не удивлен. Несмотря на свою глубокую и непоколебимую веру, Пейтир Уилсин никогда не питал никаких иллюзий относительно коррумпированности храмовой четверки и совета викариев в целом.

Нет, это не совсем так, - резко сказал он себе. - Ты ведь лелеял хоть какие-то иллюзии, не так ли? Например, иллюзию, что даже великий инквизитор не стал бы уничтожать целое королевство только потому, что оно раздражало его.

Он думал, молился и медитировал после этого решения Клинтана и, наконец, пришел к выводу, что то, что происходило здесь, в Чарисе, было Божьей волей. Какими бы неудобными, какими бы... тревожными ни казались ему убеждения архиепископа Мейкела, у него не было никаких сомнений в том, что архиепископ Чариса стоит гораздо ближе к разуму Бога, чем великий инквизитор. Мейкел Стейнейр мог ошибаться; он не был злым... И это было уже не то, что Уилсин мог сказать о Жэспаре Клинтане и остальных членах храмовой четверки. И, по правде говоря, Уилсин становился все более уверенным в том, что Стейнейр даже не ошибся. Последствия этого и монументальные изменения в собственном понимании Уилсином Священного Писания и заложенной в нем доктрины, были пугающими, но Бог никогда не обещал, что исполнять Его волю будет легко.

И вот, отец Пейтир Уилсин, интендант Чариса, рукоположенный священник ордена Шулера, оказался здесь, сидя в кабинете в здании, специально предназначенном для того, чтобы побуждать людей думать о новых способах ведения дел.

Он покачал головой, губы дрогнули в полуулыбке при этой мысли. Затем он встал и подошел к одному из своих новых окон, глядя на послеполуденный город.

Патентное бюро размещалось в здании, принадлежавшем министерству барона Айронхилла. У хранителя кошелька было гораздо больше дел в Чарисе, чем во многих других королевствах Сэйфхолда, и Айронхилл в прошлом году перевел свой основной штат в значительно большее здание. Это же, наверное, стало слишком мало для нужд Айронхилла, но здесь было множество кабинетов - многие из них не больше умеренно маленького шкафа, - в которых новое патентное бюро (которое также относилось к министерству Айронхилла, по крайней мере на данный момент) могло разместить бесчисленных клерков, которые ему, вероятно, потребуются. Оно также было окружено взрослыми псевдодубами и соснами, которые давали желанную тень.

А невысокая стена вокруг него днем и ночью патрулировалась вооруженными винтовками морскими пехотинцами.

Рот Уилсина сжался, когда он увидел, как послеполуденное солнце блестит на штыках морских пехотинцев, дислоцированных у ворот патентного бюро. Их присутствие - наряду с тем, что случилось с первоначальным домом королевского колледжа - стало мрачным напоминанием о том, что не все согласны с его собственной оценкой событий здесь, в Чарисе. Мысль о том, что его нужно было защищать от людей, которые считали себя верными сынами Матери-Церкви, была... тревожной. Но такова была судьба, которую инквизиция уготовила Эрейку Диннису.

Нет простых ответов, - подумал он. - В Писании говорится, что Бог испытывает тех, кого любит, и я всегда верил, что это правда. Но обычно то, что Он хочет от меня, достаточно просто для быстрого понимания. Возможно, это нелегко сделать, но достаточно просто распознать.

Он глубоко вздохнул. Пришло время отбросить сомнения в сторону. Он был здесь не для того, чтобы поощрять инновации - видит Бог, уже много чарисийцев энергично этим занимаются! - А для того, чтобы убедиться, что ни один из недавно запатентованных процессов или концепций не нарушает Запретов Джво-дженг. Это он мог сделать без малейших угрызений совести.

И что ты делаешь, когда видишь, как на твоем столе появляется так много новых процессов и концепций, что Запреты начали разрушаться даже для тебя, Пейтир? - спросил он себя. - Как ты скажешь "Стоп" после того, как ты стал частью того, чтобы говорить людям, что перемены - это хорошо? Его высокопреосвященство прав, "О вере и послушании" действительно говорит, что бывают времена, когда перемены хороши, даже необходимы. Но если это один из тех случаев, чем это закончится... и кем ты будешь, когда доберешься туда?

Это были вопросы, на которые у него не было ответов... пока. Но были времена, когда любой человек, особенно священник, просто должен был довериться Богу, который приведет его к нужному конечному пункту назначения.

Пейтир Уилсин расправил плечи, подошел к двери своего нового офиса и посмотрел на портье этого этажа.

- Отец Брайан сказал мне, что он собрал для меня несколько кандидатов на собеседование в качестве потенциальных клерков, - спокойно сказал он. - Не будете ли вы так любезны попросить первого из них пройти в мой кабинет?

Это был первый раз, когда Мерлин своими глазами увидел внутреннее убранство палаты парламента Чариса. Ну, собственными зрительными рецепторами, - предположил он, - если он хотел быть строго точным.

Оштукатуренные стены помещения были обшиты на уровне выше головы панелями из экзотического тропического дерева, которым изобиловали более северные леса Чариса. Потолочные вентиляторы, установленные на открытых балках, медленно и устойчиво вращались над головой, отводя тепло вверх и способствуя охлаждению воздуха, а решетчатые стекла огромных мансардных окон были открыты утреннему солнечному свету. Больше солнечного света проникало через окна, установленные в типично толстых, теплоизолирующих стенах чарисийской архитектуры. Несмотря на теплоту раннего дня и количество тел, собранных в одном месте, здесь, в зале, все еще было удивительно прохладно, что многое говорило о мастерстве людей, которые его спроектировали и построили.

В Чарисе не было разделения между официальными залами палаты лордов и палаты общин. У каждой из них были свои собственные помещения совета, где многое - действительно, большая часть - его дел решалась на заседаниях небольших комитетов, но здесь было рабочее пространство всего парламента, его дом. Мерлин задавался вопросом, как долго это продлится, или это будет перенесено на новый, более крупный парламент, ожидающийся за горизонтом. Это казалось маловероятным, хотя бы потому, что в этом новом и более крупном парламенте было бы слишком много членов, чтобы добиться какой-либо эффективности, не разделяясь внутренне на свои официальные ветви власти. На данный момент, однако, он находил это соглашение странно обнадеживающим. И, хотя ни у одной из палат не было своего отдельного зала, существовала явная разница между сидячими местами по левую и правую стороны их общего зала, если смотреть с места выступающего.

Места тянулись многоярусной подковой с местом спикера между открытыми концами подковы, а члены палаты общин сидели слева от спикера на удобных скамьях за отдельными столами, хорошо оборудованными чернильницами, бюварами и графинами с водой. Но их столы были не украшены - конечно, искусно обработанные и отполированные, но без резьбы или других украшений. Это были столы и места, предоставленные людям, которые занимали свои парламентские должности на основе выборов, а не наследования.

Лорды сидели справа от спикера. Их скамьи были обиты не более толстой обивкой, чем у их коллег-простолюдинов, но на передней панели каждого из столов в этой части дома красовался герб мужчины - или, в очень редких случаях, женщины, - сидевших за ним. Некоторые из этих гербов были простой резьбой по дереву; другие были сильно позолочены и раскрашены; а некоторые из них были отлиты из золота или серебра и украшены ограненными драгоценными камнями, которые отражали свет из мансардных окон танцующими отблесками красного, зеленого и синего огня.

Несмотря на все это, палата на самом деле была не такой впечатляющей, как предполагали эмоции Мерлина, учитывая его осведомленность о том, во что когда-нибудь превратится этот эмбрион. Конечно, палата британского парламента всегда поражала Нимуэ Элбан своей подчеркнутой скромностью из-за того, что ее совершенно справедливо называли "матерью парламентов". Это сооружение в данном мире собиралось претендовать на то же самое название для себя в последующие столетия, если предположить, что Чарису удастся выжить, поэтому он предположил, что было бы уместно, чтобы оно тоже избегало такого рода застенчивого величия, которое архитекторы "архангелов" спроектировали в Храме.

В любом случае, парламенту на самом деле не нужен был собственный огромный дом в Чарисе. Пока нет. Несмотря на осведомленность последних нескольких монархов об истинной истории Земной Федерации и их целенаправленную политику движения в этом направлении, Чарис все еще был обществом, которое лишь недавно вышло из рамок откровенного феодализма. Право голосовать оставалось чрезвычайно ограниченным, по стандартам страны рождения Нимуэ Элбан, с высокими требованиями как к собственности, так и к грамотности. Оно было намного шире пропорционально своему населению, чем в любом другом сэйфхолдском государстве, включая "республику" Сиддармарк, но все равно оставалось узким представительством. На самом деле палата общин, несмотря на ее номинально гораздо большую базу представительства, была лишь немногим больше палаты лордов.

Конечно, - кисло подумал Мерлин, глядя через плечо Кэйлеба на собравшийся парламент, когда король, впервые после своей коронации облаченный в полные придворные регалии, царственно направился к кафедре спикера, - есть причина, по которой у лордов так много членов.

Однако некоторые из людей, сидевших на этих конкретных местах, были не теми людьми, которые сидели на них до битвы при проливе Даркос. Большинство из тех, кто был заменен новыми назначениями и рукоположениями архиепископа Мейкела, подали в отставку в яростном протесте, когда их собратья решили поддержать Кэйлеба и Стейнейра в их стремлении к независимости от совета викариев. Двое из них, однако, были удалены по королевскому ордеру и в настоящее время находятся в достаточно комфортабельных камерах в ожидании суда. Обычно именно это происходило, когда у короны были неопровержимые доказательства того, что эти люди активно замышляли убийство короля.

Неопровержимые доказательства, к которым я направил Уэйв-Тандера, - с мрачным удовлетворением подумал Мерлин. - Я бы хотел, чтобы этого не существовало - чтобы не было никаких заговоров с целью убийства Кэйлеба, - но с таким же успехом я мог бы пожелать, чтобы солнце не светило. И, по крайней мере, остальная часть Церкви гораздо лучше, чем я боялся, восприняла арест двух своих высокопоставленных прелатов светскими властями по светским обвинениям, которые несут в себе высокую вероятность смертного приговора, если обвинение подтвердится.

Кэйлеб подошел к кафедре, неся государственный скипетр (который в случае Чариса представлял собой богато украшенную позолотой и драгоценными камнями, но все еще бескомпромиссно эффективную булаву), и Мерлин подавил внутренний смешок. Этот "скипетр", несомненно, вполне пригодился бы для того, чтобы открыть любую дверь, которую кто-то мог бы иметь неосторожность закрыть перед его носителем. Что только подчеркивало тактичность того, что здесь, в Чарисе, не было никакой чепухи о том, кто кому равен. Не требовалось, чтобы монарх официально "запрашивал" допуск в палату общин. Хааралд VII и его ближайшие предки, возможно, и осознавали свою ответственность за подготовку к другому дню в Чарисе, но они были очень осторожны, чтобы на данный момент сохранить истинную власть в руках монархии. Вот почему каждый мужчина и горстка женщин в этом зале встали и поклонились, когда Кэйлеб вставил скипетр в подставку на передней части кафедры.

- Садитесь, милорды и леди, - пригласил король через мгновение, и ноги и одежда зашуршали, когда парламент повиновался. Он подождал, пока все снова рассядутся, затем повернул голову, оглядывая все эти ожидающие лица со спокойствием, которое, как подозревал Мерлин, он не совсем чувствовал.

- Мы вызвали вас для того, чтобы поделиться с вами содержанием и последствиями письма, которое мы совсем недавно получили от нашего доверенного слуги графа Грей-Харбора, - сказал он тогда. - Это касается решения ее величества королевы Шарлиэн относительно предложения, которое мы передали ей личной рукой графа Грей-Харбора.

Он сделал паузу, и каждый человек во всем этом зале сидел очень, очень тихо. Эта тишина была подтверждением того, что секретность была сохранена, - подумал Мерлин. - Все знали, что Грей-Харбор отправился в Чисхолм в качестве специального посланника Кэйлеба, и даже наименее проницательному политическому тупице было очевидно, что первого советника не послали бы лично, если бы Кэйлеб не хотел сказать Шарлиэн что-то важное. Но никто за пределами ближайшего круга советников Кэйлеба не знал, что это было за нечто значительное, и стремление парламента выяснить это было ощутимым.

- Теперь мы объявляем вам, - четко произнес Кэйлеб, - что королева Шарлиэн приняла наше предложение руки и сердца.

На один-два удара сердца это, казалось, не воспринималось. Затем это произошло, и волна изумления прокатилась по парламенту, как сильный ветер по траве прерий. Мерлин действительно мог видеть, как это пронеслось по сидящим представителям и пэрам, и, несмотря на присутствие короля, несмотря на торжественность самого парламента, хор изумленных голосов присоединился к этому.

Даже для усиленного слуха Мерлина было невозможно разобрать какие-либо отдельные замечания в этом спонтанном бедламе, а Кэйлеб даже не пытался. Он просто подождал несколько секунд, позволяя вопросам и восклицаниям аудитории идти своим чередом, прежде чем, наконец, откашлялся и повысил свой собственный голос.

- Милорды и леди! - резко сказал он. - Прилично ли это прерывание? - Голос короля прорвался сквозь гвалт, который прекратился с поразительной быстротой. Многие лица выглядели смущенными вспышками чувств своих владельцев, но даже в этих случаях преобладающими эмоциями были удивление и напряженные размышления.

- Благодарю вас, милорды и леди, - сказал Кэйлеб, когда снова воцарилась тишина. Затем он позволил себе легкую улыбку. - Полагаю, мы вряд ли можем винить вас за ваше удивление. Согласие ее величества на наше предложение руки и сердца было нелегким решением. Потребовалось большое мужество и великая мудрость, чтобы не обращать внимания на неизбежную ярость, которую ее решение вызовет у тех коррумпированных личностей, которые в настоящее время контролируют Храм. Не может быть никаких сомнений в том, что своим принятием она безвозвратно связала, - он снова улыбнулся собственному выбору глагола, - судьбу своего королевства с нашей собственной. Она согласилась по собственной воле встать рядом с нами и нашим народом в смертельной борьбе за душу Матери-Церкви и наше собственное выживание. Не заблуждайтесь, это битва, в которую она решила вступить, и с этого момента ни для нее, ни для Чисхолма пути назад не будет, как не может быть и для Чариса. Все это она сознательно и охотно приняла вместе с нашим предложением руки и сердца.

Тишина и безмолвие были глубокими.

- Согласно условиям нашего предложения ей, которое мы намерены раскрыть вам сегодня, и которое будет доступно каждому из вас в письменной форме после этого обращения, короны Чариса и Чисхолма будут равны друг другу до конца жизни ее величества и нашей собственной. После нашей смерти эти короны будут объединены в лице наших детей в единую Чарисийскую империю.

- Тем временем мы и ее величество представим парламентам обоих королевств условия, на которых мы предлагаем создать новый, общий и разделяемый имперский парламент, который будет консультировать и помогать нам в справедливом управлении обоими королевствами в их новых имперских отношениях друг с другом. Флоты и армии наших соответствующих королевств будут объединены в новый имперский флот и имперскую армию, и должности в рамках общих вооруженных сил этого, нашего нового и великого королевства, будут открыты как для чарисийцев, так и для чисхолмцев. Будет создана имперская казна, в которую оба королевства будут вносить взносы, и наши законоучители, совместно с правителями Чисхолма, должны так согласовать законы этих двух королевств, чтобы подданные одного пользовались всеми правами, привилегиями, ответственностью и обязанностями подданных другого.

- И поскольку всегда будет существовать угроза того, что отношения наших королевств превратятся в неравное партнерство, в котором одно королевство становится - или думает, что стало - слугой другого, а не равным ему, Теллесберг и Черейт должны стать равноправными столицами. В течение четырех месяцев каждого года - то есть в течение полугода, учитывая время в пути между Чарисом и Чисхолмом - ее величество и я будем проживать в Теллесберге и управлять обоими королевствами из этого города, и в течение четырех месяцев каждого года она и я будем проживать в Черейте и управлять обоими королевствами из этого города. Без сомнения, это будет трудная адаптация для обоих городов, но это произойдет, милорды и леди.

Кэйлеб сделал паузу, вглядываясь в ошеломленную тишину, и в этот момент его лицо выглядело гораздо менее молодым. Его глаза были такими же жесткими, как и лицо, и когда он заговорил снова, его голос звучал резко, четко, с гранитной решимостью и железной целеустремленностью.

- Поймите нас правильно, милорды и леди, - сказал он своему парламенту. - Это не будет союзом неравноправных. Мы не предлагали брак королеве Шарлиэн как нечто меньшее, чем полное слияние наших королевств. Как наша королева, она разделит нашу власть в Чарисе, как мы разделим ее власть в Чисхолме. Она будет нашим регентом, если нас отзовет война. У нее будут все наши полномочия действовать здесь, в Чарисе, так, как она, по своему собственному здравому смыслу, по совету нашего королевского совета, этого парламента и его имперского преемника, сочтет нужным, и ее решения и действия не должны быть заранее одобрены нами.

- Мы приводим вам не подставное лицо, милорды и леди. Это королева, во всей силе и свершениях своего собственного правления, в своем собственном королевстве. Та, кто, как и мы, и как наш отец до нас, противостояла могущественным врагам и выдержала суровое испытание и требования трона, на который она была призвана в еще более раннем возрасте, чем мы, с мудростью, мужеством и решимостью. Ее будут приветствовать, уважать и повиноваться так, как если бы она была чарисийкой по рождению.

Звук падающей булавки был бы оглушительным, - подумал Мерлин, наблюдая, как слова молодого короля доходят до них.

- Мы уверены, что даже небольшое размышление прояснит для всех вас военное преимущество, которое это дает нам. То влияние, которое готовность королевы Шарлиэн поддержать нас в нашем осуждении коррупции совета викариев должна оказать на мышление других королевств и других правителей, также не потребует от нас никаких объяснений, никаких приукрашиваний. Преимущества, которые это даст для операций против наших общих врагов в Корисанде, должны быть столь же очевидны, как и то, каким образом будут усилены и расширены сила и мощь нашего торгового флота.

- Все это правда. Тем не менее, мы хотели бы, чтобы вы знали, что, по нашему мнению, самым большим преимуществом из всего, что этот брак принесет нам, нашему королевству и всему Сэйфхолду в ближайшие дни, будет мужество, мудрость и интеллект нашей королевы... и ваш. Никогда не сомневайтесь в этом, милорды и леди. И будьте уверены, что если кто-то из вас будет сомневаться, эти сомнения быстро исчезнут перед лицом опыта.

Он снова сделал паузу, вглядываясь в молчаливые ряды представителей, знати и священников.

- Для всех нас настали великие и ужасные дни, милорды и леди, - тихо сказал он затем. - Время проверить и испытать характер души любого мужчины или женщины. Времена, когда каждый из нас - король, епископ, дворянин или простолюдин - должен отстаивать то, что мы считаем священным, те дела, за которые мы отдадим свои жизни, если Бог потребует того от нас. В наших руках находится будущее Матери-Церкви, Сэйфхолда, жизни, душ и свободы каждого мужчины, женщины и ребенка в огромном Божьем творении. Если мы дрогнем, если мы потерпим неудачу, тогда коррупция, которая уже охватила совет викариев, уже запятнала Мать-Церковь голодом и светскими амбициями Тьмы, победит всех.

- Мы, Кэйлеб Армак, король Чариса, умрем, но не согласимся увидеть, как это произойдет. Мы бы не привели к вам ни одну королеву, чья решимость и мужество, как мы боялись, могли оказаться недостойными этого момента, этого времени, в этом месте, и мы уверены в воле королевы Шарлиэн. Как Чарис противостоит Тьме, так и Чисхолм будет противостоять ей. Как и королева Шарлиэн. И, как Бог наш свидетель, мы не прекратим, не остановимся и не успокоимся, пока те, кто развязал войну, грабеж и разрушение в мирных королевствах из-за огромных и коррумпированных личных амбиций, прикрытых авторитетом Матери-Церкви, не будут навсегда изгнаны из этого мира. Этой цели мы посвящаем нашу жизнь, наше судьбу и нашу священную честь.

- Итак, насколько хорошо это сработало? - спросил своего гостя Ливис Гардинир, граф Тирск.

- Это зависит от обстоятельств, - ответил этот гость.

Адмиралу Поэлу Халинду выпала незавидная задача командовать кораблями, предназначенными для защиты торговли королевства Долар в проливе Хэнки и подходах к заливу Горэт. Когда-то это было простой, даже скучной задачей. В эти дни это стало совсем не так.

- Зависит от чего, Поэл? - спросил Тирск так терпеливо, как только мог.

- Зависит от того, сколько ваших "кораблей-ловушек" нам придется обменять на чарисийских пиратов, - кисло сказал Халинд.

- Это было так плохо, да?

- Достаточно плохо, - согласился Халинд. Затем он встряхнулся и глубоко вдохнул. - На самом деле, думаю, что Мейджи в конце концов победил бы его, если бы не появилась еще одна из этих проклятых шхун. А против двоих таких...

Адмирал пожал плечами, выражение его лица было мрачным, и Тирск кивнул. На самом деле он не был очень удивлен результатом, особенно учитывая тот факт, что чарисийцы были достаточно умны, чтобы оставаться сосредоточенными там, где они могли поддерживать друг друга.

Не совсем то, чего ты ожидал от "пиратов", не так ли, Поэл? - кисло подумал он, а затем почти сразу же отругал себя. Халинд, возможно, не до конца понял то, что Тирск рассказал ему о новых чарисийских орудиях или смертоносной дисциплине их капитанов и экипажей, но, по крайней мере, он потрудился выслушать. И не только для того, чтобы выслушать. Он действительно воплотил в жизнь некоторые предложения и рекомендации Тирска.

И он, черт возьми, заслужил, чтобы все получилось лучше, - сказал себе граф

- Судя по всему, - продолжил Халинд, - Мейджи, вероятно, удалось убить или ранить по меньшей мере две трети экипажа первого корабля. И он, очевидно, выбил дерьмо из его корпуса. - Адмирал обнажил зубы в ухмылке, которая больше походила на оскал. - Во всяком случае, это единственная причина, которую я могу придумать для капера, чтобы сжечь свой собственный корабль.

Тирск снова кивнул, на этот раз с чуть большим энтузиазмом. Если чарисийцы действительно сожгли один из своих кораблей так далеко от дома, то оценка Халиндом ущерба, который сумел нанести "корабль-ловушка" Тирска, должна была быть достаточно точной. И хотя в округе редко встречалось достаточное количество офицеров такого калибра, как этот Мейджи из людей Халинда, - особенно после сражений при Рок-Пойнт и Крэг-Рич, - с горечью подумал он, - размен один к одному, вероятно, был самым лучшим, на что мог разумно надеяться Долар.

Он подумал о том, чтобы указать Халинду, что чарисийские каперы были далеки от случайных харчонгских или треллхеймских пиратских отбросов, с которыми обычно приходилось иметь дело другому адмиралу. По сути, каперы, которые опустошили торговлю Долара и Таро у восточного побережья Ховарда и которые теперь добирались до западного побережья материка, были вспомогательными крейсерами королевского чарисийского флота.

Тирск был совершенно уверен, что король Кэйлеб и адмирал Лок-Айленд изобретательно проклинали отвлечение обученных моряков от их флота к каперам, но их это не могло удивить. В конце концов, каперство оплачивалось лучше... По крайней мере, до тех пор, пока существовали вражеские торговые суда, на которые можно было охотиться. Однако, несмотря на отток обученных людей в экипажи частных судовладельцев, Тирск почему-то сомневался, что они смогли бы заполучить в свои руки какое-либо из новых чарисийских артиллерийских орудий, по меньшей мере, без молчаливого согласия королевского флота. Что, учитывая успешный послужной список каперов на сегодняшний день, должно было стать одним из лучших вложений Кэйлеба. И, в конце концов, многие из этих отвлеченных моряков, вероятно, снова окажутся на военно-морской службе. Каперство могло хорошо окупаться, пока оно продолжалось, но Тирск не был особенно оптимистичен в отношении того, как долго чарисийцы смогут находить торговые суда, на которые можно было бы напасть.

Полагаю, это один из способов отправить каперов домой, - с горечью подумал он, глядя из окна особняка на прекрасную синюю гладь залива Горэт. - Как только они полностью уничтожат наш торговый флот, у них не будет никаких причин оставаться здесь, не так ли?

- Мне неприятно это говорить, - сказал он вслух, не отворачиваясь от вида, когда облекал свои мысли в слова, - но обменять один из наших галеонов на один из их каперов, вероятно, самое лучшее, что может быть.

- Ну, этого недостаточно, - проворчал Халинд. - И не только потому, что Торэст обвиняет меня в этом!

- Я знаю, Поэл, - ответил Тирск. - Знаю.

И он действительно знал. На самом деле, Халинд был одним из относительно немногих старших офицеров королевского доларского флота, которые были больше озабочены поиском наилучшего способа справиться с радикально новыми угрозами, с которыми столкнулся флот, чем прикрытием собственных драгоценных задниц.

Ну, по крайней мере, одним из относительно немногих старших офицеров, которые все еще служат, - поправил себя граф.

- Они должны снова вернуть тебя на флот, Ливис, - сказал Халинд, как будто он читал мысли Тирска. Граф признал, что не нужно быть гением, чтобы понять, о чем он думает. - Конечно, они должны понимать, что не могут позволить себе оставить тебя сидеть на берегу, как запасной якорь!

- Не ставь на это, - кисло сказал он и повернулся лицом к своему гостю. - Учитывая то, как Торэст и король обвиняют меня в том, что произошло у рифа Армагеддон, полагаю, мне повезло, что они ограничились тем, что просто выбросили меня на берег.

Халинд выглядел так, как будто предпочел бы поспорить. К сожалению, король Ранилд был больше заинтересован в том, чтобы найти и наказать козла отпущения, чем в том, чтобы извлечь выгоду из опыта своего лучшего морского командира в борьбе с чарисийским флотом. И дополнительным несчастьем Тирска было то, что герцог Торэст, самый близкий в Доларе человек к министру флота - и к тому же старший командующий этим флотом - был женат на сестре герцога Мэйликея, несравненно некомпетентного (и, к счастью, покойного) "гранд-адмирала", который отправил на корм кракенам большую часть доларского флота, несмотря на все усилия Тирска спасти его от собственной катастрофической неуклюжести. Торэст вряд ли признал бы вину Мэйликея, особенно если бы эту вину можно было переложить на кого-то другого. В сложившихся обстоятельствах Тирск действительно всерьез рассматривал приглашение барона Уайт-Форда перебраться на Таро в качестве заместителя командующего таротийским флотом.

Если бы не его семья, он, вероятно, так бы и сделал, - признался он себе сейчас. - Его жена умерла много лет назад, но у всех трех его дочерей были собственные мужья и дети [в восьмой части мужья и дети есть только у двух старших дочерей, младшая - незамужняя послушница ордена Паскуале]. Мало того, что он скучал бы по ним чуть ли не больше, чем по самой жизни, но он был далек от уверенности, что король не наказал бы их за "неудачу" их отца и деда, если бы сам Тирск оказался вне его досягаемости.

- Они не могут оставить тебя здесь надолго остывать, - возразил Халинд. - Ты лучший и самый опытный командующий флотом, который у нас есть!

- И я также кость, которую они готовы бросить викарию Аллейну и "рыцарям земель Храма", если до этого дойдет, - отметил Тирск более спокойно, чем он на самом деле чувствовал.

- Конечно, до этого не дойдет.

Тирск чувствовал бы себя лучше, если бы Халинд смог придать своему тону немного больше уверенности.

- Надеюсь, что нет. - Граф снова повернулся к окну, сцепив руки за спиной, словно желая, чтобы его жизнь была такой же спокойной, как эти далекие воды, видимые отсюда. - Хотя я не совсем уверен в этом.

- Знаешь, - немного неуверенно сказал Халинд, - наверное, было бы лучше, если бы ты, ну...

- Держал рот на замке? Перестал наступать им на мозоли? - Рот Тирска сардонически скривился. - К сожалению, Поэл, у меня есть свои обязанности, и не только перед королем.

- Я знаю это. Это одна из причин, по которой я здесь следую твоим советам, пытаюсь найти идеи в твоем мозгу. Но правда в том, что каждый раз, когда ты открываешь рот, ты только злишь короля. А что касается Торэста..!

Халинд закатил глаза и покачал головой, а Тирск кисло рассмеялся.

- Я не могу придумать ничего - по крайней мере, кроме предсмертного хрипа, - что Торэст хотел бы услышать от меня, - сказал он.

На самом деле, - добавил он про себя, - если бы не Ферн, думаю, Торэст предпочел бы отдать меня под трибунал и повесить перед парламентом в назидание всем этим другим "трусливым бездельникам" - вроде тех, кто, очевидно, помог мне предать его шурина из-за нашей собственной некомпетентности и трусости - он прямо уверен, что они где-то там.

По крайней мере, Сэмил Какрейн, герцог Ферн и первый советник Долара, казалось, понимал, что Тирск и горстка других выживших (и опозоренных) старших офицеров разбитого флота герцога Мэйликея были ценным ресурсом. Во всяком случае, он, казалось, пытался защитить их. И без столь высокопоставленного защитника Тирск, вероятно, уже испытал бы на себе все последствия "крайнего неудовольствия" короля. Конечно, всегда было возможно, что истинная причина, по которой Ферн сохранял Тирска, заключалась в том, чтобы поберечь его на случай более насущной нужды. Если бы храмовая четверка в конечном итоге потребовала принести кого-то в жертву за провал блестящего плана военно-морской кампании викария Аллейна, было бы трудно придумать лучшее, чем старший выживший в результате фиаско адмирал.

- Боюсь, ты прав в том, что касается Торэста, - с несчастным видом признал Халинд.

- Конечно, - фыркнул Тирск. - Если это не только моя вина, тогда, в конце концов, это должен быть его шурин.

- Это, безусловно, часть проблемы, - согласился Халинд. - Но то, как ты продолжаешь настаивать на том, что касается программы нового строительства, ничуть не помогает.

- Нет? - Тирск мгновение смотрел на него, затем пожал плечами. - Возможно, ты прав, но это не меняет того факта, что программа "нового строительства" также не сильно поможет против Чариса. Нам не нужен еще один галерный флот, Поэл. На самом деле, это последнее, что нам нужно!

Халинд начал что-то говорить, потом передумал, и Тирск снова фыркнул.

По-видимому, никто особенно не интересовался его собственными отчетами о том, что произошло у рифа Армагеддон. В более светлые моменты он пытался напомнить себе, что люди, читающие эти отчеты, должны были задаться вопросом, говорит ли он правду или просто пытается прикрыть свою задницу. В конце концов, его собственная неудача выглядела бы гораздо более простительной, если бы он столкнулся с какой-то смертоносной новой конструкцией военного корабля, а не просто с вражеским командиром, который оказался более компетентным, чем он. Но правда имела неприятную привычку кусать людей, которые отказывались противостоять ей, и Тирск был мрачно уверен, что его флот снова будет укушен.

- Это просто глупо, Поэл. Галеры? - Он покачал головой. - Ты только что рассказывал мне, что одна из их шхун сделала с галеоном, вооруженным самым эффективным бортовым залпом, который мы могли ему дать. Неужели никто не может понять, что галеры только что полностью отжили свое?

- По крайней мере, новые конструкции будут более мореходными. - Халинд говорил удивительно похоже на человека, пытающегося отыскать луч надежды, - подумал Тирск.

- Согласен с этим, - сказал он через мгновение, - и, честно говоря, это не повод для чихания.

Его глаза стали мрачными и жесткими, когда он вспомнил бесконечное путешествие своего собственного флота к его последней катастрофической встрече с королевским чарисийским флотом. Галеры доларского флота были спроектированы для прибрежных вод, а не для плавания по голубой океанской воде, которое потребовалось от них. Они были короче, чем большинство более тяжелых чарисийских галер, и их осадка была намного меньше, даже для их размера. В результате их водоизмещение было чуть больше половины или трети того, что у чарисийской галеры. Это, конечно, сделало их намного быстрее и маневреннее на веслах... при условии, что их днища были достаточно чистыми. Но это также делало их гораздо менее устойчивыми под парусами (то есть они могли нести меньший груз) и гораздо более уязвимыми даже к средним условиям в открытом море. Это означало, что, кроме как под веслами (то есть где-либо за пределами прибрежных вод), они были на самом деле медленнее и менее маневренны. Галеры чарисийцев на самом деле вообще не были предназначены для движения под веслами, разве что в штиль или для маневрирования после вступления в бой. Они были спроектированы в первую очередь как парусные суда, а весла обеспечивали вспомогательную мощность - для придания им дополнительной скорости под парусом, для ускорения, для более быстрого перехода на новый галс. В спокойных условиях они были в серьезном невыгодном положении при маневрировании; в типичных условиях океана преимущество полностью перешло на их сторону.

Флагман герцога Мэйликея, "Кинг Ранилд", был самым большим кораблем во всем доларском флоте. Он был почти такой же длины, как таротийский флагман барона Уайт-Форда, и стоял намного выше над водой... И все же его водоизмещение, огромное для доларского флота, составляло немногим более половины водоизмещения флагмана Уайт-Форда. Но даже корабль Уайт-Форда был легче и с меньшей осадкой, чем большинство галер королевского чарисийского флота, а у чарисийских галеонов осадка была еще больше. Что не только сделало их еще более мореходными, но и создало идеальные платформы для новой артиллерии в стиле Чариса. Скорость и маневренность под веслами, подобно высоким дворянским замкам на суше, оказались бесполезными в бою против гораздо более тяжелых бортов галеонов и большей мореходности. Если уж на то пошло, Тирск был уверен, что по меньшей мере дюжина, а возможно, и больше, кораблей, потерянных Мэйликеем, затонули главным образом потому, что они просто не справились с пересечением океана. Так что, если бы новые конструкции были хотя бы немного более мореходными, тем лучше.

К сожалению, это означает только то, что они продержатся на плаву достаточно долго, чтобы чарисийцы превратили их всех в плавник.

- Чихать не стоит, - повторил он, - но и этого недостаточно. Помни, мы не единственный флот, который разбил Кэйлеб.

- Нет, это не так. Но, насколько я знаю, у нас до сих пор нет никаких достоверных сообщений о том, что случилось с Блэк-Уотером и графом Мандиром.

Тирск хмыкнул. К сожалению, это было достаточно правдиво. - Ты прав, - сказал он. - И я полагаю, что это говорит о решительности "храмовой четверки", во всяком случае, то, что они уже разработали свою новую строительную программу... даже если это неправильная программа. Однако очень жаль, что они не подождали, чтобы сначала ознакомиться с отчетами.

Существование церковной семафорной системы позволило храмовой четверке отдавать приказы различным королевствам и империям со скоростью, с которой не могло сравниться ни одно чисто светское государство. Это было преимущество, которое хорошо служило Церкви (и храмовой четверке) на протяжении многих лет, как неплохо знал Тирск. В данном случае, однако, эта скорость на самом деле работала против них. Они запустили то, что должно было стать крупнейшей отдельной кораблестроительной программой в мировой истории... и они строили неправильные корабли. Одному Богу известно, сколько денег и, что еще более важно, времени и квалифицированной рабочей силы они уже потратили впустую, покупая корабли, которые были хуже, чем бесполезны в новых условиях морской войны. Факт заключался в том, что Церковь, вероятно, могла позволить себе финансовые последствия, но если "рыцари земель Храма" будут упорствовать в игнорировании собственных отчетов Тирска, они получат несчетное количество чужих моряков и морских пехотинцев, убитых королевским чарисийским флотом.

И я не могу убедить ни одного из них даже прочитать мои проклятые отчеты, - в отчаянии подумал граф. - Быть "заведомо правым" в конце концов будет чертовски слабым утешением.

- Что ж, Поэл, - сказал он наконец, - все, что мы можем сделать, это стараться изо всех сил. Я знаю, это кажется маловероятным, но если я буду продолжать кричать достаточно громко, достаточно долго, возможно, кто-то действительно в конечном итоге услышит меня. Уверен, что с момента Сотворения мира где-то должно было произойти нечто более невероятное.

Халинд послушно хихикнул над слабой шуткой Тирска, но самому графу было совсем не до смеха.

Бывают времена, - подумал он, - когда очень, очень трудно продолжать верить, что Бог на нашей стороне.

Конечно, это была мысль, которую он не осмеливался высказать даже Халинду. На самом деле, это было то, что он предпочел бы не высказывать даже самому себе.

Ни одно орудие не прогремело в салюте, когда небольшой невооруженный галеон прошел через просвет в волнорезе Теллесберга... но, по крайней мере, ни одна из батарей не открыла по нему огонь.

Что, по мнению Трависа Олсина, было гораздо лучше, чем могло бы быть.

Граф Пайн-Холлоу стоял у поручней корабля, глядя на город Теллесберг, в то время как чайки и виверны кричали и свистели над головой. Как и в большинстве гаваней, вода вблизи доков была далеко не девственной, хотя строгие предписания архангела Паскуале в отношении таких вещей, как канализация и мусор, не давали ситуации стать слишком плохой. На самом деле, гавань пахла лучше, чем залив Эрейстор, - размышлял Пайн-Холлоу, - несмотря на то, что Теллесберг был значительно больше города Эрейстор.

Фактически, это был самый большой город - не считая самого Зиона, - который когда-либо видел Пайн-Холлоу, и его крыши простирались от невероятно оживленной набережной, чья активность резко контрастировала с блокадной тишиной Эрейстора, к горам, синеющим на юге и юго-востоке под шапками вечного снега. Район складов был обширным, с прямыми улицами, которые, очевидно, были спланированы для проезда тяжелых грузовых фургонов и тягловых драконов. Жилье, сгрудившееся вокруг доков, по большей части выглядело скромно. Он не видел домов размером с одну семью, но многоэтажные и многоквартирные жилые дома выглядели ухоженными. Большинство из них, казалось, были построены из кирпича, и с того места, где он стоял в данный момент, по крайней мере, не было никаких признаков трущоб. Это тоже впечатляло, хотя он был совершенно уверен, что даже в Теллесберге при хорошо известном просвещенном правлении Армаков должно быть по меньшей мере несколько таких.

За доками, которые простирались так далеко вверх по реке Теллес, насколько он мог видеть, на невысоких холмах возвышался город, где жили более состоятельные люди. По мере удаления от портового района появлялись дома на одну семью. Некоторые из них были чрезвычайно внушительными - очевидно, городские дома знати или богатых купцов и владельцев мануфактур (или здесь, в Чарисе, скорее всего, и то, и другое сразу), - но другие были значительно скромнее. Честно говоря, Пайн-Холлоу находил существование этих скромных домов гораздо более впечатляющим, чем особняки. Почти в любом другом королевстве Сэйфхолда было бы неслыханно, чтобы кто-то, кроме богатых и могущественных, владел собственным домом в таком большом и богатом городе, как Теллесберг.

Королевский дворец был хорошо виден, когда его галеон двигался к причалу, где ему было приказано пришвартоваться. Дворец был расположен далеко от реки, омывающей подножие его западной наклонной стены, хотя и не так далеко, чтобы кто-то, выглядывающий из одного из его башенных окон, не имел отличного вида на залив Теллесберг, и Пайн-Холлоу смотрел на большое знамя, развевающееся с вершины самой высокой из этих башен. Отсюда он не мог разглядеть, что на нем изображено, но ему и не нужно было видеть золотого кракена на черном поле или венчавшую его королевскую корону. Тот факт, что он слетел с вершины именно этой башни, сообщил всему миру, что король Кэйлеб находится в резиденции, и Пайн-Холлоу почувствовал, как при этой мысли напряглись мышцы его живота.

Не будь глупее, чем ты должен быть, Травис, - строго сказал он себе. - Встреча с Кэйлебом лицом к лицу - это единственная причина, по которой ты здесь, идиот. Желать, чтобы он был где-то еще - где угодно еще - чертовски нелепо, если смотреть на это в таком свете.

Почему-то эта мысль, казалось, не заставила его желудок почувствовать себя лучше. Глубокоротая виверна пролетела мимо него, всего в двадцати футах от корабля, и ее опущенная челюсть ударилась о воду белым шквалом. Виверна замедлилась под действием торможения своей волочащейся челюсти, затем снова поднялась, сильно взмахивая всеми четырьмя крыльями, когда она поднялась обратно в воздух с гибким челюстным мешком, набитым рыбной добычей. Пессимистичного человека, - решил Пайн-Холлоу, - можно было бы простить за то, что он увидел в этом тревожное предзнаменование вероятной судьбы Эмерэлда, и он оглянулся на три галеры королевского чарисийского флота, настороженно наблюдавшие, как его невооруженный галеон прокладывает себе путь к докам. Он не мог винить их за то, что они внимательно наблюдали за ним, хотя от него ускользало, что именно мог сделать один галеон, на борту которого не было даже мушкета с фитильным замком, против гарнизона и населения города размером с Теллесберг. Он решил относиться к их присутствию как к знаку уважения, и если он будет очень усердно притворяться, что действительно верит в это, он, возможно, сможет убедить в этой вере особенно доверчивого трехлетнего ребенка.

Его рот дернулся в рефлекторной улыбке, и он фыркнул от этой мысли. Что, как он обнаружил, действительно оказало, по крайней мере, некоторое смягчающее действие на мышцы его живота. Несомненно, это было временно, но он решил извлечь из этого максимум пользы, пока это продолжалось.

- Очень хорошо, Аллейн, - в голосе Замсина Тринейра прозвучало гораздо больше раздражения, чем он обычно позволял, когда Робейр Дючейрн усаживался за стол совета, - теперь мы все здесь. А теперь не мог бы ты рассказать нам, что все это значит?

Аллейн Мегвейр, возможно, и не был интеллектуально равным Тринейру, но ему не составило труда распознать резкость в тоне канцлера, и его губы на мгновение сжались. Затем он повернул голову и посмотрел прямо на Тринейра.

- Я только что получил дополнительные депеши о ситуации в заливе Долар, Замсин. - Он позволил нотке нарочитого терпения окрасить свой собственный тон. - Я подумал, что тебе может быть интересно, что пишет в них герцог Ферн. Уверяю, они представляют... интерес для чтения. Но, конечно, если у тебя слишком мало времени...

Дючейрн отметил, что нужно было бы внимательно присмотреться, чтобы заметить слегка зарумянившиеся щеки Тринейра. Однако даже это было проявлением гораздо большего гнева, чем он когда-либо позволил бы себе испытывать из-за такой детской провокации при обычных обстоятельствах. С другой стороны, эти обстоятельства были какими угодно, только не нормальными, не так ли?

- Конечно, у нас есть время выслушать любую информацию, которая кажется уместной и важной, Аллейн, - услышал казначей Церкви свой собственный голос. Оба других викария посмотрели на него, и он едва заметно улыбнулся. - Уверен, что ты не попросил бы о встрече всех нас четверых, если бы не думал, что полученные депеши относятся к обоим этим вещам, - продолжил он. - С другой стороны, у всех нас достаточно неотложных дел в наше время, чтобы сделать нас всех немного более... раздражительными, чем, вероятно, предпочел бы Бог.

Мейгвейр пристально смотрел на него еще секунду или две, затем кивнул, и мгновенный гнев Тринейра, казалось, прошел.

- Спасибо, Робейр, - сказал канцлер. - Как всегда, ты высказываешь очень вескую мысль. Аллейн, - Тринейр перевел взгляд обратно на Мейгвейра, - прошу прощения, если я высказался слишком резко. Робейр прав. У всех нас слишком много дел, требующих нашего немедленного внимания, но это не оправдывает отсутствие вежливости с моей стороны.

- Не беспокойся об этом, - криво усмехнулся Мейгвейр. - Честно говоря, за последние пару месяцев я сам откусил несколько голов. Трудно быть терпеливым, когда сразу так много вещей идут не так.

- Тогда наша работа как Божьих управителей - убедиться, что они снова пойдут правильным путем, - сказал Жэспар Клинтан. Как обычно, великий инквизитор, казалось, не был особенно озабочен тем, чтобы лить масло на волнующиеся воды. - С чем, я полагаю, как-то связана твоя просьба о встрече?

- Можно и так сказать. - Мейгвейр откинулся на спинку своего удобного кресла. - Или ты мог бы сказать, что это связано с выявлением чего-то еще, что пошло не так.

- Тогда расскажи нам об этом, - сказал Дючейрн, прежде чем Клинтан успел снова открыть рот.

- Я, конечно, приготовил копии для всех вас, - сказал Мейгвейр, указывая на пачки заметок, лежащие на бюварах других викариев. - Они прибыли с посыльной виверной, а не через семафор, так что там значительно больше деталей. И именно детали волнуют меня больше всего. Особенно в сочетании с тем, что мы слышим из других источников.

- В принципе, ситуация еще хуже, чем мы первоначально думали. Сейчас чарисийские "каперы" орудуют на обоих побережьях Ховарда, а также на восточном побережье Хэйвена, вплоть до прохода Сторм. Их, должно быть, сотни, и кажется, что у каждого из них есть артиллерия нового образца. Так что, хотя технически они могут называть себя каперами, на самом деле они являются крейсерами чарисийского флота. И, не говоря уже о том, что они сеют хаос.

Дючейрн слегка нахмурился. За последние месяцы он нашел огромное утешение в своей обновленной личной вере, которая придала ему определенную безмятежность перед лицом всех бедствий, которые Бог, казалось, позволял обрушивать на Его Церковь. Некоторые другие викарии - те, кто не требовал (или гораздо более многочисленные викарии, которые хотели бы, чтобы у них хватило смелости требовать) роспуска храмовой четверки, - казалось, уходили в своего рода изолированный кокон, где они могли притворяться, что их мир не находится в состоянии насильственных потрясений. Однако новое прочтение Дючейрном Писания фактически вернуло ему гораздо более глубокое осознание своей ответственности за то, чтобы встретить эти жестокие потрясения лицом к лицу. И из всей храмовой четверки он, как финансовый директор Церкви, несомненно, был лучше всех осведомлен о последствиях массированного нападения, которое Чарис предпринял на коммерческий трафик своих врагов.

В конечном счете, - полагал он, - можно было бы утверждать, что Чарис ведет опасную игру, подавая пример такого энергичного каперства. В конце концов, экономика самого Чариса полностью зависела от собственного судоходства. Мало того, что это было главной потенциальной слабостью, но и сама ценность чарисийской торговли сулила огромные прибыли любому, кто сумел бы совершить на нее успешный набег, и было маловероятно, что враги королевства навсегда останутся слепыми к этим незначительным фактам. С другой стороны, очень немногие из материковых королевств имели что-либо подобное запасу обученных моряков, который был у Чариса, и это означало, что просто набрать достаточное количество каперов будет сложно, особенно с учетом конкуренции со стороны нового военно-морского флота Церкви, опирающегося на тот же ограниченный пул моряков.

Кроме того, - подумал он немного мрачно, - подозреваю, что есть очень веская причина, по которой Кэйлеб с таким энтузиазмом поощрял строительство стольких этих проклятых каперских шхун дальнего действия и даже "позволял" им покупать новые пушки. Как только запасы жертв иссякнут, все эти корпуса будут доступны для его флота, чтобы использовать их в качестве крейсеров для борьбы с каперами, не так ли? Их владельцы будут рады избавиться от них за бесценок, как только они "выследят" торговый трафик всех остальных. Они могут быть быстрыми, но типичный капер ни за что не сравнится грузоподъемностью с подходящим галеоном, что бы он ни делал, поэтому владельцы будут испытывать большое давление, чтобы избавиться от них. Держу пари, они согласятся на десятую часть от их первоначальной цены, и военно-морской флот - самый логичный клиент. Это означает, что Кэйлебу даже не придется оплачивать стоимость их артиллерии из своего кармана, не говоря уже о целых корпусах, чтобы обеспечить себя десятками - может быть, даже сотнями - легких военно-морских крейсеров. Вот и решение, как заставить войну окупиться!

Эта мысль скривила его губы в намеке на кислую улыбку горького восхищения. Однако по гневному фырканью Клинтана было очевидно, что на него по-прежнему не произвела впечатления важность - или уместность - доклада Мейгвейра.

- Нападение на несколько торговых судов может раздражать, но вряд ли оно представляет какую-либо реальную опасность, - пренебрежительно сказал он, как будто решив проиллюстрировать именно это. - И что бы ни указывали твои депеши, даже еретики не смогли бы так быстро применить свое проклятое новое оружие на "сотнях" каперов. Без сомнения, люди паникуют и дико преувеличивают. - Мейгвейр начал открывать рот, но Дючейрн поднял руку в вежливом жесте и повернулся к великому инквизитору.

- Во-первых, Жэспар, - сказал он, - никто не говорит, что у всех каперов есть новое оружие. Большинство чарисийских торговых галеонов всегда несли по крайней мере несколько пушек, хотя бы для того, чтобы отпугнуть пиратов, и чтобы заставить торговое судно лечь в дрейф и сдаться, не требуется большая огневая мощь. Так что артиллерия "старого образца" - это, вероятно, все, что нужно подавляющему большинству из них, и не то чтобы в наши дни им было особенно трудно достать оружие старого образца. Видит Бог, в Чарисе после пролива Даркос его найдется предостаточно!

Клинтан сердито посмотрел на него, но Дючейрн спокойно встретил его взгляд, пока, наконец, великий инквизитор не кивнул сварливо и раздраженно.

- Во-вторых, - продолжил он затем, - если бы это было всего лишь несколько торговых судов, вы могли бы быть правы относительно того, насколько важны потери. Но это не "несколько", и Аллейн совершенно прав, беспокоясь о потенциальных последствиях.

Лицо Клинтана напряглось, но Дючейрн оказался внутренним миротворцем "храмовой четверки", и мускулистый инквизитор заставил себя кивнуть во второй раз, как бы ему этого ни хотелось.

- Ты что-то говорил, Аллейн? - пригласил Дючейрн.

- Я говорил, что согласно отчету Ферна, торговый флот Долара понес чрезвычайно тяжелые потери. Очевидно, эти проклятые "каперы" действуют практически по своему усмотрению, несмотря на то, что они находятся в тысячах миль от любого чарисийского порта. Похоже, они плавают повсюду в заливе, включая пролив Хэнки и, по-видимому, залив Швей. Убытки настолько велики, что страховые тарифы взлетели до небес. И даже имея страховку, многие владельцы вообще отказываются разрешать своим судам выходить в море. Судя по тому, что сказал герцог, морская торговля королевства фактически остановилась.

- И что? - На этот раз голос Клинтана был, по крайней мере, умеренно вежливым, отметил Дючейрн, и инквизитор пожал тяжелыми плечами. - При всем моем уважении, Аллейн, и полностью признавая, что последствия для Долара могут быть значительными, я не вижу, что в этой ситуации является непосредственной угрозой. Мы всегда знали, что как только эти проклятые еретики начнут совершать набеги, наступят серьезные последствия для всех остальных торговых флотов.

- Дело в том, Жэспар, - сказал Дючейрн, - что ущерб гораздо серьезнее, чем мы первоначально предполагали. Несмотря на то, что я только что сказал, Аллейн совершенно прав в том, что многие из этих "каперов" кажутся специально построенными судами, вооруженными лучшей чарисийской артиллерией. Артиллерией, которую, напоминаю тебе, до сих пор не удалось дублировать для наших собственных судов. Я генеральный казначей Матери Церкви. Я знаю, насколько дорогостоящей является наша программа перевооружения, а это значит, что я также, по крайней мере, представляю, какие инвестиции должны делать чарисийцы, чтобы производить артиллерию в том количестве, которое требуется их собственному флоту. Тем не менее, несмотря на очевидную потребность своего флота во все большем количестве орудий, Кэйлеб разрешает каперам доступ к ним. Это указывает на то, насколько высокий приоритет он и его советники должны уделять операциям этих частных лиц. И, опять же, выступая в качестве генерального казначея Матери-Церкви, я, возможно, лучше понимаю некоторые из... косвенных последствий, чем вы.

- Так просвети нас, - пригласил Клинтан с полурыком.

- Аллейн, вероятно, в лучшем положении, чем я, чтобы оценить последствия для наших строительных программ, - сказал Дючейрн, - но я уже знаю, что атаки чарисийцев были чем-то большим, чем незначительное раздражение, когда дело касалось их. Многие предметы, необходимые для строительства наших новых галер, обычно перевозятся морем, Жэспар. Рангоут, мачты, бревна, артиллерия, якоря - все, что тяжелое, массивное или просто большое и не может быть изготовлено в непосредственной близости от самих верфей, должно быть переправлено, и попытка перевозить подобные грузы по суше, даже если доступен сухопутный маршрут, - это кошмар. Если они не могут быть отправлены морским путем, затраты вырастут до небес, а сроки строительства станут намного длиннее.

- Но есть и другое, более прямое следствие. Если чарисийцам удастся эффективно уничтожить торговые флоты своих врагов - и создать ситуацию, в которой выжившие торговые суда будут прятаться в порту, а не осмеливаться выйти в море, это приведет к тому же эффекту, что и их захват или потопление, - экономике этих королевств будет нанесен серьезный ущерб. Даже наша казна в конечном счете ограничена с точки зрения субсидий и займов, которые мы можем предоставить, чтобы компенсировать такого рода ущерб. И по мере того, как их экономика страдает, десятина, причитающаяся казне, также будет сокращаться, что в конечном итоге приведет к серьезным последствиям для нашего собственного финансового положения.

- В то же время, бойня, которую устраивают чарисийцы, - это не то, что могли бы не заметить государства, которые не находятся с ними в состоянии активной войны. У всех нас были свои опасения по поводу конечной надежности Сиддармарка. Что ж, если они увидят, что враги чарисийцев терпят такие разрушения, это сделает их еще менее склонными добавлять себя в список этих врагов... и в список целей каперов. Кроме того, я весьма сомневаюсь, что кто-то вроде Грейгора Стонара будет точно убит горем, наблюдая, как рушится торговля конкурирующих правителей. В конце концов, по мере того, как их торговый флот сокращается, его флот может расширяться, чтобы заполнить некоторую пустоту.

Даже Клинтан теперь внимательно слушал, а Замсин Тринейр откинулся на спинку своего стула. Были времена, когда он находил очевидное возрождение личного благочестия Дючейрна более чем утомительным. Новообретенная готовность казначея "уповать на Бога" и перемежать обсуждения политики и планирования цитатами из Писания и Комментариев могла принести ему спокойствие, но это мало что давало для всех раскаленных углей, которыми Тринейру приходилось жонглировать каждый день. С другой стороны, его способность убедить даже все более воинственного великого инквизитора остановиться и действительно выслушать была впечатляющей. Настолько впечатляющей, что сам Тринейр даже подумывал о том, чтобы провести некоторое время с Писанием.

- Но даже влияние на мышление его потенциальных врагов вторично по отношению к тому, чего на самом деле добивается Кэйлеб, - продолжил Дючейрн. - Он систематически уничтожает возможности торговли других государств. По сути, он делает именно то, в чем мы обвиняли его отца - намеренно стремится обеспечить полный контроль над всем мировым торговым судоходством. И причина, по которой он это делает, Жэспар, заключается в том, что, если все остальные торговые суда будут уничтожены, единственные оставшиеся будут летать под флагом Чариса. Это означает, что потребность материковых королевств в судоходстве для перевозки грузов, необходимых для их собственной экономики, заставит их использовать чарисийские корпуса. И, по сути, это означает, что они будут субсидировать военные расходы Кэйлеба. Он заставит королевства Хэйвена и Ховарда буквально заплатить за его войну против Матери-Церкви.

- Тогда останови их от этого, - прорычал Клинтан.

- Это гораздо легче сказать, чем сделать, - возразил Дючейрн. - Торговые дома нуждаются в этих поставках просто для того, чтобы выжить, и я не вижу ничего, что мы могли бы сделать, чтобы предотвратить последствия для нашего собственного денежного потока. Это то, что я все время пытался объяснить. Все здание гораздо более хрупкое, чем может показаться снаружи, и императивы экономического выживания будут столь же очевидны для королей и князей, как и для отдельных банкиров. Эти императивы приведут даже благочестивых людей в объятия чарисийцев, если это единственный способ для них выжить.

- И это не единственное беспокойство, - вставил Мейгвейр. Он явно был готов позволить Дючейрну взять на себя основную тяжесть объяснения, но теперь он наклонился вперед, и на его лице отразилась смесь беспокойства и гнева. - Это не просто вопрос нанесения вреда их врагам и укрепления их собственной экономики. Есть еще и развращающий эффект.

- Развращающий эффект? - Клинтан резко выпрямился в своем кресле, когда Мейгвейр наконец полностью завладел его вниманием. - Какого рода "развращающий эффект"? - требовательно спросил он.

- Эти "каперы" зарабатывают огромные деньги, - сказал Мейгвейр. - Кем бы они ни были, они все равно остаются чарисийцами, когда дело доходит до поиска способов выжать из любой ситуации все возможное. И они распространяли некоторые из этих марок повсюду. У меня есть подтвержденные сообщения о том, что им удается избавиться от своих трофеев в портах материковой части. Это означает, что им не нужно сажать на борт призовые команды и плыть на них до самого Чариса. Им нужно только снабдить их экипажами на достаточное время, чтобы добраться до одного из открытых для них портов, после чего их призовые экипажи могут немедленно вернуться к ним. А это значит, что они могут захватить гораздо больше кораблей, прежде чем нехватка персонала вынудит их вернуться домой и набрать новые экипажи. Что еще хуже, в некотором смысле это также означает, что они строят уютные отношения с властями в этих портах. Они не могли продавать там захваченные корабли или распоряжаться грузами из своих трофеев без ведома и согласия этих властей.

Подбородок Клинтана потемнел, а в его глазах вспыхнул гнев.

- Аллейн прав, - сказал Дючейрн. - Эти каперы явно являются частью скоординированной чарисийской стратегии. Общие расходы Кэйлеба из собственного кармана - это артиллерия, которую он позволяет им покупать, и даже это стоит только времени его военно-морскому флоту, поскольку я совершенно уверен, что литейные заводы, отливающие эти пушки, в процессе показывают кругленькую прибыль без каких-либо фактических субсидий от короны. И как только у них закончатся чужие корабли для атаки, все они будут доступны для принятия на военно-морскую службу в качестве легких кораблей сопровождения конвоев и крейсеров. Это не только вредит его врагам и помогает его собственной экономике, но и высвобождает его флот, чтобы сконцентрироваться на Эмерэлде и Корисанде, заставляя наших союзников сосредоточить всю свою ограниченную сохранившуюся военно-морскую мощь на усилиях по защите торговли, которая у них осталась. И одновременно, как только что отметил Аллейн, давая чиновникам таких мест, как Харчонг, сильные личные стимулы к активному сотрудничеству с ним и указывая тем правителям, которые еще не входят в его список активных врагов, что он может сделать то же самое с ними, если потребуется.

- Тогда, очевидно, нам нужна контрстратегия, не так ли? - сказал Тринейр.

- Да, я бы сказал, что это было разумное замечание, - согласился Дючейрн с легкой иронией.

- Это просто, - прорычал Клинтан. Остальные трое посмотрели на него, и он фыркнул.

- Робейр, ты только что указал на то, как уничтожение торговых флотов наших союзников повредит им. Это не моя область знаний, а твоя, и я полностью готов принять твой анализ. Но если для них важна доставка, то для еретиков в Чарисе это еще важнее. За весь их проклятый флот и за всех их проклятых каперов нужно как-то платить, и эти вымогатели платят за них деньгами, которые они высасывают из экономики материков. Отрежьте этот доход, и вы лишите их возможности финансировать свое противодействие Божьей воле.

- Это достаточно верно, - признал Дючейрн, наблюдая за Клинтаном прищуренными глазами.

- Ну, для этого нам не нужен никакой "каперский" флот, - резко сказал великий инквизитор. - Все, что нам нужно сделать, это приказать закрыть все материковые порты для чарисийских перевозок. Нам не нужно топить или сжигать их корабли, чтобы сделать их бесполезными для Кэйлеба и его товарищей-отступников.

Тринейр нахмурился, выражение его лица было задумчивым. Мейгвейр, казалось, разрывался между согласием с Клинтаном и скептицизмом по поводу кажущейся простоты его радикального предложения. Дючейрн, с другой стороны, покачал головой.

- Это будет не так просто, Жэспар, - сказал он почти нежно. - В этом замешано слишком много людей и слишком много средств к существованию. Даже лучшие из мужчин, столкнувшись с необходимостью обеспечивать свои семьи, будут испытывать сильное искушение продолжать тайно общаться с Чарисом, если придется выбирать между этим и финансовым крахом. И не заблуждайтесь на этот счет, для очень многих людей, вовлеченных в любое успешное исключение чарисийских судов из наших портов, последствием будет разорение.

- Если это так, то так оно и должно быть. - Ни в голосе, ни в выражении лица Клинтана не было никакой гибкости. - Это борьба за главенство Самого Бога в Его собственном мире, Робейр. Учитывая это, финансовые невзгоды кучки торговцев и лавочников - незначительная цена, которую нужно заплатить, если это ослабит руку нечистой силы Шан-вей.

- Может быть, - ответил Дючейрн. - Но так это или нет, на самом деле не имеет значения, Жэспар. Вопрос в том, сможем ли мы вообще убедить или заставить этих ваших "торговцев и лавочников" сделать это. И, если быть до конца честными, даже если мы преуспеем в этом, последствия для наших собственных потребностей, если мы намерены перенести войну на Чарис, вполне могут быть значительными.

- Когда на улицах Теллесберга вырастет трава, потому что им некому будет покупать их товары или фрахтовать их корабли, нам не нужно будет платить за какие-либо "требования", чтобы свергнуть Кэйлеба и его вечно проклятых советников, - парировал Клинтан. - То, что будет неудобством для нас - возможно, даже серьезным - будет фатальным для Чариса. Как ты думаешь, как долго Кэйлеб продержится, когда его поклоняющиеся деньгам чарисийцы поймут, что все их королевство обанкротится, а вместе с ним и они сами? - Он издал голодный смешок. - И как только они набросятся друг на друга, как сброд, которым они и являются, сколько военной мощи потребуется, чтобы смести осколки?

- В этом он прав, Робейр, - тихо сказал Тринейр, и Дючейрну пришлось кивнуть.

- Да, верно. Предполагая, что мы могли бы проводить в жизнь такую политику.

- Все, что нам нужно сделать, это отдать приказ, - холодно сказал Клинтан.

- Не в этот раз, Жэспар, - не согласился Дючейрн, противостоя гневу великого инквизитора из-за безмятежности своей собственной вновь обретенной веры. - Рыцари земель Храма не имеют полномочий просто отдавать подобные приказы и видеть, как им беспрекословно подчиняются. Не тогда, когда искушение - даже необходимость - ослушаться их будет таким сильным.

- Шан-вей с "рыцарями земель Храма"! - прорычал Клинтан. - В любом случае, нам пора перестать танцевать в тени.

Выражение лица Дючейрна застыло. Гнев великого инквизитора продолжал перерастать в ярость, и совершенно неожиданное неповиновение, проявленное Диннисом, даже перед лицом своей мучительной смерти, разожгло всегда вспыльчивый характер Клинтана до белого каления. Хуже того, в некотором смысле заключительное заявление Динниса, хотя оно и было прервано, поставило под сомнение мотивы "храмовой четверки". Никто - по крайней мере, никто за пределами совета викариев - не был готов сказать об этом открыто, но тот факт, что собственный архиепископ Чариса был готов обвинить не Чарис, а Церковь, в самом начале невыразимых мучений и смерти, нанес совершенно неожиданный удар по власти храмовой четверки. Действительно, как бы Дючейрну ни было неприятно это признавать, это нанесло удар по авторитету самой Матери-Церкви.

И это также подорвало стратегию Замсина по проведению различия между Церковью и рыцарями земель Храма, - подумал он. - Диннис не обвинял рыцарей в нападении на Чарис; он обвинил нас, нас четверых и даже саму Мать-Церковь. И если кто-то поверил ему, когда он заявил о невиновности Чариса до того, как мы напали на него, это также подорвало аргумент о том, что все это результат какого-то давнего еретического заговора чарисийцев, который наконец-то просто вышел на чистую воду.

- У меня есть полномочия отдать приказ об этом на основании непререкаемых полномочий инквизиции по борьбе с ересью и вероотступничеством, где бы они ни возникали, - продолжил Клинтан.

И с каких это пор какой-либо великий инквизитор обладает такой властью? - задумался Дючейрн. Внутри Церкви - да. И власть призвать светских лордов поддержать Мать-Церковь против ереси в их собственных землях. Но чтобы произвольно приказать им закрыть свои порты для другой страны? Чтобы диктовать условия, на которых их подданным разрешается зарабатывать на жизнь, необходимую для того, чтобы прокормить собственных детей? Ни один инквизитор никогда не претендовал на такую власть! С другой стороны, когда какой-либо другой великий инквизитор сталкивался с угрозой, стоящей перед нами?

- Это было бы прямой эскалацией, - отметил Тринейр. - Это сняло бы ответственность за нынешнюю ситуацию с Чариса, по крайней мере, в какой-то степени, и возложило бы ее на Мать-Церковь.

- И, - добавил Дючейрн, - если мы это сделаем, это также усилит давление на нас - на Мать-Церковь - с целью предпринять мощные военные действия против Чариса, что, боюсь, мы едва ли в состоянии сделать.

- По крайней мере, до конца этого года, - согласился Мейгвейр. - Даже после того, как мы построим корабли, потребуется время, чтобы подготовить для них экипажи. Это не значит, что у нас есть неограниченный запас моряков, который, похоже, есть у Чариса.

- Кого волнует, что это "эскалация"? - возразил Клинтан. - Это война между Божьей Церковью и Его врагами. Между Светом Лэнгхорна и вечной Тьмой Шан-вей. Вместо того, чтобы притворяться, что это не так, пришло время рассказать всем верующим правду о тщательно спланированном и долго готовившемся восстании Чариса против законной власти Бога и Его управителей здесь, в мире. Мои агенты сообщили мне, что в тавернах и на улицах уже ходят слухи о неповиновении Стейнейра и так называемом заявлении этого ублюдка Динниса на смертном одре. Пришло время нам открыто признать истинную природу борьбы, время открыто призвать всех верующих присоединиться к священной битве против этого гнезда Шан-вей. Лучше открыть рану очищающему воздуху и осушить яды сомнений, прежде чем они еще больше заведут на пути разврата.

Задумчивый взгляд Тринейра стал еще более хмурым, как и у Дючейрна. Как бы сильно он ни боялся и не доверял последствиям вспыльчивости Клинтана, в том, что он только что сказал, было многое. Чарисийцы, по крайней мере, никогда не пытались притворяться, что они не бросали вызов авторитету Матери-Церкви. На самом деле, они напечатали тысячи копий текста вызывающего письма Стейнейра великому викарию и распространили их во всех портовых городах Сэйфхолда. Инквизиция изъяла все экземпляры, которые смогла найти, но Дючейрн был уверен, что все еще много их осталось циркулирующими. И тот факт, что Стейнейр выразил свое неповиновение в терминах вызова коррупции Церкви, а не в каком-либо доктринальном споре - помимо, конечно, доктрины о верховной власти великого викария - не прошел незамеченным.

И в сочетании с заявлением Динниса, это действительно задело Жэспара за живое. Но сам факт, что в его рассуждениях столько же гнева, сколько и логики, не обязательно делает их недействительными. Как и тот факт, что он искажает подтверждения.

Стейнейр прав в одном. Возможно, мне неприятно это признавать - я действительно ненавижу это признавать, - но совет викариев коррумпирован. Мы коррумпированы, и нам давно пора навести порядок в нашем собственном доме. Но как бы он ни был прав в этом, сначала мы должны сохранить этот дом. Мы не можем позволить кому-то разрушить единство Матери-Церкви, которое существовало с самого Сотворения, каким бы оправданным ни был его гнев и призывы к реформам. И если это правда, то мы должны открыто противостоять реальной природе битвы, с которой мы сталкиваемся. И, - печально признал он, - если это потребует от нас... искажать некоторые детали, чтобы сохранить целое, какой выбор у нас действительно есть?

- Итак, то, что ты рекомендуешь, - это открытая энциклика великого викария? - спросил Тринейр. - Не только для распространения среди епископов, но и для распространения с амвонов?

- Это именно то, что я рекомендую, - пожал плечами Клинтан. - Понимаю, что она должен быть тщательно составлена, и это потребует размышлений и займет некоторое время. Но считаю, что пришло время выложить все наши карты на стол.

- Если мы поступим так, как ты предлагаешь, Жэспар, - сказал Дючейрн вслух, - это уменьшит масштаб и гибкость доступных нам стратегий. Если мы проведем эту черту открыто перед всеми Божьими детьми, тогда эти дети справедливо будут ожидать от нас действий. Действовать так смело и решительно, как того требует от нас Бог. Однако, как только что сказал Аллейн, у нас не будет такой способности действовать в ближайшие месяцы.

- В любом случае, потребуются месяцы, чтобы наше послание распространилось и по-настоящему дошло до людей, - парировал Жэспар. - Мы можем передать наши директивы соответствующим светским правителям и разослать нашу энциклику по всем церквям на материке в течение пятидневки, используя семафор. Но даже после того, как мы это сделаем, простым людям потребуется время, чтобы переварить то, что мы им сказали. И Матери-Церкви понадобится время, чтобы сформировать и направить их естественное и неизбежное чувство возмущения.

- Если мы объявим священный крестовый поход, - сказал Дючейрн тщательно нейтральным тоном, - пути назад быть не может. Любая возможность того, что мы сможем убедить духовенство Чариса или его народ добровольно и с покаянием вернуться в объятия Матери-Церкви, исчезнет навсегда. Единственное, к чему можно будет обратиться, - это к мечу, а не к разуму или увещеваниям.

- Это решение уже принято, - мрачно сказал Клинтан. - Это было сделано, когда Кэйлеб и Стейнейр решили отправить свое адское письмо и открыто присягнуть на верность Шан-вей.

Дючейрн внутренне содрогнулся, вспомнив другой разговор, когда Жэспар Клинтан за бутылкой вина почти случайно довел их до того, что они без предупреждения обрекали целое королевство на огонь и разрушение. У Дючейрна не было никаких сомнений в том, что они несут главную ответственность за сохранение Церкви и ее авторитета как последнего смертного гаранта душ всех людей повсюду. Тем не менее заявление Клинтана глубоко обеспокоило его на нескольких уровнях. Во-первых, из-за того, что это подразумевало относительно того, кто на самом деле принял первоначальное решение прибегнуть к насилию. Во-вторых, потому что это резко подчеркнуло пропасть смерти и опустошения, в которую Клинтан был готов бросить любого, кто встанет на его пути. И, в-третьих, потому что Клинтан действительно верил в то, что он только что сказал.

Это по-настоящему страшно, не так ли, Робейр? - задумался он. - Этот человек - великий инквизитор Матери-Церкви, хранитель святости ее доктрин и моральной прямоты ее священников. Достаточно плохо думать, что он все еще готов принимать решения в такое время, по крайней мере частично, на основе циничного прагматизма. Но если хранитель Божьего учения способен искренне убедить себя верить во все, во что ему нужно верить, чтобы соответствовать его собственным целям, сохранить свою собственную базу власти в Церкви, тогда где истинный гарант этого учения?

У него не было ответа на этот вопрос. Возможно, Бог покажет ему один из них в конце, но Он явно не собирался делать этого до того, как храмовая четверка примет свое решение от имени всей Церкви. И несмотря на все его сомнения в мудрости предложения Клинтана или в том, что побудило его сделать это, Дючейрну нечего было предложить в качестве лучшего ответа.

- Жэспар прав, - сказал Мейгвейр. - Робейр, пути назад не стало с тех пор, как сюда, в Храм, прибыло письмо Стейнейра. Ты знаешь это так же хорошо, как и все мы.

- Да, полагаю, что знаю, - вздохнул Дючейрн. - Просто мысль о том, сколько людей умрет, заставляет меня желать, чтобы я этого не знал.

- Смерть - это лучше, чем заслуживает любой еретик. - Голос Клинтана был холоден, его мясистое лицо было высечено из гранита. - Чем скорее многие из них присоединятся к своей темной госпоже в Аду, тем лучше для всего тела Божьих верующих.

А как насчет всех людей, которые не являются еретиками, Жэспар? - безмолвно спросил Дючейрн. - А как насчет детей, которые будут убиты вместе со своими родителями, когда ты сожжешь города Чариса? Была ли у этих невинных возможность выбирать между ересью и правдой? А как насчет тех чарисийцев, которые остаются верными Богу и Церкви и все еще стоят на пути святых армий, которые ты предлагаешь направить на уничтожение их соседей? А как насчет реакции - а реакция наступит на днях, - когда остальная часть Чариса поймет, что обвинения Стейнейра в коррупции были полностью оправданы? Собираешься ли ты бороться с коррупцией? Откажешься от своего собственного положения власти и богатства? Начнешь подходить к доктрине и вопросам веры с подлинно открытым и восприимчивым умом?

Но, несмотря на его вопросы, все возвращалось к этому единственному, неопровержимому факту. Чтобы иметь хоть какой-то шанс восстановить Мать-Церковь такой, какой она должна быть, какой она должна снова стать, первая Мать-Церковь, какими бы ни были ее нынешние недостатки, должна была быть сохранена.

- Мне это не особенно нравится, - сказал Тринейр с тем, что Дючейрн расценил как сильное преуменьшение, - но боюсь, что ты можешь быть прав, Жэспар. В любом случае, мы должны предпринять какие-то действия против последствий действий чарисийских каперов, которые для нас проанализировали Робейр и Аллейн. И ты, безусловно, прав насчет зависимости Чариса от собственного торгового флота. Честно говоря, я не хочу делать никаких предположений о том, что священная война неизбежна - пока нет, - но ты прав в том, что мы должны что-то предпринять.

Он оглядел стол переговоров с мрачным выражением лица.

- В сложившихся обстоятельствах, считаю, что у нас действительно может не быть другого выбора.

Послеполуденный солнечный свет не был неприятно теплым на плечах Гектора Дейкина. Звон и скрип доспехов, оружейной сбруи и кожи седла окружали его вместе с его стражниками, и его мысли были заняты, когда он ехал по улицам Мэнчира.

День начался лучше, чем он ожидал. Полевые маневры армии этим утром прошли хорошо, и он был доволен очевидной бодростью войск. Конечно, никто из них не собирался стоять с унылым видом там, где он мог их видеть, но была разница между людьми, которые просто выполняли приказы, и людьми, чье сердце было отдано своей работе.

Гектор весьма сомневался, что его солдаты - большинство из которых, в конце концов, были довольно грубыми, лишенными воображения людьми - подозревали, как много они и их маневры сделали, чтобы ободрить своего князя. Или, если уж на то пошло, насколько сильно он нуждался в ободрении в эти дни. Было трудно проявить много энтузиазма, когда он размышлял о кувалде, которую, должно быть, деловито собирал Кэйлеб Армак, чтобы обрушить на его княжество. Однако тот факт, что он еще не высадился, был, по крайней мере, некоторым утешением и предполагал, что у него может быть по крайней мере еще пара месяцев, прежде чем это произойдет. И, как только что напомнило ему поведение его солдат, каждый божий день, который он мог найти для себя, был еще одним днем, когда он мог усложнить задачу Кэйлеба.

Этого, вероятно, будет достаточно только для того, чтобы дать мне довольно сомнительное - и посмертное - моральное удовлетворение, - признался он себе. - И все же это лучше, чем ничего. И всегда возможно - по крайней мере, на расстоянии, - что я смогу поставить себя в положение, создающее ему достаточно проблем, чтобы он потратил время хотя бы на то, чтобы подумать о переговорах.

Он фыркнул над собственными мыслями, размышляя о том, как бы он отреагировал - на самом деле планировал отреагировать, - если бы планы вторжения храмовой четверки увенчались успехом и их позиции поменялись местами. В данных обстоятельствах старое клише об утопающем и соломинке довольно сильно пришло на ум.

По крайней мере, мне есть чем заняться, пока я жду!

Он оглянулся через левое плечо на крепкого, довольно тучного седовласого мужчину, ехавшего на расстоянии половины корпуса лошади позади него. Сэр Райсел Гарвей, граф Энвил-Рок, был одним из его кузенов и старшим командующим армией, сухопутным двойником графа Тартариэна. Традиционно армия пользовалась в Корисанде гораздо меньшим авторитетом, чем военно-морской флот. По крайней мере, в этом Корисанда и Чарис были очень похожи - вероятно, неизбежно, учитывая тот факт, что они оба, по сути, были просто очень большими островами. Но, в отличие от Чариса, в начале нынешних неприятностей у Корисанды, по крайней мере, была постоянная армия, состоящая из регулярных, профессиональных войск. Главным образом, Гектор вынужден был признать, это было потому, что некоторые из его подданных (и некоторые из его знати), особенно в Зибедии, любили его гораздо меньше, чем подданные Хааралда в Чарисе. Существование постоянной армии, преданной князю, который платил ей, а не отдельным феодалам, стало четким намеком этим нелюбящим душам на то, что им следует держать при себе свое нелестное мнение о князе Гекторе.

С другой стороны, никто - и меньше всего Гектор - никогда по-настоящему не предполагал, что войскам Энвил-Рока придется отражать чужое вторжение в Корисанду. Всегда предполагалось, что если бы они собирались участвовать в каких-либо вторжениях, то это было бы их вторжение на чью-то чужую территорию.

Но, по крайней мере, Энвил-Рок не казался слишком подавленным. На самом деле, его общее отношение было таким же твердым, как и у Тартариэна, хотя Гектор подозревал, что это было по несколько иным причинам. Сэр Райсел внезапно оказался одним из самых важных людей во всей Лиге Корисанды после десятилетий игры второй скрипкой после флота, и, несмотря на серьезность угрозы, он нашел необычную ситуацию довольно волнующей. Гектор, возможно, и не разделял восторга своего кузена, но он был совершенно доволен отношением Энвил-Рока, пока тот продолжал настаивать на своих приготовлениях так же упрямо и мощно, как и до этого момента.

Князь поймал взгляд графа и мотнул головой, призывая Энвил-Рока встать рядом с ним. Граф тронул коня пятками, поскакав немного быстрее, пока не оказался рядом с Гектором. Затем он снова замедлил шаг, двигаясь вместе с ним стремя в стремя.

- Да, мой князь?

- Я думал, что маневры прошли хорошо, - сказал Гектор. - Пожалуйста, передай мои поздравления полевым командирам.

- Конечно, мой князь! - широкая благодарная улыбка Энвил-Рока была явно искренней, и Гектор протянул руку, чтобы слегка коснуться его плеча.

- Я ценю все твои усилия, Райсел, - сказал он. - И понимаю, что у тебя не так много времени, чтобы подготовиться. Есть ли что-нибудь еще, что я могу сделать, чтобы помочь тебе?

Энвил-Рок на несколько секунд задумался, раздувая свои густые усы, затем пожал плечами.

- Раз уж вы спросили, мой князь, возможно, есть одна вещь.

- Например?

- Вчера я был в королевском арсенале, - сказал Энвил-Рок немного уклончиво. - Сэр Тарил пригласил меня посмотреть пробную стрельбу из второй партии новых пушек.

- Действительно? - Гектор склонил голову набок. - Что ты о них думаешь?

- Думаю, они очень впечатляют. И я, конечно, могу понять, что случилось с Блэк-Уотером, если бы все корабли чарисийцев или даже только их галеоны несли такие пушки, как у них. В сложившихся обстоятельствах я понимаю, почему Тартариэн тоже хочет получить их как можно больше.

Энвил-Рок закончил говорить, и бровь Гектора поднялась еще выше.

- Но?

- Прошу прощения, мой князь?

- Я слышал, как где-то там гремело "но", Райсел. Не мог бы ты рассказать мне, почему я его слышал?

- Полагаю, что так и было, - признал Энвил-Рок. - Что касается того, почему...

Он несколько раз задумчиво посмотрел вперед, на широкую аллею, ведущую к дворцу Гектора, затем снова пожал плечами.

- Мой князь, понимаю, почему флоту нужны новые пушки. И понимаю, что мы должны восстановить флот так быстро, как только сможем. Но, честно говоря, не думаю, что есть какой-либо способ, которым мы сможем справиться со всем этим восстановлением до того, как Кэйлеб и королевский чарисийский флот придут к нам. Это означает, что они смогут высадить войска практически в любом месте, где захотят, без реального значительного сопротивления со стороны нашего собственного флота. Я не виню Тарила - графа Тартариэна - за это. Это не его вина. На самом деле, в этом нет ничьей вины, но это все равно означает, что армия - и я - должны противостоять любым вторжениям, поскольку флот вообще не может остановить их.

Он сделал паузу, пристально глядя на своего князя, и Гектор кивнул.

- Думаю, что ты совершенно прав в этом, - согласился он. - И?

- И в этих обстоятельствах, думаю, было бы разумнее использовать наши ресурсы и время, доступное нам, для производства пушек для армии, а не для флота. Или, по крайней мере, не только для военно-морского флота.

- А?

Гектор задумчиво нахмурился, обдумывая то, что только что сказал Энвил-Рок. И, сделав это, он понял, что граф был прав. На самом деле, очень прав.

Никто на Сэйфхолде никогда не слышал о "полевой артиллерии". Во всяком случае, не в том смысле, в котором этот термин когда-то использовался на планете под названием Земля. Сэйфхолдские пушки были слишком большими, слишком массивными, слишком медленно стреляющими. На своих неуклюжих "повозках" без колес они были практически неподвижны. Как только они были установлены, о повторном перемещении не стоило и думать, особенно в присутствии врага.

Но, учитывая легкость и удобство новых чарисийских пушек, это может быть уже не так. Тот морской лафет, который разработали чарисийцы - и который ремесленники и литейщики Тартариэна скопировали по эскизам капитана Мирджина, - был бы не очень практичен для использования в полевых условиях, но наверняка можно было бы придумать что-то еще.

- Могу я предположить, что ты обдумывал, как именно можно было установить и использовать артиллерию в полевых условиях? - спросил он вслух.

- На самом деле, об этом думал Корин, - ответил Энвил-Рок, и Гектор кивнул. Сэр Корин Гарвей, старший сын и наследник Энвил-Рока, также был одним из старших командиров войск графа. И, несмотря на кумовство, которое неизбежно благоприятствовало его карьере, он оказался очень хорош в том, что делал.

- И что же придумал Корин?

- Во-первых, новый лафет, - сказал Энвил-Рок. - Это больше похоже на двухколесную тележку, чем на что-либо, что использовали бы военно-морские силы, но мне кажется, что это сработает. По крайней мере, если он построен достаточно прочно. И предполагаю, что их можно было бы довольно быстро буксировать упряжками из двух лошадей. Конечно, было бы лучше работать с четырьмя лошадьми, а не с двумя. Или мы могли бы попробовать это с драконом. Однако тех очень волнуют звуки выстрелов. Думаю, что лошади, вероятно, были бы более стойкими. Вам понадобилось бы гораздо больше их на пушку, и их выносливость была бы ниже, но на более коротких дистанциях они также были бы быстрее.

- Вижу, вы двое думали об этом, - заметил Гектор. - И учитывая обстоятельства, с которыми мы, вероятно, столкнемся в ближайшее время, думаю, что ты, вероятно, прав относительно того, кому артиллерия понадобится больше. Особенно, если вы с Корином сможете выработать тактику ее эффективного использования.

- Мы также говорили об этом, - сказал Энвил-Рок. - Вы понимаете, конечно, все, что мы придумаем на данный момент, будет чисто теоретическим. По-другому и быть не может, пока мы не получим несколько реальных фрагментов, чтобы опробовать наши идеи, и даже тогда...

- Берегитесь, ваше высочество!

Гектор вскинул голову, когда один из его стражников внезапно пришпорил коня. Тот прыгнул вперед, резко поравнявшись с конем Гектора, и правая рука стражника взметнулась вверх. Глаза Гектора расширились, когда эта рука буквально сдернула его с лошади, прижав к нагруднику стражника, в то время как телохранитель одновременно повернулся боком в седле. Князь потянулся за кинжалом в автоматической самозащите, когда услышал - и почувствовал - внезапный, судорожный вздох стражника. Железная хватка, которая вытащила его из седла, внезапно ослабла, и Гектор обнаружил, что неуклюже падает на булыжную мостовую. Он сильно ударился, вызвав вспышку боли в левом предплечье, когда приземлился прямо на свежую, влажную кучу конского навоза, но едва ли заметил то или другое. Он смотрел на стражника, который напал на него.

Стражника, который упал вперед в седле с торчащими из его спины двумя арбалетными стрелами, которые в противном случае поразили бы Гектора. Задняя пластина его кирасы замедлила стрелы, но они, должно быть, были выпущены с очень короткого расстояния, потому что пробили ее насквозь.

На глазах у Гектора стражник начал выскальзывать из седла. Князь вскочил на ноги, потянулся вверх, кряхтя от усилий и новой боли в левой руке, когда поймал мертвый вес человека, который только что спас ему жизнь.

Он снова опустился на колени, держа телохранителя, наблюдая, как из ноздрей другого мужчины пузырится кровь.

- Окно, - выдохнул умирающий молодой человек. - Видел их... в окне...

- Понимаю, - сказал Гектор, наклоняясь над ним. - Я понимаю.

- Хорошо, - выдавил стражник, а затем его глаза навсегда потеряли фокус.

Мерлин задавался вопросом, осознавал ли Кэйлеб, что он медленно, ритмично переминался с ноги на ногу, стоя в доке, окруженный бурей знамен. Не говоря уже о нескольких десятках королевских стражников, почетных караулах королевского чарисийского флота и королевской чарисийской морской пехоты, большей части его королевского совета, украшенных драгоценностями рядах, по крайней мере, половины палаты лордов, значительной делегации из палаты общин и каждого частного гражданина его столицы, который смог выпросить, одолжить, купить или украсть место достаточно близко, чтобы увидеть самое знаменательное прибытие персоны в Теллесберг по крайней мере за последние пятьдесят лет.

Как настоящий телохранитель, Мерлин бесстрастно стоял позади молодого короля, настороженно наблюдая за потенциальными угрозами. Хорошо, - размышлял он, слушая, как салютующие орудия батарей гавани выбивают свое приветствие в клубах дыма, - что никто еще не удосужился усовершенствовать артиллерию, с которой начал экспериментировать Симаунт. Один-единственный снаряд из гаубицы посреди этого сборища у причала имел бы катастрофические последствия для будущей истории Сэйфхолда.

Конечно, - подумал он с чувством глубокого удовлетворения, когда весельные буксиры направили величественный галеон с королевским синим флагом и серебряным роковым китом Чисхолма вдоль причала, - если бы храмовая четверка только знала, что на самом деле высадка на этот причал будет иметь еще более катастрофические последствия для нее, чем когда-либо для кого-то.

Он с трудом удержался, чтобы не расплыться в широкой ухмылке, наблюдая за Кэйлебом. В этот конкретный момент мысли короля, очевидно, были не о будущих политических и военных последствиях, несмотря на его похвальную работу по концентрации внимания на этих аспектах предполагаемого брака, когда он представлял его парламенту. Было до боли ясно, что, по крайней мере, на данный момент, эти последствия отошли на второй план в мыслях очень молодого жениха, собирающегося впервые встретиться со своей невестой.

- Простите меня, ваше преосвященство.

Мейкел Стейнейр оторвал взгляд от последней стопки документов, когда отец Брайан Ашир открыл дверь своего кабинета. Учитывая суматоху и волнение сегодня утром, вызванные приездом королевы Шарлиэн, архиепископу удалось сделать за этот день очень мало, и с некоторыми документами на его столе просто необходимо было разобраться как можно быстрее. Нелегко было выкроить из своего графика пару часов, чтобы успеть сделать это, и отец Брайан знал это так же хорошо, как и Стейнейр. С другой стороны, младший священник был не просто так выбран в качестве личного секретаря и помощника архиепископа. Стейнейр безоговорочно доверял его суждениям, и в обычных обстоятельствах Ашир был настолько невозмутим, насколько мог бы потребовать любой архиепископ. И все же сегодня днем в его голосе было что-то особенное. Что-то очень необычное.

- Да, Брайан?

- Простите, что беспокою вас, ваше преосвященство. Я знаю, как вы заняты. Но... здесь есть кое-кто, кого, думаю, вам стоит увидеть.

- "Кто-то"? - брови Стейнейра вопросительно приподнялись. - Может ли случиться так, что у этого кого-то есть имя, Брайан?

- Ну, да, ваше преосвященство. Просто... - Ашир сделал нехарактерную для себя паузу, затем покачал головой. - Думаю, было бы лучше, если бы я просто проводил ее внутрь, если это приемлемо, ваше преосвященство.

Любопытство Стейнейра было по-настоящему задето. Он не мог себе представить, что могло так взволновать Ашира. Из того, что только что сказал его секретарь, посетитель, о котором шла речь, явно был женщиной, и Стейнейр не мог вспомнить ни одной женщины в Чарисе - за возможным исключением королевы Шарлиэн, - которая могла бы вызвать у него такую реакцию. Но он знал молодого священника достаточно долго, чтобы принять его просьбу, даже если это не совсем соответствовало обычному протоколу посещения предстоятеля всего Чариса.

- Очень хорошо, Брайан. Дай мне минуту или две, чтобы привести это в порядок, - он махнул рукой на документ, который просматривал, - а затем проводи ее внутрь.

- Да, ваше преосвященство, - пробормотал Ашир, и дверь тихо закрылась, когда он удалился.

Стейнейр задумчиво смотрел на эту дверь в течение нескольких ударов сердца, затем пожал плечами, вставил закладку, чтобы отметить место, и начал приводить в порядок листы документа.

Что бы ни вызвало почти взволнованную реакцию его секретаря, это не повлияло на чувство времени Ашира или его способность оценить, сколько времени потребуется его архиепископу. У Стейнейра было ровно столько времени, чтобы отложить документ в сторону, привести свой стол в подобие опрятности и настороженно выпрямиться в удобном кресле. Затем дверь открылась, и Ашир снова шагнул через нее вместе с просто одетой женщиной, чьи темные волосы были слегка тронуты серебром, в сопровождении двух мальчиков. Черты лица мальчиков ясно давали понять, что это ее сыновья, но в то же время в них было что-то еще. Что-то... знакомое, хотя Стейнейр не мог точно сказать, что это было. Старшему из них на вид было где-то около подросткового возраста; младшему, возможно, десять или одиннадцать. Это было первое, что пришло в голову Стейнейру, но почти мгновенно за ним последовала другая мысль.

Они были в ужасе. Особенно мальчики, - подумал он. - Их мать скрывала это лучше, но, несмотря на силу характера на ее лице, в ее глазах тоже был страх. И кое-что еще. Что-то темное, страстное и пронизанное железной гордостью.

- Ваше преосвященство, - тихо сказал Ашир, - позвольте представить вам мадам Эйдорей Диннис.

Глаза Стейнейра расширились, и он вскочил на ноги, даже не осознавая этого. Он в три быстрых шага обогнул стол, пересек кабинет и протянул ей руку.

- Мадам Диннис! - он услышал удивление в своем собственном голосе, и это было так, как будто он слушал кого-то другого. - Это очень неожиданно!

Ее рука слегка дрожала в его пальцах, и он посмотрел в эти глаза, увидел усталость - и отчаяние - за страхом и гордостью. То, как ей, возможно, удалось проделать весь путь от земель Храма до Чариса, не будучи опознанной и схваченной инквизицией, было больше, чем он мог представить себе.

- Воистину, - сказал он ей, нежно сжимая ее дрожащую руку, когда его собственное изумление начало хотя бы немного ослабевать, - Бог творит Свои тайны способами, недоступными человеческому пониманию или предсказанию. Вы и ваша семья были в моих молитвах с тех пор, как епископ-исполнитель Жирэлд и отец Пейтир получили последнее письмо вашего мужа, но я никогда не думал, что Он будет настолько милостив, чтобы позволить вам добраться до Чариса!

- Письмо, ваше преосвященство? - повторила она. Он услышал усталость и напряжение в глубине ее голоса, но ее брови поднялись, а взгляд стал острым. - Эрейк разослал письма?

- Действительно, действительно, он это сделал, - сказал Стейнейр. Он протянул другую руку, сжимая обе ее руки, и покачал головой. - По крайней мере, одно из них. Я понятия не имею, как ему это удалось, и не буду притворяться, что мы с архиепископом Эрейком часто не сходились во взглядах. Очевидно, то, что произошло здесь, в Чарисе, со времени его последнего визита, является достаточным доказательством этого. Но из последнего письма, которое он каким-то образом организовал, чтобы доставить епископу-исполнителю и отцу Пейтиру, я могу сказать вам, что в конце своей жизни ваш муж вспомнил истинное прикосновение Бога. - Он снова покачал головой. - У нас не было подтверждения его смерти здесь, в Чарисе, но из письма, которое он отправил, и из вашего собственного прибытия сюда я должен предположить, что конец, который он предвидел, действительно настиг его.

- О, да, - прошептала она, наконец, подбородок задрожал, слезы заблестели в ее глазах. - О, да, ваше преосвященство. Настиг. И вы правы. Я верю, что он действительно почувствовал Божий перст, несмотря на все, чего это ему стоило.

- Что вы имеете в виду? - мягко спросил Стейнейр, потому что было что-то в ее голосе, в ее манерах, что говорило больше, чем ее слова. Мгновение она смотрела на него, затем перевела взгляд на двух мальчиков, которые смотрели на нее и архиепископа ранеными, встревоженными глазами.

- Ваше преосвященство, - сказала она уклончиво, - это мои сыновья, Тимити Эрейк и Стивин. -Тимити, старший из двоих, с настороженным выражением лица склонил голову, когда мать представила его, но Стивин только уставился на архиепископа. Горе и напряжение младшего мальчика резанули Стейнейра, как нож, и он отпустил одну из рук мадам Диннис, чтобы протянуть ее к детям.

- Тимити, - сказал он и сжал руку мальчика в рукопожатии равного, прежде чем отпустить ее, чтобы легко положить ту же руку на голову младшего мальчика. - Стивин. Я знаю, то, что произошло в вашей жизни за последние несколько месяцев, было пугающим. Я даже представить себе не могу, как твоей матери удалось доставить вас в Чарис. Но знайте это, вы оба. Вы здесь в безопасности, и она тоже. Никто не причинит вам вреда и не будет угрожать вам, и я знаю, что говорю от имени короля Кэйлеба, когда говорю вам, что вы все трое будете взяты под его личную защиту. И мою.

Нижняя губа Стивина задрожала. Выражение лица Тимити было более сдержанным, более настороженным, но через мгновение он снова кивнул.

- Можем ли мы с вами минутку поговорить наедине, ваше преосвященство? - спросила Эйдорей. Ее взгляд еще раз метнулся к мальчикам, которые оба все еще смотрели на Стейнейра, а не на нее, и архиепископ кивнул.

- Конечно. - Он подошел к двери кабинета и открыл ее, выглянув в служебное помещение Ашира. - Брайан, не мог бы ты, пожалуйста, отвести Тимити и Стивина на нашу кухню и посмотреть, не сможет ли повар найти им что-нибудь поесть? - Он с улыбкой оглянулся через плечо. - Прошло довольно много времени с тех пор, как я был в вашем возрасте, мальчики, но, кажется, припоминаю, что меня никогда по-настоящему не кормили.

Самая короткая из ответных улыбок промелькнула на лице Тимити, а затем исчезла. Он с тревогой посмотрел на мать, и она кивнула.

- Иди с отцом Брайаном, - мягко сказала она. - Не беспокойся обо мне. Как говорит архиепископ, теперь мы в безопасности. Я обещаю.

- Но...

- Все в порядке, Тим, - сказала она более твердо. - Я ненадолго.

- Да, мэм, - сказал он после еще одного мгновения колебания и положил руку на плечо своего брата. - Давай, Стив. Держу пари, у них тоже есть горячее какао.

Он проводил Стивина до двери. Младший мальчик повернул голову, не сводя глаз с матери, пока между ними не закрылась дверь, и Стейнейр сам не повернулся к ней лицом.

- Пожалуйста, мадам Диннис, - пригласил он. - Садитесь.

Он указал ей на место на одном конце маленького дивана в углу своего кабинета, затем сел на другом конце, повернувшись к ней вполоборота, вместо того, чтобы вернуться на свое место за столом. Она оглядела комнату, прикусив нижнюю губу, очевидно, пытаясь сохранить самообладание, затем снова посмотрела на него.

- Мои мальчики знают, что их отец мертв, - сказала она, - но я еще не сказала им, как он умер. Это было нелегко, но я не могла рисковать тем, что они выдадут себя, пока я не доставлю их в безопасное место.

- Теперь они в безопасности, - мягко подтвердил он. - У вас есть мое обещание, как личное, так и от моего офиса.

- Спасибо. - Она пристально посмотрела на него, затем ее ноздри раздулись. - Я искренне благодарна вам за обещание, и я знаю, что ничего из того, что вы сделали, не было сделано из личной вражды к Эрейку. И все же, надеюсь, вы простите меня, но я не могу отделить ваши действия от того, что случилось с ним.

- И вы не должны быть в состоянии, - ответил он. - Во всяком случае, пока нет. И никто не сможет винить вас, если это расставание никогда не придет к вам. Я не буду притворяться, что ваш муж был всеобщим любимцем здесь, в Чарисе, потому что это было не так. И все же его тоже никогда не ненавидели - во всяком случае, насколько мне известно. Что касается меня, то я никогда не считал его злым человеком, как великого инквизитора. Я только чувствовал, что он слаб и, простите меня, испорчен. Развращен тем налетом коррупции, который цепляется за весь совет викариев и всех старших членов епископата.

- Он был слаб, - согласилась она, и ее глаза снова наполнились слезами. - Но он также был сильнее, чем я когда-либо предполагала. Определенно сильнее, чем он сам когда-либо подозревал. Эта сила пришла к нему в конце.

- Расскажите мне, - мягко попросил он, и она сделала глубокий, прерывистый вдох. Слеза вырвалась на свободу и скатилась по ее щеке, и она расправила плечи, как солдат перед битвой.

- Я была там. - Ее голос был низким, хриплым. - Я должна была быть там. Я видела все, что они с ним делали, прежде чем, наконец, позволили ему умереть. Это заняло несколько часов, ваше преосвященство. В конце он даже не был больше человеком, только истекающим кровью, сломанным существом с содранной кожей, и "Мать-Церковь" называла это правосудием.

Ее голос зашипел, когда она произнесла последнее слово, как проклятие. Еще больше слез вырвалось на свободу, но в этих влажных глазах был яростный, пылающий гнев, когда она смотрела на человека, который заменил ее мужа на посту архиепископа Чариса.

- Вы ошибаетесь в одном, ваше преосвященство, - решительно сказала она ему. - Не каждый член совета викариев коррумпирован. Даже не каждый священник инквизиции, несмотря на яд Клинтана в самом сердце управления. Вот откуда я знаю, что ему предложили легкую смерть, если только он подтвердит версию храмовой четверки о том, что произошло здесь, в Чарисе.

- Он отказался это сделать. - Она встретилась с ним взглядом, и ее подбородок гордо вздернулся, даже когда слезы потекли по ее лицу. - У нас с мужем никогда не было особого брака, ваше преосвященство. Вы правы, он был коррумпированным человеком и слабым. Но вот что я вам скажу: мне никогда не будет стыдно за Эрейка Динниса. Нет ничего, что эти лживые монстры в сердце Церкви могли бы сказать или сделать, чтобы заставить меня забыть о выборе, который он совершил, о смерти, которой он умер. В конце своей жизни он был кем угодно, только не слабаком.

- Это хорошо согласуется с его последним письмом, - тихо сказал Стейнейр, вытаскивая из рукава сутаны безупречно чистый носовой платок и передавая его ей. - Очевидно, я не знал никаких подробностей его смерти. Но я знал, что он нашел в себе силу, о которой вы говорите, И что, какими бы ни были его ошибки, в конце своей жизни он ясно видел и говорил правду - не только другим, но и самому себе. Каждую среду, с тех пор как пришло его письмо, я провожу поминальную мессу по Божьему слуге Эрейку.

Она судорожно кивнула, сжимая платок. Прошло несколько секунд, прежде чем она снова смогла заговорить.

- Мне нужно рассказать мальчикам, - сказала она затем. - Они должны знать, и пройдет совсем немного времени, прежде чем кто-нибудь все равно им скажет. Наш корабль покинул Порт-Харбор в вечер его казни, и команда не знала никаких подробностей. Они знали, что его казнили, и мальчики, конечно, тоже знали. И хотя экипаж не знал подробностей, некоторые из них... размышляли о том, на что это должно было быть похоже. Они понятия не имели, кто мы такие, никогда не догадывались, что говорят об отце моих сыновей. Я сказала им, что, по моему мнению, это неуместно слышать таким маленьким мальчикам, и должна признать, что после этого они старались избегать разговоров об этом в их присутствии. Но это был не очень большой корабль, ваше преосвященство, и я знаю, что они оба слышали... кое-что из этого. Я не могла этого предотвратить, хотя верю - молюсь, - что мне удалось защитить их от худшего. Но я не могу делать это вечно.

- Конечно, вы не можете. - Он наклонился вперед и нежно коснулся ее колена. - Я понимаю, что им может быть трудно отделить меня, по их мнению, от того, что случилось с их отцом, учитывая тот факт, что я тот, кто занял его должность здесь, в Чарисе. Но одна из обязанностей этой должности - служить всем Божьим детям, поэтому, если я могу быть чем-то полезен, когда вы скажете им, пожалуйста, позвольте мне это сделать.

- Думаю, что, возможно, если вы сможете объяснить им или, по крайней мере, попытаетесь объяснить, почему это происходит, это может помочь, - ответила она. Затем она покачала головой. - Я не знаю, сможет ли кто-нибудь объяснить им это, ваше преосвященство. Не в их возрасте.

- Не так давно, - сказал Стейнейр, - королю Хааралду пришлось объяснять своим двоюродным племянникам - двум мальчикам, оба младше твоего Тимити, - почему умер их отец. Пришлось объяснить, что их отец пытался убить наследного принца, убить короля и по ходу дела был убит их собственным дедом. - Он грустно улыбнулся. - Дети несут достаточное бремя, не веря, что их отцы могут быть предателями, могут быть коррумпированными. Без необходимости принимать их смерть с позором. Из того, что вы сказали, по крайней мере, отец ваших сыновей умер, говоря правду, встретившись лицом к лицу со своими палачами с мужеством истинного убеждения и выступая за это убеждение, несмотря на несправедливость его казни. В их возрасте это будет слабым утешением в связи с его потерей, особенно когда они узнают природу смерти, которой он умер. Но им нечего стыдиться. Вы правы в этом, миледи, и со временем они это поймут. Это не сотрет боль, но, возможно, по крайней мере поможет им почувствовать гордость за своего отца, которую он так справедливо заслужил в самом конце своей жизни. И хотя Бог знает, что им - и вам - потребуется время, чтобы исцелиться, я обещаю вам, что мы предоставим вам все время, всю возможную поддержку.

- Я рада, - тихо сказала она, и он приподнял одну бровь. Она увидела это и покачала головой.

- Я рада, - повторила она. - Я надеялась, молилась, что Эрейк умер не напрасно. Что храмовая четверка действительно лгала, и что человек, который заменил моего мужа здесь, в Чарисе, действительно был человеком Божьим, а не просто кем-то, кто ищет политической выгоды, как бы оправданно он ни поступил именно так в свете собственных злоупотреблений Церкви. Я рада видеть, что человек, который заменил его, - человек Божий.

- Я стараюсь быть таким. - Он улыбнулся ей со смесью грусти и юмора. - Бывают моменты, когда я не так уверен в своем успехе, как хотелось бы. Но я действительно стараюсь.

- Я могу сказать. - Она смотрела на него еще мгновение, затем сделала глубокий, успокаивающий вдох. - Отец, - сказала она, - я согрешила, и прошло три месяца с тех пор, как я в последний раз посещала мессу. Вы выслушаете мою исповедь?

- Ваше величество?

Голова Шарлиэн автоматически повернулась к высокому стражнику с покрытой шрамом щекой, - капитану Этроузу, - когда он почтительно вошел в личную столовую. Потом она поняла, что голова Кэйлеба сделала то же самое, и хихикнула.

Она ненавидела, когда хихикала. Смешки были приемлемы. Как и смех. Но хихиканье было непобедимо девичьим. Оно заставило ее почувствовать себя так, словно ей снова было двенадцать лет. Хуже того, оно заставляло ее чувствовать, что все остальные должны думать то же самое, но она так и не смогла полностью избавиться от них и почувствовала, как ее щеки пылают от смущения.

Но потом она взглянула на Кэйлеба. Она увидела то же дьявольское веселье, пляшущее в его глазах, и это было уже слишком. Смешки перешли в смех, и она покачала головой, глядя на него.

- Похоже, привыкнуть к тому, что я гостья на чужой скамейке, будет сложнее, чем я думала, - сказала она.

- Чепуха, - ответил он. - Возможно, вы новичок при этом дворе, миледи, но вы определенно не "гостья". Не здесь. Что нам понадобится, так это какой-нибудь новый протокол, чтобы мы знали, к какому "вашему величеству" обращаются в любой данный момент.

- Возможно, и так. Но в данный конкретный момент я совершенно уверена, что капитан Этроуз имеет в виду вас.

- Действительно, ваше величество, - серьезно сказал Этроуз.

Стражник почтительно поклонился, но в его почти неземных сапфирово-голубых глазах мелькнул огонек, и Шарлиэн отметила это с тщательно скрываемым любопытством.

Она была здесь, в Теллесбергском дворце, всего двенадцать часов, и три из них провела, запертая в неизбежном, железном этикете официального полуденного банкета, на котором, казалось, присутствовало три четверти Чариса. Однако, несмотря на это, она уже поняла, что отношения Этроуза с Кэйлебом вышли далеко за рамки обычных отношений монарха и слуги. Во многих отношениях это напомнило ей ее собственные отношения с Эдуирдом Сихэмпером, но Эдуирд был ее личным оруженосцем с тех пор, как ей едва исполнилось десять лет, в то время как весь мир знал, что сейджин Мерлин Этроуз стал оруженосцем Кэйлеба менее трех лет назад. Кроме того, в этом было нечто большее, чем просто ее глубокая личная связь с Эдуирдом. Шарлиэн научилась анализировать отношения острым взглядом человека, для которого способность знать, где на самом деле находятся люди, вполне может означать разницу между сохранением трона и превращением в еще одного свергнутого - и, вполне возможно, устраненного навсегда - неудобного ребенка-наследника. Это была одна из причин, по которой ее беспокоило то, что она не могла точно определить, в чем заключалась связь между Кэйлебом и сейджином, и благоразумие подсказывало, что это была неспособность, которую она должна исправить как можно скорее.

- В чем дело, Мерлин? - спросил теперь Кэйлеб.

- Только что во дворец прибыл архиепископ Мейкел, ваше величество, - ответил сейджин. - Его сопровождает неожиданный гость, и архиепископ жаждет, чтобы вы уделили им несколько минут.

Мысленные уши Шарлиан навострились. Было что-то странное в ударении, которое сейджин сделал на слове "неожиданный". И, как она поняла, было также что-то странное в реакции Кэйлеба на этот акцент. Как будто он был особенно удивлен, услышав это.

- Если вам нужно поговорить с архиепископом, я, конечно, пойму, Кэйлеб, - сказала она, начиная отодвигать свой стул от стола для частного ужина. - Уверена, что время, которое мы уже провели сегодня вместе, отвлекло вас от очень многих вещей, которые вам нужно было сделать. Так что, наверное, пришло время...

- Нет, - прервал он ее, быстро покачав головой. - Я имел в виду именно то, что сказал ранее. Если архиепископ считает, что ему требуется уединение для обсуждения какого-то конкретного вопроса Церкви, это одно, но я не предлагал брак просто для того, чтобы добавить еще одного человека в список людей, которым я не могу доверять. Если мы собираемся создать брак - и объединенное государство, - как, я думаю, мы оба хотим, тогда самое время начать прямо сейчас.

- Конечно, - пробормотала она. Она откинулась на спинку стула, надеясь, что он понял, насколько она довольна его ответом. Было легко сказать, что кому-то доверяют; она очень рано на собственном горьком опыте убедилась, что гораздо труднее на самом деле доверять... и продемонстрировать, что это так.

И я знаю, какой... властной могу быть, - подумала она с мысленной улыбкой. - Научиться искренне делиться не только доверием, но и авторитетом будет непросто, независимо от того, насколько сильно мы оба хотим, чтобы это увенчалось успехом. Добилось успеха на многих уровнях.

- Пожалуйста, попросите архиепископа присоединиться к нам, - продолжил Кэйлеб, снова поворачиваясь к сейджину.

- Конечно, ваше величество.

Капитан Этроуз еще раз поклонился и удалился. Минуту спустя дверь снова открылась, и сейджин вернулся с архиепископом Мейкелом и просто одетой женщиной, которая, вероятно, была на двадцать или более лет старше Шарлиэн.

- Архиепископ Мейкел, ваши величества, - сказал сейджин Мерлин.

- Ваше величество. - Стейнейр поклонился Кэйлебу, затем снова Шарлиэн. - Ваше величество, - повторил он, и губы Шарлиэн дрогнули при воспоминании о ее недавнем разговоре с Кэйлебом. Но затем архиепископ выпрямился, и мрачность в его глазах изгнала всякое искушение к легкомыслию с ее стороны.

- В чем дело, Мейкел? - голос Кэйлеба был более резким, более обеспокоенным, поскольку он тоже распознал настроение архиепископа.

- Ваше величество, корабль ее величества был не единственным, что прибыл сегодня в Теллесберг, и я боюсь, что наши худшие опасения относительно судьбы архиепископа Эрейка подтвердились.

Лицо Кэйлеба ничего не выражало при трезвых словах Стейнейра, и Шарлиэн почувствовала, что ее собственное делает то же самое. Как Кэйлеб, она была слишком хорошо осведомлена о судьбе, которую Книга Шулера предписывала любому, признанному виновным в преступлениях, по которым инквизиция предъявила обвинение Эрейку Диннису.

- Как подтверждено? - спросил Кэйлеб после самой короткой паузы.

- Подтверждено этой леди, - ответил Стейнейр, вежливо указывая на женщину рядом с ним. - Она была свидетельницей его казни, и я считаю, вы должны услышать, что она скажет об этом.

Приятный ужин, который съела Шарлиэн, казалось, внезапно застыл у нее в желудке. Последнее, что она хотела услышать за ужином - особенно за этим ужином, именно в этот вечер - были дикие подробности ужасной смерти Динниса. Судя по выражению лица Кэйлеба, он чувствовал то же самое. Но, как и у самой Шарлиэн, были обязанности, от которых он не мог уклониться, и она почувствовала извращенное удовлетворение, когда он даже не спросил, не хочет ли она извиниться за то, что не желает выслушивать эти подробности вместе с ним.

- Если архиепископ Мейкел считает, что мы должны выслушать вас, миледи, - вежливо обратился король к другой женщине, - тогда я более чем готов доверять его суждению.

- Спасибо, ваше величество, - сказал Стейнейр, затем прочистил горло. - Ваши величества, позвольте мне представить мадам Эйдорей Диннис.

Кэйлеб резко выпрямился в кресле, и Шарлиэн напряглась.

- Мадам Диннис! - Кэйлеб встал, быстро обошел стол и протянул руку. - Как, во имя всего святого, вам удалось добраться сюда в целости и сохранности?

- Подозреваю, что Бог имел к этому более чем малое отношение, ваше величество. - Голос мадам Диннис был ниже, чем сопрано Шарлиэн, и отголоски утраты и горя скрежетали в его глубине, как осколки древних валунов, но она сумела улыбнуться.

- Пожалуйста, - сказал Кэйлеб, беря ее за руку и подталкивая к столу, - садитесь.

- В этом нет необходимости, ваше...

- Думаю, что это необходимо, - прервал он ее. - И уверен, что королева Шарлиэн согласится со мной.

- Совершенно определенно, - сказала Шарлиэн, вставая сама и отодвигая стул своими руками.

- Спасибо, - тихо сказала мадам Диннис с легкой, грустной улыбкой благодарности им обоим, когда она села на предложенный стул.

- Я с трудом могу даже представить, каково это было для вас, мадам, - сказал Кэйлеб, наливая бокал вина и протягивая его ей. - Действительно, учитывая обвинения, выдвинутые инквизицией против вашего мужа, мы все боялись, что вы и ваши дети, должно быть, также были взяты под стражу. - Его губы сжались. - Учитывая... личность Клинтана, я был уверен, что он предположит, что вы, должно быть, были "заражены" простой близостью. А что касается ваших сыновей...

Он позволил своему голосу затихнуть, и она слегка, почти судорожно кивнула.

- Не знаю, что случилось бы со мной, ваше величество, но думаю, что вы правы насчет мальчиков. Во всяком случае, знаю, что он назвал их "ядовитой добычей этого вечно проклятого еретика". - Ее рот превратился в жесткую, горькую линию. - Полагаю, вполне возможно, что его "коллеги" по четверке попытались вмешаться, каким бы маловероятным это ни казалось. Но нас определенно арестовали бы, если бы некоторые... мои друзья в Зионе вовремя не предупредили меня. - Она отпила из бокала. - Они не только предупредили меня, ваше величество, но и дали нам всем троим убежище, пока не смогли тайно вывезти нас из Порт-Харбора.

- Сюда.

- Куда еще мы могли пойти, ваше величество? - Шарлиан поняла, что в голосе мадам Диннис звучали несомненные нотки гневного отчаяния. И кто должен винить ее?

- Правильный вопрос, миледи, - признал Кэйлеб, но спокойно встретил ее взгляд. - Мы никогда не хотели, чтобы страдали невинные, но мы не можем - не будем - притворяться, что не знали, что это произойдет. С другой стороны, у нас с отцом - и у архиепископа Мейкела - боюсь, не было реального выбора, учитывая судьбу, которую храмовая четверка запланировала для всех наших подданных.

- Знаю это, ваше величество. И понимаю как то, что двигало вашей рукой, так и то, чего вы надеетесь достичь. Или, по крайней мере, думаю, что знаю, особенно после встречи и разговора с архиепископом Мейкелом. - Шарлиэн заметила, что она использовала титул Стейнейра без колебаний и оговорок. - Действительно, это понимание - одна из причин, по которой я прибыла сюда, вместо того, чтобы пытаться постоянно скрываться на землях Храма. Но, если быть до конца честной, другая причина заключалась в том, что я считаю ваше королевство обязанным моим сыновьям убежищем от многих в Зионе и Храме, которые убили бы их просто из-за того, кем был их отец.

- Миледи, мы обязаны этим убежищем не только вашим сыновьям, и даже не только вам, но и любому, кто окажется в опасности из-за коррумпированных людей, контролирующих совет викариев. Я надеюсь и верю, что со временем Чарис станет открытым убежищем для всех детей Божьих, которые признают развращенность таких людей, как храмовая четверка.

- Спасибо, - повторила она.

- Всегда пожалуйста, во всех смыслах этого слова, - просто сказал ей Кэйлеб. Затем он, казалось, собрался с духом. - А теперь, миледи, - мягко продолжил он, - можем ли мы услышать, как вы проделали такой долгий путь, чтобы иметь возможность рассказать нам?

Эдуирд Хаусмин и Алвино Поэлсин стояли у чаши с пуншем и наблюдали за пестрой толпой.

Двое мужчин были старыми друзьями, и одним из их любимых развлечений на официальных балах и вечеринках было пересчитывать носы и выяснять, кому удалось выйти в свет позже всех остальных. Богатство Хаусмина и титул барона Айронхилла у Поэлсина - а также его должность хранителя кошелька - гарантировали, что их обоих пригласят практически на любое светское мероприятие. Ни один из них не особенно увлекался подобными делами, особенно Хаусмин, но оба были не настолько глупы, чтобы думать, что им могло сойти с рук избегать их. Поэтому они, как правило, стремились к какому-нибудь тихому уголку, иногда в сопровождении горстки своих близких друзей, и наблюдали за демонстрацией оперения богатых, могущественных и - прежде всего - глупых.

- А вот и платье, - пробормотал Хаусмин, ненавязчиво кивнув головой в сторону матроны средних лет, которая только что величественно вплыла в бальный зал дворца с чем-то похожим на полдюжины дочерей брачного возраста, подпрыгивающих у нее за спиной. Кондитерское изделие, которое было на ней, должно было стоить как минимум столько, чтобы прокормить семью из пяти человек в течение полугода. Как таковое, это было достаточным доказательством ее богатства; к сожалению, это было также достаточным доказательством ее вкуса.

- Что ж, - философски заметил Айронхилл, - это может повредить вашим глазам, но, по крайней мере, Рейян, должно быть, собрал с нее приличную кучу марок, чтобы она приобрела это. И, - он ухмыльнулся, - выступая в качестве королевского сборщика налогов, я рад видеть, что у него все так хорошо получается!

- Тебе действительно не следует напоминать мне на светских раутах, что ты враг, - ответил Хаусмин.

- Я? - сказал Айронхилл с наигранной невинностью.

- Разве это не ты только что ввел новые налоги на пристани? О, еще и пошлины на складские запасы, раз уж я задумался об этом.

- Но, Эдуирд, ты же сам сказал мне, что торговцы и фабриканты королевства должны быть готовы платить немного больше, чтобы финансировать флот.

- Очевидно, это был момент временного помешательства с моей стороны, - со смешком парировал Хаусмин. - Теперь, когда я пришел в себя, то осознал, что эта рука снова скользит в мой карман. Ты знаешь - та, на которой твои кольца.

- Ах, но я делаю это так гладко, что ты даже не заметишь боли. Обещаю.

Хаусмин снова усмехнулся, затем повернулся, чтобы еще раз осмотреть бальный зал.

Если бы на него надавили, он был бы вынужден признать, что этот вечерний гала-концерт был для него меньшим бременем, чем для большинства. Когда были доставлены приглашения, его жена была в восторге, и на этот раз он даже не пытался убедить ее, что она должна пойти и хорошо провести время, пока он остается дома с книгой. Или, возможно, организовал экстренный визит к дантисту, или что-то еще не менее приятное. Жейн Хаусмин была дочерью графа, в то время как Хаусмин родился простолюдином и до сих пор не получил дворянский патент, которого, несомненно, заслуживало его богатство. По большей части, Жейн абсолютно не возражала против того, чтобы ее называли просто "мадам Хаусмин", а не "леди как угодно", но у нее было гораздо более развитое чувство социальной динамики Теллесберга и королевства в целом.

Хаусмин очень хорошо понимал, насколько ценным приобретением была его жена. Они не только глубоко любили друг друга, но и она отказалась позволить ему уйти в социальное уединение, которое во многих отношениях подошло бы ему гораздо лучше. Хотел ли он идти на такие мероприятия, как сегодняшнее, или нет, он действительно не мог полностью избегать их. У человека с его состоянием не было выбора, но Жейн обычно следила за тем, чтобы он посещал те, которые должен был, при этом грациозно не замечая те, какие мог пропустить.

Однако сегодняшнего официального бала не смог бы избежать никто из списка приглашенных. Не тогда, когда его давала королева Шарлиэн Чисхолмская в бальном зале, который она позаимствовала у своего жениха.

Хаусмин посмотрел через зал на плотную группу изысканно одетых, украшенных драгоценными камнями придворных, собравшихся вокруг короля Кэйлеба и его будущей жены, и почувствовал укол сочувствия, наблюдая, как Кэйлеб улыбается, отвечает на приветствия и болтает, как будто ему действительно весело.

И он вполне может быть таким на самом деле, - подумал Хаусмин, отметив, как близко к Шарлиэн, казалось, приклеился Кэйлеб. - Очевидно, что ни один здравомыслящий мужчина не собирался просто уходить и оставлять свою невесту стоять в одиночестве на ее собственной вечеринке. Кэйлеб, с другой стороны, еще никому не разрешал танцевать с ней. Если уж на то пошло, Хаусмин весьма сомневался, что кто-то мог бы просунуть руку между ними двумя. И, судя по выражению лица и языку тела Шарлиэн, она была совершенно довольна таким положением дел.

- Думаю, что это сработает даже лучше, чем я надеялся, - очень тихо сказал Айронхилл, и Хаусмин оглянулся на своего более высокого друга.

- Полагаю, ты имеешь в виду несчастную парочку на дне этого кормящегося роя кракенов? - сухо сказал он.

- Похоже, сегодня они действительно питаются немного агрессивнее, чем обычно, - признал Айронхилл. - На самом деле, полагаю, их трудно винить.

- О, напротив, мне очень легко обвинять их, - поморщился Хаусмин. - Ты когда-нибудь замечал, что на чем-то подобном самые бесполезные люди изо всех сил стараются загнать в угол почетного гостя?

- Я не знаю, справедливо ли это, - сказал Айронхилл, его брови приподнялись от необычной резкости тона Хаусмина. Железный мастер никогда не был очень высокого мнения о "придворных трутнях", как он часто их называл, но обычно он относился к ним с какой-то забавной терпимостью. Сегодня в его голосе звучало искреннее отвращение. - Очень немногие из этих людей имеют такой доступ к королю, которым наслаждаемся мы с тобой, Эдуирд, - отметил он. - Светские мероприятия, подобные этому, - единственная реальная возможность привлечь внимание короны, которая у них бывает.

- О, я знаю это, - левая рука Хаусмина рубанула воздух в жесте, в котором смешалось принятие точки зрения Айронхилла с нетерпением. - И я также знаю, что каждый хочет быть как можно ближе к королеве, и почему. Я даже осознаю, что это не все просто потому, что люди ищут преимущества и возможности. Но все же...

Он раздраженно пожал плечами, его настроение явно ухудшилось, и Айронхилл нахмурился.

- Я знаю тебя очень давно, Эдуирд, - сказал он. - Не хочешь ли ты рассказать мне точно, почему сегодня вечером у тебя на ноге крысопаук?

Хаусмин снова посмотрел на него, а затем, словно против своей воли, рассмеялся.

- Ты знаешь меня очень давно, не так ли?

- Мне кажется, я сам только что сделал то же самое наблюдение, - сказал Айронхилл с терпеливым видом. - И ты все еще не ответил на мой вопрос.

- Это просто...

Хаусмин на мгновение замолчал, затем тяжело вздохнул.

- Просто я начинаю понимать, что согласен с Бинжэймином в том, что касается сторонников Храма.

- Что? - Айронхилл даже не моргнул, несмотря на очевидную непоследовательность. - И что, скажи на милость, вызвало это только сейчас?

- Они сожгли королевский колледж, они пытались убить архиепископа в его собственном соборе, и они расклеивают на стенах по всему городу печатные листовки, осуждающие "раскольников" и призывающие "всех верных сынов истинной Церкви" сопротивляться любыми необходимыми средствами, - ответил Хаусмин. его голос был резким. - Лично я бы сказал, что это более чем достаточная причина. Понимаю, что король и архиепископ делают все возможное, чтобы избежать прямых репрессий, но думаю, что те, возможно, заходят слишком далеко.

- Не знаю, могу ли я с тобой не согласиться, - сказал Айронхилл. - С другой стороны, я понимаю точку зрения короля, и думаю, что он совершенно прав, когда говорит, что мы не можем позволить себе мазать одной и той же кистью и обливать грязью каждого человека, который выступает против раскола. Если мы это сделаем, нам удастся только загнать законопослушных храмовых лоялистов в объятия людей, которые любят играть с кинжалами или бросать зажженные лампы в окна. Ничто из этого не дает мне ни малейшего представления о том, почему ты поднимаешь этот вопрос в данный конкретный момент. Ты съел что-нибудь на ужин, что тебе не понравилось, Эдуирд?

- Что? - Хаусмин пристально посмотрел на него, затем весело фыркнул. - Нет, конечно, нет.

- Это хорошо. Я боялся, что это может быть боль в животе, и подумывал вызвать целителя, чтобы вызвать рвоту.

- Ты можешь быть довольно грубым парнем на таком высоколобом собрании, не так ли? - усмехнулся Хаусмин.

- Одно из преимуществ того, что я родился в дворянской семье, даже если я всего лишь барон. А теперь, не собираешься ли ты объяснить, о чем на самом деле все эти твои загадочные высказывания?

- Думаю, это просто список гостей. - Хаусмин пожал плечами. - Знаю, что есть правила о том, кого следует приглашать на что-то подобное, но, черт возьми, Алвино, пришло время нам подвести черту и сказать сторонникам Храма и симпатизирующим им, что они больше не желанные гости здесь, во дворце.

Айронхилл почувствовал, как его брови снова поползли вверх, и повернулся, чтобы получше рассмотреть толпу вокруг короля и королевы. Он мог видеть нескольких представителей знати, которые выражали по крайней мере некоторые сомнения в отношении Церкви Чариса, но никто из них не был особенно громогласным по этому поводу. Если уж на то пошло, почти никто из чарисийской знати не возражал против решений короля Кэйлеба и архиепископа Мейкела. По крайней мере, не открыто.

- О ком ты говоришь, Эдуирд? - тихо спросил он через мгновение.

- Что? - судя по выражению лица Хаусмина, вопрос Айронхилла застал его врасплох.

- Очевидно, кто-то там, рядом с королем, серьезно беспокоит тебя или, по крайней мере, выводит из себя. Кто это?

- Ты шутишь... не так ли?

- Нет, это не так. О ком ты так беспокоишься?

- Ну, не знаю, беспокоюсь ли я о нем, - сказал Хаусмин немного медленнее. - Разозлился, вот это было бы довольно красиво подытожено.

Айронхилл бросил на него раздраженный взгляд, и он немного смущенно пожал плечами: - Извини. И в ответ на твой вопрос, человек, на которого я злюсь, - это Трейвир Кейри.

В глазах Айронхилла появилось понимание, и он покачал головой.

- Эдуирд, я знаю, что ты и Рейян оба ненавидите Кейри. Если уж на то пошло, я сам его не слишком люблю. Но он один из дюжины или около того самых богатых людей в королевстве. Возможно, не дотягивает до твоего уровня или до Рейяна, но, с другой стороны, вы двое, как правило, сами по себе в своих классах. Однако он, безусловно, достаточно богат, чтобы включить его в список "обязательных приглашений". И по браку он также связан узами примерно с четвертью пэров.

- Он жадный ублюдок, - категорично заявил Хаусмин. - Ему наплевать на мужчин и женщин, работающих на него, и его идея торговли состоит в том, чтобы производить свой продукт так дешево и некачественно, как он может себе позволить, и продавать его за тот максимум, что он может выжать из своих клиентов. Я бы не доверил ему присматривать за моей собакой, пока меня днем нет в городе.

Брови Айронхилла снова поползли вверх от холодной, горькой ненависти в голосе Хаусмина. Конечно, он знал о многолетней вражде между Трейвиром Кейри и Эдуирдом Хаусмином. Все в Теллесберге знали об этом. Но это был новый уровень враждебности, и это беспокоило его.

- Что вызвало это только сейчас? - спросил он, поворачиваясь, чтобы посмотреть на толпу вокруг короля и королевы.

Барон заметил, что Кейри, казалось, держался на расстоянии от королевской пары. Он был частью толпы, собравшейся вокруг них, но удовлетворился внешним краем этой толпы, где он стоял, разговаривая с горсткой других людей. Вокруг него столпилось несколько других богатых бизнесменов из Теллесберга, и они делали все возможное, чтобы помочь нескольким высокопоставленным чисхолмцам, которые сопровождали Шарлиэн в Чарис. Судя по их виду, они были заняты тем, что пытались произвести впечатление на посетителей тем, какие привлекательные направления инвестиций представлял их бизнес. Один или два чисхолмца, включая дядю королевы, выглядели так, как будто предпочли бы оказаться где-нибудь в другом месте, но хорошие манеры не позволяли им просто отмахнуться от чарисийцев.

- Полагаю, что большая часть этого происходит из-за "несчастного случая" на его фабрике сегодня утром, - признал Хаусмин.

- Что за несчастный случай? - Айронхилл повернулся к своему другу, и губы Хаусмина скривились от отвращения.

- Несчастные случаи тянутся за такого рода людьми, как магнит притягивает железные опилки. Он не обучает своих людей должным образом, он не беспокоится об опасностях, связанных с окружающим их оборудованием, и он предпочитает "нанимать" детей, потому что может заплатить им намного меньше. И сегодня ему удалось убить троих. Двоих братьев - десяти и одиннадцати лет, если тебе угодно, - и их четырнадцатилетнего двоюродного брата, который пытался вытащить их из шахты.

- Я не слышал об этом, - тихо сказал Айронхилл.

- И есть вероятность, что ты бы и не услышал, если бы у нас с тобой не было этого разговора, - с горечью ответил Хаусмин. - В конце концов, он едва ли единственный, кто использует детей, не так ли? Именно поэтому мы с Рейяном так упорно боролись за то, чтобы провести через совет законы, запрещающие нанимать детей на работу. И почему мы оба были так недовольны переносом даты их вступления в силу на "период адаптации".

Хаусмин выглядел так, словно ему хотелось плюнуть на полированный мраморный пол, и Айронхилл вздохнул.

- Понимаю, и я был на твоей стороне, если ты помнишь. Но в аргументе о том, что немедленное выдергивание с мануфактур всех, кому не исполнилось пятнадцати лет, повредит, действительно, был какой-то смысл. Это вызовет много проблем. И нравится тебе это или нет, Эдуирд, но верно и то, что на этом пути пострадают многие семьи, полностью или частично зависящие от заработной платы, которую приносят домой их дети.

- Я не говорил, что это будет легко, и ни Рейян, ни я никогда не утверждали, что это будет безболезненно. Но это нужно сделать, и Кейри - яркий пример того, почему. Посмотри на него - просто посмотри! Видишь ли ты хоть тень беспокойства на его лице? И неужели ты хоть на мгновение думаешь, что он готов выплатить какую-либо пенсию семьям этих трех детей за их смерть? Почему он должен это делать? Пока не вступят в силу законы о детском труде, там, откуда они пришли, их всегда будет много.

Холодная, горькая ненависть в голосе Хаусмина была сильнее яда, и Айронхилл немного неловко поерзал. Он не мог оспорить ничего из того, что только что сказал Хаусмин. Если уж на то пошло, он в целом согласился с позицией Хаусмина, хотя иногда ему казалось, что его друг может дойти до крайности, пытаясь зайти слишком далеко и слишком быстро. И в бизнес-сообществе Чариса были те, кто гораздо более предвзято относился к крестовому походу Хаусмина и Рейяна Мичейла по улучшению условий труда на своих фабриках, чем Айронхилл. "Кровоточащее сердце" было одним из терминов, которые время от времени употреблялись, и многие бизнесмены бормотали о катастрофических последствиях отстаиваемой теми политики, которые неизбежно скажутся на экономике королевства.

Что особенно глупо с их стороны, учитывая тот факт, что во всем Чарисе Эдуирд и Рейян обычно показывают наибольшую отдачу от своих предприятий, - признал про себя барон. - И все же...

- Я не знал о несчастном случае, - снова тихо сказал он. - Прекрасно понимаю, почему это тебя разозлило. Если уж на то пошло, теперь, когда я знаю, это чертовски злит меня. Но как это связано с приверженцами Храма?

- Тебе действительно следует сесть и обсудить это с Бинжэймином Рейсом, - сказал ему Хаусмин. - Уверен, что к настоящему времени у Бинжэймина должно быть достаточное досье на нашего хорошего друга Трейвира.

- Почему? - глаза Айронхилла сузились.

- Потому что тот же самый ублюдок, которому было наплевать на то, что рабочие гибнут на его фабриках, возмущен самим понятием нашего "безбожного отступничества", когда мы осмелились сказать храмовой четверке, что мы не склонны позволять им сжигать наши дома над нашими головами. Оказывается, мы обрекли каждую душу в Чарисе на вечность с Шан-вей в Аду, чтобы услышать, как он это рассказывает. Удивительно, насколько больше он заботится о душах своих работников, чем об их физическом благополучии. Как думаешь, это как-то связано с тем фактом, что ему не придется покупать билет, чтобы попасть на Небеса?

Язвительность в голосе Хаусмина могла бы содрать краску со стены, и Айронхилл нахмурился. Трейвир Кейри всегда был очень важной частью религиозного истеблишмента. Однако, учитывая его обычную деловую практику и то, как он обращался со своими сотрудниками, Айронхилл всегда предполагал, что его привязанность к Церкви проистекает из объема бизнеса и покровительства, которые она контролировала, а не из какого-либо подлинного чувства благочестия.

- Насколько открыто он выражал свои взгляды? - спросил хранитель кошелька.

- Не совсем так открыто, как мог бы, - признал Хаусмин. - Сразу после того, как Кэйлеб арестовал Адимсина и назначил Мейкела архиепископом, он был гораздо более громогласным. С тех пор он отступил на шаг или два, особенно после покушения. Не думаю, что он вообще сейчас много говорит об этом на публике. К сожалению, я не могу полностью избежать общения в тех же кругах, что и он, - не совсем, - и люди, которые знают нас обоих, склонны говорить. Поверь мне, он не изменил своей позиции, Алвино. Он просто стал достаточно осторожен, чтобы хотя бы немного уйти с ней в тень. Я сомневаюсь, что он обманет следователей Бинжэймина, заставляя их думать, что он передумал, но просто посмотрите, как он улыбается и кивает вон там. Мне не нравится мысль о том, чтобы позволить кому-то с его симпатиями находиться близко к королю.

- Сомневаюсь, что он готов зайти так далеко, - медленно произнес Айронхилл. - Во всяком случае, для этого потребуется больше мужества, чем я когда-либо видел с его стороны.

- Может, и нет. Но что бы он, черт возьми, сделал, так это побежал и рассказал своим собратьям-приверженцам Храма все, что ему удастся узнать при дворе - или где-либо еще, если уж на то пошло.

- Вот это я могу понять, как он делает, - признался Айронхилл. Он хмуро смотрел через бальный зал на Кейри еще несколько секунд, затем поморщился.

- Прежде чем это вылетит у меня из головы, Эдуирд, позволь мне поблагодарить тебя за то, как основательно ты разрушил мое ограниченное удовольствие от вечера.

- Не думай об этом, - торжественно сказал Хаусмин. - В конце концов, для этого и существуют друзья.

- И не думай, что я не найду способ отплатить тебе тем же, - предупредил его Айронхилл. - С другой стороны, - продолжил он более серьезно, - ты дал мне довольно много пищи для размышлений. Кейри участвует в торгах по нескольким текущим контрактам короны. На самом деле, если я не ошибаюсь, он, вероятно, предлагает самую низкую цену по крайней мере на два из них... включая один на пять тысяч новых винтовок. В сложившихся обстоятельствах, думаю, мне следовало бы подумать, хочу ли я, чтобы кто-то с его отношением был так глубоко погружен в то, что мы делаем.

- Думаю, что это действительно возможно, - согласился Хаусмин.

- Не знаю, как король отреагирует на эту идею, - предупредил его Айронхилл. - Он серьезно относится к тому, чтобы никого не наказывать по соображениям совести, пока они не нарушили никаких законов.

- Алвино, я глубоко уважаю Кэйлеба. Более того, я готов следовать за ним, куда бы он ни повел. Но он все еще очень молодой человек во многих отношениях. Понимаю его логику в отказе от принятия репрессивных мер, и понимаю позицию Мейкела в отношении совести отдельных лиц. Это не значит, что я думаю, что они правы. Или, может быть, лучше сказать, я не думаю, что они полностью правы. В какой-то момент им придется начать принимать некоторые осторожные решения, основанные на том, что вызывает подозрения. Я не говорю об арестах или произвольных тюремных заключениях, и Бог свидетель, я не говорю о казнях. Но они должны начать защищать себя от таких, как Кейри.

- Я буду первым, кто признает, что интенсивность моей... неприязни к нему вызывает у меня подозрения в том, что касается его, по крайней мере, в какой-то степени. И, как и ты, не думаю, что у него хватит смелости рискнуть умереть за свои убеждения. Но могут быть и другие, у которых хватит смелости... и которые лучше скрывают, насколько они не согласны с тем, что мы делаем здесь, в Чарисе. Это те, которые меня беспокоят, Алвино.

Эдуирд Хаусмин посмотрел в глаза своему другу и покачал головой, его глаза потемнели.

- Это те, которые меня беспокоят, - повторил он.

- Чем могу вам помочь, милорд епископ? - вежливо спросил сэр Вик Лэйкир, когда епископа Эрниста Джинкинса проводили в его кабинет недалеко от набережной Фирейда. По пятам за епископом мрачно следовал его интендант отец Стивин Грейвир в зеленой сутане верховного священника с эмблемой ордена Шулера "меч и пламя".

Лэйкир чувствовал себя более чем неловко из-за того, что могло привести Джинкинса к нему. Он не был ни мэром Фирейда, ни губернатором области, в которой находился портовый город, ни кем-то другим, с которым обычно будет иметь дело епископ Фирейда. Кем он был, так это старшим офицером военного гарнизона Фирейда, что, учитывая события в последнее время в других частях мира, помогло объяснить его беспокойство.

- Я уже побывал у мэра, сэр Вик, - сказал Джинкинс. Тревога Лэйкира усилилась еще на несколько пунктов, хотя выражение его лица оставалось просто вежливо-внимательным. - Уверен, что вы получите известие от него - и, вполне вероятно, также от губернатора - в ближайшее время. Поскольку, однако, этот вопрос непосредственно касается Матери-Церкви, я подумал, что будет лучше, если я приду и обсужу его с вами лично.

- Понимаю, - сказал Лэйкир. Затем он сделал паузу и покачал головой. - На самом деле, милорд, я не понимаю. По крайней мере, пока.

- Во всяком случае, это честно, сэр Вик, - улыбнулся Джинкинс. Это была короткая улыбка, и его лицо быстро снова посерьезнело.

- На самом деле, сэр Вик, - сказал он, - я здесь по прямому указанию канцлера Тринейра и великого инквизитора Клинтана.

Лэйкир почувствовал, как напряглись мышцы его лица, но он просто кивнул.

- Управление инквизиции и совет викариев определили, что пагубные доктрины, искажения, богохульства и ложь, распространяемые еретиками-отступниками из Чариса, являются еще более ядовитыми и развращающими для всего народа Божьего, чем считалось вначале, - сказал Джинкинс. Что-то в тоне епископа напоминало Лэйкиру человека, который не был полностью согласен с тем, что от него требовали говорить, но прелат непоколебимо продолжал.

- Из-за разъедающей силы богохульных учений так называемой "Церкви Чариса" великий инквизитор решил, что на нем лежит обязанность ограничить их распространение любыми возможными средствами. И, поскольку было хорошо установлено, что торговые суда королевства Чарис несут с собой его еретические учения, куда бы они ни направлялись, о чем свидетельствуют копии лживого "письма" отступника Стейнейра к его святейшеству, которые были так широко распространены, великий инквизитор Клинтан решил закрыть все порты всех богобоязненных царств против их проникновения и обольщения их ложью. Соответственно, вы должны предпринять шаги, чтобы закрыть для них Фирейд в будущем... и захватить и интернировать любые суда под флагом Чариса, находящиеся в настоящее время в порту. Согласно моим собственным донесениям, король согласен с канцлером и великим инквизитором в этом вопросе. Мать-Церковь предоставила ему доступ к семафору, и полагаю, что вскоре вы получите от него подтверждение этих инструкций.

Лэйкир почувствовал себя так, словно кто-то только что неожиданно ударил его кулаком. Какое-то мгновение он мог только смотреть на Джинкинса, не в силах сразу понять, что сказал епископ. Затем его мозг снова заработал, и он задался вопросом, почему он был удивлен.

Потому что это фактически разрушит экономику Фирейда, вот почему, - сказал упрямый голос в глубине его мозга. - Город стал богатым и могущественным, потому что он был главным портом королевства Делфирак... и потому, что его относительная близость к Чарису делала его естественным перевалочным пунктом для грузов из портов и в порты по всему западному побережью Ховарда. Это все равно что отшлепать ребенка топором!

- Если таковы мои приказы от короля Жэймса и Матери-Церкви, милорд епископ, - сказал он, - я, конечно, выполню их в меру своих возможностей. Тем не менее, я чувствую, что должен указать, что в данный момент в гавани находится по меньшей мере двадцать пять судов под чарисийским флагом. Если уж на то пошло, их, вероятно, больше; Я не проверял у начальника порта в последнее время, но их было даже больше, чем обычно, с тех пор, как... ах, после того случая в проливе Даркос. - Он немного нервно откашлялся, затем продолжил. - Более того, по крайней мере половина из них не пришвартована к одному из причалов, а стоит на якоре, ожидая швартовки. Это сделает их довольно трудными для захвата, если они поймут, что происходит, и попытаются отплыть.

- Вам помогут несколько галер, - довольно резко сказал отец Стивин. Вспышка раздражения промелькнула на лице Джинкинса, и его губы были плотно сжаты, возможно, на один удар сердца, но он не упрекнул Грейвира за то, что тот вмешался в разговор.

Конечно, он этого не сделал, - подумал Лэйкир. - Грейвир и в лучшие времена не отличался смирением и покладистым характером. Одному Богу известно, что он, вероятно, сообщит в Храм, если решит, что кто-то - даже епископ - препятствует указаниям великого инквизитора. И это тоже момент, который мне лучше иметь в виду.

- Это, несомненно, очень поможет, отец, - сказал он вслух. - Тем не менее, это все равно будет сложно. Мы сделаем все, что в наших силах, уверяю вас, но вполне возможно, что по крайней мере некоторые из них ускользнут от нас.

- Тогда потопите их, если они попытаются, - холодно сказал Грейвир.

- Потопить их, если нет другого способа остановить их, - тихо поправил Джинкинс. Взгляд, который Грейвир бросил на него, был не тем, который Лэйкир привык видеть у простого верховного священника, обращающегося к епископу, но Джинкинс встретил его спокойно.

- Конечно, это то, что я имел в виду, милорд, - сказал интендант после короткого колебания.

- Ах, боюсь, это легче сказать, чем сделать, отец, - деликатно сказал Лэйкир. Оба священнослужителя повернулись к нему, и он пожал плечами. - На данный момент ни одна из островных батарей не укомплектована персоналом. У меня есть минимальные орудийные расчеты для береговых батарей, но не для внешних батарей. Если они выйдут из гавани, то смогут свободно перемещаться по любому из основных каналов.

- Тогда обеспечьте их персоналом. - Голос Грейвира звучал так, как будто он думал, что разговаривает с идиотом, и Лэйкир почувствовал, как напряглись мышцы его челюсти.

- Это не так просто, отец, - сказал он, изо всех сил стараясь, чтобы в его голосе не было никаких эмоций. - У меня нет артиллеристов для этих батарей. Вы же знаете, в мирное время мы обычно не держим их в штате.

Потому, - он тщательно не сказал вслух, - что они находятся более чем в сотне чертовых миль от города, ты... неосведомленная душа.

Большие острова между проливом Фирейд и Южным океаном и обширные отмели вокруг них помогли укрыть огромный залив от часто капризной погоды у южной оконечности материка Ховард. Острова также предлагали удобные места для размещения батарей, прикрывающих судоходные каналы, но оборудовать и укомплектовывать их было дорого... А у Жэймса II из Делфирака была заслуженная репутация человека, который ощипывал марки до визга. Если не считать чего-то немногим большего, чем минимальные сторожевые посты, островные батареи в мирное время никогда не были укомплектованы.

- Мне потребовалось бы, как минимум, несколько дней - более вероятно, почти две-три пятидневки, если честно, даже если бы вы разрешили мне использовать семафор Матери Церкви, - чтобы запросить необходимые орудийные расчеты, доставить их сюда, а затем переправить через весь путь на острова, - продолжил он тем же болезненно нейтральным тоном. - У меня сложилось впечатление, что вы хотите, чтобы я немедленно закрыл порт для Чариса. Если это действительно так, у нас не будет достаточно времени, чтобы собрать артиллеристов, которые нам нужны для фортов охраны пролива.

- Понимаю. - Грейвир выглядел так, как будто хотел придраться к объяснению Лэйкира, и не почувствовал ничего, кроме раздражения, когда не смог.

- Вы правы насчет того, как быстро нам нужно это сделать, сэр Вик, - сказал Джинкинс. - И, - он взглянул на Грейвира, - все, что Бог может попросить от любого человека, это чтобы он делал все, что в его силах, в рамках имеющихся у него возможностей. Уверен, что вы, как всегда, поступите именно так.

- Спасибо, епископ. - Лэйкир отвесил ему легкий, но сердечный поклон.

- В таком случае, мы оставим вас, чтобы вы начали готовиться, - сказал епископ. - Пойдем, Стивин.

Грейвир на мгновение воспротивился. Потому что, как понял Лэйкир, интендант хотел лично взять на себя командование всей операцией. Поскольку он не мог этого сделать, следующим лучшим решением было бы потратить несколько часов на то, чтобы рассказать Лэйкиру, как он должен это сделать.

И не приведет ли это к большому беспорядку, - сардонически подумал Лэйкир из-за тщательно прикрытых глаз. - Не то чтобы это все равно закончится по-другому. И как, по мнению Клинтана и канцлера, Чарис и король Кэйлеб отреагируют на все это?

У него не было ответа на свой собственный вопрос... пока.

Сэр Вик Лэйкир яростно выругался, когда еще один залп осветил ночь. По крайней мере, его батареи в гавани наконец-то начали отстреливаться, но в данных обстоятельствах это было на удивление слабым утешением.

Он стоял в открытой грузовой двери на втором этаже одного из доковых складов, под тощим, нависающим рычагом подъемного механизма, используемого для подъема ящиков и бочек. Он выбрал свой высокий насест в качестве импровизированного командного пункта, когда бедлам, крики, выстрелы и вопли сделали до боли очевидным, что его усилия выполнить свои приказы с минимумом насилия и кровопролития ни к чему не привели. Он понятия не имел, что изначально спровоцировало насилие, но даже из фрагментарных сообщений, которые он уже получил, было совершенно ясно, что то, что должно было быть тихим, упорядоченным захватом собственности, вместо этого превратилось в нечто совсем иное со всеми признаками резни.

Не то чтобы все это было односторонним, - мрачно подумал он. - Ни одна из команд чарисийских торговых судов не была достаточно большой, чтобы сдержать его войска и замедлить военных моряков более чем на короткое время, но некоторые из них, по крайней мере, явно лелеяли хоть какие-то подозрения о том, что грядет. У многих из них было наготове оружие, и они сумели дать достойный отпор - достаточно достойный, чтобы нанести более чем серьезные потери и привести в ярость его людей. И еще более разъяренные голоса посвященных инквизиторов, которые присоединились к его абордажным отрядам без того, чтобы отец Стивин случайно упомянул об их намерении сэру Вику, помогли превратить этот совершенно естественный гнев и страх в откровенную жажду крови.

Прямо на его глазах загорелся еще один из чарисийских галеонов, присоединившись к двум, уже пылающим у причала. По крайней мере, не было похоже, что пламя собирается перекинуться на какой-либо из складов, но они обеспечивали подходящее адское освещение, и он мог видеть по крайней мере один галеон, который все еще сдерживал все попытки проникнуть на борт. Выглядело так, как будто экипажам двух или трех других чарисийцев, должно быть, удалось попасть на борт - вероятно, вплавь, когда их собственные корабли были захвачены, - и пока он наблюдал, другой "волк" выстрелил с высокого фальшборта корабля. С него даже стреляли из фитильных мушкетов, и кто-то также бросал на причал зажженные ручные гранаты.

Он был мрачно уверен, что это только сделает нападающих еще более свирепыми, когда они, наконец, одолеют обороняющихся, хотя вряд ли что-то могло сделать их менее свирепыми после того, что уже произошло.

И тот факт, что технически я командую этим крысиным трахом, означает, что чарисийцы обвинят в этом именно меня, - подумал он еще более мрачно.

Его это не очень заботило по многим причинам, включая тот факт, что ни один человек не хотел, чтобы его запомнили как кровавого убийцу, особенно когда он сделал все возможное, чтобы никого не убили. В данный момент, однако, у него были другие заботы, и он стиснул зубы, когда из темноты прогремел еще один залп, осыпав амбразуры одной из его береговых батарей градом картечи.

Очевидно, по крайней мере один из галеонов, стоявших там на якоре, был переодетым капером. Хорошей новостью было то, что количество орудий, которые можно было спрятать за замаскированными орудийными портами, было ограничено. Плохая новость заключалась в том, что оружие, о котором шла речь, - судя по звуку, гораздо более тяжелое, чем, по его мнению, можно было успешно спрятать, - явно было одним из тех новых скорострельных чарисийских орудий, о которых он слышал... и орудийные расчеты, стоявшие за ними, явно знали, что с ними делать.

Галеон уверенно, величественно несся вдоль набережной под одними только марселями и кливерами, яростно обстреливая портовые батареи. То тут, то там одно из орудий обороняющихся, стрелявших медленнее, делало ответный выстрел, но даже при том, что Лэйкир не мог разглядеть многих деталей из-за дыма, темноты и яркого света, ему не показалось, что его артиллеристы достигли очень много попаданий. И они, очевидно, даже близко не подходили к тому, чтобы сравняться со скорострельностью чарисийцев.

Сэр Рейджис Дрэгонер изо всех сил старался чувствовать благодарность за свое назначение, задумчиво глядя в окно.

Обычно он не находил это особенно трудной задачей. Из всех посольств, в которые мог бы попасть амбициозный дипломат, посольство в городе Сиддар, вероятно, было самым удачным. Конечно, любому чарисийцу все равно пришлось бы мириться с фундаментальным, почти бессознательным высокомерием, которое жители материка проявляли почти ко всем уроженцам тех мест, что даже лучшие из них имели тенденцию называть "внешними островами". Сиддармаркцы относились к ним не так плохо, как большинство их собратьев в других странах, но все же достаточно плохо, чтобы совсем не замечать этого.

И все же, если отбросить все мелкие жалобы, республика была самым удобным местом, которое мог найти среди материковых королевств любой чарисиец. Сиддармарк был твердо привержен своей древней республиканской форме правления, а его общество и социальные обычаи были стратифицированы гораздо менее жестко, чем могли похвастаться большинство других могущественных государств Сэйфхолда. Это не помешало республике поддерживать свои собственные великие династии - по сути, если не по названию, наследственную знать, столь же могущественную, как и любая другая, - и хотя здесь было значительно меньше предубеждений против тех, чье богатство было получено от "торговли", чем в других королевствах материка, их все еще было больше, чем в Чарисе. Тем не менее, несмотря на все это, сиддармаркцам было более комфортно, чем большинству, с иногда возмутительными социальными представлениями Чариса, и их общая идентичность как сиддармаркцев включала в себя мощную, самосознающую нить упрямой независимости ума, которую они приняли сознательно и обдуманно как определяющий аспект своей национальной личности.

Без сомнения, - подумал Дрэгонер, - эта независимость во многом объясняла традиционную напряженность между республикой и землями Храма. Несмотря на кошмары, которые, очевидно, время от времени преследовали рыцарей земель Храма, ни один лорд-протектор Сиддармарка никогда всерьез не рассматривал возможность начать против них завоевательную войну, какой бы заманчивой мишенью ни делало их богатство. Однако это не помешало поколениям церковных канцлеров беспокоиться о возможности того, что однажды это сделает какой-нибудь сумасшедший лорд-протектор. И еще хуже, в некотором смысле (в основном потому, что это была значительно более реалистичная возможность), было опасение Церкви, что упрямо непримиримые сиддармаркцы могут когда-нибудь отказаться подчиниться какому-нибудь церковному указу. Если бы это когда-нибудь случилось, хорошо обученные, профессиональные, хорошо экипированные пикинеры республиканской армии стали бы грозным противником. И в отличие от Чариса, это был бы враг, который жил буквально по соседству с самими землями Храма.

Эта независимость мышления также была одной из причин, по которой Сиддармарк традиционно поддерживал тесные коммерческие связи с Чарисом. Торговый класс Сиддармарка был широко представлен в избранном народном собрании республики. Фактически, в сочетании с богатым фермерским классом, они доминировали в собрании, в немалой степени благодаря строгим имущественным требованиям франшизы. Заинтересованность торговцев в поддержании дружеских отношений с Чарисом была очевидна, и, несмотря на определенное традиционное предубеждение против банкиров и торговцев в целом, интерес фермеров был еще сильнее. Никто в Сиддармарке не мог поставлять промышленные товары по цене, хотя бы отдаленно напоминающей ту, которую могли предложить жители Чариса, а Чарис был крупнейшим рынком для сиддармаркского хлопка-сырца, шелка, чая, табака и пшеницы. Это были прибыльные торговые отношения, которые обе страны имели все основания сохранять.

Все это объясняло, почему у посла Чариса в республике была более легкая работа, чем могли когда-либо надеяться большинство дипломатов. По крайней мере, при нормальных обстоятельствах.

Обстоятельства, однако, больше не были "нормальными", и сэр Рейджис весьма сомневался, что они когда-либо снова будут такими.

Он поморщился, продолжая смотреть из окна своего кабинета на залитые солнцем крыши Сиддара и темно-синие сверкающие воды залива Норт-Бедар. Залив Норт-Бедар, обычно называемый просто "Норт-Бей", чтобы отличить его от еще более широких вод собственно залива Бедар на юге, был более двухсот миль в ширину, а проход между двумя водоемами был немногим более тридцати миль в поперечнике. Судоходные каналы были даже еще более узкими, и республика за огромные деньги построила остров Касл-Рок (и мощные артиллерийские укрепления на нем) на мелководье между двумя главными каналами, где они наиболее близко подходили друг к другу. Во многих отношениях Касл-Рок был республиканским аналогом чарисийского Лок-Айленда, хотя ни одна из частей залива Бедар никогда не имела такого важного значения для развития республики, как залив Хауэлл для развития Чариса.

Однако это по-прежнему делало Сиддар удивительно безопасной гаванью. Пиратство никогда не было здесь большой проблемой, а район набережной и складов обычно представлял собой шумные ульи, где кипела почти чарисийская деятельность. И как один из главных портов Уэст-Хэйвена, Сиддар также был домом для одной из крупнейших общин чарисийцев за пределами самого королевства.

Все это сделало город жертвой противоречивых, опасных течений общественного мнения с тех пор, как конфликт между Чарисом и его врагами перерос в открытую войну. Напряжение достигло достаточно высокого уровня, еще когда все были заняты попытками притвориться, что рыцари земель Храма и совет викариев - или, по крайней мере, храмовая четверка - были двумя отдельными существами. С тех пор как в Зион прибыло обличительное письмо архиепископа Мейкела (и, насколько мог судить сэр Рейджис, одновременно во все портовые города Сэйфхолда), это притворство было сорвано, как хрупкая маска, которой оно было. И соответственно резко возрос уровень напряженности в республике.

Чертовски обеспокоены даже люди, которым не нравится храмовая четверка, - подумал Дрэгонер. - И это намного хуже, чем все, что касается бескомпромиссных сторонников Храма. Единственная хорошая вещь заключается в том, что более крайние лоялисты уже сделали себя совершенно непопулярными среди сиддармаркцев еще до того, как разразилась вся эта неразбериха. К сожалению, нет никакого способа, чтобы это не стало еще хуже. Что, во имя всего святого, по мнению Кэйлеба и Стейнейра, они делали?!

Его гримаса стала еще кривее, когда он столкнулся с неприятной правдой. Несмотря на его собственные сомнения в отношении храмовой четверки, его собственную уверенность в том, что это не было Божьей волей, что бы еще они ни представляли, сэр Рейджис Дрэгонер был одним из чарисийцев, которые были в ужасе от внезапного открытого раскола между Теллесбергом и Храмом. Противоречивые чувства влекли его в двух разных направлениях, и он обнаружил, что надеется - и регулярно молится, - что каким-то образом неизбежная конфронтация между королевством, которое он любил, и Церковью, которую он почитал, может быть предотвращена каким-то образом.

Но этого не будет, - с грустью подумал он. - Не тогда, когда с обеих сторон так сильно давят сумасшедшие. Тем не менее, - признал он почти неохотно, - полагаю, что трудно винить Кэйлеба, учитывая то, что пыталась сделать храмовая четверка. И что бы я еще ни думал о письме Стейнейра, он прав насчет злоупотреблений и коррупции в Церкви. Но, несомненно, должен быть лучший способ исправить эти злоупотребления! Мать-Церковь служила душам людей с самого Сотворения мира. Неужели никто не видит, к чему неизбежно приведет раскол Церкви?

Это был вопрос, который имел для него определенное жгучее значение во многих отношениях. Как и он сам, вся чарисийская община здесь, в Сиддаре, оказалась расколотой между восторженными сторонниками того, что уже называлось Церковью Чариса, и сторонниками Храма. Он подозревал, что удаленность Сиддара от Теллесберга во многом связана с характером здешнего разделения. Если он, к сожалению, не ошибался, в населении королевства лоялисты составляли лишь относительно незначительное меньшинство, в то время как они составляли по меньшей мере половину чарисийцев, живущих здесь, в Сиддаре.

К сожалению, большинство сиддармаркцев, похоже, не в состоянии отличить одну группу чарисийцев от другой, - мрачно размышлял он. - Что еще хуже, я не уверен, что Церковь тоже может это сделать. Достаточно плохо, что чарисийцы, даже отдельные семьи, расколоты и разобщены. Что разделение превращается в гнев, даже ненависть, между людьми, которые раньше были друзьями, между братьями, между родителями и детьми. Но если те, кто хочет оставаться верными Церкви, обнаружат, что "храмовая четверка" причисляет их к врагам Церкви, любая возможность примирения вылетит в унитаз. И что мне тогда делать?

У него не было ответа на этот вопрос. Никакого ответа, кроме клятв верности, которые он принес, обязанностей, которые он согласился принять, когда стал послом короля Хааралда к лорду-протектору Грейгору.

Он все еще смотрел в окно, когда кто-то тихо постучал в дверь его кабинета. Его брови поднялись, и он повернулся, нахмурившись. Был поздний вечер, и, к счастью, его календарь для разнообразия был чист. Но последовательность ударов - два, один, три, два - была кодом предупреждения его секретаря о том, что у него важный посетитель.

Он отвернулся от окна, быстро подошел к своему столу и уселся в кресло за ним.

- Войдите! - позвал он приятным тоном, готовясь вскочить в притворном удивлении, когда его неожиданного гостя впустили.

Как это случилось, в конце концов, ему не нужно было притворяться удивленным.

- Посол, мастер Хейли просил бы уделить ему несколько минут, - сказал Жирилд Марис, его секретарь.

- Конечно, - автоматически ответил Дрэгонер. - Спасибо вам, Жирилд.

- Не за что, посол.

Марис удалился со своей обычной спокойной деловитостью, и Дрэгонер вернул на место свое выражение профессионального дипломата, оставшись наедине со своим посетителем.

Ролф Хейли был высоким мужчиной, со светлой кожей лица и светлыми волосами, которые были обычным явлением в республике, но которые все еще казались странными для чарисийских глаз Дрэгонера. Он был средних лет, с мощным носом, который наводил на мысль - как это было несомненно верно в его случае, - что он принадлежал к могущественному клану Стонар. На самом деле, он был четвероюродным братом лорда-протектора Грейгора... и его звали не "Ролф Хейли". Это был Эврам Хьюстин - лорд Эврам Хьюстин - и он был чиновником среднего уровня в министерстве иностранных дел республики. Что именно он там делал, оставалось загадкой для большинства людей, хотя его отношения с лордом-протектором, несомненно, предполагали несколько интересных возможностей.

Однако сэр Рейджис Дрэгонер не нуждался ни в каких "возможностях". Он был одним из относительно небольшого числа людей, которые знали, что лорд Эврам был могущественным кузеном лорда-протектора, держащим руку на пульсе отношений республики с наиболее важными для нее королевствами. И он также был каналом, через который правитель республики иногда передавал особо конфиденциальные сообщения или крупицы информации чужому послу. Конечно, никто, даже - или особенно - лорд-протектор Грейгор, не собирался признавать ничего подобного, и поэтому мастер Ролф Хейли был альтернативной личиной Хьюстина. Дрэгонер прекрасно знал, что маскарад никогда никого не обманывал, но на самом деле дело было не в этом. Это обеспечивало определенную степень официального разделения. Конечно, это было, во всяком случае, не более надуманно, чем притворство, что рыцари земель Храма не были также советом викариев, и никто, вероятно, не стал бы слишком сильно давить на лорда-протектора Сиддармарка из-за любых дипломатических фикций, которые он решил поддерживать.

Кроме того, настоящая причина, по которой Эврам использует Хейли, заключается в том, чтобы подчеркнуть тот факт, что все, что он собирается мне сказать, важно... и что его никогда здесь не было.

- Это неожиданное удовольствие, "мастер Хейли", - спокойно сказал он. - Могу я предложить вам что-нибудь освежающее?

- Это очень любезно с вашей стороны, посол, - сказал его гость. - К сожалению, сегодня днем у меня довольно мало времени. Возможно, как-нибудь в другой раз.

- Конечно, - пробормотал Дрэгонер и вежливо указал на удобное кресло напротив своего стола. Он подождал, пока "Хейли" сядет, затем откинулся на спинку своего кресла. - Могу я спросить, что привело вас сюда сегодня днем? - вежливо спросил он.

- На самом деле, - сказал сиддармаркец, - сегодня утром на моем столе появилось довольно примечательное сообщение. Послание от канцлера Тринейра лорду Уоллису.

Дрэгонеру удалось сохранить на лице только вежливое внимание, несмотря на дрожь шока, которая прошла через него. Здесь, в Сиддармарке, лорд Франклин Уоллис был канцлером республики, эквивалентом графа Грей-Харбора. Тот факт, что "Хейли" был здесь вместо официального посланника из офиса канцлера, звучал как тревожный звоночек. И тот факт, что "Хейли" был здесь по поводу общения между Уоллисом и канцлером совета викариев, был почти ужасающим.

К черту "следующую лучшую вещь", Рейджис, - сказал он себе, - это чертовски ужасно, и ты это знаешь!

- В самом деле? - сказал он так спокойно, как только мог.

- Действительно. - Его гость сидел очень прямо, его взгляд был сосредоточенным. - Это было передано по семафору для срочного внимания лорда-протектора. К сожалению, лорда-протектора сегодня днем нет в городе. Он вернется только поздно вечером.

- Я этого не слышал, - сказал Дрэгонер, очень внимательно прислушиваясь к тому, что говорил "Хейли", а также к тому, что он не произносил.

- Канцлер Тринейр просил, чтобы его послание было представлено лорду-протектору как можно быстрее и с соблюдением максимальной конфиденциальности, к сожалению, это оставляет нас с некоторой проблемой. Поскольку мы не совсем уверены, где находится лорд-протектор в данный конкретный момент - мы знаем его расписание, но мы не можем быть уверены, что ему удалось его соблюсти - мы вряд ли можем отправить копию этого сообщения, пытаясь найти его. Итак, чтобы выполнить просьбу канцлера о конфиденциальности и безопасности, мы передали сообщение во дворец протектора, чтобы дождаться его возвращения, и отправили гонцов на его поиски, чтобы сообщить ему, что оно прибыло.

- Это выглядит похвально тщательным, - сказал Дрэгонер.

- Спасибо. Тем не менее, это также то, что привело меня сюда сегодня - как одного из этих посланников, так сказать. Просто так получилось, что лорд-протектор упомянул, что, возможно, заедет в ваше посольство по пути домой. Очевидно, его расписание точно не высечено на камне, поэтому я не могу быть уверен, что он действительно будет навещать вас. Однако, если вы случайно увидите его, не могли бы вы передать ему сообщение?

- Я был бы рад быть полезным всем, чем смогу, - заверил его Дрэгонер.

- Я ценю это, посол. - Губы сиддармаркца улыбнулись, но не его глаза. - Не могли бы вы, пожалуйста, сказать ему, что мы получили директиву от канцлера, переданную от имени великого инквизитора. Очевидно, я не могу вдаваться в подробности такого конфиденциального коммюнике, но, если вы могли бы, также сообщите ему, что нам требуется его разрешение начальнику порта, директору таможни и адмиралу порта для выполнения директивы великого инквизитора. И, - он посмотрел прямо в глаза Дрэгонеру, - нам также нужны его инструкции относительно того, где и как он хотел бы, чтобы мы разместили экипажи и офицеров торговых судов, участвующих в исполнении этой директивы, пока Церковь не сможет принять свои собственные меры для них.

Мышцы живота Дрэгонера сжались в тугой узел. Он знал, что выражение его лица выдает слишком много, но рефлексы профессионального дипломата на мгновение покинули его.

- Конечно, - услышал он свой голос.

- Спасибо.

"Мастер Хейли" отодвинул свое кресло и встал. - Что ж, посол, как всегда, было приятно встретиться. Однако, боюсь, я должен идти. Есть еще несколько мест, где мне нужно оставить сообщения для лорда-протектора, на случай, если он случайно зайдет. И боюсь, что это довольно срочно. Нам действительно нужно его решение по этим вопросам не позднее завтрашнего рассвета.

- Понимаю. - Дрэгонер встал и проводил своего гостя до двери. - Надеюсь, что вы найдете его вовремя, и если я случайно увижу его, обязательно передам ваше сообщение.

- В таком случае, посол, желаю вам доброго дня, - сказал сиддармаркец. Он склонил голову в вежливом поклоне, затем шагнул в дверь, и она закрылась за ним.

Дрэгонер несколько напряженных секунд смотрел на закрытую дверь, затем встряхнулся. Он знал - или, по крайней мере, был достаточно уверен, что знает, - почему лорд-протектор Грейгор позаботился о том, чтобы он получил предупреждение "Хейли", несмотря на вполне реальный риск, которому подвергались он и его кузен. И, как у посла Чариса, у Дрэгонера не было никаких сомнений в том, что именно он должен сделать с этим предупреждением. Но даже когда он подумал об этом, сын Церкви внутри него отшатнулся от мысли о намеренном саботировании прямого приказа великого инквизитора, выступающего от имени совета викариев.

Но он говорит не от имени всего совета, - почти в отчаянии сказал себе Дрэгонер, - он говорит от имени храмовой четверки, и одному Богу известно, какова сейчас их конечная цель! Тем не менее, даже если это правда, это волшебным образом не освобождает меня от ответственности соблюдать выраженную волю и постановления Матери-Церкви. Но, если я это сделаю, если я не буду действовать на основе этой информации, тогда...

Он наклонился вперед, прижимаясь лбом к прохладному дереву двери, в то время как совесть боролась с долгом, а убежденность - с невольным признанием. А потом, наконец, он глубоко вздохнул, выпрямил спину и открыл дверь. Молодой Марис ждал, и Дрэгонер улыбнулся ему.

- Найди мне несколько гонцов, Жирилд, - сказал он. - Людей, которым вы можете доверять, которые будут держать рот на замке после этого.

- Да, сэр. Ах, какое послание они должны будут нести? - спросил Марис, и улыбка Дрэгонера превратилась во что-то слишком похожее на гримасу.

- Давайте просто скажем, что любое чарисийское судно здесь, в Сиддар-Сити, вот-вот обнаружит, что у него есть срочные дела где-то в другом месте. В любом другом месте, если вы понимаете, что я имею в виду.

Вопреки его желанию, глаза Мариса расширились. Затем краска, казалось, отхлынула от его лица, и он с трудом сглотнул.

- Да, сэр, - сказал он после долгого, напряженного момента. - На самом деле, думаю, что знаю именно тех людей, которые нам нужны.

Это было странно, - подумал граф Пайн-Холлоу, когда его снова проводили в тронный зал дворца Теллесберг. - Он и представить себе не мог, что может нервничать сильнее, чем во время своего первого визита сюда.

К сожалению, он ошибался.

Он последовал за парой стражников, один из которых был в черно-золотой форме Чариса, а другой в серебристо-синей форме Чисхолма, по полированному каменному полу, под бесшумно вращающимися лопастями. Он заметил, что это была почти та же комната, что и раньше... за исключением того незначительного факта, что возвышение было немного больше и что на нем теперь стоял не один трон, как раньше.

Неудивительно, что ему нужно было время, чтобы обдумать свой ответ. Несмотря на собственное внутреннее напряжение, Пайн-Холлоу с трудом удержался от улыбки, глядя на привлекательную молодую женщину, сидящую на троне справа от Кэйлеба. Я с трудом могу поверить, что им двоим удалось устроить весь этот брак так, что никто в Эмерэлде даже не разнюхал об этом! Однако Нарман с самого начала был прав насчет Шарлиэн. И он был прав еще кое в чем. Кэйлеб достаточно опасен сам по себе; вдвоем они собираются превратить Гектора в приманку для кракена, и когда это произойдет, я предпочту быть в лодке с ними, чем в воде с Гектором.

Граф Грей-Харбор стоял между двумя тронами, фактически за плечами каждого из двух сидящих на них монархов, а архиепископ Мейкел стоял слева от короля. Если не считать первого советника, архиепископа и их личных телохранителей, Кэйлеб и Шарлиэн были одни. Это было интересно. Отсутствие дополнительных советников - и свидетелей - доказывало, среди прочего, что эти двое намеревались поговорить... откровенно. Конечно, еще предстоит выяснить, было ли это хорошо или плохо для Эмерэлда.

Он остановился на предписанном расстоянии от пары тронов, поклонился обоим сидящим монархам, затем выпрямился и почтительно замер в ожидании.

- Что ж, милорд, - сказал Кэйлеб после некоторого раздумья, - я, кажется, сказал, что мы еще поговорим.

- Действительно, вы это сделали, ваше величество. - Пайн-Холлоу позволил себе слегка улыбнуться. - В то время, однако, вы позволили мне предположить, что при этом будет присутствовать только один монарх.

- Как вы видите, наши шпионы лучше ваших. - Кэйлеб улыбнулся в ответ, и его тон был легким, почти капризным. Однако, как отметил Пайн-Холлоу, в его глазах не было улыбки.

- На самом деле, ваше величество, мы уже пришли к такому выводу в свете некоторых других небольших сюрпризов, с которыми мы столкнулись в последнее время. Я полагаю, это как-то связано с тем, что случилось с нашим флотом - среди прочих, - он позволил своему взгляду на мгновение метнуться в сторону Шарлиэн, - во время недавних... неприятностей.

- Интересный выбор слов, - заметил Кэйлеб. Он тоже взглянул на королеву, сидевшую рядом с ним. Затем он снова посмотрел на Пайн-Холлоу. - Это было действительно "неприятно", милорд. И, в конечном счете, скорее более неприятно для одних, чем для других. Однако, если бы мы были склонны тратить время на пересказ всех наших общих причин вражды, мы и в следующем году в это время все еще сидели бы здесь. Итак, принимая во внимание причину, по которой ваш князь послал вас сюда, королева Шарлиэн и я предлагаем двигаться вперед, а не оглядываться назад. Однако никто из нас не слеп к прошлому, милорд. На самом деле, мы помним все, что произошло, и с вашей стороны и вашему князю было бы мудро помнить об этом. И вспомнить, что я сказал минуту назад. Наши шпионы очень, очень хороши.

Пайн-Холлоу склонил голову в молчаливом согласии с точкой зрения Кэйлеба. Это было не то, что, вероятно, когда-нибудь забудут он или Нарман.

- Вы, возможно, заметили, милорд, как я сказал, что королева Шарлиэн и я предлагаем двигаться вперед. Позвольте мне быть конкретным, на всякий случай, если контакты, которые, я уверен, вы поддерживаете здесь, в Теллесберге, не смогли предоставить вам полную информацию. Когда ее величество и я поженимся через несколько дней, мы заложим фундамент для нового государства, империи Чарис. Королева Шарлиэн будет продолжать править Чисхолмом по своему усмотрению, а я буду продолжать править Чарисом по своему усмотрению, но оба этих королевства станут подчиненными и войдут в состав Чарисийской империи. Корона этой империи изначально будет принадлежать мне, но королева Шарлиэн будет моим соправителем, а не просто моей супругой. Она станет не просто моей женой, не просто моим старшим советником, но моим регентом и моим заместителем. Любое решение, которое она примет в мое отсутствие, будет таким же действительным, как и любое решение, которое мог бы принять я сам. И если я умру раньше нее, корона империи - и корона "королевства Старый Чарис" - перейдет сначала к ней, и только после ее смерти к нашему старшему ребенку.

- Для вас и для Эмерэлда, милорд, это имеет двоякие последствия. Во-первых, условия, которые будут предложены вашему князю, - это те, о которых совместно договорились мы с ее величеством. Это не условия Чариса, и это не условия Чисхолма; это наши условия, и они не подлежат обсуждению. Ваш выбор, милорд, состоит в том, чтобы принять их или отвергнуть. Этот пункт ясен?

- Ясен, ваше величество. - Пайн-Холлоу старался говорить ровно, хотя это было нелегко. Было очевидно, что Кэйлеб делал все возможное, чтобы не втоптать гордость Эмерэлда в грязь тщательнее, чем следовало, но факт оставался фактом: он - и Шарлиан, напомнил себе Пайн-Холлоу - диктовали условия. Тот факт, что у них была возможность сделать это, не делал этот опыт более приятным с другой стороны.

- Очень хорошо, - сказал Кэйлеб. - В таком случае, поймите второе следствие для Эмерэлда. Независимости вашего князя должен прийти конец, и Эмерэлд должен стать частью новой империи Чарис.

- Есть два способа, которыми это может быть достигнуто, и, честно говоря, тот, который больше всего привлекает меня лично, по многим причинам, - это свергнуть князя Нармана и официально аннексировать Эмерэлд как часть королевства Чарис. Как мы с вами оба знаем, у меня есть много личных причин испытывать, скажем так, неприязнь к вашему князю, и полагаю, что с моей стороны вполне по-человечески желать донести до него эту мысль.

- Однако, после дальнейшего рассмотрения и полного обсуждения этого вопроса с королевой Шарлиэн, мы решили применить второй подход. Вместо того, чтобы присоединить ваше княжество к территории королевства Чарис, на что мы имели бы полное право, обеспечив наши притязания силой оружия, мы предлагаем добавить княжество Эмерэлд к Чарисийской империи как цельную часть.

Мысленные уши Пайн-Холлоу навострились. Он почувствовал, как напряглись его плечи, но ему удалось скрыть любой намек на эмоции на лице.

- Предполагая, что князь Нарман готов признать верховный суверенитет империи Чарис и ее правителя и принять любые требования о внутренних изменениях, которые может предъявить ему правитель, признавая, что имперская корона имеет право издавать любые инструкции, которые она, по своему собственному здравому смыслу, сочтет наиболее подходящими, ему будет разрешено сохранить корону княжества Эмерэлд, и он станет вторым по рангу дворянином империи. Только очевидный наследник императорской короны будет иметь над ним преимущество.

На этот раз Пайн-Холлоу не смог скрыть своего удивления - и огромного облегчения. Кэйлеб заметил это и тонко улыбнулся.

- Было бы хорошо, милорд, если бы вы и князь Нарман разубедили себя в том, что это означает, что для него в Эмерэлде все будет "как обычно". Император - или императрица - Чариса будет хозяином - или хозяйкой - империи. Ваш князь сохранит свой трон только по воле императора. Ему было бы хорошо посоветовать твердо помнить об этом, потому что, уверяю вас, мы с королевой Шарлиэн определенно запомним это.

Пайн-Холлоу молча кивнул, и улыбка Кэйлеба стала немного теплее.

- Ни королева, ни я не слепы к реалиям человеческой природы или к тому факту, что, с точки зрения вашего князя, его причины для вражды с Чарисом были столь же вескими и реальными, как и причины вражды Чариса с ним. Помня об этом, и вместо того, чтобы полагаться исключительно на силу меча, чтобы заставить его повиноваться нашему указу, мы предпочли бы найти другие средства для поощрения и поддержания его послушания и сотрудничества. Откровенно говоря, милорд, мы считаем, что есть много способов, которыми князь Нарман может представлять огромную ценность для империи Чарис, так же, как мы признаем, что есть много способов, которыми он может вместо этого поддаться искушению создать проблемы. И поэтому, чтобы продемонстрировать нашу искренность, когда мы заявляем, что князь Нарман будет вторым по рангу дворянином империи, одним из условий любого договора между нами будет помолвка его старшей дочери с наследным принцем Чариса Жаном.

Глаза Пайн-Холлоу широко распахнулись. Это была возможность, которая никогда не приходила в голову ни ему, ни Нарману. Он знал, что выражение его лица выдает слишком много, но Кэйлеб - и Шарлиэн, как он заметил, - только улыбнулись.

- У королевы нет ни братьев, ни сестер, - продолжил Кэйлеб через мгновение. - И, очевидно, у нее нет ребенка от ее тела. Таким образом, Жан будет нашим совместным наследником до тех пор, пока у нас не появятся собственные дети. И, столь же очевидно, Жан и Жанейт будут очень близки к престолонаследию даже после того, как у нас появятся собственные дети. В качестве обещания с нашей стороны, что мы будем поддерживать и защищать князя Нармана, как и любого другого вассала короны, до тех пор, пока он помнит о своих собственных обязательствах перед короной, мы предлагаем объединить его семью с нашей семьей. Мы понимаем, что разница в возрасте между Жаном и княжной Марией составляет несколько лет, но эта разница меньше, чем во многих браках, заключенных с гораздо менее весомыми целями. И, если быть до конца честными, мы считаем, что княжна Мария хорошо подошла бы на роль императрицы-консорта Чариса, если случится так, что королева и я умрем, не оставив наследников наших тел.

- Ваше величество - ваши величества - это гораздо более великодушно, чем осмеливались предполагать мой князь или я, - сказал Пайн-Холлоу, и, возможно, впервые в его жизни в качестве посланника или советника короны в его ответе не было даже следа дипломатической гиперболы. - Честно говоря, мой князь боялся - и был готов столкнуться с вашим требованием о его заключении в тюрьму или даже казни. Конечно, он никогда не рассматривал возможность того, что вместо этого вы могли бы предложить объединить его Дом с вашим - с обоими вашими Домами.

- Я буду откровенна, милорд, - сказала Шарлиэн, впервые заговорив. - Термины, которые только что описал вам король Кэйлеб, почти полностью исходят из его предложений, а не из моих. Как и вы, я была поражена щедростью его предложений. Если бы я была на его месте, думаю, мне было бы гораздо труднее отреагировать таким образом после столь долгого и интенсивного периода враждебности. Тем не менее, по зрелом размышлении, считаю, что в данном случае он проявил столько же мудрости, сколько и великодушия. Хотя я бы никогда не зашла так далеко, чтобы сказать, что я верю, что совесть князя Нармана чиста, как свежевыпавший снег, скажу, как человек, который был вынужден против своей воли поддержать самого злейшего врага своего королевства в совершенно неоправданной войне против невинного друга, я хорошо и полностью осознаю, что не все происшедшее между Эмерэлдом и Чарисом было делом рук князя Нармана. В этом смысле, по крайней мере, мы все были жертвами храмовой четверки и коррупции, которая так осквернила Церковь. Как сказал мне Кэйлеб, когда мы обсуждали этот вопрос, нам давно пора обратить внимание на вызовы - и на великого врага, - которые у нас общие. Священное Писание учит, что примирение - это одна из благочестивых добродетелей. Очень хорошо. Давайте примиримся с князем Нарманом и с Эмерэлдом, а затем вместе пойдем вперед, чтобы встретить великую борьбу в нашей жизни.

- Ваше величество, - сказал Пайн-Холлоу с глубоким поклоном, - вижу, что отчеты о вашей мудрости, которые наши, по общему признанию, неуклюжие эмерэлдские шпионы, - он позволил себе криво улыбнуться, - сумели донести до нас в Эрейсторе, не смогли воздать вам должное. Как полномочный представитель моего князя, я принимаю ваши самые щедрые условия от его имени. Я также не опасаюсь, что он почувствует какое-либо искушение отвергнуть мое согласие.

- До тех пор, пока вы оба понимаете это, милорд, - снова вступил в разговор Кэйлеб. Пайн-Холлоу посмотрел на него, и взгляд короля был жестким. - Во-первых, другого шанса не будет. Пока князь Нарман хранит верность нам, мы будем хранить верность ему. Но если он окажется неверным, в следующий раз не будет ни великодушия, ни милосердия.

- Понимаю, ваше величество, - тихо сказал Пайн-Холлоу.

- Тогда поймите этот второй пункт столь же ясно, милорд. Этими условиями, этим браком мы положим конец вражде между Домом Армак и Домом Бейц. Но при этом ваш князь - как королева Шарлиан и я - объявит свою личную войну - войну наших Домов, а не просто войну наших королевств - против храмовой четверки, совета викариев и самого великого викария. Пути назад не будет, граф Пайн-Холлоу. Это решение, это заявление - навсегда. Единственно возможный исход - победа или полное уничтожение, и я советую вам и вашему князю долго и упорно размышлять о природе смерти, которую великий инквизитор принес Эрейку Диннису. Это судьба, которая ожидает любого из врагов Храма, кто попадет в его власть.

- Я также понимаю это, ваше величество, - еще тише сказал Пайн-Холлоу, спокойно встретившись взглядом с Кэйлебом. - Действительно, сам князь Нарман сказал мне почти то же самое. Я не буду притворяться, что был рад это услышать, или что мысль о том, чтобы поднять свою собственную руку, а тем более свой меч, против Матери-Церкви, не наполнила меня ужасом. Я сын Матери-Церкви, и все, чего я когда-либо хотел, - это быть верным ей. Но как может человек с совестью быть верен тому, кто, как выразился мой князь, "проник в наше княжество, как наемный убийца, и приказал нам перерезать горло невинному человеку"?

- Правильный вопрос, милорд, - мягко сказала Шарлиэн. - Увы, есть те, кто будет настаивать на том, что послушание Церкви Божьей требует от них согласия даже на подобные действия, когда им приказывают это делать люди, носящие оранжевое.

- Я был таким человеком, ваше величество, - признал Пайн-Холлоу. - И в каком-то маленьком уголке моей души я хотел бы все еще оставаться таким. Моему сердцу не хватает этой уверенности. Но, как до боли ясно показал в письме архиепископ Мейкел, действительно существует различие между Самим Богом и архангелами, с одной стороны, и смертными, развращенными людьми, которые утверждают, что говорят от имени Бога, с другой. То, чем мы обязаны Богу, мы не обязаны тем, кто извращает все, чем Он является, чтобы служить своим собственным целям.

- Если это действительно мнение князя Нармана, а также ваше собственное, милорд, - сказал Кэйлеб, - тогда королева Шарлиэн и я будем тепло приветствовать его. Точно так же, - он внезапно улыбнулся, - я уверен, что храмовая четверка "тепло" примет всех нас, хотя, возможно, несколько по-другому, если у них когда-нибудь будет такая возможность!

Тропический солнечный свет лился сквозь витражи собора Теллесберг, падая на богато украшенные скульптуры и возвышающуюся мозаику с изображением архангелов Лэнгхорна и Бедар, которые расположились вверху над молящимися. Органная музыка наполняла огромный собор практически без перерыва с часу после рассвета, и великолепно обученные хоры, собранные со всего королевства Чарис, сменяли друг друга, возвышая свои голоса в гимнах хвалы, мольбы и благословения. Стены были украшены белыми цветами горного шиповника, который был традиционным свадебным цветком Чариса, и еще больше великолепных цветов лежало в святилище и вокруг него.

Большинство горных шиповников давали цветы разных оттенков глубокого, насыщенного красного, но соцветия белого шиповника в форме трубы могли похвастаться глубоким, почти кобальтово-синим цветом, переходящим в чистейший белый, окаймленный глубоким золотисто-желтым цветом на концах "раструба". Частью чарисийской брачной традиции было приношение родственниками и доброжелателями своих собственных букетов из шиповника, и переполненный собор был заполнен этими букетами, чей сладкий аромат перекрывал даже запах благовоний.

Король Кэйлеб и королева Шарлиэн посетили частную предрассветную мессу, прежде чем собор был открыт для публики. Теперь, шесть часов спустя, огромное сооружение было забито до отказа, и в воздухе, как дым, витала напряженная аура ожидания. Ожидающие поклонники представляли собой море блестящих тканей, драгоценных камней и украшений, но в эту богато текстурированную матрицу были вплетены и более простые нити. По давней традиции всякий раз, когда член королевской семьи женился, крестился или был похоронен, треть посадочных мест в соборе была зарезервирована для простолюдинов, прибывших первыми. Большинство "простолюдинов", которые воспользовались этой традицией, сами были, по крайней мере, умеренно богаты, но всегда находились те, кто не был таковым, и сегодня те, кто имел более скромный статус, казалось, были на подъеме.

Ну, конечно, так оно и есть, - подумал Мерлин Этроуз, терпеливо ожидая короля Кэйлеба и его невесту и наблюдая за изображениями, наложенными на его поле зрения. Датчики, которые он и Сова так густо разместили по всему собору после неудавшегося покушения, управляли этим дисплеем, давая ему панорамный вид на весь собор, которым он мог манипулировать или изучать его по своему усмотрению.

Люди этого королевства искренне любят Кэйлеба и его семью, - продолжалась его мысль, - и Шарлиэн взяла их штурмом. Она молода, она экзотическая иностранка, она красива (или, по крайней мере, почти красива!), И она проделала тысячи миль, чтобы выйти замуж за их короля, даже если для этого придется выступить против Церкви и самого великого викария рядом с ним... и ими. Исполнители баллад, газеты и широкая публика превратили ее в нечто, близкое к иконе, и в ее случае это даже не требовало большого преувеличения. На этот раз даже самые бедные люди в Теллесберге хотят быть там, хотят увидеть, как она выйдет замуж за Кэйлеба.

Он в последний раз внимательно осмотрел интерьер собора, затем мысленно кивнул в знак одобрения. Остальные члены королевской стражи были именно там, где им и полагалось быть, снайперы морской пехоты, которых Кэйлеб постоянно направлял в собор, были на своих местах, и все планы и меры безопасности, разработанные им и полковником Роупуоком, казалось, были на месте. Его огорчало, что им пришлось приложить такие дополнительные усилия, чтобы гарантировать безопасность Кэйлеба, но попытка убийства Стейнейра и пожар, уничтоживший первоначальное здание королевского колледжа, не оставили им выбора. А положение Мерлина в качестве командира личной охраны Кэйлеба делало его, по сути, вторым в команде всей королевской стражи, несмотря на его относительно невысокий официальный ранг.

Как бы сильно большинство людей ни любили Кэйлеба, есть те, кто на самом деле не любит его в наши дни, - мрачно размышлял Мерлин. - И я был бы намного счастливее, если бы думал, что "приверженцы Храма" не организовались. Или если бы я, по крайней мере, знал достаточно о том, кто они такие и где они занимаются организацией, чтобы присматривать за ними. То покушение на Стейнейра было достаточно скверным, и оно было на волосок от успеха... во многом потому, что я не знал (и не знаю) достаточно о них и подобных им людях, чтобы заметить это заранее.

На самом деле, по многим причинам он предпочел бы не шпионить ни за кем из подданных Кэйлеба, включая тот факт, что это было похоже на нарушение прав, особенно когда никто абсолютно ничего не мог с этим поделать, даже если бы они поняли, что это происходит. Следить за политическими фигурами, такими как Нарман или Гектор, - это одно; играть роль подглядывающего за частными лицами - это совсем другое, и тот факт, что он не видел альтернативы, не делал его ни на йоту счастливее. На самом деле, это делало его менее счастливым. "Необходимость" была ядовито-соблазнительным аргументом, каким бы по-настоящему неопровержимым он ни был при случае, и Мерлин не хотел, чтобы у него вошло в привычку оправдывать злоупотребление своими способностями.

Эта часть о "развращении властью" беспокоит меня, - признался он себе. - Храмовая четверка является достаточным доказательством того, что это действительно так, и, в некотором смысле, моя "власть" даже больше, чем у них. Или, во всяком случае, могла бы быть. Достаточно плохо осознавать, что я во всех смыслах и целях потенциально бессмертен, не давая себе никаких простых объяснений для обращения с людьми, которые не бессмертны, как будто я каким-то образом "естественно превосхожу" их. Я не хочу таким образом отдавать частички своей души... если, конечно, Мейкел прав насчет того, что она у меня все еще есть.

Интересно, если...

Его самоанализ был внезапно прерван, когда открылась дверь и в нее вошли Кэйлеб и Шарлиэн.

Кэйлеб был великолепен в белых бриджах и традиционной чарисийской тунике из коричневато-янтарного хлопчатого шелка, отделанной насыщенно-зеленым и расшитой черно-золотым кракеном его Дома. Рубины и сапфиры официальной короны государства сверкали на его темных волосах, как вспышки красного и синего огня; малиновый плащ его полных придворных регалий, отороченный снежно-белым мехом зимней шкуры горного ящера-резака, был наброшен на его плечи; и катана, которую Мерлин предоставил ему, следовала рядом с ним в недавно изготовленных черных ножнах, украшенных ограненными драгоценными камнями и отделанных серебром.

Шарлиэн присутствовала на утренней мессе в одном из роскошных, сшитых на заказ платьев, которые она привезла из Чисхолма, но для этой церемонии она надела чарисийское свадебное платье. Решение было за ней - Кэйлеб на самом деле был за то, чтобы она надела платье в стиле Чисхолма как символ объединения их двух королевств, - но как только она заявила о своем желании, швеи Теллесберга схватились в нешуточном смертельном поединке, чтобы выяснить, кому будет позволено разработать и изготовить это платье, которое будет носить королева. Соревнование было не просто напряженным, но характеризовалось скрупулезно вежливыми, крайне ядовитыми репликами. Мерлин был немного удивлен, когда все было улажено без кровопролития, и подозревал, что между конкурирующими портнихами и их потомками произойдут кое-какие междоусобицы на несколько поколений до пятого или шестого колена.

Несмотря на это, он - и Кэйлеб - были вынуждены признать, что выбор королевы был вдохновенным. Разнесся слух, что она настояла на том, чтобы надеть на свою свадьбу одежду по-чарисийски, и это быстро стало еще одним фактором того, как ее будущие подданные-чарисийцы приняли ее в свое коллективное сердце.

Мало того, - подумал Мерлин, рассматривая ее внешность глазами как мужчины, которым он стал, так и женщины, которой была Нимуэ Элбан, - чарисийская мода идеально подходила ей. Ее волосы были уложены в искусно струящуюся прическу, которая выглядела простой и непреднамеренной, несмотря на то, что Сейрей Халмин, Мейре Ливкис и двум помощницам потребовалось буквально несколько часов, чтобы привести их в нужное положение. Ее платье напоминало цветок белого горного шиповника, с длинной юбкой кобальтово-синего цвета, которая при ее движении кружилась и танцевала вокруг ее стройных ног, и лифом почти ослепительно белого цвета, украшенным мелкими брызгами чарисийского жемчуга и нежной пеной бриллиантов. Лиф, как и вставки на юбке, был отделан золотой нитью, а накидка на плечах в тон глубокому, насыщенному синему цвету юбки ее платья была отделана тем же белым мехом, что и у Кэйлеба. Тот факт, что национальными цветами Чисхолма - и Дома Тейт - были королевский синий и серебристый, был счастливым совпадением, превращенным ею в преднамеренный символизм, который ни для кого не остался незамеченным. Ее вышитые туфли-лодочки отражали бело-голубой цвет ее свадебного платья и отражали солнечный свет от драгоценных камней и серебряных нитей всякий раз, когда движение ее юбки позволяло им выглянуть наружу, а каблуки были достаточно высокими, чтобы макушка ее головы едва доставала до плеча Кэйлеба.

Не могу представить себе никого, кто был бы больше похож на королеву, - думал Мерлин, пока по коридору шуршала ткань, а ожидающие придворные отвешивали глубокие поклоны и реверансы. - И у нее определенно есть фигура, чтобы идеально носить этот сшитый на заказ лиф и юбку!

В отличие от придворных, Мерлин и сержант Сихэмпер, как двое мужчин, непосредственно ответственных за сохранение жизни жениха и невесты, не поклонились и не присели в реверансе, и Мерлин обнаружил, что его губы пытаются изогнуться в улыбке.

Каждый из чисхолмских королевских стражников, сопровождавших Шарлиэн в Теллесберг, был настоящим профессионалом, полностью преданным своей королеве. Они предприняли обдуманные и добросовестные усилия, чтобы вписаться в существующую структуру и процедуры королевской чарисийской стражи, а капитан Гейрат, их командир, был молод, умен и трудолюбив. У него сложились отличные рабочие отношения с полковником Роупуоком, командиром чарисийской стражи, и с Мерлином, но так же, как Мерлин был личным оруженосцем Кэйлеба, а также командиром личной стражи короля, Сихэмпер был личным оруженосцем Шарлиэн, и Гейрат оставил текущие детали управления ее охраной в мозолистых, компетентных руках Сихэмпера.

Мерлин был рад, что он это сделал. Он полюбил и зауважал Эдуирда Сихэмпера, а преданность чисхолмского стражника Шарлиэн была абсолютной. Не только это, но и тот факт, что он был ее оруженосцем буквально с детства, также означал, что он был единственным членом ее охраны, который мог усадить ее и прочитать лекцию в одобренной, изысканно вежливой манере, помахивая пальцем, когда это было необходимо. К сожалению, Сихэмпер не был таким невозмутимым и бесстрастным, каким ему нравилось притворяться. На самом деле, его отношение к Шарлиэн часто напоминало Мерлину любящего, но раздраженного родителя, особенно когда она настаивала на том, чтобы сделать что-то глупое, например, спуститься по трапу корабля в совершенно чужом королевстве без единого телохранителя.

По крайней мере, несколько членов королевской чарисийской стражи считали, что Сихэмпер был суетливым, параноидальным человеком. В конце концов, для Кэйлеба вряд ли имело бы смысл приглашать Шарлиэн в Чарис, чтобы жениться на ней, если бы он - или его стражники - намеревались допустить, чтобы с ней что-нибудь случилось, и некоторые из них действительно были склонны обижаться на его очевидное недоверие к их компетентности. Мерлину, с другой стороны, было трудно винить его, особенно когда он размышлял о том факте, что у Сихэмпера не было собственного доступа к таким вещам, как снарки.

Теперь он и Сихэмпер коротко посмотрели друг другу в глаза, кивнули друг другу и начали дипломатично выводить своих юных подопечных из дворца к ожидающему экипажу.

И, конечно же, - сардонически подумал Мерлин, - к остальной части охраны.

- Ваши величества, князь Нарман и княгиня Оливия.

Нарман Бейц прошел мимо кланяющегося камергера с пожизненно присущим ему апломбом. По выражению его лица никто не мог догадаться, что пухлый маленький князь шел не в свой собственный тронный зал. Его жена была такого же роста, как он, и гораздо стройнее, и у нее тоже был жизненный опыт дворянки и княгини-консорта, но она не могла сравниться с его кажущимся спокойствием. Никто не мог бы назвать ее откровенно нервной; в то же время никто не мог сомневаться, что она предпочла бы оказаться где-нибудь в другом месте.

Они прошли по тому же полированному каменному полу, по которому до них шел граф Пайн-Холлоу, и Нарман подумал о том, как изменился тронный зал - или, по крайней мере, его обитатели, - когда они остановились перед той же парой тронов. Кэйлеб носил государственную корону Чариса, которая недавно также стала императорской короной государства, в то время как Шарлиэн носила корону лишь незначительно меньшего размера без рубинов государственной короны. Несмотря на короны, ни на одном из них не было, по крайней мере, полных придворных регалий, за что Нарман был глубоко - хотя и втайне - благодарен. Оливия выглядела величественно и красиво в полном облачении; Нарман выглядел как круглый пушистый шар, у которого каким-то образом появились голова и ноги.

Коротенькие ножки.

Полагаю, хорошо, что я решил сделать это до того, как в первый раз действительно увидел Кэйлеба, так сказать, во плоти, - подумал князь Эмерэлда с оттенком прихоти. - Если бы у меня было время увидеть своими глазами, какой он высокий, широкоплечий и отвратительно красивый, и вызвать у себя подобающее состояние яростной ревности, я, возможно, все-таки не смог бы этого сделать. Когда тебе отрубают голову, это гораздо менее раздражает, чем признать, что человек, которому ты собираешься сдаться, гораздо больше похож на короля, чем ты сам.

Эта мысль привела его к подножию ожидающих тронов, и он низко поклонился, в то время как Оливия сделала реверанс.

- Ваши величества, - пробормотал он.

- На самом деле, князь Нарман, - сухо сказал Кэйлеб, - мы приняли решение слегка пересмотреть протокол. Поскольку моя жена и я, - Нарман задался вопросом, услышал ли сам Кэйлеб глубокое, гордое удовлетворение в ударении, которое он сделал на слове "жена", - оба являемся правящими главами государства в наших собственных правах, и поскольку всегда есть возможность путаницы, было решено, что, хотя правильно и уместно обращаться к любому из нас по отдельности "величество" в отсутствие другого, надлежащий протокол теперь заключается в том, что в Чарисе, когда мы присутствуем оба, ко мне должным образом обращаются "ваше величество", в то время как к ней должным образом обращаются "ваша светлость". В Чисхолме, там, где мы также проведем примерно полгода, к ней будут обращаться "ваше величество", а ко мне - "ваша светлость".

- А, я понимаю, ваше величество. - Нарман почувствовал, как его губа пытается дернуться в чем-то, что, как он подозревал, было бы улыбкой, если бы он позволил ей проявиться: - Легко могу понять, где это могло вызвать замешательство. Конечно, я совершенно уверен, что когда весть о вашем браке - не говоря уже о вашей коронации в качестве императора - достигнет Зиона, реакция будет значительно хуже, чем "замешательство".

- Можно только надеяться, - ответил Кэйлеб, затем откинулся на спинку своего трона и склонил голову набок. - И раз уж мы заговорили о новостях, достигающих Зиона, уверен, что они будут одинаково встревожены известием о вашем прибытии сюда и причиной вашего визита. Могу я предположить, что ваши договоренности с коммодором Жэзтро и герцогом Солэмэном должным образом... обезопасили ваш тыл, скажем так, от епископа-исполнителя Уиллиса и его реакции на ваше решение?

Нарман ухитрился не моргнуть ни одним глазом и не позволить своей челюсти отвиснуть от изумления. И, - напомнил он себе мгновение спустя, - замечание Кэйлеба не обязательно подразумевало какие-то особые знания о его собственной недавней деятельности. У него уже было достаточно доказательств того, что Армаки были пугающе умной и компетентной династией. Такому умному человеку, как Кэйлеб, не потребовалось бы много времени, чтобы понять, что должен был сделать Нарман, чтобы защитить себя от реакции Церкви. И после выяснения, что он сделал, был бы всего лишь один короткий, простой шаг к выводу, кого он выбрал для исполнения этого действия.

Тем не менее, это впечатляющий разговорный гамбит, - признался он себе.

- Полагаю, что добрый епископ-исполнитель в настоящее время гостит во дворце Эрейстор, ваше величество, - спокойно сказал он. - Уверен, что мой персонал удовлетворит все его потребности, и он может оставаться нашим гостем до тех пор, пока нам не удастся разрешить любые... недоразумения.

- Возможно, мы могли бы послать епископа Жирэлда, чтобы помочь ему найти путь к истине, - предложила Шарлиэн. Нарман вежливо посмотрел на нее, и она пожала плечами. - Епископ Жирэлд предоставил свои услуги в распоряжение архиепископа Мейкела после убийства архиепископа Эрейка от рук инквизиции. Возможно, его собственный опыт в роли епископа-исполнителя Чариса позволит ему привести епископа-исполнителя Уиллиса к более точному пониманию того, что на самом деле означает раскол между Церковью Чариса и Церковью Зиона.

- Он действительно мог бы оказать благотворное влияние, ваша светлость. - Нарман еще раз поклонился ей. - Во всяком случае, я не вижу, как это может повредить.

- Тогда, если архиепископ захочет отправить его в Эрейстор, мы, конечно, так и сделаем, - сказал Кэйлеб. - Тем временем, однако, необходимо соблюсти некоторые формальности.

- Действительно, так, ваше величество, - признал Нарман.

- В таком случае, считаю, что есть только один предварительный вопрос, который должен быть задан и на который нужно ответить перед глазами нашего двора и наших советников, а также Божьего ока. И этот вопрос заключается в том, принимаете ли вы, полностью и безоговорочно, условия, временно принятые с вашей стороны графом Пайн-Холлоу?

- Ваше величество, я принимаю. - Нарман снова поклонился, более глубоко. - И поскольку, как вы сказали, в настоящее время мы находимся под пристальным вниманием вашего двора и ваших советников, я также прошу разрешения сказать следующее. Условия, которые вы и ее светлость сочли нужным предложить моим подданным, моему Дому и мне как личности, гораздо более щедры, чем я когда-либо ожидал или мог разумно просить. Из-за этой истины и из-за того, что я осознаю ее, я хочу выразить свою глубокую благодарность.

- Условия таковы, каковы они есть, милорд, - ответил Кэйлеб через мгновение. - Не буду отрицать, что у меня было сильное искушение быть... менее щедрым. Но месть за прошлую вражду - вещь мелкая и ядовитая. В наши дни в мире происходит гораздо больше событий, чем традиционные ссоры и перепалки между Эмерэлдом и Чарисом. Эти вещи не оставляют времени для наших мелких локальных споров, и я не предлагаю оставлять какие-либо гноящиеся язвы, чтобы отравить всех нас, когда мы сталкиваемся с величайшим вызовом в нашей жизни. Ее величество и я предложили эти условия не из-за того, как сильно мы вас любим; мы предложили их, исходя из реалистичного понимания необходимости сделать из бывших врагов надежных союзников перед лицом угрозы, которую представляет "храмовая четверка".

- Тот факт, что щедрые условия могут быть и мудрыми, делает их не менее щедрыми, ваше величество, - сказал Нарман.

- Возможно, и нет. Но теперь пришло время разобраться с этими формальностями.

- Конечно, ваше величество.

Нарман в последний раз ненавязчиво сжал руку жены, затем отпустил ее и шагнул вперед, к ожидающей его подушке. Расположение этой подушки свидетельствовало о том, насколько все изменилось. Это было не прямо перед троном Кэйлеба. Вместо этого она была помещена между двумя тронами, и, когда князь опустился на нее на колени, архиепископ Мейкел протянул ему золотой экземпляр Священного Писания, украшенный драгоценными камнями. Князь поцеловал обложку книги, затем положил на нее правую руку и посмотрел в глаза Кэйлебу и Шарлиэн.

- Я, Нарман Хэнбил Грейм Бейц, клянусь в верности императору Кэйлебу и императрице Шарлиэн из Чариса, - сказал он четко и внятно, - быть их настоящим человеком, сердцем, волей, телом и мечом. Сделать все возможное, чтобы выполнить свои обязательства перед ними, перед их коронами и перед их Домом, всеми способами, поскольку Бог даст мне возможность и остроту ума для этого. Я приношу эту клятву без умственных или моральных оговорок и отдаю себя на суд императора и императрицы и Самого Бога за верность, с которой я чту и выполняю обязательства, которые я сейчас принимаю на себя перед Богом и присутствующими.

На мгновение воцарилась тишина. Затем Кэйлеб положил свою руку поверх руки Нармана на Писание, а Шарлиэн положила свою руку поверх руки Кэйлеба.

- И мы, Кэйлеб Жан Хааралд Брайан Армак и Шарлиэн Адел Эйлана Армак, принимаем вашу клятву, - твердо ответил Кэйлеб. - Мы обеспечим защиту от всех врагов, верность за верность, правосудие за правосудие, преданность за преданность и наказание за нарушение клятвы. Пусть Бог судит нас и наших, как Он судит вас и ваших.

В течение бесконечного мгновения все трое смотрели друг другу в глаза в сердце глубокой тишины. И тогда, наконец, Кэйлеб криво улыбнулся

- А теперь, милорд, вам, вероятно, следует встать. Полагаю, что у нас с вами - и у ее светлости - есть кое-что, что нужно обсудить.

Робейр Дючейрн задавался вопросом, сможет ли он когда-нибудь снова пересечь площадь Мучеников, не вспомнив кровавый ужас казни Эрейка Динниса. Осенний холод тяжело лег на город Зион, несмотря на солнечный день, но его дрожь не имела ничего общего с температурой, когда он смотрел на парящую колоннаду Храма Божьего и зеркально отполированный купол за ним с героической скульптурой архангела Лэнгхорна, высоко поднявшего скипетр своей святой власти, и вспомнил тот ужасный день. Затем он замер на месте, закрыв глаза в безмолвной молитве, хотя и не мог бы точно сказать, о чем именно он молился.

Тревожные времена, - подумал он про себя, - снова открывая глаза и продолжая идти через площадь к Храму. Тревожные времена... и пугающие.

Банальность его собственных мыслей раздражала, но от этого они не становились менее точными. Сила его вновь обретенной веры помогла, и он нашел много отрывков из Священного Писания, дающих огромное утешение, но ни один отрывок из Священного Писания не говорил ему, что он должен делать.

Ну, Робейр, это не совсем точно, не так ли? - сардонически подумал он. - Ты точно знаешь, что тебе следует делать. Вопрос только в том, как ты это сделаешь.

Он снова остановился, обдаваемый брызгами бесчисленных фонтанов, обдуваемых свежим ветерком, и пристально посмотрел на то самое место, где погиб Диннис. Казнь павшего архиепископа была самой ужасной вещью, которую Дючейрн когда-либо видел, когда-либо представлял. Он не был шулеритом. Он читал о наказаниях, которые, по мнению архангела Шулера, должны быть назначены отступнику и еретику, но никогда не позволял своему разуму зацикливаться на них. Они были одним из тех неприятных аспектов жизни, к чему призывало Писание, но чего Робейр Дючейрн никогда не ожидал увидеть на самом деле, не говоря уже о том, чтобы помочь причинить вред. И он помог. Бывали времена, особенно когда сны приходили посреди ночи, когда ему хотелось притвориться, что этого не было. Но решение казнить Динниса было принято храмовой четверкой, и поэтому Робейр Дючейрн понес свою долю кровавой вины. Хуже того, он полностью отдавал себе отчет в том, что первоначальное решение казнить бывшего архиепископа Чариса было принято из соображений прагматизма, из соображений целесообразности. И последние слова Динниса, его вызов великому инквизитору с самого края могилы, встревожили Дючейрна.

Этому человеку была обещана легкая смерть - или, по крайней мере, более легкая, - если только он сыграет свою роль. Предполагалось, что Дючейрн не должен был знать об этом соглашении, но он знал, и это делало неповиновение Динниса еще более озадачивающим. Если, конечно, самое очевидное объяснение не было также правильным, и человек действительно верил в то, что он сказал.

Что он, несомненно, и сделал, - сказал себе Дючейрн, глядя на то место, где измученному человеческому существу наконец-то позволили умереть. - Вот что по-настоящему мучает тебя в этом, не так ли, Робейр? Что бы ни происходило сейчас, ты - ты и остальные трое - привели это в движение. Что бы ни натворил Чарис с тех пор, как вы и ваши друзья организовали нападение на него, вы были теми, кто это начал. Ты подтолкнул Чарис к его отвратительным действиям. Любое животное будет бороться за свою жизнь, за жизни своих детенышей, если вы загоните его в угол, и это именно то, что вы сделали с Чарисом, и Диннис это знал. Не только знал это, но и имел смелость заявить об этом даже после того, как инквизиция вынесла приговор о его смерти.

Эта мысль часто приходила ему в голову в последнее время, и с силой своей возрожденной веры он заставил себя еще раз взглянуть ей в лицо. Он молился Богу и Лэнгхорну, умоляя их простить его за катастрофические решения, которые спровоцировали немыслимое, но тот факт, что он глубоко и искренне раскаивался в своей ответственности за них, не освобождал его от обязанности что-то с ними делать. Его долгом было бы противостоять бедствию и каким-то образом провести Церковь Ожидания Господнего через испытание, с которым она столкнулась, независимо от того, как оно произошло; роль, которую он сыграл в провоцировании этого испытания, только усилила его ответственность.

И каким бы трудным ни было путешествие, - еще раз сказал он себе, - в конечном счете может быть только один пункт назначения. Это Божья Церковь, учрежденная самими архангелами для спасения душ всех людей. Во что бы ни верили эти заблудшие души в Чарисе, Мать-Церковь должна быть сохранена в неприкосновенности. И поскольку она должна, она это сделает. Другого исхода быть не может... до тех пор, пока мы, защищающие ее, остаемся верны ей, Писанию, архангелам и Богу.

Он верил в это. Он знал это. Чего он не знал, так это того, простит ли его когда-нибудь Бог за те поступки, к которым он уже приложил руку.

Он еще раз посмотрел на место, где Эрейк Диннис умер своей ужасной смертью, задаваясь вопросом, скольких еще других инквизиция подвергнет той же ужасной участи, прежде чем будет удовлетворен вызов законному верховенству Матери-Церкви. Затем он покачал головой, спрятал руки в теплые широкие рукава сутаны и продолжил свой путь.

Активный датчик снарка был установлен на правом плече Гектора из Корисанды, где он предоставлял Мерлину, среди прочего, чрезвычайно детальный обзор волос на ухе князя. Были времена - много раз, - когда Мерлин испытывал сильное искушение использовать способность датчиков к самоуничтожению, чтобы раз и навсегда исключить Гектора из уравнения. Дистанционно управляемые пульты были сконструированы так, чтобы они могли работать вместе со своими клонами для уничтожения специально выбранных цепей во вражеских устройствах с помощью их зажигательных кумулятивных "таблеток самоубийства", и для него не составило бы особого труда ввести несколько из них глубоко в слуховой проход корисандца и использовать их комбинированные заряды, чтобы устранить его, пока он спал.

К сожалению, он не смог бы скрыть то, что произошло, и даже если целители Сэйфхолда обучались наизусть в соответствии с Книгой Паскуале, а не на какой-либо научной основе, при любом посмертном обследовании было бы трудно объяснить вспышку внутри слухового прохода пламени взрыва, достаточного для прожигания отверстий в закаленных стальных пластинах. Едва ли стоило обдумывать вопросы, которые при этом возникнут, включая неизбежные утверждения о том, что чарисийцы, должно быть, сделали это с помощью черных искусств, предоставленных им их истинной госпожой Шан-вей (что, в конце концов, было бы неприятно близко к истине).

Достаточно того, что все в Корисанде уже думают, что однажды мы пытались убить его, - размышлял Мерлин, переводя поле зрения сенсора с волосатой мочки уха князя на поросший травой склон холма, где Гектор, его дочь и граф Корис сидели на своих лошадях радом с графом Энвил-Рок. - Добавление к этой смеси обвинений в колдовстве не могло бы сделать ничего лучше!

Эта мысль вызвала легкую улыбку на его губах, но его веселье исчезло, когда он подумал о том, что здесь собирался увидеть Гектор.

Мэнчир опережал Теллесберг по времени на шесть часов. Хотя до того, как над столицей Кэйлеба взойдет солнце, оставалось еще несколько часов, в Корисанде уже наступило утро, и войска, которым было поручено продемонстрировать Гектору свое новое оружие, ждали его и княжну почти час.

- Хорошо, Райсел, - сказал Гектор. - Ваши доклады были достаточно интересными. Я с нетерпением жду возможности увидеть настоящее оружие.

- Не думаю, что вы будете разочарованы, мой князь, - сказал ему Энвил-Рок.

- Я и не рассчитываю на это, - заверил Гектор графа.

Энвил-Рок ухмыльнулся ему, затем кивнул молодому офицеру, стоящему рядом с ним. Молодой человек поднял флаг с травы у своих ног и энергично замахал им над головой. Кто-то внизу, на развернутой батарее орудий, увидел это и помахал другим флагом в ответ, и ожидающие орудийные расчеты перешли к действию.

Сами орудия выглядели странно, особенно по сравнению с тем, что Симаунт разработал для Чариса. Стволы выглядели короткими и обрубленными, что имело смысл, - предположил Мерлин, - поскольку они были скопированы непосредственно с эскизов, которые капитан Мирджин отправил домой. Мирджин зарисовал только карронады, которые были установлены на бортах чарисийских галер, а не длинные орудия, которые они установили в качестве погонного вооружения, и большая часть новой корисандской артиллерии создавалась по этому образцу.

Граф Тартариэн осознал последствия меньшей дальности стрельбы "карронад", как только флот начал испытательные стрельбы, и третья серия морской артиллерии удлинила ствол, чтобы увеличить дальность стрельбы - Энвил-Рок и его сын были знакомы с модифицированными, более длинными морскими орудиями, но для своей новой полевой артиллерии они решили придерживаться образца карронады, которая при той же массе металла позволяла им использовать в полевых условиях значительно более мощные орудия, и даже "полевые карронады", как решил Мерлин, их нужно было называть, чтобы отличить их от настоящих полевых орудий, имели в несколько раз большую дальность стрельбы, чем гладкоствольные мушкеты с фитильным замком. Против пехотного оружия такого рода артиллерия, разработанная Энвил-Роком, имела большой смысл. К сожалению - или, возможно, к счастью, с точки зрения Мерлина - Энвил-Рок не знал о том факте, что чарисийские морские пехотинцы теперь вооружены винтовками, а не гладкоствольными ружьями.

Не то чтобы его карронады не были достаточно большой занозой в заднице, чтобы не принимать их во внимание, - мрачно подумал Мерлин. - И он и его сын, безусловно, были правы насчет того, что нужно увеличивать выбрасываемую массу. На лафетах размером с те, которые мы используем для двенадцатифунтовок, они собираются устанавливать двадцатичетырехфунтовые орудия, и выявится много случаев, когда мы не сможем использовать против них максимальную дальность стрельбы наших винтовок. Что будет больно. Очень.

И если они еще не разобрались в винтовках, то сверхумный заноза в заднице сын Энвил-Рока, очевидно, разобрался в значении кремневых замков, которые наша артиллерия использует вместо медленных фитилей.

Новые кремневые ружья размером с мушкет, которые уже поступили в корисандскую армию, возможно, все еще были гладкоствольными, но они должны были стрелять намного быстрее и быть намного удобнее, чем фитильные мушкеты старого образца. К счастью, корисандцы столкнулись с проблемой производства небольших и легких деревянных ствольных лож для переделанного оружия, но у них все равно будет гораздо больше их в наличии, чем надеялись Мерлин и Кэйлеб.

Пока он размышлял о мрачных последствиях существования полевых карронад и новых мушкетов, орудийные расчеты были заняты своим делом. Он также отметил, что они в полной мере использовали концепцию упакованных зарядов. По крайней мере, они все еще использовали порошкообразный порох - в записях Мирджина явно не говорилось, как изготавливается гранулированный порох, - а это означало, что при той же массе он был слабее, и что даже индивидуально упакованные заряды имели тенденцию разделяться на составляющие их ингредиенты, если их перевозить очень далеко. Но хотя все это было понятно, они все равно значительно повысили скорострельность своей артиллерии.

И это еще одно место, где им помогут их более короткие орудийные стволы, - размышлял Мерлин. - Их артиллеристы смогут стрелять быстрее, чем наши, а это значит, что башмак, по крайней мере, будет на другой ноге ...и при этом чертовски отдавливая наши пальцы.

Далекий флаг, опущенный на время подготовки артиллерии, снова взмахнул, а затем загремели орудия. Ровное, твердое, тупое сотрясение отдавалось в ушах наблюдающих, их лошади вздрагивали под ними от незнакомого шума, а укороченные стволы оружия делали вспышки выстрелов еще более впечатляющими. Идеально круглые, грязно-белые кольца дыма уносились легким ветерком, и ядра из пушек с ужасающей силой врезались в ожидающие цели.

В качестве демонстрационных мишеней барон Симаунт предпочитал набитые соломой манекены, и Мерлин всегда находил облака летящих золотистых стеблей очень - даже отвратительно - эффектными для выражения его точки зрения. Граф Энвил-Рок, с другой стороны, предпочитал бочки с водой, и огромные, сверкающие на солнце брызги, когда ядро пробивало клепки бочек, были впечатляющими. Так же как и продемонстрированная артиллеристами скорострельность, когда они выполняли рутинную работу со своими орудиями так же плавно и эффективно, как и любой чарисийский орудийный расчет.

Хотел бы я, чтобы другая сторона состояла исключительно из идиотов, - мрачно подумал Мерлин, наблюдая, как зарождающаяся полевая артиллерия Корисанды демонстрирует свои возможности князю Гектору. - Эти твари станут настоящими суками в деле, особенно на любой короткой дистанции. А учитывая, насколько меньше металла содержится в каждой карронаде, их литейные цеха могут выпускать их больше - и быстрее - за то время, которое у них есть.

В долгосрочной перспективе, он был уверен, более длинные полевые орудия Симаунта должны быть в состоянии справиться со своими более короткоствольными корисандскими аналогами. Но "долгосрочная перспектива" была не тем, на что он особенно хотел полагаться, не тогда, когда "краткосрочная перспектива" должна была быть устлана чарисийскими телами. По крайней мере, отсутствие каких-либо экспериментов корисандцев с винтовками означало, что чарисийская пехота сохранит значительное преимущество в любом виде дальнего боя. Одно это должно в значительной степени гарантировать тактическое превосходство на поле боя.

С другой стороны, французские винтовки превосходили прусские во франко-прусской войне, и это не помешало прусской артиллерии надрать задницу французской армии. Вот это веселая мысль, Мерлин!

Он поморщился, продолжая наблюдать за демонстрацией, разыгрывающейся на тыльной стороне его век, пока он сидел в своей затемненной комнате. Кэйлеб не обрадуется, услышав об этом, - решил он, - но в этом могут быть и свои плюсы. Теперь, когда Нарман больше не был врагом, вопрос о том, что представляет собой следующую естественную стратегическую цель для Чариса, был радикально упрощен. Сейчас, после наблюдений за новым оружием, которое Гектор вводил в действие, Мерлину стало очевидно, что пришло время ускорить их график вторжения в Корисанду.

Я просто надеюсь, что мы сможем достаточно ускорить это, - подумал он.

Настроение в тронном зале было отвратительным.

Хотя официальное сообщение еще не было доставлено, слухи о его содержании распространялись как лесной пожар с тех пор, как "Кракен" и торговые суда под его защитой прибыли в Теллесберг двумя часами ранее. Капитан Фишир немедленно отправил письмо во дворец, объявив о своем возвращении и предупредив своего короля (только Кэйлеб теперь технически был "императором") и королеву (которая также была императрицей, и о которой он понятия не имел, когда отплывал), что у него есть важные новости. Теперь Фишир шел по полированному каменному полу к парным тронам, и его мрачное выражение лица предупреждало всех, что слухи были слишком точны.

Капитан впервые посещал дворец для личной встречи со своим королем, и было очевидно, что он нервничал. С другой стороны, важность его миссии, казалось, обеспечивала противоядие от любого волнения, которое он мог испытывать. Сопровождавший его камергер коснулся его локтя и что-то прошептал ему на ухо, остановив его на должном расстоянии от тронов, и Фишир отвесил своему повелителю несколько неуклюжий, но глубоко уважительный поклон.

- Ваше величество, - сказал он, а затем поспешно добавил: "и ваша светлость", - в сторону Шарлиэн, поскольку он, очевидно, вспомнил свое последнее наставление.

- Капитан Фишир, - ответил Кэйлеб. Капитан выпрямился, и император посмотрел ему прямо в глаза. - Я прочитал ваше письмо с большим беспокойством, капитан. Понимаю, что вы смогли сообщить мне лишь самые незначительные подробности, но прежде чем вы скажете что-нибудь еще, я хочу признать перед этими свидетелями, - он махнул рукой в сторону придворных чиновников и различных аристократов вокруг них, - насколько корона и я лично благодарны вам. Вы хорошо поработали, капитан. Очень хорошо. Так, - на этот раз Кэйлеб отвел взгляд, позволяя своим глазам осмотреть людей, на которых уже указывала его рука, - как я только мог ожидать даже от чарисийского моряка.

Фишир покраснел от удовольствия, но мрачность его лица не исчезла, и Кэйлеб откинулся на спинку своего трона.

- А теперь, капитан, - сказал он, - боюсь, вам пора рассказать нам о том, что случилось. Я хочу, чтобы все услышали это непосредственно от вас.

- Да, ваше величество. Фишир глубоко вздохнул, явно собираясь с духом, затем начал. - Мы стояли на якоре в порту Фирейд, ваше величество. Была некоторая напряженность, но до той ночи у нас не было никаких реальных причин ожидать, что...

Бриз поднял белые шапки над Кингз-Харбор, когда императрица Шарлиэн вышла на зубчатые стены цитадели. Это было самое впечатляющее зрелище, - подумала она, - глядя вниз на крошечные модели кораблей, стоящие на якоре на сверкающем на солнце голубом мраморе с белыми прожилками. Ветер был прохладным, энергичным избавлением от дневной жары, а флаги и транспаранты вдоль зубчатых стен танцевали и дико хлопали, как будто аплодируя сцене, раскинувшейся перед ней. Эдуирд Сихэмпер, с другой стороны, казался менее впечатленным захватывающим видом, чем испытывавшим облегчение от того факта, что здесь, на зубчатых стенах, она была в безопасности от любых притаившихся убийц.

- На самом деле я не верю, что от тебя потребуется дорого продать свою жизнь, чтобы служить мне, Эдуирд, - сказала она мужчине, который провел свою жизнь, охраняя ее с тех пор, как она была маленькой девочкой.

- При всем моем уважении, ваше величество, я тоже так не думаю. Во всяком случае, не сегодня.

Она повернула голову, глядя на него с нежной улыбкой. Затем улыбка немного померкла, и она протянула руку и положила ее ему на плечо.

- Ты все еще думаешь, что все это было ужасной ошибкой, Эдуирд? - спросила она, ее тихий голос почти затерялся в раскатах грома флагов, хлопающих на ветру.

- Ваше величество, я никогда не должен был говорить что-либо...

- Не говори глупостей, Эдуирд. - Она сжала его покрытую кольчугой руку. - Я не верю, что тебе действительно нужно было что-то говорить с тех пор, как мне было одиннадцать!

Невольно рот стражника дрогнул в дрожащем подобии улыбки, и она рассмеялась.

- Эдуирд, Эдуирд! - Она мягко потрясла его за руку. - Как жаль, что ты потратил так много времени, работая над своим бесстрастным лицом, когда единственный человек, которого ты действительно хочешь одурачить, может читать тебя, как книгу!

- Ну, вряд ли я виноват, что вы всегда были умны слишком, а не только наполовину, ваше величество, - ответил он.

- Да, это не так. И ты все еще не ответил на мой вопрос. Ты все еще думаешь, что все это было ужасной идеей?

Сихэмпер мгновение смотрел на нее, затем повернулся, чтобы посмотреть на гавань. Нечасто он встречался с королевой - императрицей, болван ты этакий! - он поправил себя - оказавшись вот так наедине. Действительно, теперь у нее было еще меньше личной жизни, чем тогда, когда она была "всего лишь" королевой Чисхолма.

- Ваше величество, - сказал он наконец, не отрывая взгляда от галеонов, стоящих на якоре так далеко под ними, - я не знаю. Должен признать, что император лучший человек - лучший муж для вас, - какого вы могли найти и как я надеялся когда-либо. Это хорошо, что вы нашли кого-то, кого, я думаю, вы действительно можете полюбить, и кто может любить вас в ответ. - Он посмотрел на нее в последний раз. - Если честно, немногие короли или королевы могут сказать это. Но является ли эта "империя Чарис" хорошей идеей или плохой идеей... Это больше, чем я могу сказать.

- Знаешь, Эдуирд, это был только вопрос времени, - мягко сказала она. Настала ее очередь повернуться обратно к якорной стоянке, ее глаза расфокусировались, когда она смотрела в голубую даль залива Хауэлл, простиравшегося до алмазно-твердого горизонта за волнорезом гавани. - Чего бы я ни хотела, что бы я ни предпочла, приближался день, когда у меня не было бы другого выбора, кроме как самой бросить вызов совету викариев. Я всегда этого боялась. Когда Клинтан и остальные члены храмовой четверки решили уничтожить Чарис и использовать нас для этого, я поняла, что мои опасения оправдались.

Сихэмпер сложил руки за спиной в позе "парадного отдыха", глядя на ее прямой, как меч, позвоночник.

- А потом, каким-то образом, Чарис выжил. Не просто выжил, но и уничтожил флоты, посланные против нее... включая мой собственный. И пока я все еще задавалась вопросом, что мне делать, как Чисхолм и все, что мне дорого, могут каким-то образом найти способ выжить, Кэйлеб сделал мне предложение.

Она покачала головой, глубоко вдыхая тропический воздух. Для ее северных чувств Чарис часто было невыносимо жарким, и солнечный свет нужно было испытать на себе, чтобы поверить. Она была рада, что целители посоветовали ей быть осторожной, подвергая себя этому воздействию, в результате которого один или два члена ее группы, включая Мейру Ливкис, которая была менее осторожна, испытали мучительные солнечные ожоги.

Но все это было такой же частью экзотической красоты, которой очаровало ее королевство Кэйлеба, как круглогодичные свежие фрукты, кокосы, богатая и разнообразная кухня и живописные леса, ползущие по склонам чарисийских гор, как тропический зеленый мех. Все это так отличалось от всего, с чем она выросла, как в какой-то волшебной сказочной стране, и все же между чарисийцами и ее собственными чисхолмцами было так много общего. Различий, конечно, тоже. Возможно, их было даже больше, чем сходств. Но если различий было больше, то сходство было гораздо важнее, потому что под кожей, где жили их сердца и души, они были так похожи.

- Ваше величество, герцог этого не одобряет, - очень тихо сказал Сихэмпер, когда молчание Шарлиэн затянулось, и она глубоко, печально вздохнула.

- Да, он не одобряет, - призналась она.

Холбрук-Холлоу совершенно ясно дал понять, что неуклонно выступает против ее брака с Кэйлебом и негодует по этому поводу. Возможно, не публично. Даже дядя королевы - или императрицы - должен был быть осторожен в том, чтобы публично оспаривать ее политику, и как бы сильно он ее не одобрял, по целому ряду причин он никогда бы не позволил себе открыто выразить несогласие. Но Шарлиэн знала. Как и большинство ее советников, и хотя он, возможно, и не высказывал открытого несогласия, его позиция совершенно ясно давала понять, что его главные симпатии принадлежат сторонникам Храма, а не Церкви Чариса. Это, к сожалению, становилось очевидным почти для всех.

Включая Кэйлеба, - печально подумала она. - Ее муж никогда прямо не упоминал о чувствах ее дяди, но сам факт того, что он не упомянул о них, многое сказал такому проницательному человеку, как Шарлиэн.

- Он также не единственный, - сказал Сихэмпер, наконец-то позволив себе озвучить хотя бы часть того, что его беспокоило. - Я не лорд, ваше величество, и вряд ли им стану. Видит Бог, я даже никогда не хотел быть офицером! Но я прикрывал вашу спину с тех пор, как вы были девочкой, и, возможно, я кое-чему научился на этом пути, хотел я того или нет. И в Чисхолме есть люди, которым ни капельки не нравится этот брак, эта новая "империя". И куда бы это ни привело, им тоже не понравится,.

- Я знаю, что они есть. - Она сложила руки под грудью и повернулась к нему. - Хотя, думаю, их больше среди знати, чем среди простолюдинов.

- При всем моем уважении, ваше величество, эти благородия беспокоят меня больше всего, - откровенно сказал Сихампер.

- И, полагаю, это правильно. Видит бог, у нас гораздо больше шансов увидеть коварных аристократов, чем какой-либо спонтанный народный бунт. По крайней мере, против короны. Но даже если чисхолмцы не такие "наглые", как чарисийцы - пока! - они все еще гораздо менее нерешительны в проявлении своих чувств, чем подданные многих других королевств. Это то, что сам дядя Биртрим помог знати усвоить, и это нужно иметь в виду.

Сихэмпер медленно кивнул, хотя выражение его лица все еще было обеспокоенным. В ее словах был смысл. Простые люди Чисхолма приняли близко к сердцу свою "девочку-королеву", когда умер ее отец. Тот факт, что королева-мать Эйлана пользовалась огромной популярностью, конечно, не повредил, но именно бесстрашие, которое они почувствовали в "простой девушке", на которую так неожиданно и внезапно опустилась корона, по-настоящему покорило их. И магия никогда не исчезала. Даже сейчас, когда он знал, что многие из них лелеяли сомнения по поводу ее открытого неповиновения Церкви, этот глубокий резервуар любви нес их с собой.

Но даже у океана есть дно, - сказал он себе, пытаясь скрыть беспокойство, которое он испытывал, на лице.

- Я просто... не в восторге от того, что так долго отсутствую дома, ваше величество, - сказал он.

- Что? Не боишься фанатичных чарисийских убийц, преданных Церкви? - поддразнила она.

- Что касается этого, то у меня меньше забот на этот счет, чем было до того, как мы прибыли, и это не ложь. - Он покачал головой, печально улыбаясь. - Я признаюсь в этом, ваше величество. Не знаю, как вы это делаете, но чарисийцы тоже едят у вас из рук!

- Чепуха. - Настала ее очередь покачать головой, и она это сделала, гораздо более решительно, чем он. - О, не буду отрицать, что они приняли меня близко к сердцу, но, думаю, это имеет ко мне меньше отношения, чем к Кэйлебу. Они действительно любят его, ты же знаешь. Думаю, они были бы готовы приветствовать кого угодно, если бы думали, что это сделает его счастливым.

- Да? - Сихэмпер сардонически изогнул бровь. - И тот факт, что прекрасная молодая суверенная королева другого королевства, за тысячи миль отсюда, решила сделать их ссору с Церковью своей, не имеет к этому никакого отношения?

- Я этого не говорила.

- Да, вы этого не сделали, - фыркнул Сихэмпер. - Тем не менее, я волнуюсь меньше, чем раньше, и это факт. Конечно, ничуть не повредит, что королевская - я имею в виду имперская - стража точно знает, какой ужасной катастрофой покажется Чарису то, если они позволят, чтобы с вами что-нибудь случилось! Вообще-то не думаю, что ваш народ дома воспринял бы это по-доброму.

- Да, не думаю, что они бы поняли по-другому, - согласилась она с причудливой улыбкой.

- И не без оснований, - прорычал Сихэмпер, и выражение его лица снова стало серьезным. Затем он склонил голову набок. - Тем не менее, - признал он, - не буду отрицать, что почувствовал облегчение, когда оценил их как следует.

- Ты признаешь, что на тебя произвели впечатление чужие оруженосцы? - Она отступила назад, драматически прислонившись к зубцам стены для поддержки, прижав одну руку к сердцу, ее глаза расширились, и, несмотря на себя, он усмехнулся. Но он также укоризненно покачал головой, глядя на нее.

- Это не повод для смеха, ваше величество, и вы хорошо это знаете. А если вы этого не сделали, то это сделает барон Грин-Маунтин! Хотите послушать, что сказал мне барон перед тем, как мы отправились в Теллесберг?

- Пожалуй, нет. - Она поморщилась. - Я ожидаю, что он сказал мне много того же самого, если не так сильно. Хотя, знаешь, настоящей причиной, по которой он был таким... капризным, было мое решение оставить его дома в Черейте.

- "Капризным", не так ли, ваше величество? - Сихампер снова фыркнул.

- Среди прочего. Но в конце концов он также признал, что я была права. Мне пришлось оставить его, чтобы он присматривал за происходящим.

- Что вы имеете в виду, ваше величество, - немного мрачно сказал Сихэмпер, - так это то, что он единственный человек, которому вы можете доверять, даже если он не попадается вам на глаза четыре или пять месяцев кряду.

- Ну, да, - признала Шарлиэн.

- Думаю, что это то, что беспокоит меня больше всего, ваше величество, - откровенно сказал Сихэмпер. - Я на самом деле не беспокоюсь о вашей безопасности здесь, в Чарисе. Если бы я был склонен оставаться таким, капитан Этроуз уже вылечил бы меня. В некотором смысле этот человек даже более впечатляющ, чем рассказы о нем. Но я беспокоюсь о том, что происходит в Чисхолме, пока мы здесь.

- Честно говоря, это и меня больше всего беспокоит. - Она оглянулась на гавань. - Но это шанс, которым мы должны воспользоваться, и, по крайней мере, у меня есть мама и Марак, которые управятся за меня, пока я нахожусь в Чарисе. И, честно говоря, думаю, что Кэйлеб прав. Одному из нас первому придется провести время в королевстве другого, и, учитывая решения, которые должны быть приняты - и тот факт, что даже самый туповатый дворянин в Черейте должен знать, что в данный момент Чарис является военным стержнем - это должна быть я в Чарисе, а не он в Чисхолме.

- Я знаю это, ваше величество. - Он немного удивил ее, отвесив поклон. - Только надеюсь, что вы правы насчет способности барона жонглировать всеми драконьими яйцами, которые мы оставили.

- Я тоже, Эдуирд, - тихо сказала она, снова посмотрев на галеоны, стоящие на якоре далеко внизу. - Я тоже.

Ларис Шейкир, первый после Бога на галеоне "Рэптор", оторвался от разговора с Халом Урбаном, своим первым помощником, когда раздался новый пушечный залп, похожий на раскаты грома самого Лэнгхорна. Шхуна "Слэш лизард" снова неслась с наветренной стороны, нанося удары по флагманскому кораблю сопровождения конвоя, и Шейкир раздраженно покачал головой. Искалеченная галера осталась далеко за кормой остального конвоя, ползя на немногих оставшихся веслах, в то время как из ее насосов била белая вода - явное доказательство повреждений ниже ватерлинии.

- Подайте сигнал на "Слэш лизард", чтобы он прекратил обстрел! - резко сказал Шейкир своему сигнальному отряду.

- Есть, сэр, - подтвердил старший связист, и Шейкир оглянулся на Урбана.

- Мы всегда можем прикончить ее позже, при условии, что до этого она просто не утонет сама по себе, - прорычал он.

- Да, сэр. - Урбан кивнул, затем криво ухмыльнулся. - Думаю, что некоторые из наших шкиперов начинают забывать, чтобы мыслить как каперы!

- Тогда им лучше напомнить. - Шейкир покачал головой. - Я так же полон решимости выполнять указания короля - я имею в виду, императора - как и любой другой человек. Но во всем есть причина, Хал. И даже если бы я вообще не беспокоился о деньгах, тратить время на атаки на галеры, которые уже повреждены, - это лучший способ, который я могу придумать, чтобы упустить настоящие призы!

Урбан кивнул, и они вдвоем вернулись к созерцанию убегающих перед ними галеонов... и трех делфиракских военных галер, которые все еще были более или менее целы и отчаянно пытались прикрыть отход торговых судов.

Они бесстрашны, эти капитаны, - признал про себя Шейкир, сердито глядя на оставшиеся галеры. - Они уже видели, что случилось с остальной частью эскорта, и все еще пытаются удержать нас.

При нынешних условиях относительно слабого ветра эти галеры могли бы показать большинству атакующих чарисийских каперов пару чистых пяток, если бы они решили сбежать. Некоторые из более быстрых шхун, таких как "Слэш лизард" или "Фист оф Чарис", вероятно, в любом случае смогли бы догнать их, но более крупные и медленные галеоны, такие как "Рэптор", никогда не могли надеяться на это.

К счастью, делфиракские галеоны, которые были тем, чего действительно хотели каперы, были значительно медленнее и менее устойчивы к погодным условиям, чем "Рэптор" или три других галеона Шейкира. С их старомодными планами парусов и высокими надводными бортами они с таким же успехом могли быть плавучими якорями для галер. Вся храбрость в мире не смогла бы изменить того, что должно было случиться с этим конвоем, и командиры галер должны были это знать, но все же они упрямо оставались между каперами и их добычей.

"Уор хаммер", ведущий галеон "эскадры" Шейкира, был уже достаточно близко, чтобы своими передними погонными орудиями начать атаку на самую заднюю из оставшихся галер. Еще двадцать или тридцать минут, и он сможет достать огнем и галеоны. А шхуны "Уиндкрест" и "Си кисс" уже обогнали торговые суда, держась с наветренной стороны от галер сопровождения и вне досягаемости их бортовых орудий. На самом деле, "Уиндкрест" уже отклонялся, держа курс на перехват ведущего делфиракского галеона, и галеры ничего не могли с этим поделать.

Из панорамы, - размышлял Шейкир, - получилась бы великолепная картина. Хотя он никогда не проходил формального обучения, у него была личная страсть к холсту и масляным краскам, и задний уголок его сознания был занят записью всех деталей на будущее. Зелень океанской воды, постепенно переходящая в более глубокий и темный кобальт по мере того, как она простиралась к горизонту. Высокие белые облака, плывущие, как бесконечно высокие, бесконечно огромные галеоны, по еще более глубокому синему морю. Солнечный свет, падающий вниз, отражается в зелено-голубом зеркале воды, касается грязно-белых струй порохового дыма, поблескивает на шлемах, наконечниках копий, мечах и абордажных топорах. Сложные узоры из выветренной парусины, вант и теней от ветра, а также длинные паучьи ноги галер, взбаламучивающие море до пены, когда гребцы яростно тянут весла. Чистое визуальное воздействие подобных моментов затронуло что-то глубоко внутри Лариса Шейкира.

Но какой бы впечатляющей ни была панорама, нужно было учитывать и практические моменты, и он улыбнулся с холодным удовлетворением, когда ядра "Уор хаммера" начали врезаться в легко построенную галеру. Даже без подзорной трубы он мог видеть, как весла правого борта галеры замахали во внезапном замешательстве, когда чарисийский огонь начал охватывать палубу корабля. Более близкий гром артиллерии галеона поглотил отдаленный звук орудий "Уиндкреста", но внезапный столб порохового дыма, поднявшийся над шхуной, сказал ему, что она также приблизилась к своей цели по крайней мере на предельную дистанцию.

А может, и нет, - сказал он себе. - Мы не хотим разбивать больше яиц, чем нужно, поэтому она может просто захотеть демонстративно намекнуть, что ублюдкам пришло время остановиться, прежде чем они окажутся на дистанции поражения.

Честно говоря, Лариса Шейкира это вполне устраивало. Он был так же взбешен, как и все остальные, резней в Фирейде, но он также был прагматичным бизнесменом... и пятнадцатипроцентным акционером "Рэптора". Месть за хладнокровное убийство была прекрасной вещью, и он не стал бы притворяться, даже перед самим собой, что это не совсем то, чего он хотел. Но возмездие уже было на пути к Фирейду в лице адмирала Рок-Айленда и его флота. Он прибудет достаточно скоро, а им пока еще нужно было оплачивать счета.

Цель "Уор хаммера" начала отставать за кормой своих спутников, поскольку ее весла барахтались во все большей и большей неразберихе. Это была одна из проблем галер, - подумал он с мрачным удовлетворением. - Потеря паруса или, что еще хуже, мачты могла иметь серьезные последствия для любого галеона, но весельная галера зависела от синхронизированных, тщательно контролируемых усилий буквально сотен гребцов. На борту корабля, подобного нынешней добыче "Уор хаммера", на каждом весле могло быть по четыре или пять человек, в то время как на одной из больших галер чарисийского флота на каждом весле было бы по десять человек, половина из которых стояла лицом к корме и тянула, в то время как другая половина смотрела вперед и толкала. Поддержание такого количества людей, работающих слаженно, как единая команда, даже в идеальных условиях, может оказаться непростой задачей.

Когда пятидюймовые снаряды вонзались в гребцов, калеча их, посылая сквозь них острые, как ножи, облака осколков, забрызгивая даже невредимых людей кровью того, кто всего мгновение назад работал тем же веслом рядом с ними, о поддержании каких-либо упорядоченных движений гребцов просто не может быть и речи.

Прогремело еще больше пушек, когда "Си кисс" обрушился на торговые корабли в кильватере "Уиндкреста", и он оскалил зубы, когда один из галеонов - который, насколько он мог видеть, еще даже не подвергся угрозе огня - внезапно выпустил ветер из парусов в знак капитуляции.

- Полагаю, мы почти в пределах досягаемости, чтобы помочь "Уор хаммеру", Хал, - заметил он.

- Похоже, вы правы, сэр. - Урбан вернул свою тонкую улыбку и коснулся левого плеча в знак принятия приказа. - Я просто пойду поговорю с наводчиком и доведу это до его сведения, хорошо, сэр?

- Думаю, это была бы отличная идея, - согласился Шейкир и наблюдал, как первый помощник направляется вперед, туда, где наводчик "Рэптора" суетился над погонными орудиями на баке палубы галеона.

Затем он снова обратил свое внимание на конвой, который был его призом. В нем было всего шесть галеонов, и это означало, что у него было достаточно каперов, чтобы преследовать каждый из них, и еще оставалось два, чтобы прикончить галеры. Обычно Шейкир, как и любой благоразумный капер, предпочел бы оставить галеры за кормой, когда они были слишком повреждены, чтобы мешать его операциям. В конце концов, галеры в наши дни стоили не так уж много. Они не перевозили ценных грузов, и ни один здравомыслящий чарисийский адмирал даже не подумал бы о том, чтобы добавить захваченную галеру к своему флоту. Это означало, что возможность получения призовых денег практически отсутствовала бы, и даже делфиракская артиллерия, вероятно, привела бы по крайней мере к некоторому ущербу и - особенно - жертвам.

В данном случае, однако, у него были все намерения покончить с этими галерами - да, и он получал огромное удовлетворение от этого. После того, что произошло в Фирейде, он был бы склонен к этому при любых обстоятельствах. Тот факт, что император Кэйлеб пообещал ресурсы короны для поддержки операций против Делфирака, и что корона будет платить каперам "деньги за головы" экипажей захваченных или уничтоженных военных кораблей, точно так же, как это было для экипажей регулярного флота, означал, что это действительно принесет прибыль. Конечно, для этого каперы, о которых идет речь, также должны были принять правила короны по присуждению призовых денег. Согласно этим правилам, корабли, которые привели призы, имели право только на четвертую часть их фактической стоимости, а остальное шло короне, но это было не так уж плохо. Не один капер вернулся из круиза вообще без призов. В конце концов, иногда удача просто покидала охотника, и дичи становилось все меньше для всех. Но пока они курсировали в водах Делфирака, корона покрывала их эксплуатационные расходы и, по крайней мере, минимальную единовременную выплату экипажам их судов. При таких обстоятельствах сумма, которую они в действительности получали от присуждения призового суда, была бы чистой прибылью.

Это означало, что Шейкир мог выполнить свой патриотический долг, наказывая Делфирак и при этом все еще принося прибыль финансовым покровителям "Рэптора", вместо того, чтобы гоняться за обычно более богатыми призами доларского или таротийского торгового судоходства. Не такую большую, как они могли бы предположить, исходя из того же количества доларских призов, но, по крайней мере, надежную.

С ревом открыли стрельбу погонные орудия "Рэптора". Пороховой дым, приносимый легким бризом, неуклонно стелился с подветренной стороны, и круглые ядра начали усеивать белыми перьями воду вокруг цели.

Осталось недолго, друг, - злобно подумал Шейкир. - И вам лучше быть благодарными, что мы плывем по приказу короны. Во всяком случае, так оно и есть. Потому что, если бы это было не так, если бы это зависело от меня, не было бы никаких пленных. Но император, слава Богу, лучше меня, как человек. А это значит, что однажды я не предстану перед Божьим правосудием с кровью бойни на руках.

Он бросил еще один живописный взгляд на небо, солнце, воду и корабли, затем отбросил эту мысль и повернулся к своему второму помощнику.

- Расчеты к батарее левого борта, - холодно сказал он. - Полагаю, через несколько минут у нас будет для них кое-какая работа.

Во многих отношениях музыка Сэйфхолда не так уж сильно отличалась от музыки, которую Нимуэ Элбан знала во время своей биологической жизни. В других отношениях это было... странно.

Да, определенно странно, - подумал Мерлин, снова вставая на свой пост, чтобы присматривать за королем - нет, дурачок, напомнил он себе еще раз, - императором - и его женой.

Знакомая часть включала в себя целый ряд струнных инструментов из прошлого человечества: гитары, скрипки, виолончели, альты, даже балалайки и (по крайней мере, здесь, в Чарисе) банджо. Лично Мерлин прекрасно мог бы обойтись и без банджо. По-прежнему использовались большинство традиционных медных и духовых инструментов, хотя было добавлено несколько новых. Или, как подозревал Мерлин, возможно, было бы точнее сказать, что были воскрешены некоторые чрезвычайно древние. В конце концов, было маловероятно, что граждане Сэйфхолда всего за восемь с половиной столетий смогли воспроизвести все музыкальные варианты, с которыми человечество справилось на Терре за более чем пятьдесят тысяч лет. Одним из инструментов, с которым Мерлин не был знаком, был духовым, его труба была такой длинной, что для маршевых вариантов требовался второй музыкант, чтобы помогать нести ее, но на нем играли с использованием того же язычка и контроля дыхания, что и на горне Старой Земли. Был еще один, похожий на валторну, скрещенную с тубой. Затем появились деревянные духовые инструменты - пикколо, флейты и дудочки, не говоря уже о пианино, трубных органах различных церквей и соборов и даже клавесинах. Также были хорошо представлены ударные инструменты: барабаны, тарелки, ксилофоны (особенно в Чисхолме) и все, что между ними.

А потом появились волынки. На самом деле их было несколько версий, начиная с многотрубной версии, с которой была знакома Нимуэ, и заканчивая совершенно необычным сложным изделием, в котором сочетались традиционные волынки с чем-то очень похожим на тромбон.

Но Мерлина поразили не столько сами инструменты, сколько комбинации инструментов, которые предпочитали сэйфхолдцы. Например, Нимуэ Элбан никогда не представляла себе концерт, написанный для гитары, банджо, флейты, барабанов и волынки. Мерлину, к сожалению, приходилось это слушать.

Было несколько других миксов и совпадений, которые иногда заставляли его задуматься, не повлиял ли какой-то причудливый генетический дрейф на слух сэйфхолдцев. Это было единственное объяснение, которое он смог придумать для теоретически мелодичных гуляшей, которые они приготовили.

К счастью, музыка, предпочитаемая для официальных танцев, подобных нынешнему, как правило, была несколько более сдержанной и обычно основывалась на комбинациях инструментов, которые не оставляли Мерлину ощущения, как будто его искусственный слух был атакован резким музыкальным инструментом. На самом деле, слышимая музыка, доносящаяся из оркестра, стоящего вдоль одной стены большого бального зала дворца Теллесберг, была почти успокаивающей. Это чем-то напомнило Мерлину музыку вальса, хотя также включало в себя то, что Нимуэ назвала бы "свинг-ритмом".

Мерлин был так же рад, что его не было там в зале с остальными. Нимуэ была превосходной танцовщицей и всегда радовалась возможности потанцевать, когда та появлялась на ее пути. Мерлина, с другой стороны, никогда не обучали сэйфхолдской технике танца... которая, казалось, включала в себя как вальсоподобные такты, так и что-то вроде кадрили на стероидах, перемежающейся с танго и чем-то напомнившим ему о том, что когда-то называлось "чарльстоном". Как при этом танцоры из плоти и крови выживали в таком климате, как в Теллесберге, было одной из тех загадок, которые не поддавались рациональному объяснению.

Некоторые из его товарищей-стражников иногда возмущались - или, возможно, лучше было бы сказать, выражали сожаление - обязанностью, которая заставляла их стоять на страже во время празднеств, подобных сегодняшнему. Мерлин этого не делал. Если бы на него надавили, он бы признался, что, несмотря на свой опыт работы в качестве одного из личных телохранителей кронпринца Кэйлеба, он не осознавал, что личный оруженосец короля Чариса проведет такую огромную часть своей жизни, просто стоя вокруг и выглядя достаточно угрожающе, чтобы предотвратить любую мысль о нападении на особу короля.. Переход Кэйлеба от короля к императору также нисколько не облегчил эти особые требования.

Но в то время как у его товарищей-стражников могли болеть ноги, искусственные сухожилия Мерлина Этроуза никогда не чувствовали усталости, если он сам этого не хотел. И в то время как те же самые товарищи-стражники могли иногда думать о чем-то другом, что они могли бы сделать с тем же временем, Мерлин был на самом деле благодарен за иногда бесконечные периоды, которые он проводил, стоя за дверью комнаты или у стены за креслом или троном Кэйлеба. В конце концов, у него никогда не было достаточно времени, чтобы адекватно проанализировать данные буквально сотен удаленных пультов-датчиков, которые были раскиданы его снарками. Быть одаренным большими отрезками времени, когда он мог просто стоять на одном месте и просматривать лакомые кусочки информации, которые Сова выделил для оценки человеком (или, по крайней мере, Мерлином), было желанным. Тот факт, что Нимуэ всегда была способна к многозадачности и что Мерлин мог делать то же самое, означал, что он мог участвовать в этом обзоре, одновременно следя за Кэйлебом. Это было не то, что он бы даже захотел сделать при других обстоятельствах, но, будучи одним из четырех или пяти сотрудников службы охраны во дворце Теллесберг, он был готов рискнуть действовать на несколько процентных пунктов ниже своих полных возможностей, пока изучал передачи от Совы. Особенно, когда эти "полные возможности" включали в себя многократно превосходящую человеческую силу, улучшенный слух и скорость реакции, возможную для того, чьи нервные импульсы двигались в сто раз быстрее, чем у любого органического человека.

В данный момент, учитывая плотную, сверкающую толпу, которая заполнила большой бальный зал до отказа, просмотр информации датчиков был последним, о чем он думал. На самом деле он не ожидал какого-либо отчаянного нападения на Кэйлеба или Шарлиэн, но само количество людей, собравшихся вместе, могло обеспечить весьма эффективное прикрытие для убийцы с ножом, как слишком ясно показало покушение на архиепископа Мейкела. В данном случае это также не обязательно должен быть какой-то фанатик-самоубийца из числа приверженцев Храма. Размер толпы сам по себе мог обеспечить подходящее прикрытие для любого убийцы, достаточно хладнокровного, чтобы слиться с ней, как только он нанесет смертельный удар.

Знаешь, - довольно сурово сказал себе Мерлин, - у тебя действительно есть склонность видеть темную сторону этих праздничных событий, не так ли?

В этом вопросе о себе была неоспоримая доля правды. При жизни Нимуэ вечера, подобные этому, обладали почти неистовой аурой.

Все, кто присутствовал на них, знали, что Гбаба где-то там, и что человечество проигрывает. Что каждый официальный бал, который они посещали, был одним из сокращающегося числа балов, которые любой человек когда-либо посетит снова. Это, мягко говоря, мешало празднеству.

По крайней мере, для Нимуэ. Или, возможно, только потому, что она была достаточно чувствительна к настроениям других, окружающие толпы вызвали у нее это чувство удручающей смертности. Мерлин иногда думал, что, должно быть, так оно и было, учитывая предпочтения Нимуэ в пользу сольных форм развлечений. Парусный спорт, например. Скалолазание, дельтапланеризм, походы. Чтение или разбрызгивание краски по холсту. Это было так, как если бы она провела ограниченное количество доступных ей лет, впитывая естественную вселенную через самые свои поры.

На самом деле в эти дни в Чарисе был слабый призрак некоторых из тех течений напряженности, порожденных Гбаба. Даже самые ярые сторонники Кэйлеба должны были время от времени испытывать страх, когда они размышляли о шансах на выживание Чариса. Добавление Чисхолма и Эмерэлда к новорожденной Чарисийской империи, очевидно, помогло, но, учитывая тот факт, что по крайней мере восемьдесят процентов человеческой расы жили на одном из материковых континентов под прямым контролем Церкви Ожидания Господнего, удвоение населения Чариса на самом деле не сильно изменило общие шансы.

Однако сегодня вечером, казалось, ни у кого не было мрачных мыслей. Полированный пол бального зала из черного мрамора, инкрустированный изображением кракена на гербе королевства Чарис из теплого, медово-золотистого мрамора с хребта Лизард в герцогстве Армак, поблескивал в свете бесчисленного пламени люстр. Мрамор был подобен бассейну с глубокой, темной водой, его поверхность отражала танцующих на нем, и эти танцоры сверкали и переливались своими нарядами в том же свете, тронутые красным, синим и золотым огнем рубинов, сапфиров и топазов. Золотые и серебряные цепочки, вышивка канителью, шелестящий хлопчатый шелк и еще более дорогой шелк стального чертополоха...

Коммерчески ориентированное ухо - а какое чарисийское ухо не было коммерчески ориентированным? - могло бы буквально услышать сладкий, музыкальный звон всех монет, которые переходили из рук в руки, создавая это богатое, кружащееся взаимодействие ткани, драгоценных металлов и драгоценных камней.

Например, шелк стального чертополоха, который до недавнего времени был практически недоступен за пределами империи Харчонг, сегодня был представлен удивительно широко. Технология хлопкоочистительной машины, которую Мерлин предложил Эдуирду Хаусмину и Рейяну Мичейлу, действительно оказалась способной извлекать крошечные, колючие, ядовитые семена из сырого волокна стального чертополоха. В отличие от хлопчатого шелка, стальной чертополох приходилось многократно подвергать процессу очистки, используя все более тонкие гребни для извлечения всех семян, поэтому он, вероятно, пока оставался более дорогим, несмотря на то, что стальной чертополох рос быстрее, чем хлопчатый шелк, и в гораздо более широком диапазоне климатических условий. Но его цена уже начала падать из-за всех усилий Мичейла по постепенному увеличению предложения. На самом деле, Мичейл даже предположил, что стоимость материала может упасть настолько, что его можно будет использовать для изготовления парусины.

Сама идея показалась Кэйлебу и графу Лок-Айленду абсурдной, но они пришли к выводу, что в действительности есть много оснований рекомендовать ее. Во-первых, стальной чертополох был чрезвычайно стойким, с замечательной устойчивостью к гниению и фактическим иммунитетом к плесени, поэтому, даже если первоначальные затраты на покупку могут быть высокими, затраты на его замену будут намного ниже. Кроме того, он был невероятно прочным, прочнее всего, что живущее на Земле человечество могло производить до появления искусственных волокон. В сочетании с его необычайно тонким переплетением, которое дало бы ему значительное преимущество в эффективности по сравнению с любым парусом на органической основе, который когда-либо производился на Земле, многое можно было сказать в пользу "абсурдной" идеи.

Однако сегодня вечером любое предположение о том, что самая благородная и дорогая ткань, когда-либо известная на Сэйфхолде, может быть использована для такого плебейского применения, было бы встречено со смешанным недоверием и ужасом гостями, демонстрирующими свое богатство и портновское великолепие, надев одежду из нее на самое важное светское мероприятие года после коронации Кэйлеба и его свадьбы с Шарлиан.

Однако почетные гости в данный момент не танцевали, и губы Мерлина скривились от сочувствия, когда он посмотрел в их сторону. Наследный принц Жан и его будущая жена, княжна Мария, сидели бок о бок, наблюдая за танцующими. Тот факт, что Жану было все еще меньше одиннадцати лет от роду - едва десять стандартных лет, - в то время как Марии было почти девятнадцать лет от роду, делал их неподходящей парой на танцполе. Мария не была особенно высокой для своего возраста (неудивительно, подумал Мерлин, учитывая ее происхождение), но она все равно была на добрую половину фута выше Жана, хотя он уже показывал, что может сравниться с Кэйлебом в дюймах.

Тем не менее, они танцевали с удивительной грацией в первом танце вечера. На самом деле, Мерлин был поражен тем, насколько спокойно им обоим удавалось выглядеть под пристальными взглядами всего королевского и императорского двора. Несомненно, помог тот факт, что их буквально с пеленок растили и тренировали для таких моментов, как сегодня, но он все равно был удивлен их очевидным апломбом и самообладанием, когда они кружились в тактах вступительного танца на балу в честь их официальной помолвки.

Только позже он понял, что Мария намеренно (и на удивление умело) отвлекала мысли своего молодого жениха от главного события вечера. Несмотря на разницу в их возрасте, она, казалось, была искренне довольна помолвкой, и не только потому, что ей предстояло выйти замуж за нынешнего наследника чарисийского трона. Мерлин искренне сомневался, что она лелеяла какие-то тлеющие романтические мысли об одиннадцатилетнем мальчике, но Жан ей явно нравился. И, как отметил Кэйлеб, разница в их возрасте - всего шесть с половиной лет по стандарту - на самом деле была далеко не редкостью, когда речь шла о государственных браках по договоренности.

Реакция, которую Мария вызывала у старших придворных подростков мужского пола, закрепила одобрение Жаном этого соглашения, - подумал Мерлин, и губы его дрогнули в очередной улыбке. - К счастью, княжна унаследовала и фигуру, и цвет кожи от матери, а не от отца. Она собиралась быть такой же стройной, как княгиня Оливия, но она уже давно миновала всю неуклюжую стадию подросткового возраста, и, если Мерлин не ошибался, она, вероятно, окажется еще более пышной, чем ее мать. По крайней мере, несколько благороднорожденных чарисийских подростков, казалось, испытывали некоторые трудности, сдерживаясь, чтобы не пускать слюни всякий раз, когда она грациозно проходила мимо них. На самом деле, она, казалось, без особых усилий вызывала у мужчин реакцию того вида, которому позавидовала бы семнадцатилетняя Нимуэ Элбан с каждой гормонально активированной частью в ее теле. Жан быстро заметил, что его предполагаемая помолвка с ней подняла его авторитет среди старших сверстников так, как этого не смог сделать даже его новообретенный статус наследного принца Чариса.

Думаю, это одна из идей Кэйлеба, которая сработает очень хорошо, - сказал себе Мерлин, его сапфировые глаза наблюдали за императором Кэйлебом и императрицей Шарлиэн, грациозно кружащимися по танцполу. - Я очень сомневаюсь, что Жан действительно осознает все политические последствия этой помолвки. Даже если бы это было так, не думаю, что они имели бы для него большое значение - конечно, не так много, как его возбуждающие гормоны! Но все остальные слишком хорошо понимают эти последствия. Учитывая формальные положения договоров об учреждении империи, маловероятно, что внук или внучка Нармана когда-либо унаследуют императорскую корону, даже если с Кэйлебом что-то случится в предстоящей кампании. Но произойдет это или нет, этот брак гарантирует его тесную связь с Домом Армак, и многие люди, которые больше всего беспокоились о том, что Эмерэлд представляет угрозу для Чариса, просто рады, что вместо этого Нарман работает на Чарис.

Как и сам Мерлин. Возможно, он был немного менее удивлен, чем другие, теми сильными сторонами, которые Нарман привнес в совет Кэйлеба и Шарлиэн, но это только сделало его еще более счастливым от того, что Нарман работал на Кэйлеба, а не пытался его убить. Отвлечь кого-либо от убийства императора было бы полезно само по себе; заручиться полноценной поддержкой кого-то столь раздражающе способного, как показал себя Нарман, было еще более полезно. Мерлин никогда не сомневался, что были моменты, когда Нарман глубоко сожалел о том, что его десятилетия заговоров и интриг против Чариса пришли к такому внезапному и окончательному - и безуспешному - концу. Тем не менее, он справился почти так же хорошо, как мог бы, если бы выиграл, особенно после того, как храмовая четверка решила сделать его лакеем Гектора, и он казался довольно удивленным тем фактом, что ему действительно нравились Кэйлеб и Шарлиэн. На данный момент ему было удобнее признавать, что он симпатизирует Шарлиэн, чем Кэйлебу, но как только на место встанут оставшиеся взъерошенными перья его мужского эго, он, вероятно, неохотно признает (по крайней мере, княгине Оливии), что Кэйлеб сам по себе, по крайней мере, умеренно симпатичен.

И я готов поспорить, что Оливия вряд ли даже скажет "я же тебе говорила" больше двух или трех раз. - Мерлин мысленно усмехнулся этой мысли, затем проверил свой встроенный хронометр.

Еще пара часов, и бал начнет сворачиваться. В основном, хотя никто и не собирался в этом признаваться, потому что предполагаемому жениху уже давно пора было ложиться спать.

- Они что?

Сэр Вик Лэйкир резко выпрямился в кресле, уставившись на очень молодого офицера, сидевшего по другую сторону его стола. После кровавого августовского фиаско здесь, в Фирейде, лейтенант Черинг стал довольно частым гостем в офисе Лэйкира, потому что он отвечал за клерков Лэйкира и трафик сообщений. За последние два с половиной месяца такого трафика стало гораздо больше, и очень мало из него было приятным. На самом деле, Лэйкир был более чем немного удивлен тем, что он не только все еще командовал гарнизоном Фирейда, но и тем, что его фактически повысили, когда этот гарнизон был усилен за счет предоставления артиллеристов для его батарей. Он не был уверен, означало ли это, что король Жэймс признал, что это была не его вина, но он был уверен, что его все еще могут уволить, если этого потребует Церковь. Что, учитывая тот факт, что именно кровожадные инквизиторы Церкви действительно спровоцировали резню, все еще было вполне возможно.

Однако это стало менее вероятным, когда Церковь провозгласила свою версию того, что произошло здесь. Лэйкир не знал, был ли он более возмущен или взбешен откровенной ложью, но одной из причин его гнева было то, что он также не мог избавиться от чувства благодарности. Возложение всей вины за погибших здесь, в Фирейде, на чарисийцев, а не на кого-либо - особенно на инквизицию - отвело по крайней мере часть жара и от него. Что его поразило, по крайней мере поначалу, так это то, как много людей, живущих прямо здесь, в Фирейде, действительно верили в версию Церкви. Когда он впервые понял, что это так, Лэйкир был вынужден напомнить себе, что все это произошло посреди ночи, и что первое, что кто-либо в Фирейде - за исключением его собственных подразделений и инквизиции - услышал об этом, был внезапный взрыв пушечного огня в гавани.

Но если он правильно понял лейтенанта Черинга, все участники должны были получить болезненную демонстрацию древнего принципа, согласно которому, хорошо это или плохо, все действия имеют последствия.

- Майор Фейрли говорит, что по меньшей мере пятнадцать чарисийских галеонов идут через проход Ист, сэр, - повторил лейтенант в ответ на его вопрос. - Он считает, что их больше, чем он видел до сих пор. Или, скорее, чем он видел, когда отправлял свое сообщение.

Челюсти Лэйкира сжались. Майор Адим Фейрли командовал оборонительными батареями на острове Ист, которые прикрывали самую узкую часть прохода Ист, самого восточного из трех судоходных проходов в собственно залив Фирейд. Но остров Ист находился в ста тридцати милях от самого Фирейда.

- Сколько времени потребовалось, чтобы его сообщение дошло до нас?

- Всего около четырех часов, сэр. Он отправил свой курьерский катер на материк, и оттуда его передали по цепочке семафоров.

Всего около четырех часов, - подумал Лэйкир. - Интересно, жив ли еще Фейрли?

- Хорошо, - сказал он вслух, - им потребуется по меньшей мере пятнадцать или шестнадцать часов, чтобы добраться сюда, даже после того, как они проплывут через проход. Это не заставит их покинуть гавань до наступления темноты, и я сомневаюсь, что они захотят предпринять какие-либо серьезные атаки без достаточного освещения, чтобы видеть, что они делают.

Он поднял глаза и остановился, увидев выражение лица Черинга.

- Да, лейтенант?

- Сэр, это просто... Ну, а что, если они вообще не пройдут крепость Ист?

Юноша говорил так, как будто его чувства были задеты автоматическим предположением его командира о том, что Фейрли не сможет их остановить, - подумал Лэйкир. Он хотел резко ответить на этот вопрос, но потом напомнил себе, что он тоже когда-то был молодым и неопытным лейтенантом.

- Должен сказать.., маловероятно, что майор Фейрли и его люди смогут остановить их, Тейуил, - сказал он почти мягко. - Майор уже сообщил о пятнадцати галеонах. Это по меньшей мере семьсот орудий, если точна наша информация о среднем вооружении их кораблей. У майора Фейрли всего двадцать пять. По общему признанию, они защищены каменными парапетами, но зато они не могут двигаться. Не говоря уже о том факте, что во время прилива - а судя по времени его сообщения, чарисийцы подгадали так, чтобы их прибытие совпало с приливом, - даже у острова Ист судоходный канал имеет ширину почти шесть миль. Его орудия имеют максимальную дальность стрельбы всего в три мили при абсолютно оптимальных условиях, и их шанс поразить что-либо на таком расстоянии... невелик. Если они не решат напасть на него, он не сможет сделать ничего, кроме как раздражать их.

Черинг выглядел удивленным, хотя то, что только что сказал Лэйкир, должно было быть для него очевидным. С другой стороны, при простом взгляде на карту было легко не заметить огромную ширину канала. Лэйкир часто подозревал, что именно это и сделали люди, которые в первую очередь санкционировали строительство крепости Ист.

- И, - мрачно продолжил Лэйкир, - вот почему я уверен, что мы увидим чарисийский флот прямо у порта где-то на рассвете завтрашнего дня. У нас есть время, чтобы подготовиться к встрече с ними.

- Полагаю, пришло время.

Императрица Шарлиэн Армак отвернулась от панорамного вида из огромных кормовых иллюминаторов на невероятно многолюдные воды гавани Теллесберг при звуке голоса своего мужа.

Это был первый день ноября, дата, которой она боялась не одну пятидневку, и вот она наступила.

Кэйлеб стоял в каюте у обеденного стола, который был одним из ее подарков ему. Ей удалось заказать его так, чтобы он об этом не узнал, и очевидное удовольствие, которое он получил от сюрприза, безмерно порадовало ее. Теперь экзотическая текстура и узоры отполированного вручную дерева с изысканной отделкой поблескивали в единственном ярком луче утреннего солнца, падающем через открытый люк в потолке, а толстые ковры, которыми был устлан настил палубы, сияли, как лужицы малинового света в полумраке каюты. Вышивка канителью на его тунике вспыхивала и мерцала, королевская цепь на шее отражала зеленым и золотым огнем проникший через люк в крыше и рассеянный солнечный свет, и что-то пыталось сжать ее горло, когда она смотрела на него.

- Знаю, что пришло время, - сказала она, затем сделала паузу и прочистила горло. - Я... просто не хочу, чтобы это было.

- Я тоже, - сказал он, сверкнув белыми зубами в мимолетной улыбке.

- Знаю, что ты должен уйти. Я знала, что ты поедешь, с тех пор, как приехала в Теллесберг. Но, - Шарлиэн услышала легкую дрожь в собственном голосе, - не ожидала, что это будет так трудно.

- Для нас обоих, миледи.

Голос Кэйлеба был тихим, и он подошел к ней двумя большими шагами. Он поймал обе ее тонкие руки в свои сильные ладони, покрытые мозолями от меча, поднес их к губам и поцеловал тыльную сторону.

- Это не должно было быть так, - сказала она ему, высвобождая одну руку и нежно кладя ее на его щеку.

- Знаю. - И снова эта ослепительная улыбка, которая, как она обнаружила, могла растопить ее сердце. - Предполагалось, что это будет государственный брак, и ты втайне едва могла дождаться, чтобы увидеть мою спину, несмотря на все надлежащие публичные банальности. - Он покачал головой, его глаза блеснули в полумраке. - Как, черт возьми, я могу ожидать, что надеру Гектору задницу так, как он того заслуживает, если я даже этого не смог сделать правильно?

- О, - сказала она так легко, как только могла, - уверена, что вы как-нибудь добьетесь победы, ваше величество.

- Что ж, благодарю вас, ваше величество.

Он поцеловал руку, которую все еще держал, во второй раз, затем привлек ее к себе и обнял одной рукой.

Она наслаждалась силой этой руки, одновременно поражаясь глубине правды, скрытой в его беззаботном описании того, каким мог бы быть их брак. То, чего она более чем наполовину ожидала.

Это казалось невозможным. Они были женаты чуть больше месяца. Она знала его меньше трех лет. И все же это расставание было все равно что отрезать ее собственную руку.

- Я не хочу, чтобы ты уходил, - тихо призналась она.

- И я не хочу оставлять тебя позади, - ответил он. - Что делает нас такими же, как тысячи других мужей и жен, не так ли? - Он посмотрел ей в глаза, и его собственный взгляд был серьезным. - Если мы должны просить их об этом, полагаю, будет справедливо, если мы заплатим той же монетой.

- Но у нас было так мало времени! - запротестовала она.

- Если Бог будет благ, у нас еще будут годы, чтобы наверстать упущенное. - Он повернулся к ней лицом, и она прижалась щекой к его груди. - И уверяю тебя, что я с нетерпением жду каждого из этих лет, - добавил он злым шепотом ей на ухо, когда его правая рука скользнула вниз по ее спине, чтобы погладить ее зад.

Это была одна из хороших вещей в чарисийской моде, - подумала она. - Чисхолмские платья, как правило, хорошо сочетались с нижними юбками из-за более прохладного климата ее северного королевства. Более легкие и тонкие платья Чариса были гораздо менее защищены.

- Хорошо, что нет свидетелей, которые могли бы узнать, какой вы на самом деле грубый и вульгарный парень, ваше величество, - сказала она ему, поднимая голову и поворачивая свое лицо к нему.

- Может быть, так оно и есть. Но очень плохо, что у меня нет достаточно времени, чтобы доказать, какой я грубый и вульгарный парень, - сказал он ей и наклонился, чтобы поцеловать ее.

Она наслаждалась моментом, прижимаясь к нему, а затем - как по команде - каждый из них глубоко вдохнул, и они слегка отступили друг от друга.

- Я действительно ненавижу оставлять тебя позади по многим причинам, - сказал он ей. - И мне искренне жаль, что я перекладываю всю ответственность на тебя, когда у тебя было так мало времени, чтобы освоиться здесь, в Теллесберге.

- Не могу притворяться, что не знала, что такой момент наступит, не так ли? - возразила она. - И, по крайней мере, у меня будет граф Грей-Харбор и архиепископ, которые будут давать мне советы.

- Просто никогда не хватает времени. - Он поморщился от разочарования. - У тебя должно было быть больше времени. Есть так много вещей, которые мне все еще нужно тебе сказать, объяснить. - Он покачал головой. - Я не должен был вот так срываться с места, когда так много еще не сделано даже наполовину.

Она начала отвечать, затем ограничилась тем, что покачала головой с легкой улыбкой. Теоретически, на самом деле ему не нужно было "убегать". Его морские и сухопутные командиры были вполне способны вести любые сражения, которые им предстояли. Но вполне могли быть - на самом деле, почти наверняка были бы - политические решения, которые необходимо было принимать на фронте, быстро и решительно, без задержек на многие пятидневки, связанных с отправкой депеш туда и обратно через тысячи миль между Корисандой и Чарисом. Кроме того, воины Чариса питали почти идолопоклонническую веру в Кэйлеба Армака. Возможно, это неудивительно, учитывая битвы при Рок-Пойнте, Крэг-Риче и проливе Даркос. Она знала, что его присутствие с ними стоило бы эскадры галеонов.

И, что не менее важно, это дает нам возможность показать, что наша новомодная "империя" действительно является браком равных. Король Чариса, возможно, собирается на войну, но эта война принадлежит империи, а не только Чарису. А королева Чисхолма остается дома, чтобы править не только Чисхолмом, но и всей империей в его отсутствие... и от своего имени, а также от имени его.

- Ты ведь понимаешь, не так ли, - сказала она через мгновение, - что эта твоя маленькая военная экскурсия, вероятно, серьезно помешает нашим планам по перемещению столицы между Теллесбергом и Черейтом?

- Надеюсь, что это будет не так уж плохо, - серьезно ответил он. - Если нам придется, полагаю, мы, вероятно, могли бы оставить дома Рейджиса, чтобы он служил нашим совместным регентом здесь, в Чарисе, пока мы официально переносим столицу - и тебя обратно - в Черейт.

- Думаю, что это было бы неправильным решением. - Она задумчиво поджала губы. - Не буду притворяться, что не беспокоюсь о том, насколько хорошо Марак и мама справляются в мое отсутствие. Но они очень способные люди, и тот факт, что ты собираешься выступить через Чисхолм для вторжения, даст им шанс встретиться с тобой, так же, как твои чарисийцы встретили меня. И если я серьезно не ошибаюсь, тот факт, что ты - и твои чарисийцы - доверяете мне достаточно, чтобы оставить меня здесь, в Теллесберге, в твое отсутствие, чтобы я управляла всей империей, более чем компенсирует любое беспокойство в Чисхолме о том, будет ли резиденция правительства перемещаться взад и вперед точно так, как запланировано.

- Конечно, я тебе доверяю! - Он казался удивленным, что в этом может быть какое-то сомнение, и она постучала его по груди тонким указательным пальцем и улыбнулась.

- Я знаю это, - сказала она ему наполовину с упреком. - Однако может оказаться не так просто заставить всех остальных поверить в это. И это, думаю, один из лучших способов, которые мы могли бы придумать для достижения этой цели.

- Даже если это заноза в заднице для нас, - согласился он.

- И у этого есть и другая сторона, - сказала она.

- Например?

- Одно из преимуществ наличия соправителей заключается в том, что мы можем оставить одного из нас здесь, управлять делами в Теллесберге, в то время как другой уходит решать другие проблемы. Знаю, что у нас обоих есть первые советники, которым мы безоговорочно доверяем, Кэйлеб, но на самом деле это не одно и то же, и ты это знаешь. Если все получится так, как я думаю, у нас будет такая степень гибкости, какой, по-моему, еще ни у кого не было. И, честно говоря, нам понадобится такая гибкость только для того, чтобы держать что-то размером с империю полуорганизованным и двигаться в нужном направлении.

Он серьезно кивнул, и странным образом, который он вряд ли когда-либо сможет объяснить кому-либо еще, ее серьезный, прагматичный анализ только усилил нежность - и сожаление - которые он испытывал, когда на них обрушился момент отъезда. В каком-то смысле он был почти виновато благодарен за резню в Фирейде. Формирование флота Рок-Пойнта и поиск транспортов для его морских пехотинцев нарушили тщательно спланированный Лок-Айлендом график вторжения на Корисанду. Это дало им время произвести еще несколько тысяч крайне необходимых винтовок... и отложило отъезд самого Кэйлеба еще на пару благословенных пятидневок. Еще десять дней он провел с Шарлиэн.

Что только сделало этот момент еще тяжелее.

- Будь осторожна. - Его руки скользнули вокруг, чтобы лечь на ее плечи, когда он заглянул глубоко в ее глаза. - Будь очень осторожна, Шарлиэн. Рейджис, Мейкел, Бинжэймин и все остальные будут охранять тебя, но никогда не забывай, что сторонники Храма где-то там, и они уже показали, что не стесняются прибегать к кровопролитию. Большинство "моих" чарисийцев уже готовы любить тебя как одну из нас, но трое других пытались убить Мейкела, а кто-то еще сжег королевский колледж, и мы до сих пор не знаем, кто это был и какая организация могла стоять за этим. Так что не забывай, что там все еще есть кинжалы. И что не все они будут стальными.

- Не буду. - В уголках ее выразительных глаз появились морщинки от странного веселья, и она фыркнула. - Не забывай, что ты разговариваешь с кем-то, кто вырос в тени королевы Исбелл! Я знаю все о политических махинациях и придворных интригах. Да, и об убийцах тоже. И если я могу забыть, Эдуирд позаботится о том, чтобы я этого не сделала!

- Знаю. Я знаю! - Он снова прижал ее к себе, качая головой. - Я просто не могу смириться с мыслью, что с тобой что-то... случится.

- Со мной ничего не случится, - заверила она его. - Ты просто смотри, чтобы с тобой тоже ничего не случилось, ваше величество!

- Когда за мной присматривают Брайан, генерал Чермин и Мерлин? - настала его очередь фыркнуть, и он сделал это довольно великолепно, - подумала она. - Не буду говорить, что ничего не может случиться - в конце концов, всегда есть молнии, лесные пожары и землетрясения, - но почему-то не вижу, чтобы меня достало что-то меньшее.

- Смотри, чтобы так и оставалось. - Она протянула руку и схватила его за мочки обоих ушей, удерживая его голову неподвижной. - Я уже сказала капитану Этроузу, что ему лучше не возвращаться домой в Чарис без тебя.

- Держу пари, это вселило в него страх Божий, - сказал Кэйлеб, одобрительно улыбаясь.

- Я не знаю о Боге, - сказала она ему. - Но я сделала все возможное, чтобы вселить в него страх перед кем-то немного менее могущественным, но более... близким, скажем так. - Кэйлеб громко рассмеялся. Затем он снова посерьезнел. - Сейчас действительно время, любовь моя, - мягко сказал он.

- Знаю. "Время и прилив никого не ждут", - процитировала она.

- Во всяком случае, не без того, чтобы каждый генерал, адмирал и капитан корабля во всем флоте вторжения всерьез задумался о цареубийстве. Чарисийские моряки терпеть не могут пропускать прилив.

- Тогда, полагаю, нам лучше покончить с этим.

Несмотря на ее веселый тон, она почувствовала, что ее нижняя губа пытается задрожать. Она сурово подавила рефлекс и вложила свою руку в локоть его протянутой руки, когда он выводил ее из каюты, где им действительно удалось найти подлинное уединение даже на борту переполненного военного корабля.

С палубы за пределами этой каюты было совершенно ясно, что корабль переполнен. Флагман Кэйлеба был новейшим и самым мощным кораблем того, что только что стало имперским чарисийским флотом. Он был улучшен по сравнению с "Дреднотом", который служил флагманом Кэйлеба в кампании "Риф Армагеддон". Тот корабль затонул после битвы при проливе Даркос, и первоначально предполагалось, что новый корабль будет носить то же название. Но Кэйлеб распорядился о переменах. Традиция Чариса запрещала называть военные корабли в честь людей, которые были еще живы, поэтому вместо имени, которое он действительно предпочел бы, его новый флагман был назван "Эмприс оф Чарис".

Когда Шарлиэн ступила на главную палубу корабля, который официально не был ее тезкой, она еще раз была поражена тем, насколько сильно изменились стандарты военно-морского дизайна и морского боя всего за три года. Чарисийские галеры были самыми большими и мореходными в мире. Это означало, что они также были самыми медленными в мире на одних веслах, но даже самые крупные из них составляли длиной не более чем две трети от "Эмприс оф Чарис". Новый флагманский корабль Кэйлеба имел расстояние между перпендикулярами более ста пятидесяти футов и, при гораздо большей осадке, обладал водоизмещением почти тысячу четыреста тонн. Он нес тридцать длинных кракенов на своей орудийной палубе и тридцать две карронады на своем спардеке. В сочетании с новыми длинными четырнадцатифунтовыми орудиями, установленными в качестве погонных орудий на носу и корме, это довело его общее вооружение до шестидесяти восьми орудий, и ни один другой военный корабль в мире не мог надеяться противостоять ему. За исключением, конечно, побратимов, сопровождающих его со всех сторон.

Шарлиэн он показался просто огромным. И так оно и было. Самый большой корабль чисхолмского флота имел чуть более половины этого водоизмещения и нес всего восемнадцать орудий. Тем не менее, императрица знала из разговоров со своим мужем, Лок-Айлендом, и сэром Дастином Оливиром, что сэр Дастин уже применяет уроки, которые он извлек, разрабатывая "Эмприс оф Чарис", к следующему, еще более крупному и могущественному классу.

Он больше даже не был похож на галеон. "Дреднот" и его братья уже обошлись без высоких надстроек на носу и корме, но "Эмприс оф Чарис" показал пропорционально еще меньший надводный борт, чем у них, и у него была фактически плоская палуба, вообще без приподнятого бака или кормовой надстройки. Или, скорее, узкие спардеки, которые были встроены в "Дреднот", были расширены так, что они образовали практически полную верхнюю палубу для размещения орудий, и ее плавно изогнутая протяженность была непрерывной на всем пути от носа до транца. Из-за его больших размеров пороги пушечных портов на орудийной палубе были на самом деле выше, чем у более старого корабля, и от одного взгляда на его парящий, мощный план парусов у Шарлиэн могла закружиться голова. Но его нос был резко заострен, и, несмотря на огромные размеры, он и его родственные корабли выглядели низко посаженными, худыми и опасными. Каждая их линия несла в себе гладкую, хищную грацию, и новый имперский флот продолжал еще одну традицию чарисийцев. Другие флоты могли бы раскрасить свои корабли в яркие цвета; корпуса чарисийских военных кораблей были черными. Галеоны имели белые полосы вдоль бортов, отмечающие линию их орудийных портов, а крышки портов были выкрашены в красный цвет. Помимо их носовых фигур, это был практически единственный цвет их корпусов, резко контрастирующий с орнаментальной резьбой, позолотой и краской других флотов.

Шарлиэн обнаружила, что это было преднамеренное заявление. Чарисийские военные корабли не нуждались ни в украшениях, ни в гордой резьбе, ни в сверкающем сусальном золоте, чтобы внушить страх противнику. Их репутация прекрасно позаботилась об этом, и само отсутствие этих вещей придавало им строгую красоту, изящество функциональности, не нарушаемое ни одним ненужным элементом.

- Ты назвал в мою честь прекрасный корабль, Кэйлеб, - сказала она ему на ухо, говоря громко, когда обслуживающие паруса "Эмприс оф Чарис" моряки начали аплодировать, как только они ступили на палубу.

- Чепуха. Я назвал ее в честь должности, а не в честь человека, который ее занимает! - ответил он со злой усмешкой, затем дернулся, когда она яростно ущипнула его за ребра. Он посмотрел на нее сверху вниз, и она мило улыбнулась.

- Есть вещи похуже, чем ожидание вашего возвращения домой, ваше величество, - пообещала она ему.

- Хорошо.

Его ухмылка стала еще шире, а затем исчезла, когда они достигли входного порта и боцманской люльки, ожидающей, чтобы опустить ее на палубу пятидесятифутового катера, пришвартованного рядом с флагманом. На катере развевался новый имперский флаг, и золотой кракен Дома Армак извилисто плыл по нему, колышась на легком ветерке. Один и тот же флаг, за исключением одной детали, развевался на бизань-мачте каждого военного корабля на якорной стоянке, но на катере Шарлиэн была изображена серебряная корона императрицы над "кракеном", в то время как на флаге, развевающемся над "Эмприс оф Чарис", была изображена золотая корона императора.

Они вдвоем постояли, глядя на катер, а затем Кэйлеб глубоко вздохнул и повернулся лицом к Шарлиэн.

- Моя госпожа императрица, - сказал он так тихо, что она едва расслышала его сквозь радостные крики, раздававшиеся теперь от команды катера и распространявшиеся по всему кораблю. Она могла видеть матросов, рассредоточенных вдоль рангоута, морских пехотинцев по бортам всех этих кораблей, и она поняла, что они не болели за Кэйлеба. Или не только за Кэйлеба. Они также болели за нее.

Матросы начали вытаскивать на палубу боцманскую люльку для нее, и ей удалось не поморщиться. Мысль о том, что ее поднимут за борт и опустят на катер на веревке, как посылку, едва ли казалась достойной, но это, несомненно, было лучше, чем пытаться справиться с юбками, карабкаясь по доскам, прибитым к борту корабля. Во всяком случае, это было бы более скромно, и у нее было гораздо меньше шансов случайно и неожиданно промокнуть насквозь. И, в любом случае, это было не похоже...

Ее мысли были внезапно прерваны, когда руки Кэйлеба обняли ее. Ее глаза расширились от изумления, но это было все, на что у нее было время, прежде чем она обнаружила, что ее целуют - безжалостно, энергично и восхитительно компетентно - на глазах у всего наблюдающего флота.

На один удар сердца явное удивление удержало ее в его объятиях оцепеневшей и не реагирующей. Но только на мгновение. Конечно, это было вопиющим и скандальным нарушением всех надлежащих правил приличия, - подумала она, - тая в его объятиях, не говоря уже о том, как это нарушало этикет, протокол и общепринятые приличия, и ей было все равно.

На мгновение все остальные, казалось, были одинаково ошарашены резким отклонением от запланированной, достойной хореографии мероприятия, но затем снова раздались аплодисменты - на этот раз другие. Радостные возгласы, перемежавшиеся смехом и сопровождавшиеся хлопками в ладоши и ободряющим свистом. Шарлиэн вспоминала об этом позже, ценя удовольствие - удовольствие для Кэйлеба и для нее - скрытое в этих радостных возгласах, свисте, хлопках. На данный момент это едва ли было замечено. Ее мысли были заняты совершенно другими вещами.

Это был долгий, пылкий и очень основательный поцелуй. Кэйлеб был методичным человеком, и он нашел время, чтобы сделать все правильно. Наконец, однако, - без сомнения, из-за простой нехватки воздуха - он снова выпрямился, улыбаясь ей сквозь свист и топот ног. Позади него она увидела графа Лок-Айленда, коммодора Мэнтира и капитана Этроуза, которые изо всех сил старались не ухмыляться, как школьники, и радостный смех вокруг нее усилился, когда она потрясла пальцем перед носом своего мужа.

- Теперь ты пошел и доказал, какой ты похотливый, некультурный мужлан! - пожурила она, ее глаза сверкали. - Не могу поверить, что ты сделал что-то настолько неприличное на глазах у всех! Ты что, не понимаешь, как ты нарушил протокол?!

- Чертов протокол, - сказал он ей без раскаяния и протянул правую руку, чтобы коснуться ее лица, в то время как левой придерживал для нее опускающуюся боцманскую люльку. Его пальцы были нежны, как перышко, на ее щеке, двигаясь ласково, а глаза сияли. - Это было весело, и я намерен делать это снова... и часто. Но на сегодня, если мы не посадим тебя в эту люльку и не уберем с этого корабля, мы все пропустим прилив, и тогда, вероятно, у нас на руках будет откровенный мятеж.

- Я знаю.

Она позволила ему помочь ей сесть в люльку, хотя едва ли была настолько слаба, чтобы нуждаться в помощи. Он лично проверил, все ли в порядке, а затем завыли боцманские дудки, и морские пехотинцы вытянулись по стойке смирно и подняли оружие, когда люльку поднимали с палубы. Корабельный колокол начал бить, его глубокий, музыкальный голос звучал даже сквозь шум возобновившихся аплодисментов. Он пробил двадцать четыре раза в официальном приветствии коронованному главе государства.

- Позаботься о нем, Мерлин! - внезапно услышала она свой крик. - Верни его мне!

Она не собиралась говорить ничего такого сентиментального. Конечно, не перед всеми этими другими глазами и ушами! К счастью, аплодисменты вокруг нее были настолько ошеломляющими, что никто, возможно, не услышал бы ее.

За исключением одного человека.

- Так и сделаю, ваше величество.

Каким-то образом сейджин расслышал ее, и сквозь ревущий прибой всех этих других повышенных голосов прорвался его глубокий голос, спроецированный для того, чтобы она услышала. Она оглянулась на него, стоящего за плечом Кэйлеба, как щит за спиной своего мужа, и его неземные сапфировые глаза заблестели в солнечном свете, когда он коснулся левого плеча правым кулаком в формальном отдании чести.

Шарлиэн Армак не была защищенным тепличным цветком. Она давно поняла, что жизнь - это не героическая баллада, в которой добро всегда волшебным образом побеждает зло. Ей было не больше двенадцати, когда смерть отца научила ее этому и привела к сокрушительному концу ее девичества.

И все же в тот момент, когда ее глаза встретились с ярко-голубым взглядом Мерлина Этроуза, она почувствовала внезапную иррациональную, но всепоглощающую уверенность. Она смотрела на него, когда боцманская люлька поднялась выше, затем начала опускаться к ожидающему катеру, чувствуя, как уверенность перетекает от него в нее, и ее глаза защипало от внезапного прилива слез.

Все глаза в этой гавани смотрели на нее. Все подзорные трубы были направлены на нее, и она это знала. Знала, что они видят, как она сдерживает слезы, как какая-нибудь школьница.

Ей было все равно. Пусть они думают, что им нравится, верят в то, что они выбрали. Она будет цепляться за этот последний взгляд на мужа, которого так неожиданно полюбила, и за сапфирное обещание еще раз вернуть его домой.