Мы – остались последними, кто выжил. Но кто убил нас? И что произошло с нами? Что такое человек? Мы столкнулись с адом – кто смог бы выдержать то, что пришлось пережить нам? Теперь, когда у нас осталась лишь одна ночь перед последней битвой – я должен найти ответы на вопросы: кто убийца? И что с нами произошло? Содержит нецензурную брань.
Кто убил их всех?
Воды и еды нам хватит продержаться до утра – затем, те из нас, что остались после отступления с боем – будут с боем завоёвывать себе лишние секунды своих никчёмных жизней в неравной борьбе; нас прижали к самой стене. Ни у кого из нас нет ни малейшей возможности остаться в живых – у нас есть только этот миг, чтобы проститься со всеми, кого мы когда-либо знали, любили и потеряли. У нас есть – только наши воспоминания, немного еды, чтобы протянут эту ночь и пара винтовок. И страшнее всего для нас теперь – не смерть – мы к ней уже давно привыкли. Мы боимся того, что мы – начинаем забывать, что происходило с нашими семьями и друзьями. Мы рассказываем друг другу истории своих жизней – чтобы не дать последней искре в темноте погаснуть. Эта проклятая земля, которую мы называли раем – уже многих из нас свела в могилы.
Я сохранил свою жизнь случайно – я не заслуживаю того, что сейчас могу говорить, могу писать – я знал людей, куда более лучших, чем я; и которые смогли бы рассказать эту историю лучше. Но так как все они – мертвы; а я – жив, я должен сражаться со смертью последним, оставшимся у меня оружием – чернилами. Я буду говорить от лица всех, потому что я – последний, кто может ещё разумно мыслить. Мне выпал этот жребий – и я обещаю исполнить свой долг.
Пещера, которая станет нашей братской могилой: стены выбиты временем и холодны как лёд. Здесь: сыро, много страшных насекомых, названия которых унесли с собой в могилу наши отцы энтомологи. Сидеть можно только на земле или на пустых ящиках из-под еды, воды и оружия. Но все – предпочитают стоять.
Вокруг нас: бродят духи; мы видим их тени на стенах – их силуэты появляются перед нашими глазами. Их голоса холоднее льда – в них вся безмятежность и грусть мира мёртвых. Они – жили здесь задолго до нас; им – есть, что рассказать нам. А мы – рады любому, кто согласится слушать наш невнятный трепет. И мы, и они – мы хотим только не быть одинокими в своих несчастьях: и после смерти, и в последних часах жизни. Любые слова – лишь бы не молчать. Духи щедры на истории; впрочем, как и мы. Дыхание смерти – лучше всего развязывает язык и гонит людей на красноречия. Но я – изо всех сил стараюсь быть как можно кратким – чтобы успеть рассказать всё.
Это – наше последнее наслаждение – смерть.
Наше поколение исчезнет; оно оставит после себя много следов, но наши потомки – их не заметят – и буду вновь и вновь, из века в век, повторять наши ошибки. Своим опытом мы можем поделиться – только с мертвыми и с теми, кто вскоре умрёт. Это – самая длинная ночь в наших жизнях. Это – ночь историй и легенд.
Главным рассказчиком среди мёртвых – был король призраков. Он не сказал ни слова – но бесконечность тех сюжетов и смыслов, которые он извлекал из себя – поражали и потрясали дух. Он впитал в себя все истории, которые когда-либо слышал. И я знаю, что ему нужно было от меня – последняя ценность, что у меня осталась – моя история. И я – готов рассказать её.
Я родился далеко отсюда. О тех временах – я помню, что повсюду были люди и ни одного дерева. Впервые, я увидел дерево в шесть лет, когда был во Дворце Жизни – огромном здании под куполом. Мама сказала мне: «Туда, куда мы вскоре направимся – деревьев будет больше, чем людей».
Когда я пришел сюда – я деревья я мог увидеть только в лесу – за двадцать километров от деревни. Место, в котором я провёл почти всю свою жизнь – стояло посреди пустыни – на вершине холма. Я – с самого детства был богаче своих сверстников – я помнил мир, откуда мы родом. Все мы – люди – вышли из мест, которые называли «города».
Я помню, как был счастлив. Всё моё детство – пролетело так: я чего-то ждал, жил спокойной, готовый в любой момент отправиться в путь – я смотрел на одинокую гору вдалеке, всё время находившуюся у нас перед глазами; и я мечтал: когда-нибудь, я поднимусь на её вершину и взгляну на мир со стороны облаков.
Я помню, как старик Аркадий брал меня на рыбалку; но я совсем не помню его лица. Я помню, как в десять лет – я поймал свою первую рыбу и мы все вместе её разделили и съели – большая и вкусный был в тот вечер ужин.
Так проходили дни – так пролетали годы.
Кроме папы, мамы, меня и старика Аркадия – в деревне жило ещё около трёхсот человек. Одни рождались и приходили их городов – другие умирали и возвращались обратно; но почти всегда – нас было ровно три сотни и четыре. Мы жили в тёплых и уютных домах, которые построили люди, жившие здесь до нас. Кроме меня, здесь было ещё пятьдесят детей. Задачей взрослых – было следить за поведением и образом жизни вертов, живших в двух деревнях неподалёку от нас; и попутно – изучать их язык, который, по словам отца: «не похож ни на что, что может встретить человек в природе».
Людям было известно о двух расах вертов: двуруких и двуглазых; и о четвероруких и четвероглазых. Оба племени жили в своих деревнях и никогда не сносились между собой, хоть и поддерживали дружеские отношения. Они были очень похожи на людей. Они – могли любить друг друга и ненавидеть; быть жестокими и милосердными одновременно. Единственное, что не увидел мой отец за долгие годы своих изучений – это то, как верты умирают; или то, как верты – убивают.
Я никогда не забуду тот день, когда впервые увидел четверорукого верта – в тот солнечный день: я играл в одиночестве со своим баскетбольным мячом. Верт стоял неподвижно, широко раскрыв рот; я заглянул в его пасть – в ней было три ряда острых зубов – никто не знал, для чего они нужны были вертам. Кожа у них – тёмно-зелёная и грубая; по ночам – они становятся невидимыми, пока не ударить по ним лучом фонаря. Языки у вертов, по словам отца, были правильной формы – так что, они вполне могли выучить язык людей. Но ни разу за долгие годы исследований – ни один верт не произнёс ни единого человеческого слова. Мой отец шутил: «Верты – знают наш язык, но не хотят говорить на нём, чтобы люди – не заставили их работать». Мой отец – всю жизнь изучал их. Каждый день, встав и позавтракав – он выходил из дома и шел к вертам. Возвращался он – только поздно вечером; сразу после ужина – он садился за свой компьютер и начинал писать: о том, что видел, слышал и понял. Он – был великим учёным. Мне так не хватает его мудрых слов.
Когда я был ребёнком и рос без отца, я бегал между домами и кричал во всю глотку. Я помню: тогда, кажется, у меня ещё был пёс. Мы всегда были вместе. Жаль, что того же я – не могу сказать про свою семью.
Моя мать – не была учёным. Ей не приходилось ухаживать за хозяйством – разве что, время от времени, она готовила завтраки и ужины. Всё за неё делали девушки – наши соседки; они приходили к нам в дом и играли со мной. Она уходило из дому почти на весь день – как отец. Всё это время она – проводила в поле. Она брала с собой несколько бутербродов с сыром, молоко и этюдник. Она – очень любила одиночество; больше него – только папу и природу. С первым – она почти не виделась; а с природой – проводила время постоянно. Пробегая глазами по её пейзажам – я учился искусству. Даже пробовал рисовать – но не вышел из меня художник. Папа говорил, что такой талант – передаётся через поколения; и что мой сын или моя дочь – станут величайшими художниками своего времени; художниками, которые никогда не родятся.
Моя мама – никогда не разрешала мне ходить с ней в поле – ни разу. Она говорила мне, что ей – нужно спокойствие и уединение, чтобы рисовать настоящие шедевры. Это – у неё получалось; но я – никогда не понимал: как можно принести в жертву детство собственного сына – ради каких-то рисунков?! Я любил их – они были красивыми и необычными – не такими, как мир за окном; но я – ненавидел их – потому что они отняли у меня маму.
Но я – не часто думал об этом и жалел – только в далёком детстве. Всё своё отрочество – я был сам по себе.
Только иногда: папа водил меня ночью вместо сна смотреть на звёзды в его телескоп, а мама – целовала в щеку, когда я вёл себя хорошо. Не считая этого – я знал о родителях больше понаслышке и рос – как сам того хотел.
В нашем доме: была целая куча машин. Иногда – они ломались – тогда к нам приходил дядя Алекс и всё чинил. Он был весёлым – он научил меня многим новым и интересным словам, за которые мама, однажды, дала мне пощёчину и сказала мне, чтобы я больше никогда их не говорил и не писал. Писать их – я не стал; а говорил – постоянно. Моим родителям – слишком много внимания уделяли их родители, чтобы они научились говорить то, что думают – часто размышлял я.
Однажды, когда папа брал меня смотреть на звёзды, я спросил его:
– Пап, а кто всё это создал? – я показал на звёзды.
Он даже не головы не повернул в мою сторону – всё на что-то смотрел и улыбался.
– Пап, – повторил я, – так – кто же всё это создал?
Папа оторвался от телескопа и посмотрел на меня – но ничего не сказал, а только принялся рисовать в своём блокноте какие-то карты.
– Папа! – закричал я, – кто создал всех нас?
– Не знаю, – наконец, признался он и раздражённо повёл плечами, – придумай что-нибудь сам.
Тогда, я подумал, что всё живое в этом мире – включая людей, вертов и учёных – придумал свет. Он есть везде и всегда – даже ночью – мы просто не всегда его видим. Но я – был не уверен – потому что надо мной смеялись, когда я рассказывал кому-либо об этом. Эти насмешки – меня страшно раздражали. Почему они не хотели принять простейшую истину: нас всех – создал свет. Поэтому, однажды, я подошел к одному мальчику – он был на три года младше меня – и сказал:
– Нас всех – создал Свет, – с большой буквы.
– Неправда. Папа говорит, что сначала – были динозавры.
– Динозавров – тоже создал свет.
– Папа говорит, что что сначала были клетки.
– А кто создал клетки? Свет!
Он задумался.
– Не знаю. Но точно – не свет; ты – глупый.
Он засмеялся. Я побил его. Но потом понял: действительно – что за глупости? И продолжил свои поиски Создателя.
Когда сломался унитаз, который, когда в нём смывали воду, исполнял какую-то мелодию, которую папа называл «Одой к радости» и смеялся – пришел дядя Алекс, чтобы починить его. Тогда, я спросил у него:
– А ты знаешь – кто создал мир? Свет?
Он засмеялся.
– Нет! Точно – роботы!
Я спросил у своего старого пса:
– Скажи, может ты знаешь, кто создал мир?
– Гав! Конечно! Мир – создало абстрактное понятие некоего существа, которое описано в древних людских текстах и работах старых мыслителей. Это абстрактное существо – выступает в роли хозяина всего сущего и властелином судеб. Однако, вопреки общественному мнению, я давно склоняюсь к мысли, что никакого абстрактного существа – нет; и что мир – создал ты, мой хозяин.
– А может – свет?
– Гав!
Больше – я не спрашивал у него ничего.
Через три недели – мой пёс умер. Ему было шестнадцать лет. Больше всего – моя собака любила свет. Поэтому, я догадался, что такое жестокое божество, которое убивает всех, даже тех, кто его любит – не могло сотворить мир.
Один призрак спросил меня:
– Мир – создал Бог, как мне говорили родители, пока я ещё был жив. Но к чему это ведёт? Почему ты рассказываешь нам об этом?
Я ответил ему:
– То, как мы очутились в этой пещере – тоже связано с тем, кто всех нас создал. Кто может быть настолько жестоким? Никто. И никакого абстрактного понятия – как я теперь понимаю – тоже нет. Есть – только я и ты. Но тогда – я ещё этого не знал. Я продолжал искать Творца.
Я спросил у Анри, который был на три года старше меня:
– А ты – знаешь, кто создал мир?
– Да, знаю.
– И кто?
– Не скажу.
Его сестра, когда я у неё спросил, ответила:
– Мой брат говорит, что нас создали – гномы.
Казалось – так будет всегда – и я никогда не найду правильного ответа на свой вопрос.
– Но сейчас – ты веришь, что Бога – нет? – спросил призрак.
– Да. Есть – только мы. Но я – понял это только сейчас. А тогда – я продолжал искать.
Я спросил у одного из вертов: «Кто создал мир?».
Верты – понимают людей – они почти такие же умные, как и мы. Папа говорил, что они – даже умнее нас – потому что никогда не отвечают на наши вопросы. Но я верил, что мне – они ответят.
И он – действительно ответил. Он ткнул пальцем в небо и убежал. И это – значило намного больше любых слов. Но я – до сих пор ничего не понимал.
Я помню, как всю жизнь искал ответы на интересовавшие меня вопросы: спрашивал, наблюдал, узнавал – это было единственным моим развлечением, кроме бесконечных драк и игр с ровесниками. Вообще: детям учёных – не полагается так себя вести; но чем мы хуже остальных детей – в смысле – почему мы обязательно тоже должны быть учёными, как наши отцы? Может, мы хотим стать певцами или боксёрами. Я – хотел быть психологом; я постоянно задавал всем, кого знал те или иные вопросы. Многие считали меня странным. Я обижался на них; но теперь – это неважно; всё равно все они – уже давно мертвы.
Я всегда считал, что у меня отменная память. Теперь, конечно, многое забылось. Но я помню, как задал вопрос: «Кто создал мир?» ровно 288 раз – несколько раз повторяя его одним и тем же людям.
То, чего я никак не могу вспомнить – это когда всё началось? Что было причиной, когда все вокруг начали меняться – и когда изменился я? Сейчас, когда я сижу в пещере: я слышу, как один старик – самый старший из нас – рассказывает, как всё именно происходило. У меня – нет личного мнения на этот счёт. Но вот, что думает старик: «Это – происходило всегда. С самого момента, как мы родились – мы заболеваем этой болезнью». Он говорил так же, что каждая секунда нашей жизни, тем или иным путём – ведёт к «Этому» – что убило нас всех. А потому – нет никакой разницы: прошлое, настоящее или будущее.
– Так что это такое – «это»? – нетерпеливо спрашивает дух, – кажется, я догадываюсь, но я не уверен.
– Я тоже, – отвечаю, – но происходило это так.
Я попытаюсь разобраться в действиях, которые медленно привели нас сюда – возможно, пережив все эти ужасы вновь – я смогу понять, что произошло. На это – у меня есть ровно одна ночь.
В тот день, когда я впервые почувствовал, что наш мир начинает меняться: папа – как всегда был с вертами, а мама – в поле, со своей внутренне и внешней пустотой.
Мы играли вместе с Анри и парочкой друг ребят – не могу вспомнить их имена. Мы отошли километров на пять от деревни. Небо было синим – всё, как обычно. Но вдруг, мы увидели, как со стороны одного из четырёх солнц – к нам приближается корабль. Он не был похож на те, на которых прилетали новые учёные. Этот – был очень большим. На нём: могли уместиться все мы – все триста человек – и осталось бы ещё много места для обеих деревень вертов. Сначала: я так и подумал – нас всех хотят отсюда забрать. Глупая мысль. Я и сейчас: думаю, говорю и делаю много глупостей – хоть уже и давно не маленький.
Тишина окружила нас. Она – подымалась из-под земли; она спускалась на нас с небес. В мире не осталось больше никаких звуков; мне показалось, что этот корабль-чудовище – проглотил все шумы нашего мира. Страх сковал наши ноги; но мы – пересилили себя и убежали – так быстро, как только могли, как не бегали до этого никогда.
Вечером, в нашу деревню – пришли чужаки. У них: была странная одежда и держали себя они – не как люди; они выглядели как мы – но пахли: совсем по-другому. Они пришли к моему отцу и он заперся с ними в своём кабинете. Они долго не выходили оттуда – так и просидели там всю ночь; время от времени – мой папа кричал на них. Под утро – когда они вышли – мой папа казался разбитым. Он показался в дверях – я испугался его широко раскрытых глаз. Никогда не забуду, как он смотрел на нас – как будто просил прошение сразу у всех. Я никогда не видел его таким. Он кое-как добрался до дивана и заснул на весь день. А вечером, когда чужаки ушли, он проснулся и попросил собраться всех жителей научного городка.
Хоть чужаки ушли – всех нас – это мало успокаивало. Все ждали, что скажет мой папа. Тогда: я впервые увидел, какими люди могут быть, когда все находятся как на иголках. Толпа ловила каждый вдох и выдох отца; но он – всё молчал и смотрел каждому из нас в глаза. Все пытались уловить в его дыхании какие-то жесты – все искали в его молчании какой-то свой смысл. Но всем было понятно одно: ничего хорошего – не произошло.
Наконец, он тяжело вздохнул и, опустив глаза вниз, сказал – сказал, обращаясь к земле под ногами:
– В стране – война.
И все повели себя так – будто в толпу кто-то выстрелил из пулемёта. Папа постарался всех успокоить:
– К нам – это никак не относится. Прошу вас, успокойтесь. В этом – нет ничего страшного. Эти люди, которые приходили к нам – они спрашивали: на чьей мы стороне. Но я сказал, что мы – на стороне науки и не собираемся участвовать во всеобщем безумии. Они сказали, что оставят нам немного оружия, чтобы мы могли защищаться от банд, которые могут проходить мимо. Но это – только профилактика. Нам нечего бояться. Мы – учёные. Все знают об этом – и никто не посмеет нас тронуть. Военные не придут сюда. Я обещаю.
В тот день – мы поверили ему и успокоились. Эти существа – военные – так и не пришли в наш городок. Но чувство того, что они – могут быть где-то рядом – глубоко поселилось в наших сердцах и не покидало нас. Я не знаю: может быть, с нами было что-то не так ещё задолго до появления чужаков. Но заметным это стало – только после них.
Эхо далёких битв доносилось до наших спокойных краёв. Однажды, к нам пришли раненные солдаты. Мы приняли их, вылечили и отправили обратно. Я услышал, как они спрашивают моего отца перед уходом, почему здесь так много здоровых мужчин, когда на стране – так нужны солдаты. А мой папа всё повторял и повторял: «Мы – учёные; мы – всего лишь учёные».
Хотя, мы ещё долго жили спокойно. Не так уж и много изменилось в нашей жизни. До настоящего кошмара – было ещё далеко; и война здесь – совсем не при чём. Но, возможно, она если и не запустила этот процесс – то сделала его неотвратимым.
Все происходило так медленно – мы даже не заметили, как верты начали меняться. События накапливались: песчинка за песчинкой – чтобы затем обрушиться градом на наши головы. Первым про изменения в поведении вертов заговорил друг моего папы, когда три года спустя после прибытия чужаков – они гуляли неподалёку от деревни; а я тем временем: как всегда, наблюдал за ними, выглядывая из-под кустов.
– Мне кажется: они – становятся другими, – сказал тогда он.
Я не понял тогда, о чём это он; но по телу у меня: всё равно прошли мурашки, как от чего-то страшного.
А мой папа – понял всё. Он и без того был уже седым; но мне показалось, что когда его друг высказал вслух подозрения, которые уже не раз приходили в голову отца – его волосы стали белее снега. Мне показалось, что он – даже задрожал от страха. Всего пару раз в жизни я видел папу таким.
Папин друг не думал, что его слова произведут такое впечатления на него и поспешил исправиться:
– Это – всего лишь догадки. Это – ещё ничего не значит. Знаешь, давай лучше забудем про этот разговор. Как там твоя жена? Я видел, она принесла вчера прекрасную картину. Моя Наташа хочет повесить её у себя в кухне…
Но папа не забыл этот разговор; как и я.
И только спустя ещё три года, когда я был уже почти взрослым – я понял, о чём говорил Джо – старый друг моего отца и самый старший из нас – оставшихся в живых. Изменения в поведении вертов перестали быть всеобщей паранойей и стали очевидностью, когда они начали летать.
Прежде: мы и подумать не могли о том, что эти – самые похожие на человека приматы – способны на подобные чудеса; ведь у них – даже крыльев не было! Но вскоре: летящий над нашей деревней и что-то высматривающий четверорукий верт, и летящий в него камень – стали обычным делом. Доверие к этим существам – резко уменьшилось; мы начали их опасаться. Вскоре, только мой отец – продолжал ходить к ним каждый день, пытаясь понять: как это у них удаётся.
Многие начали замечать так же и их агрессивное поведение по отношению к двуруким вертам. Люди открыто начали бояться их.
– Этот страх, – как сказал мне однажды отец, – очень быстро может перерасти в ненависть. Тогда – всем нам придётся худо.
Но в целом: всё это – было ещё ничего.
Мы продолжили жить своими жизнями и смирились со своими тяжелыми буднями. Правда, потребление антидепрессантов и успокоительных – увеличился в три раза. Но в этом ещё – не было ничего страшного.
Люди стали меньше улыбаться и больше оглядываться по сторонам. Тем временам, папа отправил в город свой огромный, тысяче страничный труд, над которым он работал много лет – «Третье человечество или то, куда мы идём» – так он назывался. В нём, помимо всего прочего, он доказал, что верты – являются единственными известными человечеству летающими приматами и предложил поставить на рассмотрение вопрос: «К чему всё это ведёт?». Но я – плохо разбираюсь в таких вещах.
Несмотря на это: наша жизнь продолжала быть тихой и размеренной, хоть и все понимали, что так, как было раньше – не будет больше никогда.
В это время – я впервые влюбился. Книга моего папы вызвала у учёных новую волну интереса к вертам; поэтому: в наш городок приехало ещё несколько семей. Среди них: была одна девочка – она показалась мне очень красивой. Я не знаю, что тогда со мной произошло, но мне показалось, что когда я увидел её: те проблемы и страхи, которые мучали нас все уже давно – куда-то ушли. Я почувствовал силу у себя между ног. Так ведь это бывает – когда ты влюбляешься?
– Не знаю, сынок, – сказал мне папа, когда я спросил его об этом в одну их тех ночей, когда он брал меня смотреть на звёзды, – понаблюдай за собой сам – может, хоть тебе удастся раскрыть вечную тайну любви, не подвластную ни одному учёному.
А потом – мама умерла. А я – совсем и не плакал.
Она умерла как раз вовремя – у неё заканчивались холсты и краски, а на новые поставки этих «бесполезных» предметов – можно было не надеяться ещё ближайшие несколько лет, пока шла война. Никому, кроме мамы – искусство и живопись – были не нужны. Я не мог представить маму, оказавшуюся не в силах рисовать. Она много болела – но всё равно не выпускала из рук кисти, хоть и рисовать стала – совсем слабо. Я не мог представить маму: без вечно грязных и разноцветных пальцев и фартуков на груди, и без кисточек в руках.
Как оказалось: никто не мог представить её – самого настоящего художника – без кисточек. Поэтому, ей похоронили вместе с лучшими её работами и со скрещёнными кисточками на груди – как древнеегипетских фараонов, о которых рассказывал на уроках истории господин Лендель.
Я совсем не плакал. Впервые я заметил то, что плачу по своей маме – только через три недели. Но быстро перестал. Мне было легко не горевать по ней: она любила только свои картины и папу. Меня – она не очень-то и жаловала. Да и мне – не очень нравилась моя мать и я совсем не понимал: почему я должен её любить.
А вот папа – плакал долго. Он – очень любил маму. Он – казалось, плакал за нас двоих и за всю деревню. Ему – было тяжелее всех переносить то, что происходило вокруг – всё его трогало, всё его ранило.
А потом – он перестал плакать. Но казалось: даже его кожа стала седой. Ему было пятьдесят, но на первый взгляд: ему можно было дать и все семьдесят. А потом – ему стало всё равно. Он вернул себе свой невозмутимый вид и холодный взгляд учёного. Он полностью погрузился в новую работу – теперь, конечно, не такую толстую; но не менее важную.
Хоть я и не плакал, когда мама умерла, после её смерти – я начал чувствовать себя в точности точно так же, как и все остальные.
Когда ребята моего возраста и чуть помладше начали охотиться за собаками, чтобы отрезать тем хвосты, я присоединился к охотникам, когда ещё месяца три назад – я бы встал на позиции отчаянного защитника животных. Но эта жизнь – слишком долгая, чтобы подолгу оставаться одним и тем же человеком.
Троим из двадцати хорошо знакомых мне ещё с детства собак – я лично отрезал хвосты кухонным ножом. Собаки сопротивлялись; но удара в нос им хватило, чтобы смириться со своей судьбой. Жалею ли я о том, что сделал? В какой-то мере – но так же, я понимаю, как мне самому нужно было видеть, как страдают другие. К тому времени – я уже чувствовал себя несчастным и беспокойным. А что успокаивает нервы лучше, чем видеть, как страдают другие – пусть даже собаки.
Отрезать хвост получалось только со второго или с третьего раза – ножи были не слишком острыми, да и сил у нас было маловато. А после этой охоты, в ходе которой мы ещё раз подтвердили превосходство людского рода над всеми прочими – все эти собаки с жалостливым визгом разбегались прочь, стоило им только заслышать шорох моих шагов. А ведь раньше: они бегали за мной, гавкали, игрались…
Всё равно. Было весело: и играть с ними, и резать им хвосты.
У каждого из нас – были свои причины для нервного срыва. На нас – слишком многое давило – мы старались обходить слишком часто начавших проявлять агрессию вертов десятой дорогой. Каждый из нас – нёс на спине свой личный груз, ломавший нам кости. Не удивительно, что очень скоро – мы стали злиться на всё живое. И нам – жизненно необходимо было сбрасывать накопившееся в нас напряжение. Вот мы и веселились, как только могли.
Бывало и такое, что странности в поведении других действовали мне на нервы. Меня просто выводило из себя поведение той девочки, в которую я был влюблён. Любовь – это всегда трагедия – и я понял это на личном опыте. Она могла кричать до потери голоса, когда нервничала. А выводило её из себя – буквально всё! А если кричать ей не позволяли обстоятельства – у неё всегда при себе были острые предметы, которыми она могла резать или колоть что-нибудь на себе. Иногда – живого места на себе не оставляя. Меня – это дико выводило из себя. Я любил её – и не хотел, чтобы эта сумасшедшая делала с собой такие вещи. С другими – сколько угодно – но не с собой.
Всё это – страшно действовало мне на нервы; и я много дрался, и бил других мальчишек – часто, безо всякой причины.
Мы с этой девочкой: ходили несколько раз на свидания под дерево, где мы оба открывали для себя много нового друг в друге и стонали всю ночь – ну, вы понимаете, о чём я. То, что мы делали друг с другом – было одним из того немногого, что не выводило меня из себя. Хотя, несмотря на нашу любовь, единственным комплиментом, который я – только однажды заслужил от неё – было: «ты меня совсем не бесишь» – и всё. Зато: она меня бесила. Постоянно.
Затем, шаттл с едой и прочими вещами, который отправляли к нам каждый месяц – сбило ракетой. Наверное, подумали, что это вражеский корабль. Ничего страшного, на самом деле – не произошло. Многое: можно было вынести и из-под разбитого корабля. Но народ – всё равно так переполошился, что чуть не поднял восстание, хоть и не было – против кого. Папа: из последних сил пытался вразумить, казалось бы, когда-то разумных и хладнокровных учёных, оказавшимися – пугливыми детьми. И только его нерушимый авторитет, уверенный голос и твёрдые факты – смогли заставить совсем уж потерявших всякий человеческий облик людей разойтись по домам. Что бы мы делали без таких замечательных людей, как мой отец? Почему я – никогда не мог быть таким же?!
Дальше: жизнь вернулась в своё прежнее русло, пока к концу третьей недели не погибли все собаки, кошки и даже крысы. Все понимали причину происшествия. Бедных зверьков – было слишком мало – они были измучены той жизнью, которую им приходилось вести в последнее время. Мы – замучили их до смерти. Возможно, самым болезненным для них было то, что они – наверное – помнили те далёкие и светлые времена, когда люди и звери – были друзьями.
Возможно, все мы в какой-то степени – эти бесхвостые собаки, замученные до смерти жестокой судьбой. Сейчас, как и тогда – я вижу все эти трупы. Они лежать вон в том углу; и в этом тоже.
Я успокаивался только тогда, когда что-нибудь ломал, кого-нибудь бил или что-нибудь поджигал. Окончательно сойти с ума мне не давало лишь то обстоятельство, что я понимал: я – не один. Все – жили в том же аду, что и я; в той или иной степени – все чувствовали то же самое.
Но мы не были безумными; мы прекрасно понимали, что мы – чем-то больны. Мы начали искать лекарство – но ничего не помогало. Затем, мы пытались отыскать причинно-следственные связи. Но обстоятельств, способных повлиять на нас – оказалось слишком много и мы не могли учесть их всех. Некоторые из нас – долгие бессонные ночи посвятили изучению этого вопрос – но так ничего и не нашли. Мы и сейчас, когда жить нас осталось – всего ничего – пытаемся понять: что же с нами случилось? Что-то накапливалось в нас день ото дня; и под конец – свалилось на нас всей своей массой. Но чем глубже я копаю – тем меньше понимаю.
Такие дела.
Мы мечтали об алкоголе, сигаретах, кофе, сладком или о каком-нибудь наркотике; но ничего из этого – у нас не было. Люди, которые умели изготавливать органические успокоительные – делали, что могли – но запросов у них было слишком много и справиться со всеми было невозможно.
В конечном итоге, когда кто-нибудь был на грани нервного срыва – он начинал кружиться, пока его вестибулярный аппарат не выходил из строя и не валил на землю. Как ни странно – подобный метод очень успокаивал.
Прошло ещё три года такой жизни. Казалось, что все уже смирились с той жизнью, с которой им приходилось сталкиваться каждый день. За эти три года – много что произошло. Судьбы моих близких и друзей – рушились прямо у меня на глазах. Но я не хочу рассказывать об этом; это – слишком больно вспоминать и я не хочу переживать это заново. Я не хочу рассказывать, как я убил свою любимую – мою единственную любовь в этой жизни. Эти маленькие трагедии – перестали быть важными даже для самого меня. Таков мир, в котором нам посчастливилось родиться. Да: в нём есть и радость; но так много и боли, и стрессов, и страданий. И сейчас: главное – это разобраться в том, кто виновен в наших смертях и что произошло. А о человеческих несчастья: вы и так знаете не мало, если топчите эту землю больше полтора десятка лет. Поэтому – я буду молчать о наших бедах. Все из нас, кто выжили – молчат – каждый о своём. Хорошо, что духи, как никто иной, умеют понимать молчание.
В нашем молчании – вся грусть этой ночи. Но и она – не идеальна. И как жаль, что вся наша жизнь – может уместиться на паре строк.
Был солнечный день. Я почти не нервничал. За день до этого: я провёл ночь в компании двух девушек, которыми я заменил свою мёртвую, закостенелую любовь – и мы собирались повторить наши ночные приключения в следующий раз. И тут: я узнаю, что кто-то убил моего папу.
Новость сообщил мне мой один хороший друг. Он просто спросил:
– Эй, а ты вообще знал, что твоего старика положили?
А я такой:
– Что-о-о-о-о???
Меня как молотом по башке трахнуло.
– Ну, положили его. Завалили. Застрелили, – он сделал тогда неразборчивый жест руками, якобы, показывая, как всё происходило.
Мне захотелось проделать с ним то же самое – но вместо этого – я сорвался с места и побежал к отцу.
– Папа!
Но никто не отозвался.
Уже четыре дня, как в нашем доме – царила тишина. Трудно жить под одной крышей с человеком, с которым боишься говорить; ведь каждое произнесённое вслух слово – как пуля – летящая в тебя.
Я подозревал: однажды – дело этим и кончится – его убьют. Но я и подумать не мог, что всё произойдёт – так скоро. Я стыдил себя за эти мысли – они были единственным, что я себе запрещал.
И вот, отца не стало. О, мир! Почему всё, что я люблю – должно умереть?! Кто же сотворил тебя таким?!
– И кто?
Я вздыхаю.
– Мы – кто же ещё?!
В убийстве обвинили вертов. Тех самых четвероруких, к которым он ходил каждый день, в течение стольких лет. Логику этого поступка – невозможно было постичь. Не было никаких доказательств – да и кому они были нужны?! У всех у нас – давно накипело на этих существ. Отец – был одним из последних, кто всё ещё пытался сохранить дружеские отношение с соседями. Но когда его не стало: новый лидер – местный дрочун – призвал людей взяться за оружие и отомстить этим летающим кускам дерьма.
К сожалению: многие приняли его идею с восторгом – что не делало им чести, так как даже мне было понятно, насколько глупа эта затея. То, что я пытался думать рационально – не мешало мне, как и всем остальным – хотеть увидеть мёртвого верта. Поэтому, хоть я и был против – я встал в первых рядах.
Мы взяли в руки автоматы – те самые, которые оставили нам чужаки, чтобы мы могли защищаться от банд мародёров или, в крайнем случае, встать на сторону правительства. Теперь: этому оружию – нашлось применение. Мы направились в деревню двуруких вертов.
Впервые за всю долгую историю их существования – им пришлось оборонять своё поселение от целой армии врагов, которые руководствовались лишь одной целью – убить их всех. Действительно – странные мы создания. Но – дело житейское. Другое дело: верты. Чем они могли защититься от разгневанных людей с автоматами? Палками?! Камнями?! Может – зубами?!!
Битва была недолгой. Двурукие верты – никогда не славились особой агрессивностью; другое дело – четверорукие. Осматривая дома вертов, я удивлялся образу жизни, который они вели. Кажется, они вообще – были травоядными. Мой отец разбирался в этих вопросах – гораздо лучше меня.
Победу мы праздновали недолго, так как вспомнили, что помимо наших сегодняшних жертвы – были ещё и другие, которые были куда опаснее и обладали двумя рядами острых зубов и нечеловеческой силой. Наверняка – они уже знали о том, что люди, которые вот уже почти двадцать лет живут с ними плечом к плечу – оказались жестокими убийцами. Через несколько часов, как мы заняли деревню двуруких вертов – мы начали строить укрепление, чтобы четверорукие не заявились к нам ночью мстить за павших братьев. Попутно – мы готовились к новой битве.
Над пустыней подымалась ночь – воздух становился холоднее. Мы решили: нужно выставить ночную стражу – и лечь спать.
Уже много лет – я не спал так крепко. И уже давно: не просыпался от криков: «Спасите!!!».
Я выбежал из своей хижины и схватился за автомат. По всей деревне: бродили тени и убивали людей. Я не знал: верты это были или нет – я стрелял. Мы были окружены – нас застали врасплох. Чудом: мне удалось пробиться с боем к другим стрелкам и встать с ними в один круг, отстреливаясь от врагов.
Так: не жалея патронов – провели мы эту ночь.
Под утро: мы проверили тела убитых. Вертов среди них – не было. Все они – были людьми; и всех – я знал ещё с детства.
Видимо, нечто страшное произошло с нами в ту ночь. Скорее всего – верты прокляли нас. Почему мы стали стрелять друг в друга?! Волшебство. Эти твари – не знающий ни один из людских языков – оказались сильнее, чем мы могли предположить.
Мы решили: уйти из деревни. Мы решили навсегда покинуть открытую местность. Мы взяли всё, что могли унести; и принялись за поиски нового дома. Выбор пал на ту пещеру, которая была неподалёку – и которая станет нашим склепом – вот уже скоро.
Мы превратили её в крепость.
Мы живём здесь уже больше месяца. Не раз: наши отряды выходили из-за укрытия за разведданными – но живыми не вернулся ни один. Мы находили их тела неподалёку. Можно только предполагать: что с ними случилось.
Верты знают, что мы здесь. Они скоро будут здесь. И не осталось никаких сомнений в том, кто убьёт нас всех – но мы готовы сражаться до конца.
Эта ночь – кончается. Силуэты призраков – растворяются во тьме. Верты – идут на штурм нашей крепости. Мы – готовы стрелять. Сегодня нам предстоит последняя битва.
Я стою в авангарде небольшого отряда выживши – переживших все те нелёгкие испытания, выпавшие на наши доли.
Ворота пали. Мы – готовы стрелять. Из облака пыли: выходит огромный, четверорукий верт; а за ним – и все остальные.
Я наставил автомат на него. Сейчас – ему придёт конец. Но он – совсем без страха – подошел ко мне вплотную. Он нагнулся ко мне так, что наши лица разделяло пара сантиметров. Я увидел его острые зубы. Я бы выстрелил – но он открыл рот и заговорил на человеческом языке. Он спросил меня:
– Зачем? Зачем вы это делаете? Зачем вы убиваете друг друга?
Он плакал.
И в тот же миг – меня застрелили. Мы – люди – стреляли друг в друга, пока никого не осталось в живых. Верты – никогда никого не убивали – понял я. Кто убил нас всех?
Последним, что я видел перед тем, как умереть от ран: был плач верта по убитым людям – ещё одно из чудес. Отец всегда говорил: «Только настоящие люди – умеют плакать». Перед смертью, я услышал крик человека:
– Зачем?..