Представленный роман повествует о том, как одному социологу во времена перестройки приходит одна навязчивая мысль и он берётся её исполнить, хоть и до момента, когда он сможет насладиться плодами своих упорных трудов – пройдёт без малого десять лет. Несмотря на существенные перемены в политической и общественной жизни – главный герой находит в себе силы двигаться вперёд и бороться за дело, в которое верит.Содержит нецензурную брань.
Середина Жизни
Предисловие
Представленный роман – повествует о том, как во времена перестройки одному социологу приходит в голову навязчивая мысль и он берётся исполнить её, хоть и до того момента, как он сможет насладиться плодами своим усердных трудов – пройдёт без малого десять лет. И, конечно же, эта книга – о времени; о времени, которое было и о том, что будет дальше.
Чтобы сохранить качество своего выдержанного текста и предать ему большей реалистичности, близкой к реальному воспроизведению описанных событий – автор берёт на себя честь и ответственность говорить от первого лица; хоть и главным героем повествования – никогда не являлся. Однако: сквозь бесчисленные полудни, проведённые в жаре за бесконечными чашками кофе и рассказами истинного свидетеля всех описанных событий – автору много раз то во сне, то наяву казалось, что всё сказанное ниже – действительно произошло именно с ним, вопреки естественному ходу времени, а так же его законам.
Да – всё описанное – основано на реальных событиях, если только во время своих долгих монологов старому социологу по той или иной причине – не захотелось подсолить или наоборот подсладить события; добавить к нам соуса карри или обжарить до золотистой корочки, посыпая секретным ингредиентом.
Хотя: разве в повести давно минувших лет – так важна истинная, документальная точность описанных событий, когда в этом мире: нам под силу изменить, разве что – собственное будущее?
Введение
Глава 1
Потому что!
Если бы я был писателем, то я обязательно начал бы свой роман с какого-нибудь вопрос риторически-философского значения, ключевым словом в котором было бы «почему?» – и всё это для того, чтобы сразу отсеять добрую половину читателей, заставив их заскучать уже на первой строчке. Но я – вовсе не писатель. Если уже клеить на лицо человека ярлыки с названиями по его профессии или образованию, то зовите меня «историком», «социологом», можно даже «научным коммунистом» и «любителем бадминтонистом». Но всё же, я буду рад, если вы остановитесь на «социологе», если вам будет угодного так меня называть.
Нет – я не стану задавать глупых вопросов – и не только потому, что я не писатель; по своей природе я – больше всего ненавижу глупые вопросы. Твёрдые факты – мне больше по душе.
А потому: этот роман я начну с глупого ответа, который обязательно должен последовать за глупым вопросом: почему?
Потому что.
Потому что время было таким – каждый строил свой собственный новый мир – так и рождались новые страны, новые идеи и новые люди.
Потому что это следовало сделать задолго до того, как об этом стали говорить во всеуслышание. Не один, не два, не три – а миллионы безумцев сорвались с мёртвой точки; и их действия и поступки – никто не смог бы ни понять, ни объяснить. Я – был одним из них; они – были вместе со мной. И эта историю – о гибели старого мира; и рождение нового – в котором живут и творят мои дети и внуки – и который уже им придётся разрушить, когда придёт его время.
Потому что мир – нуждался в этом; нуждался уже потому, что в голове у меня кружилась одна и та же мысль, вращаясь со скоростью в десятки раз превышающей световую; и разросшейся до размеров вселенной. Одна маленькая мысль – она весила не больше пылинки; но миллионы таких идеи – переломили хребет мировому гиганту, хоть это вовсе и не было их изначальной целью.
Всё, что нужно было мне – что занимало мои мысли и в чём нуждались целые народы – перемен; их требовали наши сердца, заставляя нас действовать, сжигая до тла.
Мы – были родом из поколения тоталитарных романтиков, с воображением узким как отверстие бутылки; и широким как сама бесконечность. Мы никогда не ставили себе глупых вопросов «почему?», за которыми сразу последовал бы удар ремнём по беззащитной заднице – и мы всё равно не получили бы ответа. Мы сразу говорили: «Потому что всегда готов» и приступали за работу. Время – остановилось и застыло; а вскоре – и вовсе исчезло. Мы запустили его вновь биением своих сердец; и ничто не могло нас остановить, потому что само время – работало на нас.
Глава 2
От Пражской Весны до Культурной Революции
Весной: советские батальоны вошли в Прагу – как всегда без стука; а встретил их выбегающий на дорогу самоубийца, с головы до ног облитый бензином и держащий в руках зажигалку – сгоревшая заживо Чехословакия.
В то же время: в Москве прошел митинг против Пражской весны и незаконного вмешательства во внутренние дела независимой свободной страны – в нём приняло участие человек шесть. Днём: они ещё кричали свои лозунги и размахивали плакатами; но уже ночью: таинственным образом исчезли. Никто не мог назвать причины, почему их больше никто не видел; хотя она была известна каждому, кто слышал эту историю. Когда их нашли – все они были награждены орденами славы чешской республики – но это произошло совсем недавно; а тем временем, пока их всё ещё считают преступниками – пройдёт не один год и не одна война, пока их назовут героями.
Недовольных, однако: было далеко не полдюжины безумцев, а бесчисленные сотни тысяч. Все эти маленькие протесты рождались везде, где несколько человек могли обменяться взглядами и не бояться, что кто-нибудь кроме стен сможет их услышать; и там, где каждый мог остаться наедине со своими мыслями: на кухнях, в кофейнях, в гостиных и в сортирах – и никогда не покидали стен мест где родились; и голов, которые носили их.
И я, и все те, кто были рядом со мной, и с которыми я имел тесную связь, близкую к братской – все были возмущены позором, который нанесли им собственные власти. В те времена: весь мир говорил о нас и мы сами были близки к подобным мыслям: что победители нацизма, спасшие от мировой чумы свободные страны – строят нечто, походившее на него.
Единственным выходом для многих – было забыться в культуре и искусстве – развлечь себя хобби и любимым делом, позволив прочей реальности мирно плыть себе дальше, будто то был какой-то навязчивый сон. Но это – были и те времена, когда гибли последние свободные художники; а те, кто оставались – уходили в норы, подобно последним выжившим динозаврам. Для нас: не существовало иного выхода, как создать свою новую культуры – свои собственные замки в воздухе, куда не будет доступа власти и проходимцам – новую культуру, шедшую параллельно времени и жестокой тоталитарной реальности.
Кто-то называл её контркультурой; для кого-то она была тайной культурой; были и те, кто называл её тайной культурой. Я – дал ей имя параллельной культуры, стоявшей в стороне от навязчивой тавтологии своего времени.
Однажды утром в столице я проходил по Малой Грузинской, мимо дома союза художников. На его дверях висел маленький жёлтый листок, будто только что вырванный из чьей-то школьной тетради с домашним заданием. Он предлагал всем желающим посетить выставку изобразительного искусства, которая пройдёт в такой-то день, в такое-то время, в этом доме. Совершенно бесплатно. Больше никакой афиши у выставки не было. Чтобы узнать о новостях в мире параллельной культуры – люди спрашивали друг у друга: «Что там на Малой Грузинской?» и получали ответ, если он был.
То, что я увидел внутри – было одной из тех бомб, что взорвались в новую революцию духа. На всем знакомых стенах, копии каких имеются в каждом советском доме – висели сотни полотен мастеров импрессионизма и экспрессионизма, кубизма, и местами символизма. Кто-то по неведомой воле – собрал их все вместе для тех не многих, кто придёт сегодня сюда и взглянет на них как на дырку в мир, огромный как космос; и о путешествии в который – можно только мечтать.
Я прошел по коридору несколько раз и никак не мог надышаться этим воздухом перед тем, как мне придётся навсегда покинуть этот неведомый мир. Уже тогда я знал – в переполненных залах союза художников – я стал частью этой культуры. Я был одним из прометеев своей страны – стал ещё одним врагом безвременья.
«Перемен требуют наши сердца».
Эти слова – были сказаны про совсем другие перемены, происходившие внутри поющего их музыканта, подобно тому, как в глубине неподвижного яйца рождается жизнь; и всё же – они стали девизом нашего времени – щитом, отражающим все удары судьбы и неизменно ведущие нас вперёд, имея самые малые надежды за спиной.
Культурная война шла на трёх фронтах: новаторство в кинематографе, открытие новых жанров в музыке и возрождение забытых традиций; разумеется, было так же и много других фронтов, о которых большинство знало меньше, чем о событиях, происходивших на другом конце Земли – но это уже совсем другая история.
Последней из перечисленных – была церковь; та самая – православная – о которой многие не вспоминали, и которая подобно медведям зимой – не напоминала о себе. Но с наступлением весны – всем пришлось вспомнить о ней как о проснувшемся вулкане
Глава 3
Апельсины для Кришны
Каждый, кому повезло не рождаться в Ленинграде, но бывать там много раз – знает, что этот город – всегда приносит с собой что-нибудь новое. Подобно удару молнии в нужное время и в нужном месте – события, способные изменить жизнь человека – могут произойти; а могут и не произойти, с той же вероятностью, что пример с молнией. Но в Ленинграде – этот шанс увеличивается в десятки раз.
Я путешествовал всю жизнь и исследовал разные уголки нашей необъятной страны; однако встречи с Ленинградом я радовался как рукопожатию друга после многолетней разлуки, которая только укрепила нашу дружбу.
И каждый раз, когда северо-западный ветер забрасывал меня в этот город – я всегда находил свободное время, чтобы сходить куда-нибудь. Куда именно – не имело особого значения; я не отличался особой брезгливостью и часто околачивался просто где-нибудь.
Поводом в очередной раз посетить этот город – стала социологическая конференция, на которую я поехал, раздумывая над решением не дольше, чем моргнув, человек открывает свой глаз. Выступил я там как всегда посредственно; но это лишь означало, что в будущем меня ждёт – только больше свершений. Среди всех докладчиков – особо я подчеркнул одну женщину, приготовившую презентацию на тему индуистов, как о социальном явлении. Для получения материалов, которые легли в основу её исследований – она использовала метод полного погружения в изучаемую среду, ведя непосредственный контакт с самими членами интересующего её общества – с индуистами. Она стала индуистом, чтобы лучше рассказать о них.
Эта тема – показалась мне чрезвычайно интересной. И я решил подойти к ней на перерыве, раздумывая чуть дольше, чем это мне понадобилось для согласия на приезд в Ленинград. Я стал расспрашивать её обо всём более подробно. Она отвечала на все мои вопросы терпеливо и легко, будто шила покрывало из шелка. Философия индуизма – представляло собой нечто новое, чего не было между гаражами, панельными многоэтажками и такими же серыми университетами. Новизна – была той самой драгоценностью, которую одни долго ищут на дне «Столичной» по четыре с половиной рубля, а другие – ещё дольше в томах, общий вес которых превышает массу самого читателя.
– Вижу: вас очень заинтересовала эта тема. В таком случае, не хотите ли вы пойти со мной в субботу в храм Кришны?
Ещё до того, как моё веко успело опуститься, я уже знал, что ответит:
– И где мы встретимся?
В назначенное время – мы пошли вместе с ней в кришнаитский храм. По дороге, она сделала крюк на рынок, чтобы купить апельсинов.
– Это для Кришны, – объяснила она, – для исполнения желаний – Кришне нужно откуда-то черпать энергию, чтобы оберегать тебя.
Всё было так ново – я вслушивался в каждое её слово.
А затем: мы пришли в храм кришнаитов. По внешнему виду – это была самая обыкновенная квартира во многоэтажке на окраине Питера; а на деле: это – было первое в культурной столице общество кришнаитов, встречавшихся здесь каждую субботу.
Они подносили дары Кришне и садились в круг – они слушали нечто вроде проповеди, происходившей в форме песни, которую вёл их главный священник; а все остальные – подпевали ему. Каждый мог присоединиться к этой части их церемонии; но для входа в Святая Святых – нужно было стать членом их общины. Сделать это было не трудно; намного сложнее было выйти из общества кришнаитов обратно.
Особенностью кришнаитов – было подача своей религиозной мудрости в форме песни, раз услышав которую – уже невозможно забыть никогда. Они считали, что мудрость Кришны – должна быть как он сам – лёгкой как лепесток и острой как бритва.
Когда кончалось время песен – наступала очередь серьёзных философских дискуссий, который продолжал вести всё тот же старейшина. Каждый желающий мог задать интересующий его вопрос – и получить на него ответ.
Это – был мой первый и последний раз, когда я был вместе с ними; больше я никогда не возвращался в их храм. Хотя со своей спутницей – я встретился ещё несколько раз, чтобы обсудить некоторые возникшие у меня вопросы по поводу её работы.
Все эти события вдохновили меня прочитать Бхагават Гиту; изучить основы ислама и буддизма. Свободного времени у меня было много; и я вполне мог посвятить всего себя общему религиоведению. В каждом мировоззрении – есть нечто, что цепляет и долго не отпускает; без этого – они не были бы религиями.
Я был далеко не единственным, кто не мог определиться с взглядами на этот мир, даже прожив на этой Земле достаточно времени, чтобы наконец понять, чего хочет душа. Возможно, я и по сей день находился в мутном облаке неопределённости, что витает над головами жертв любовных треугольников и истинных агностиков – если бы ко мне в руки однажды не попал книга Даниила Андреева «Роза Мира», написанная им за годы, проведённые в советской тюрьме.
События этой книги улетучились из моей головы так же быстро, как вода покидает дырявый сосуд; однако подобно задержавшимся на его краях каплям – одна идея из его книги надолго засела в моём сознании: «религия, которую издавне чествуют на твоей земле – самая лучшая для тебя, ибо членами всего твоего бесчисленного рода – намолин тебе путь к спасению». И это – была идея, которую я давно искал.
Я – выбрал для себя православие; и забыл про религиозную всеядность, которой так долго болел. Дело здесь – вовсе не в высших сущностях, которые сами по себе имеют значения не больше, чем короли в своих гаремах для государства; религия – несёт в себе культуру. Она – досталась нам по наследству и принадлежит всецело нам. Ею – пропитан даже наш язык. И борьба за нашу культуру – была частью войны с безвременьем, в которой: каждый сам выбирал для себя оружие.
Глава 4
Яблоком в голову
Я – стал очень религиозным человеком; религиозным, если дело касается культуры. Сома по себе – она представляет не только живой интерес, но и основу всей нашей жизни. Однако я не раз замечал за собой, что могу быть до конца предан идеи, пока она шагает в ногу со мной; а потом – бросить её и забыть, будто той и не было вовсе.
Я – очень люблю религию; и считаю, что это – самая лучшая и полезная во всех отношениях вещь, которую только выдумал человек. Религия – занимает собой столько времени; а ведь его можно было целиком посвятить вечному саморазрушению. Религия – строит культуру целого народа, по сути, создаёт его; и всецело занимает собой мозг отдельного человека. Она – может заставить каждого, кто прислушается к ней любить легко и ненавидеть страстно; и сделает это так, будто всё – было вашей собственной волей и замыслом. Она – сможет сделать с вами всё, на что только у вас хватит воображения представить. Каким был бы мир без неё?!
Пусть религия – живёт вечно; славим во веки веков одну только её!
Глава 5
Храм №2
Город стоял на реке так, что можно было построить стену, способную остановить всю воду, что течёт из северного моря в южное – что и сделал человек. У города было два берега и остров-жемчужина между ними. Знаменит он был своей невероятных размеров стеной, сдерживающей миллиарды тонн воды. Но для самих жителей – он, разумеется, был чем-то большим – целым миром, если мне будет позволено преуменьшать.
Эта история произошла на его правом берегу – в том месте, где согласно многим мнениям: не происходит ничего. Люди там жили среди тишины и чистого воздуха – чего нельзя было сказать о наших соседях по ту сторону реки. Нас на том берегу было полмиллиона человек; и жаль, что только одну из этих бесчисленных историй я мог рассказать.
Среды памятников советскому величию – только одна церковь украшала всю округу. Она – стояла вдали домов, выстроившихся зубьями расчёски – на улице, носившей название Песчаной. Её – невзрачной церквушке – удалось пережить много войн и бед, которые сломили многих людей и её старых соседей. Самые тяжёлые для православия времена – были ей ни по чём. И теперь: вера снова отвоёвывала утраченные позиции, после полувекового молчания.
По разным причинам – я много раз бывал в тех местах, где располагалось Правобережное кладбище – самого большого во всём городе. И я не раз подчёркивал у себя в голове, проходя мимо, что такому огромному кладбищу – не престало находиться даже без часовни. Ведь много раз и ещё задолго до меня было сказано: люди должны находить покой на святой земле в молитвах при жизни; и в земле после смерти. Дать человеку право лежать в земле веками до Апокалипсиса – это хорошо; но недостаточно.
Мысли о необходимости поставить здесь часовню – стали преследовать меня, будто те – были призраками, не желавшими находить покоя, пока их желание не будет исполнено. Они были похожи на колесо, которое крутится в голове у человека со скоростью мысли, совершая миллионы оборотов в секунду. Только я начинал думать о чём-то другом, как сразу возвращался к началу: «Раз никто не строить часовню здесь вместо меня – то тогда, это сделаю я». Время требовало этого. Не только моя голова – вся страна трещала как сухая земля от перемен.
Глава 6
Строить там
В разные времена: мне приходилось зарабатывать по-разному. К середине своей жизни: я крепко стоял на ногах, обеспечивал свою семью и дочь – я работал преподавателем на кафедре научного коммунизма в техническом институте. Лекций было совсем немного – и всё же достаточно, чтобы не дать никому из студентов забыть о существовании этого предмета. Научный коммунизм – это гибрид социологии, политологии и партийной истории – и всё же эти по-отдельности безобидные науки вместе образовывали странный и агрессивный предмет.
На своих парах: я разбирал по полочкам учение Маркса и его современников; так же на многих примерах я учил своих студентов рассматривать любую идеологию – в том числе и марксистскую – с разных точек зрения.
Никаких пламенных речей я не произносил; не делал ничего, про что в будущем можно было снимать фильм. Я выкладывал пришедшим ко мне студентам материал, добавлял безобидную капельку от себя и позволял задавать столько вопросов, сколько возникнет – в сущности, вёл с ними научную дискуссию об обществе – как и следует разговаривать социологу с будущими электриками и инженерами – серьёзно, без купюр.
Иногда, я слышу странные отзывы в сторону научного коммунизма от людей, не знакомых с ним. Согласно их мнению, научный коммунист – обязан быть тёмной, односторонней личностью, убившей в себе хороший вкус; это страшное существо «коммунист научный» – приходит в ярость от всего, что не связано с партией, в которую они так мечтают вступить. А особое место в их сердце, целиком и полностью сплетённом из зла – занимает религия.
Вот он я – научный коммунист ещё с семидесятых, по образованию историк и философ. Научному коммунизму – я отвёл пятнадцать лет своей жизни – преподавая и изучая. А потом: взял и стал строить церковь.
Если моей работой можно было заработать себе на более-менее сносную жизнь – то занять ей всё своё время было невозможно. Я читал шесть-семь, иногда восемь пар в неделю; а дальше – хоть галопом скачи по полям. У меня было уйму свободного времени; особенно в те далёкие интересные времена.
Однажды после рабочего дня: я направился в уже названную выше церковь, носившую имя Николаевской, вооружившись решительностью и своей идеей. Я собирался убедить проповедовавшего там священника в том, что ему необходимо взяться за строительство часовни в своему храму – которая должна находиться неподалёку от Правобережного кладбища.
Интеллигентного вида старик в рясе и с бородой, доходившей ему до колен, внимательно выслушал мои доводы; и только когда я поставил точку в своей пламенной речи – он поставил меня на место решительным отказом, который он выразил лёгким покачиванием головы их стороны в сторону.
Нет – не будет он заниматься часовней – уж слишком хлопотным это дело оказалось для него. Однако он сказал мне, что раз уж я настроен воинственно – то я могу самостоятельно строить там церковь.
Я выслушал его благословления и вдохновился его словами. Я сказал ему в ответ то, что давно хотел произнести вслух для самого себя:
– Да. Я буду строить там церковь.
Глава 7
Кабинет исполнителя
Этот мир – не стал другим; но и таким же, каким был прежде – оставаться не мог. Я – жил своей обычной жизнью, будто ничего не происходило. Хотя, чего обманывать себя: в каждой мелочи – я видел дыхание новой жизни и наступление эпохи, которую я не забуду никогда.
Так длилось три дня. А затем: я набрался сил и решительности отправиться в здание городского исполнительного комитета – в управление делами по вопросам религии.
Пройдя через двери и оказавшись внутри – меня встретил тихий старичок, внимательно и с лёгкой улыбкой выслушавший каждое моё слово. Когда я закончил, он несколько раз медленно кивнул головой и начала говорить, ясно давая мне понять, что их управление – ни мешать, ни помогать мне не собирается. Всё – буду должен сделать я сам.
Всё тем же ровным и невозмутимым голосом, он стал объяснять мне, что именно я должен делать, чтобы зарегистрировать церковную общину:
– Для начала: вам нужно собрать подписи адреса, имена, фамилии и отчества тех, кто станет членами вашей церковной общины. Затем: вы должны получить разрешение от местных и церковных властей на создание этой общины – подписи митрополита и мою на соответствующих бумагах. Сразу после этого: мы выдадим вам разрешение на создание общины. Затем: вам нужно будет взяться за строительство самой церкви – для этого вам необходимо будет получить разрешение в городском управлении архитектуры – для этого вам понадобится предъявить им архитектурный и инженерный план здания, надеясь, что их это устроит. С архитекторами – могут возникнуть некоторые трудности; но вы сможете их преодолеть настойчивостью помноженной на терпеливость. А когда вы получите и от них разрешение на саму постройку – дело будет оставаться только за одними вами. И если вы не передумаете – храм будет построен. Всё понятно?
Я кивнул.
– Как видите: всё довольно просто.
Да – по-другому и не скажешь. Я – видел перед собой только далёкий путь, которому не было конца. Но раз уж я встал на него – то дойду уже до конца, сколько бы лет не прошло. А начинать – всегда нужно с самого малого – с людей.
Глава 8
Где-то далеко в горах
Много лет прошло с тех пор, как мы вместе с моим другом путешествовали вместе по Кавказу. Нелёгкий ветер занёс нас далеко в армянскую глубинку, со всех сторон окружённую горами, оберегавшими великую красоту. Уже собираясь покинуть эти места, мой товарищ повёл меня в сторону стоявшей посреди селения церкви. Я сказал ему, что нам бы лучше поскорее выбраться отсюда; но он не слушал меня – для него свои цели были важнее. И мне пришлось последовать за ним. Мне оставалась единственная надежда, что он – не заставит себя долго ждать.
Внутри – как это часто бывает со всеми православными храмами – было холодно и мрачно, как в пещере. Мы были там одни, не считая священника. Оглядевшись вокруг, мой спутник подошел к старому горцу и что-то потянуло его за язык спросить:
– Батюшка, а какой у меня святой?
Тот оглядел его с ног до головы с задумчивым видом; и уже через несколько секунд – у него был ответ:
– Ваш святой – святой Николай.
Я стоял рядом с ним в тот момент и меня начало покусывать любопытство. Священник уже собирался уходить, как я решился и спросил у него:
– А мой?
Он обернулся; снова провёл взглядом от пят до макушки незнакомца, которого видел впервые. И ответил:
– А для вас – святой Георгий.
В тот же день: мы покинули армянскую деревушку, затерянную в горах, узнав много нового о себе.
Глава 9
Один на сто миллиардов
Сменилось много времён года; они проносились мимо и разворачивались по кругу, начиная своё вращение заново – только тогда я вспомнил историю о своём путешествии на Кавказ и имя своего святого.
Я сидел в квартире, в сером доме своего серого города, стоящего на синей реке, уносящей свои воды на юг – к тёплому морю. За ухом у меня был карандаш; пальцы лежали на клавиатуре печатной машинки, заправленной самым обыкновенным листом. Такие – используют по всей стране; обычно: для глупой и повторяющей саму себя писанины и печати.
Согласно статистике бумажных фабрик, тонны таких листов уходят на производство дешёвых школьных тетрадей и газетных пачек; десятки тонны – для печати никому не нужных и неинтересных книг, вышедших из-под пера гниющих на глазах писателей. Миллиарды страниц – на нужды всеми ненавистной бюрократии.
А всё это – дерево – на которое так богата наша огромная страна; и вся эта планета – не многим меньше нашей страны. Оно пережило десятки лет роста и миллионы лет истории своего вида – и только для того, чтобы оказаться на конвейере лесопилки, превращаясь в три-четыре-пять тонн бумаги.
И все эти жертвы ради одного: чтобы я держал в руках этот лист и вставлял его в свою печатную машинку. Этот лист – один из ста миллиарда себе подобных. Его одного я взял для себя – случайно – из огромной пачки, не дав испачкать его чужому перу. И только на нём одном я написал:
«Список членов православной общины церкви имени святого Георгия».
Я окрестил храм, который мне суждено было построить – именем своего святого, имя которого я узнал в армянском городке, затерянном где-то далеко в горах.
Ничего из этого – было бы невозможным без этого листа – созданного таким же как и сто миллиардов ему подобных. Но исполнить своё предназначение – стать списком членов моей общины – суждено было только ему одному. С самого начало – всё вело именно к этому. Дерево – погибло для того, чтобы был создан этот лист – чтобы мне было на чём писать и с чего начинать свой длинный путь. Только он – мог мне в этом помочь.
Я сам – как и этот лист; мало чем я отличаюсь от миллионов своих сородичей. Моя идея, моя борьба – каждый справился бы с этим; но превратить это в действительность – могу лишь только я. Капли в море – все одинаковы; и каждая – уникальна. Переплетающиеся судьбы – как единицы – схожи и уникальны. Моя церковь – одна из миллионов – одна такая на всей планете. Никогда ещё мне не приходилось видеть себя таким мелким; и таким значимым; таким одиноким
Глава 10
Великий Луг
В местах, кажущимися нам удивительными – порой обитают самые обычные люди; а места, к которым мы давно привыкли – никогда не перестают удивлять необычными личностями.
Как-то в перерыве между занятиями: я завязал разговор с одним учёным историком, знавшем о нашем родном крае, наверное, больше, чем с ним вообще могло произойти. Этот историк – будто видел рождение и смерть каждого дома, который когда-либо стоял на этой горькой земле.
В ходе нашей дружеской перебранки, я будто бы невзначай, решил свести разговор в совсем иное русло, упомянув тот факт, что на правом берегу раньше: стояло множество церквей. А теперь: только одна.
– На самом деле, на правом берегу никогда не было много достойных церквей – даже мне на ум приходит меньше, чем у тебя пальцев на руке, – покачал он головой, – разве что, одна – та, что стояла раньше на Великом Лугу – отличная была церковь. Но сам знаешь, что её как и множества других полвека назад – не стало.
– Интересно. На Великом Лугу, говоришь, была раньше церковь?
– Именно там.
– Это ведь совсем недалеко от Правобережного кладбища?
– Всё верно говоришь.
А ведь это обстоятельство – на многое проливало свет.
Когда передо мной возникает та или иная проблема: я начинаю внимательнее смотреть по сторонам – не завалялось ли поблизости чего-нибудь такого, что быстро помогло бы эту проблему разрешить. Я ведь давно понял одну простую вещь: задачи, то и дело шатающиеся у нас под носом и не дающие нам наслаждаться снами по ночам – всегда оставляют позади себя какую-нибудь подсказку. А всё потому, что проблемы – как и люди – очень любят играть; и никогда не стали бы затевать игры, в которую заведомо выиграть невозможно.
У меня уже был листок, озаглавленный списком членов церковной общины – была даже целая одна фамилия и подпись на нём – моя. А вот, что касается остальных имён – их места по-прежнему занимала пустота.
Тогда: я сразу понял, что ехать мне нужно на Великий Луг – только там могли остаться прихожане когда-то стоявшего там храма – и которым наверняка тяжело было каждое воскресенье добираться до единственной на всём правом берегу Николаевской церкви. А когда я найду их – думал я – они-то и составят мою церковную общину.
Замысел, в общем, неплохой. Но вот на деле – я скоро столкнусь с некоторыми трудностями.
Но подумано – сделано. Мысль пронеслась – значит, идея исполнилась.
Великий Луг, на самом деле – типичная лужайка. Частный сектор расположен здесь вблизи от прижимавшихся друг к другу многоэтажек – как соседняя деревня, каким-то образом, оказавшаяся в черте города.
Там: я нагло стучался в каждые ворота и с места в карьер: начинал спрашивать напуганных хозяев о церкви, которая якобы полвека назад стояла здесь. Разумеется: ответом мне были – лишь неуверенные покачивания головой. И на радость хозяев – я быстро оставлял их в покое и начинал таранить ворота их соседей.
Наконец, мне удалось достучаться до одной семьи, старое поколение которых – помнило ещё ту церковь, о которой я стремился узнать побольше. Я спросил их: ходят ли они в церковь. Получив утвердительный ответ, я сказал:
– Я собираюсь построить поблизости новую церковь – гораздо ближе к вам, чем святого Николая, что находится далеко на Песчаной.
– Хорошее дело.
– Не желаете ли стать членом новой общины?
– Для этого нужно что-то делать?
– Только расписаться здесь.
Так – я и получил новые фамилии и подписи на своём листке, который я предусмотрительно взял с собой.
Это, разумеется – не было и десятой частью необходимого минимума, чтобы разрешить создание общины – но началом было совсем неплохим. И всё же, я должен был задать первым членам своей общины важный вопрос:
– А вы не знаете: кто ещё был бы не против поставить свою подпись на этом листке, для строительства церкви?
– Не много людей; а столько, сколько требуется вам – я даже не знаю.
Глава 11
Ирина Николаевна
– Вам следует обратиться к Ирине Николаевне – только она, наверное, знает столько готовых расписаться на вашей бумажке людей, сколько вам нужно.
– А кто такая – эта Ирина Николаевна?
– Как?
– Говорю: кто она – эта Ирина Николаевна?
– А, о-о-о! Очень великий человек. Её отец – был священником в церкви, когда-то давно стоявшей в этих краях; оба брата у неё – тоже священники – да такие, каких во всём союзе не сыщешь. Но сама она – священником стать не может, хоть и всю жизнь она мечтала об этом. А почему? Она ведь – баба, чёрт меня дери, ха-ха-ха! Но кем-то вроде священника – она всё же стала.
– Если человек чего-то хочет – он этого добьётся, – кивнул я.
– О какие хорошие, правдивые слова. Вы – мудрый человек, раз такие знаете. А она – очень религиозный человек, так как о святости знает больше, чем вы знаете слов. В этих делах – нет её равных. Говорю: если вам кто и нужен, если кто и может помочь вам – так это только она.
– А как мне найти её?
– Как?
– Говорю: где она – эта ваша Ирина Николаевна?
– А чёрт один знает этих женщин, – он сплюнул, – но я же уже говорил вам: она – свяче воды из церкви; и каждое воскресенье, если не чаще – она ходит в храм. А на всём правом берегу, как вы знаете: только одна – святого Николая – ещё стоит.
– Но скоро: церквей будет много.
– Благодаря таким людям как вы и Ирина Николаевна – в этом нечего и сомневаться. Нет ничего невозможного под небом.
На следующий день: я пошел в Николаевскую церковь – спрашивать людей о таком чуде, как Ирина Николаевна. Она – действительно была известной и почитаемой в том кругу; вот только: совсем недавно, она ушла домой. Может быть, придёт завтра.
В гости к ней я наведываться не собирался; мне хотелось встретить при более-менее случайных на первый взгляд обстоятельствах, хоть и не существует обстоятельств полностью случайных.
После этого: я стал часто заходить в эту церковь и искать среди прихожан одну единственную, о которой я знал немногое – в частности, только имя. И, как будто догадываясь о моей погоне за ней, растянувшейся на несколько дней – она всё время исчезала или вообще не приходила. Но в чём точно нельзя меня упрекнуть – так это в отсутствии трудолюбия и усердия, мирно живущих на одном берегу моей души с неторопливостью и ленью.
Мне приходилось ловить воздух взглядом до того самого момента, пока я спросил незнакомую мне женщину лет на двадцать старше меня: не знает ли она Ирину Николаевну?
Именно этой женщиной – и оказалась Ирина Николаевна.
– Зачем вы искали меня? – спросила она, после того как представилась, со всей серьёзностью женщины, для которой вопросы веры – стояли превыше всего.
И я рассказал ей всю историю с самого начала – это заняло у меня меньше времени, которое необходимо, чтобы на газовой плите вскипятить воду в чайнике.
– Хорошее дело задумали вы, – сказала она, поставив свою подпись на моём листке.
– Спасибо.
– Не за что. Я всегда рада помочь людям, беспокоящимися вопросами церкви.
– Раз так, то нашей маленькой и молодой общине нужен человек, который заботился бы о ней первое время, пока она встаёт на ноги. Его дело – куда почётнее, незаметнее и важнее ремесла священника. Нам нужен такой духовный человек как вы, Ирина Николаевна, пока у нас – даже нет своего пастыря. Не согласитесь ли вы быть старостой общины?
И она – дочь и сестра священников – согласилась, одним словом утерев им всем нос.
Глава 12
Качели и Рок-н-Рол
Как природа заставляет птиц раз в год улетать далеко и раз в год возвращаться обратно – кидая их стаи из стороны в сторону – так и моя судьба заставляла меня раз за разом отправляться в путешествие в Москву. За это – я могу быть ей только благодарен. Своё высшее образование – я получил в Москве. И с тех пор, как я живу в своём далёком городе на юге – я всё время ищу повод сбежать оттуда в столицу, служащую мне отдушиной, рассеивающей весь провинциальный мрак.
Одним из главных пунктов моей развлекательной программы – были, конечно же, рок-концерты. Лучше них – ничего под крышами домов и открытым небом – найти было нельзя.
Возвращаясь домой – я всегда смотрел на свой город, как на нечто далёкое, застывшее во времени. Это чувство – знакомо каждому, кто, как ему кажется – живёт вдалеке от тех мест, где ему было бы лучше. И если бы нашелся один такой – он бы понял всё охватившее меня возмущение бедностью собственного дома. Я не смог больше этого терпеть; и решил организовать наш собственный, городской рок-клуб. И, разумеется: меня никто об этом не просил. А я – и не собирался спрашивать.
Произошло это так: для всего первого курса, помимо научного коммунизма – я вёл предмет «эстетика». В течении года: я должен был полностью изложить краткий вводный курс в эту науку – «пятнадцать лекций об эстетике».
В этом контексте, на одной из лекций, посвященной музыкальной эстетике – я заговорил о более современной музыке, получившую широкую известность среди всех народов мира – я говорил и старался поддерживать дискуссию о рок-н-роле. Таким образом, мне удалось найти среди своих студентов нескольких ребят, которых очень заинтересовала эта тема и которые оказались музыкантами-любителями.
Я попросил каждого из них остаться после лекции; и дал всем остальным покинуть амфитеатр. Затем, я собрал их всех в круг. Бедные ребята – не знали они ещё, какие грандиозные были у меня на них планы.
Они ждали от меня, что я произнесу долгую и скучную речь, как это нередко бывает с преподавателями. Но вместо этого – я сказал всего одну фразу. Я выдержал театральную паузу, заглядывая каждому по очереди в глаза:
– Ребята, – сказал я со всей серьёзностью и торжественностью, на которые был способен, – нужно организовывать рок-клуб.
Так и родился он: под удивлёнными и мечтательными взглядами студентов.
Я сделал это не ради себя – а ради своего города, который любил и ненавидел больше, чем всё остальное на этой грустной земле.
Эти ребята нашли среди множества своих знакомых одного парня – такого себе дельца – активного, энергичного юношу, только и ждущего того, что бы ему предложили заняться великими делами, равными ему по духу. Я поговорил с ним; и он согласился стать председателем рок-клуба и взять на себя почти все обязанности.
Мы собирались в актовом зале нашего технического института. Всеми делами, касающихся музыки и слов к ней – занимался председатель. Таким образом, я поставил свой рок-н-рольный проект на самоуправление, почти полностью лишив себя возможности учувствовать в проходивших там делах – у меня и так хлопот с церковью было предостаточно. И физически: я не мог заниматься литургиями и рок-н-ролов одновременно – хоть мне и было бы интересно на это посмотреть.
Я – был из той породы приведений, которые участвуют во всём; но присутствия которых – никто не замечает. В своём рок-клубе: я выступал в качестве главного организатора всех проходивших событий. Но по большей части: я мало чем занимался, хоть моя лепта была слышна во всём, что происходило с нами. Мне очень хотелось, что бы рок-клуб – был; но у меня – совершенно не было ни возможности, ни желания уделять ему столько времени, сколько он требовал для себя. Но, тем не менее, мы росли. И уже через год: в нашем составе было около пяти городских групп.
И, тем не менее: когда Ирина Николаевна взяла на себя большую часть хлопот о церкви – у меня появилось возможность уделять рок-клубу больше времени; но я этого не сделал. Почему? Возможно, потому что я сам не был им уже нужен; а они – были нужны мне лишь отчасти.
Я стал уделять много времени необычному, но захватившему меня целиком делу – я стал записывать слова рок-песен в толстую тетрадь. Я брал проигрыватель, надевал наушники, брал в руки ручки и долго, по нескольку раз, слушал песни, пытаясь разобрать слова. Как только это у меня получалось – я записывал их в тетрадь, по интонациям определяя, когда следует делать перенос на следующую строчку. В те далёкие времена – это был единственный способ получить в письменном виде слова песен. И это было очень трудной работой. Я садился за стол и начинал работать; а вставал я – спустя пять часов, записав слова девяти-десяти песен. Это был тяжёлый труд – но он давал ощутимые результаты. В этом деле, как и во многих других: я чувствовал, что не мог поступить иначе.
В то время: я занимался строительством церкви, организацией рок-клуба и переписыванием песен. Всё это – меня вдохновляло. И я сел писать диссертацию на тему «Социальные трансформации украинского общества» – работу, которая заняла почти десять самых насыщенных лет моей жизни. Я стал писать её, потому что знал: наша страна изменилась; и люди в ней – тоже. И около половины её – было посвящено музыке.
Тот факт, что я занимался серьёзной научной работой – открыл для меня двери в Москву; и я стал бывать там чуть ли не по шесть раз в год.
На социологической конференции, на которую я попал в один из этих своих приездов, собрались самые необычные люди из всех уголков страны. Каждого из них – можно было поместить под стекло и выставить в музее в качестве постоянной экспозиции. Однако был среди них один – больше всего заслуживший моё внимание. Он – был специалистом в области рок-песен и казацких танцев. Его статья – была посвящена революции в сфере советской рок культуры: как это началось, как выглядело, к чему может привести в будущем. Его доклад – заинтересовал меня больше всех остальных на одной из главных конференций страны. Тогда: я решил поговорить с ним более детально – и стал задавать ему вопросы в перерывах между лекциями на кофе.
Я рассказал ему о своём рок-клубе; о том, что пишу диссертацию и что меня интересует его тема. Внимательно выслушав мои слова с серьёзным видом старого социолога – его губы неожиданно растянулись в улыбку, а сам он засмеялся:
– В таком случае: обращаться вам нужно вовсе не ко мне. У меня есть один знакомый – Смирнов – лучше него вам никто не поможет постичь рок-культуру, наверное, во всей стране.
– Действительно?! И как же я могу встретиться с этим вашим товарищем Смирновым?
– Хм… – он на несколько минут ушел в глубокие раздумья, – он очень странный и довольно замкнутый человек – с этим и правда могут возникнуть проблемы. Но знаете, что: я дам вам его номер телефона – позвоните ему; скажите, что от меня и расскажите о вашей статье.
– Диссертации.
– Не важно. В наше время: учёные стали больше обращать внимание на рок-культуру; но до академических кругов – нам всё ещё далеко. Смирнов всегда мечтал о том, что бы рок-группы, однажды – вышли из подвалов и залов домов культуры; и стали выступать для широкой публики, на больших сценах.
– Когда-нибудь – это обязательно произойдёт.
– Пока не изменится наша страна – это и многое другое – будут оставаться бесполезными мечтами.
– Страна уже меняется.
– Это да; но разве к лучшему? Не знаю – никто не знает. Всё, что я и вы можем сказать по этому поводу: что нас ждёт что-то грандиозное, что войдёт в историю.
Шло лето восемьдесят шестого года. Я позвонил Смирнову и он – почти сразу согласился принять меня у себя дома и обо всём поговорить.
В его доме: царила звенящая пустота. В его двухкомнатной квартире на окраине Москвы – не было ничего, кроме самого необходимого: плиты, стола, стульев, кровати и шкафа. В жизни этого человека – был один рок-н-рол – и больше ничего. Всё прочие – просто не цепляло и не интересовало его. Совсем неудивительно, что этот человек – долгие годы прожил в одиночестве.
Он показал мне шкаф, в котором висело всего два костюма: один – запасной, на случай, если что-нибудь случиться с той одеждой, которая была на нём и которую он носил постоянно; и второй – невероятно дорогой и роскошный костюм – висел у него в шкафу только для посещения рок-концертов. Он показал мне дорогие, уникальные сапоги до колен, полностью покрытые разными узорами – тоже исключительно для рок-концертов.
Он был знаком со многими известными музыкантами того времени; а одному из членов группы ДДТ – не помню, как его звали точно – был близком другом. Поэтому, он первым узнавал о рок-концертах; и всегда одним из первых доставал билеты и приглашения.
Я дал ему почитать некоторые свои работы, посвящённые рок-музыке. А после: мы долго сидели за разговорами о времени и культуре на его голой кухне, попивая ни чай, ни кофе, ни пиво – а простую воду из-под крана.
Что и говорить: я знал, что понравился этому Смирному. Его очень заинтересовали мои работы – несколько раз, он меня за них даже похвалил. Но потому: всегда оказывалось, что я опаздываю на поезд, который уже на следующий день должен был привести меня в мой далёкий город – и нам приходилось прощаться до следующего раза, который настанет через несколько месяцев. А затем: мы встречались снова.
Полгода пролетели как птицы мимо окна, дав себя рассмотреть лишь краем глаза. В нашем городском рок-клубе я занимал уважаемые должности жюри и организатора первого в истории города рок-фестиваля, в котором должны были принять участие лучшие группы нашего города. Мы быстро росли: из актового зала технического института, где я преподавал – мы медленно, но решительно стали перебираться в дома культуры разных промышленных комбинатов.
Смирнов – давал о себе знать частыми звонками и приглашениями на рок-концерты в обе столицы. Благодаря моей дружбе со Смирновым – я мог легко и бесплатно побывать на самых грандиозных и исторических концертах того времени; при условии, разумеется, что – не стану прерывать написание своей диссертации. А я – и не собирался.
Один раз: я получил от него приглашение на концерт, во время которого будут выступать разные ленинградские группы. От такого предложения – я не мог отказаться; мне пришлось бросать все свои дела и ехать за тысячи километров только ради одной цели – увидеть в деле лучших из лучших. Я потратил много времени и сил ради этого; но увиденное – того стоило.
Одна за другой: группы выходили на сцену, играли несколько песен и затем давали место следующим. Здесь: выступали все легенды; те, кто уже были на слуху и те, кому ещё предстояло повоевать за звание героев рок-музыки. Но больше всех – меня впечатлил один музыкант, который выступал со своей странной рок-группой. Я тогда ещё не знал его имени и не знал, кто он такой; но уже тогда видел, что его – ждёт большое будущее. Уже тогда: я видел и слышал – передо мной выступал великий человек. И только много лет спустя я узнал, что это – был Цой.
Что делает рок-музыку такой интересной? Что нас в ней цепляет? Возможно: то, что они в своём большинстве пели про обыденную жизнь, с которой сталкивается каждый или имеет все шансы столкнуться – с её тяжестью, безумием и лишениями. Каждый день – по тебе проходит эта жизнь – по большинству из нас. А они – стали петь об этом; и делали это, будто рассказывая о чём-то магическом, полном скрытой романтики; даже о скуке, боли и тоске – они могли спеть как о самых прекрасных вещах на Земле. И судите – как хотите.
Все эти песни – в отличии от массовой культуры, из-за которой кровь так и льётся из ушей на каждом углу – были вовсе не о любви. Они – рассказывали о социальных и духовных проблемах, с которыми каждый, так или иначе, сталкивается на своём жизненном пути. А потому: нужно иметь силу и смелость справиться с ними; а если это невозможно – то научиться жить рука об руку, как кошка с собакой у настойчивых хозяев. Конечно: одна-две песни из десяти в те времена – была о любви; но скорее о любви, которая переплетается с жизнью, после которой – всё отходит на второй план. И всё это – во имя великой красоты.
Да, хорошему социологу – действительно было над чем здесь задуматься и над чем поработать; хорошему писателю – тоже. Большая часть из нас – были изолированы от западной культуры; а потому: всё это – было для нас в новинку. Как нечто новое, что с шумом ворвалось в нашу жизнь.
Свою диссертацию – я закончил спустя пару лет после смерти легенды – Цоя. На меня многое повлияло – не только рок-музыка; но она – особенно. У меня вышла толстая книга, в которую было вложено больше пота и крови, чем поместилось бы даже в самой просторной ванной. Читатели у неё нашлись только в узких – пара-тройка моих коллег и знакомых. Такие научные работы – чаще пишут для самих себя, чем для кого-нибудь ещё; входе исследований – ты понимаешь, какой из тебя социолог, а если уже на то пошло, то учёный. Это можно сравнить разве что с путешествием на северный Урал зимой – ведь только там, среди льдов и пустынь – ты понимаешь, чего действительно стоишь и какой из тебя человек.
Первый в истории города рок-фестиваль – прошел на ура – лучше всех последующих.
За эту долгую жизнь: мне действительно имел то, чем можно похвастаться; и то, над чем можно погрустить.
Глава 13
Шаг за шагом
За считанные дни: листок для подписей – был исписан именами, фамилиями и адресами так, что на нём почти не осталось пустого места. И все эти люди – были старыми друзьями и знакомыми Ирины Николаевны, которая попросила их расписаться – во имя доброго дела; даже если церковь эта – никогда не будет построена.
Последнюю подпись, которая позволяла бы нам легализировать нашу общину – должна была принадлежать местному митрополиту или представителю церковной власти; после этого: можно считать, что нам удалось создать общину. Получить эту подпись – было совсем не трудно; интеллигентный старый митрополит – уже несколько лет как яростно боролся за возрождение величия православной веры.
Он – не только поставил подпись сразу, как понял, что мы от него хотим и для чего; в тот же день, в знак его полной поддержки – он выделил для нас священника. Имея на руках готового хоть сегодня начинать вести проповеди попа – нам пришлось сообщить ему тот прискорбный факт, что самой церкви, как и прихожан – на самом деле не существует. И что нам придётся ждать самое малое несколько лет, чтобы они появились, если появятся вообще.
Справилась с этой нелепой ситуацией – снова неутомимая Ирина Николаевна. Она основательно переговорила с одной из своих старых подруг – одной из членов общины, разумеется; и убедила её выделить своей частный дом неподалёку от кладбища – под временную церковь, оставив для себя всего одну комнату.
Члены фиктивной общины, хоть и были верующими людьми – всё равно больше предпочитали ходить в «реальную» церковь святого Николая, чем к нам. Их можно понять: эти немолодые люди – чувствовали себя гораздо уютнее в старой знакомой, просторной церкви, чем в доме в какой-то никому неизвестной городской сумасшедшей. Иногда, конечно: нам выпадало счастье встречать какого-нибудь прихожанина на службу. Правда: они редко возвращались к нам ещё раз.
Единственными нашими постоянными прихожанами – были, естественно, Ирина Николаевна и хозяйка дома. Я же – получил самую низшую церковную должность, на службу в которой церковь позволяла нанимать мирян, не прошедших семинарию. Моя должность – давала мне право заходить в святая святых церкви и приближала меня к самым истокам православной культуры. Это – был незабываемый опыт.
Не редко: нам приходилось вести литургии вчетвером, а то и втроём: я, священник, Ирина Николаевна и хозяйка дома, которая могла на несколько дней пропасть в неизвестности. Процесс – шел медленно; по самым лучшим прогнозам: обитать нам во временной церкви было ещё несколько лет. Мне – предстояло пройти немало препятствий, прежде, чем я получу долгожданное разрешение на строительство храма. Но и Рим – строился не один день; и всё величие любого замысла – собиралось медленно, шаг за шагом; камень за камнем.
Глава 14
В лесу
С одной стороны: стояла моя жена и маленькая, подрастающая дочь; совсем с другой: церковь, рок-клуб и социология. Мне ещё с детства все вокруг твердили: когда переходишь дорогу – всегда оглядывайся по сторонам. И я смотрел на них – и перебрасывал свой взгляд из стороны в сторону. И ни на ком мой глаз не мог задержаться надолго; но я знал, что ноги – сами хотят нарушить это зыбкое равновесие, предать меня и сделать шаг влево – хотят, что бы я упал.
Но между всеми этими бесчисленными вариантами, как и между всем в этом мире – был и третий путь.
Среди всех мистификаций церкви; рок-музыки и драмы личной жизни – были белые пятна во времени, не заполненные ничем – на которые даже гипнозу в часы моей глубокой старости – не удастся пролить свет и извлечь из памяти.
Эти точки – все смываются в одно целое – мою тайную историю, подобно параллельной культуре, шедшей незаметно, но нога в ногу с официальной историей моей жизни, известной всем, кто меня хоть сколько-нибудь знает. Это – дом, в которой я стремлюсь попасть; и дорога, по которой я иду и на которой: всё время оглядываюсь по сторонам, рискуя упасть. Но только стоит мне очутиться на пороге здания моей тайной жизни – как я забываю о существовании сторон света, про право и лево, про верх и низ. Для меня в те минуты: существует только одно.
Люди смотрят на меня и думают, что могут читать как открытую книгу. А я – в тайне смеюсь над всеми ними и над их глупостью. Я – прекрасно знаю, что они ошибаются; и знаю, почему.
Я вхожу в двери этого дома; и стоит ей только закрыться за моей спиной – как для меня открывается совсем другой мир. Я – перестаю быть собой. Для всего мира – я исчезаю; как и весь мир для меня.
И вот: я снова стою на этом пороге; двери за моей спиной – почти уже закрылись. Я и не думаю о том, что бы повернуть голову назад – обратно ко всему, что я оставил позади. Нет ничего за моей спиной, на что было бы мне интересно смотреть.
Когда я вернусь обратно – а я всегда возвращаюсь – старые вещи вновь обретут для меня утраченный смысл. Я вспомню о семье, о церкви, о социологии, о рок-н-роле; и забуду все свои любови, которые, на время – оставил за закрытыми дверями, глубоко в чаще леса.
Но всему – своё время.
Двери – уже закрылись; я стал невидимым. И никто, и ничто кроме меня – никогда не узнает, что находится за ними.
Глава 15
Вопросы земли
Тем временем, пока Ирина Николаевна выполняла свои обязанности старосты, организуя для нас общину – я решил заняться вопросами земли. Вооружившись добрыми, но по-злому решительными намереньями – я направился в главное земельное управление города.
Скромного вида, почтительных лет женщина – выслушала меня внимательно; и как это часто бывает со всеми прекрасными людьми – не перебивала. Будучи хорошим специалистом – а я во всех делах всегда ценил и уважал именно профессионализм – как, что и почему будут строить – её абсолютно не интересовало; и слушала она меня – из искренней вежливости. Её – заботила только земля – где и на чём; и когда настала её очередь вступить в диалог: говорила и спрашивала она меня только о земле.
– С тем участком, товарищ, на который вы положили глаз– сказала она, недолго подумав, – могут возникнуть некоторые трудности.
– Почему? С ней что-то не так?
– Да всё вроде бы и так; но совсем не так. И если уж вы собрались строить церковь на кладбище – у меня есть для вас предложение получше. Сдалось вам то Правобережное кладбище – ведь вы даже не живёте в том районе правого берега, ведь так?
– Всё верно.
– Так, как насчёт рассмотреть вариант Бородинского кладбища, м?
Я сказал ей, что не могу определённо ответить на этот вопрос, не обсудив всё со своей общиной; хотя, я прекрасно знал, что последнее слово – всё равно останется за мной. Эта странная женщина – поставила меня перед действительно трудным вопросом, на который с места – я никак не мог дать решительный ответ.
Тем не менее, договорившись заранее: через несколько дней мы встретились и вместе на моей машине – поехали осматривать землю на Бородинском кладбище. Она сразу показала мне место, о котором говорила, когда мы ещё сидели в её офисе. На этот раз: я уже большей частью молчал, со скукой слушая её огненные, страстные рассуждения об этой земле и выгоде, в связи с моим её приобретением.
Несмотря на всё это: чем дольше я находился на этой земле – тем меньше мне нравилось идея перенести строительство церкви на это место. Здесь: было нечто, чего никто не смог бы внятно объяснить – но что ясно давало понять, что церковь стоит строить на месте, задуманном изначально. Когда я решился сказать ей об этом – мне пришлось грубо перебить её, не дав договорить заключительные слова, которые должны были окончательно меня убедить. Я старался сказать всё как можно скорее, чтобы слова, с такой лёгкостью и ясностью, пришедшие в голову – так же легко и быстро не успели испариться:
– Извините, что перебиваю; действительно, очень хорошее место. Но мне кажется: всё же лучше остановиться на изначальном варианте.
– Но почему?
– Иногда, мне кажется что я – не выбрал место для строительства церкви – ведь живу я действительно далеко от него. Люди – не такие уж и свободные существа, как они себе думают – нет. Иногда: другие люди, вещи, места, идеи – выбирают нас для какой-нибудь своей цели; и мы не можем им отказать. Моё дело: построить церковь именно на Правобережном кладбище; и не важно, с каким трудностями это может быть связано. И строить – я буду только там.
Она улыбнулась краешком глаз, сделав свою постоянную улыбку чуточку светлее:
– Конечно, я понимаю вас. Вы – занялись действительно полезным делом; и я бы рада вам помочь – но не могу. Проблема состоит в том, что предложить вам я могу лишь землю, на которой мы сейчас стоим.
– Почему это?
– Земля, на которой вы собрались строить – уже принадлежит обществу слепых; и я – не имею над ней никакой власти.
– А с ними можно поговорить.
– Конечно можно. Я дам вам их адрес; однако, сомневаюсь, что у вас что-нибудь получится. И всё же: лучше бы согласились на моё предложение; я согласна хоть сейчас выделить для вас всю свободную здесь землю, которая с самого рождения города была пустырём – сколько попросите.
– Спасибо. Но оставьте её лучше для других – таких же, как и я, которые захотеть построить на ней церковь.
Позднее, спустя много лет: на этом месте, где обрывается город и начинается бесконечные поля – всё же была построена церковь – только уже совсем другой общины.
Когда мы ехали в её офис на моей машине мимо правобережного рынка – она, как бы невзначай, сказала:
– Знаете, я сразу вижу благородных людей и сразу раскусываю подлых; к счастью, вы – относитесь скорее к первым, чем ко вторым.
– Спасибо. Не ожидал.
– Мне хочется всё-таки чем-нибудь помочь вам и вашему делу. Вот, смотрите: мы проезжаем правобережный рынок, верно? А у меня: как раз есть не занятая никем земля, которую я в подарок могу записать на вас.
– О-о, что же я буду с ней делать?
– Земля на рыночной площадке – очень дорогая; и с каждым годом: спрос и цена на неё – только растут. Можете делать с ней, что хотите: хоть в аренду сдавать, хоть продать, хоть что-нибудь на ней открыть и торговать – что хотите. Ну, что скажите?
– Нет. Думаю, что у меня с этим ничего не выйдет. Спасибо, конечно, за ваше предложение – но я точно знаю, чем буду в последующие годы заниматься. Эта лишняя земля – мне просто не нужна. Давайте уже займёмся нашими слепыми.
Глава 16
Общество слепых
Их офис оказался на одной из центральных улиц – улице Чекистов; в новом, недавно отремонтированном здании. Никогда бы не подумал, что в нашем городе: так много слепых, что их общество настолько влиятельно, что они даже могут позволить себе размещение центрального офиса на улице Чекистов.
Когда я вошел внутрь: сидевший там средних лет мужчина поднял на меня взгляд. Как вскоре выяснилось, я говорил с заведующим всеми делами, касающихся общества слепых.
– Здравствуйте, – протянул он, улыбаясь и оценивая меня острым взглядом, – чем могу служить?
– Мне нужна земля, – неожиданно резко сказал я, наверняка, осмелев от абсолютной абсурдности ситуации.
Хотя, абсурд перестаёт быть абсурдом, когда сам в этом признаётся.
– Дело в том, – продолжил я, – что я занимаюсь строительством церкви на благотворительной основе – у нас уже есть община; однако нет земли, на которой мы смогли бы построить себе церковь.
– Где именно?
– На Правобережном кладбище – там как раз есть пустырь, принадлежащий вашему обществу.
– Обществу слепых, – кивнул он, несколько раз моргнув, – давайте бумаги.
Он молча взял протянутые мною несколько листов – и подписал их, быстро просмотрев взглядом, не особо вчитываясь в написанное.
– Церковь говорите…
И вернул мне бумаги.
– Надеюсь в скором будущем увидеть, как преобразится наш город.
– Да. Я тоже на это надеюсь.
Я взял бумаги; и продолжал стоять на месте, не зная: что сказать и что делать.
– Спасибо, – вырвалось у меня.
– Да, пожалуйста, – пожал плечами заведующий всеми делами, касающихся общества слепых и вернулся к своим делам.
На этом и кончился наш разговор. Теперь: у нас была земля, добытая в самый странный из способов.
Глава 17
Вовсе не религиозен
Все эти странные люди – на какую жертву они готовы пойти ради своего светлого духа и чистой совести? Что должен был натворить человек в начале своей жизни, чтобы под её середину дойти до такой благодетели – такого искупления своих грехов? А может быть: виноваты вовсе не люди, с которыми я то и дело встречался на своём пути – а время, жить в которое пришлось нам всем?
Когда мне понадобился архитектор – он сам нашел меня; наверное, всё это произошло (должно было произойти) потому что в одиночку – я никогда бы не сумел ни найти подходящего специалиста, ни уговорить его выполнить весь этот титанический труд просто ради благотворительности.
На кафедре: я часто использовал своё доброе имя в не очень честных целях; раз, примерно, в три месяца – я ехал в Москву на командировочные – под предлогом того, что я буду пополнять запас своих знаний для более качественного исполнения своих обязанностей. А именно: служить делу прогрессивного коммунизма: ходить в библиотеки, посещать лекции, встречаться с лысеющими на глазах гигантами мысли, настырно дознаваясь у них: что же за зверь такой эта перестройка? А по возвращению: просвещать простой люд и недалёких коллег.
На эти цели, хоть и поскрипывая зубами – деньги мне давали – а если не хватит, то обещали возместить все расходы. Рискуя своей должностью: я садился на поезд и ехал на встречу не к гигантам мысли, а к переполненным и близким мне по духу залам рок-клубов и кинотеатров. Все официальные цели моего визита в столицу – полностью улетучивались у меня из головы – их сдувало тем самым ветром, что бушевал за окном и позволял мне снова почувствовать себя молодым. И я был им – каждый раз, когда я понимал, что всё – удалось; всех – перехитрил.
Прогуливая свои жалкие копейки ради рок-клубов, высших предназначений и собственного удовольствия – моя совесть даже не пищала.
В поездах и чужих, неизведанных мною городах: я везде встречал новых, не незнакомых мне людей – и никогда не упускал повода познакомиться и поговорить с ними. Делал я это по разным причинам: иногда, чтобы просто убить время, которое к своим годам я научился презирать за его вечную жестокость. И иногда: эти знакомства и разговоры – выручали меня из разных передряг, которые случались со мной, скорее всего – только для того, чтобы всем этим прекрасным и странным людям было кого и от чего спасать.
В одной из таких поездок – я и встретил архитектора, добавляющего в свой чай, по ощущениям, никак не меньше трёх килограммов сахара.
– Значит, ваша профессия – архитектор?
– Совершенно верно. По крайне мере: этим – я зарабатываю себе на жизнь.
– Мы ведь с вами земляки – из одного города – университет заканчивали у нас?
– Нет – я выпускник Московского Государственного. У меня в столице с тех времён: осталось много знакомых и друзей; всегда есть к кому приехать. Но в родном городе – мне гораздо теплее; к тому же, жена отказалась бы жить в каком-нибудь другом месте. Для нас – ничто не заменит дома.
– Понимаю.
– У меня красивая жена и двое детей – парнишки – только взгляните на эту фотографию: они – такие красавцы. Понимаете: семья – хороший повод часто уезжать в командировку.
– Отлично понимаю: у мен самого жена и две маленькие дочки; боюсь: не ношу с собой их фотографию.
– Ничего страшного. А на этом фото: мы на фоне нашего милого многоэтажного дома.
– Так мы ещё и соседи?! Я знаю, где находится этот дом. Как же хорошо, что мы с вами встретились в этом поезде.
– Действительно: мне всегда приятно поговорить с умным образованным человеком.
– Нет – действительно: мне очень повезло, что я встретился именно с вами.
– Именно со мной?!
– Да. Понимаете, я занимаюсь регистрацией церковной общины – я хочу построить на нашем Правобережном кладбище церковь; ведь на каждом кладбище, я считаю должна быть церковь – особенно на таком большом.
– Вот оно как… хорошее дело. А ведь времена меняются – полвека назад каждую вторую церковь сносили. А теперь: сами смотрите, сколько строится ежегодно. И ведь не за государственные деньги – люди сами взяли судьбу в свои руки. Любопытно познакомится с одним из таких «строителей».
– Дело в том, что люди почувствовали, что эпоха безвременья – наконец отступает; и что они – снова могут заняться тем, что всегда хотели сделать.
– Да, оно действительно так.
– Многое изменилось; кроме одного: страна остаётся той же. Я занимаюсь церковью исключительно на благотворительной основе; недавно, нам удалось получить землю на Правобережном кладбище в дар от общества слепых; теперь – пришло время строить. Но это – дело, которое тесно связано с бюрократией. И чтобы получить разрешение на строительство – нам нужен проект архитектора.
– И вы хотите, что бы я занялся этим?
– Я предлагаю вам сделать это.
– Вам нужен архитектор, у которого есть опыт в планировании церквей; у меня – такого опыта нет. Я никогда раньше ничем подобным не занимался.
– А у нас, до этого момента – не было ни единого архитектора. Боюсь, только вы – можете нам помочь.
– На благотворительной основе, говорите…
Я промолчал. Долго молчал и он, потягивая свой невыносимо сладкий чай.
За окном: мягко уносились вдаль поля; и ничто не могло выдать заскучавшему пассажиру того, что его вагон попал из одной республики – в совершенно другую.
– Понимаете: я ведь – человек советский – и вовсе не религиозен.
– Я тоже; все мы выросли в семьях атеистов. Но мы уже прожили несколько десятков лет на этой земле; думаю, мы должны что-то в этой стране изменить.
– Я – никогда не верил ни в какую высшую сущность; и не собираюсь. Бывал я, конечно, пару раз в церквях – но только из чистого профессионального любопытства. Мы проходили церковно-православную архитектуру на курсе и теоритически – я знаю как это делать; но никогда не думал, что мне предложат заняться чем-то подобным… Знаете: сейчас многие люди взяли за моду баловаться с религиями. Но я – вовсе не из таких.
– Дело здесь даже не в религии и не, как вы сказали, высших сущностях. Дело – в переменах. Я – занимаюсь вовсе не фанатичным распространением религиозных учений – для этого у православной церкви есть свои люди. Я – занимаюсь возрождением культуры.
За окном в тишине: всё те же поля – хоть когда-нибудь настанет им конец?! Все эти однообразные пейзажи – вгоняют меня в тоску и печаль. Не удивительно, что многие говорят о пустоте – как о причине, по которой нужно строить и стремится заполнить её чем-то новым. И покончить с игом тянущихся вдаль бесполезных пустых пространств, на которых: ничего никогда не может произойти.
– Хорошо, – сказал он, – я согласен.
Так: я заполучил в свои ряды архитектора.
Глава 18
Мечта архитектора
Много раз я бывал у него дома – приходил следить за каждым малейшим продвижением в его работе. У него была самая обычная двухкомнатная квартира на третьем этаже девятиэтажки: одна комната выделена для семьи; вторая – для работы. Последняя – была в два раза меньше первой; в ней же стояла его кровать, рабочий стол, распахнутое окно и видом на верхушки деревьев и наброски каких-то чертежей, свёрнуты в массивные колонны и валяющиеся в углу. Во всех отношениях: самая обычная комната пролетария умственного труда. И всё же: была здесь одна деталь, делавшая её уникальной. Посреди комнаты: стоял красивый, недавно отполированный до блеска гоночный велосипед. Эта деталь – сразу бросалась в глаза и вызывала уйму вопросов, на которые сразу – хозяин квартиры никому не даст ответов.
Это – был гоночный велосипед с титановыми рамами; он был создан, чтобы приносить своему владельцу победу и славу. И по словам самого архитектора: стоил он – дороже хорошего автомобиля.
Много раз в ходе наших разговоров – я бросал взгляд на это единственное в доме украшение. И однажды, мне удалось набраться духу и спросить у него: как ему удалось достать такое сокровище? И после этого: он с гордым видом стал рассказывать свою историю, отложив свои дела на потом.
Однажды, ему выпал случай участвовать в международных велогонках – возможность, которой он воспользовался на все двести, если не на триста процентов. Там ему удалось занять одно из мест победителей – и в благодарность за это героическое достижение для своей страны: ему подарили один из лучших гоночных велосипедов.
– Во всём мире, – говорил он, – таких всего три: один у Горбачёва в Москве, другой в Лондоне у королевы Елизаветы… А третий – вот у меня в комнате.
Ничем в этой жизни ему не приходилось гордиться больше, чем эти велосипедом, занявшим в его жизни место, которое иные люди приберегают для религии.
То, как он ловко обошел добрые полторы сотни соперников на том состязании – иначе как чудом назвать было нельзя. Как-то, он даже признался мне, что тот результат, который он показал на тех велогонках – ему так и не удалось повторить.
Этот велосипед – днями, неделями, месяцами стоит на одном мете, поддерживая себя в идеальном состоянии только благодаря ежедневному тщательному уходу архитектора; и всё дожидается того славного часа, когда сможет показать всему миру своё превосходство и совершенство.
Моим проектом он занимался только вечером – как и всеми остальными своими заказами. Мне это было удобно: в рабочие дни я мог заходить к нему как раз после того, как прочитаю положенные мне лекции – во второй половине дня. А в нерабочее время: я редко встаю с постели раньше одиннадцати утра. Сам же он – вставал рано; и каждый день – независимо от даты и погодных условий – он брал свой второй велосипед, предназначенный исключительно для тренировок и прогулок с семьёй. Его жена и двое сыновей – немногим отличались от своего отца, разделяя настоящую любовь всей его жизни.
Обычно, у талантливых людей – есть история, объясняющая их страсть к любимому делу всей их жизни; у него же – таковой не было. Он – просто любил кататься. Очень. И занимался этим всю жизнь, всё время искренне удивляясь: как некоторые люди в этом мире, при всём их интеллекте – не разделяют его страсти. И почему никто до сих пор не изобрёл велорелигии?
– Надеюсь, в будущем эту проблему исправят, – говорил он и смеялся так, что его до безумия сладкий чай чуть не выливался из его чашки прямо ему на штаны.
Он катался так до обеда, успевая сделать круг чуть ли не по всему городу, проезжая несколько десятков километров. Лично я – довольно холодно и безразлично отношусь к велосипедам и всему, что связано с ними; но однажды, мне пришлось пересмотреть все свои взгляды, увидев его в движении. Это – захватывало его целиком и служило мотором его жизни, без которого малейшее движение вперёд – было бы невозможным. Ни дня он не мог прожить без велосипеда; даже в чужих городах: он находил возможность и время покататься, пусть и на велосипедах, взятых напрокат – и опять-таки независимо от целей его путешествия и погодных условий.
А уже после полудня: когда сердце выпрыгивало у него из груди от пережитого всегда как в первый раз восторга – он позволял себе вытереть пот со лба и вспомнить о том, что существуют вещи в этом мире, которые никак не связаны с велосипедами.
Когда мы вместе с ним пили его любимый чай, отдыхая на хозяйской кухне после работы – он признался мне, что архитектура для него – не больше, чем просто способ зарабатывать себе и своей семье на жизнь. Увы: судьба не даровала ему шанса жить, и получать средства на своё существование, занимаясь делом, ставшим любовью всей его жизни. Он чертил все эти множественные проекты и каждый раз брался за карандаш и измерительные инструменты только потому, что мог и умел это делать; но делал – без любви, а скорее с тем же холодом в мыслях, с которым люди переступают с ноги на ногу во время прогулок.
А жил – чтобы крутить педали – и только для этого. Всё быстрее, быстрее и быстрее – оставляя даже автомобили на дорогах позади…
Глава 19
Планы гибридов
– А вы уверены, что это церковь?
Многие нюансы его работы – ускользали от меня как вода, которую тщетно пытаешься удержать в ладони. Однако профессия архитектора – самая близкая к работе художника из всех технических специальностей. А потому: даже такой тёмный тип в океане архитектурных знаний как я, достаточно внимательно оглядев его рисунки – смог бы прийти к выводу, что абсолютно не имеет понятия, какой цели служит это здание.
– Самая настоящая.
Я снова опустил взгляд на казавшиеся мне убедительными ещё пару дней назад наброски. Через минуту показательного глядения на рисунки с умным лицом и пустыми мыслями, я неуверенно заметил:
– Что-то выглядит она не очень православно.
– Всё это потому, что вы привыкли к южно-православному стилю церковной архитектуры, близкой в болгарской, румынской и византийской традиции. Здесь же: присутствуют все характерные черты северо-православного стиля церковной архитектуры, более подходящие для нашей местности – особенно зимой, так как стены этой церкви сберегают больше тепла. Но та как здешний народец – назвать «северянами» язык не повернётся – я использовал некоторые декоративные детали южного и западного стилей – возможно, действительно немного переусердствовал. Но могу вас заверить: это постройка – чистое православие. А смешение стилей – придаёт нашему храму изюминку, которую бы явно оценили бы профессионалы. Долой советский конструктивизм; наша эстетика – куда архаичнее.
Взяв у меня из рук планы, она сам решил ещё раз их пересмотреть. И закончив, он сказал:
– Я – раньше никогда не проектировал церкви. В основном моими работами были: дачи, невысокие жилые дома; был конечно так же один кинотеатр – но в основном то архитектурное пространство, в котором заказчики не особо склонны пофантазировать. Это – моя первая работа над планами церкви; а со времён университета – первая работа, которую я согласился выполнять бесплатно. Я могу сделать вам любую церковь – хоть Айя-Софию. Но в эту работу – хоть и вышел довольно странный гибрид – я вложил всю душу.
Я вздохнул.
– Но, – сказал он, – вам, к сожалению – эта работа совсем не нравится.
– Нет-нет – всё даже очень хорошо. Я просто устал сегодня и не выспался – да и вы меня своими речами немного утомили, хоть и было интересно послушать. Можете продолжать в том же духе – я полностью доверяю вашему опыту и профессионализму – и ни в коем случае не стану ограничивать вашу фантазию.
Я произнёс всё это на одном дыхании; затем: набрал побольше воздуха и выдохнул:
– Продолжайте.
Он улыбнулся:
– Я – уже почти закончил. Осталось, конечно, кое-что дописать… через несколько дней – можете забирать.
И он – спроектировал мне церковь, похожие на которую – вряд ли нашлись бы на Земле. Вручая мне чертежи, он сказал:
– Утрите нос людям, что пытаются ограничить наш с вами кругозор.
И заговорчески мне подмигнул.
Он – который никогда в жизни не пойдёт в церковь.
Безусловно: он – очень гордился своей работой; хоть и не получил за неё и копейки. Жаль, что я не успел сказать ему, что архитектурный план – нужен нам только для бюрократической галочки; сама же наша церковь – будет выглядеть как самый обыкновенный сарай с прикреплённым, будто канцелярским клеем, куполом и крестом на крыше. А эта странная церковь – останется так и невоплощённой архитектурной фантазией, коих много накопилось за советские времена; завалявшихся у кого-то на чердаках.
Нет – об этом архитектор так и не узнал; наверное, не стоит каждому, даже тому, кто помог тебе – рассказывать всё до конца. Некоторым словам – лучше оставаться так и непроизнесёнными вслух; как и гибридам – всё же лучше не покидать бумажных темниц.
Глава 20
Прощай, весёлый чудак
Не молодой и не старый – уже поживший, но не до конца – архитектор-велогонщик стоял посреди своей святая святых, держась одной рукой за раму своего сокровища; а другой – крепко сжимая тряпку, которой методично протирал своё божество.
Положив скрученные чертежи под мышку – я не без горечи по проведённым вместе с архитектором месяцам – попрощался с ним, поблагодарив за всё и большее. А он сказал:
– Да-да, прощайте.
И вернулся взглядом к своей грязной тряпке, которой служил своему светлому делу.
– Я вам очень благодарен, правда – вы мне очень помогли. Если что, то заходите к нам в церковь потом.
– Да-да, конечно. Надеюсь, что у вас – всё получится, – сказал он, даже не повернувшись.
– Заходите…
Дверь захлопнулась с известным звоном; и больше – никогда не открывалась.
Глава 21
Открывая румынские города
Я был беден – все вокруг меня были бедными. И никто не знал об этом. Деньги были нам не так нужна – ведь будь их у нас больше: мы бы не знали, куда их деть и на что потратить. Да и не на что было…
Помню, как смотрел один западный фильм про жизнь мальчика, выросшего в трущобах индийского города Мумбаи. Он – тоже не знал, что его семья – бедна и едва сводит концы с концами. Что там: он даже и не подозревал, что всё могло сложиться иначе. Но однажды, когда ему было лет десять: он вернулся домой со школы и заорал на всю их тесную коморку: «Мама, мы что – бедняки?!». И как хорошо я тогда его понимал.
Что-то подобное произошло и со мной. Правда, закричать на все трущобы о своём открытии – мне пришлось, лишь сменив четыре десятка лет. Да и кричать – чтобы не беспокоить окружающих – всё время приходилось внутрь себя.
Когда я узнал об этом – то естественно мне захотелось всё исправить. Я сказал Ирине Николаевне, что какое-то время не смогу приходить к ним и помогать вести литургии. Вместо того, чтобы идти в свою церковь – я собрал всё старьё, что завалялось у меня и моей жены – уж долго ему приходилось отлеживаться по шкафам. От этого хлама – пользы было никакой. Однако один мой знакомый, который разбирался во всех делах: от теории детерминантов и классификации горных пород до методов ведения войны и бизнеса – сказал мне, что знает одно место, где все эти тряпки – с руками оторвут. Уже тогда: многие мои знакомые ездили в Румынию; и тратили их на оптовую закупку египетских товаров: одежды и игрушек. А затем: отправившись в Москву зимой или летом на море – умножали свои начальные капиталы в три-четыре раза.
В то время: многие работали по этой схеме; вот и мне пришла на ум мысль: а чем я хуже?! И поехал в Одессу, забыв обо всём, что держало меня дома – вооружившись тремя мешками одежды и головой, полной надежд.
Из Одессы мне повезло присоединиться к группе таких же отважных предпринимателей, как и я – всего нас оказалось человек двадцать. И мне очень повезло, что я встретил их, так как скоро понял, что самому мне – со всей своей затеей не справиться никогда. Наша группа – целиком заняла автобус, который привёз нас в какой-то небольшой городок границе, откуда отправлялись рейсы на Брэилу – это был самый лёгкий и дешёвый способ добраться до места, где наш брат мог помочь и себе, и ближнему, сделав чуточку счастливее обоих. Хоть и наши с Румынией страны – были близки по духу много лет – в Румынии жители восстали против своего вождя и свергли его, установив в своей стране нечто, что можно было назвать демократией, лишь закрыв глаза на многие дыры. Румыния – переживала один из самых тяжёлых периодов своей истории. Они чувствовали себя людьми, которые оказались в диком поле и захотели возвести величественный дворец. И хоть это им удалось – они построили здание парламента в Бухаресте – своей желанной цели им достичь не удалось. Теперь: они оказались среди руин. И должны были сами понять: что делать дальше. А пока: нелегко им придётся.
На рынке в Брэиле: нашей торговой группе было выделено место, где и я нашел себе уголок, чтобы разложить и продать по хорошей цене свои тряпки. Поселились мы в каком-то дешёвом отеле на самой окраине города – по три-четыре человека в номер, в котором не было ничего, кроме окон, кроватей да маленьких шкафчиков.
Хоть и совсем недавно я осознал свою бедность: очень скоро я убедился, что в этом мире – буквально в соседней стране – живут люди, куда более беднее. Мой товар был нарасхват, потому что продавал я несколько ниже средней рыночной цены. Вещи, которые я бы вряд ли когда-нибудь ещё в жизни надел – стали для румын обновлением гардероба. Хоть я и торговался с ними по заниженным ценам – всё равно испытывал некоторую неловкость, какую иной человек испытывает, взяв деньги у человека, беднее его самого.
Было много и тех, кто не мог позволить себе скупаться даже у меня; конечно же, им приходилось воровать. А я – должен был их догонять. Я поймал за руку мальчишку, пытавшегося стащить у меня шапку; а он – всё равно вырвался – но прохожие окружили его и он вынужден был сдаться, вернув шапку и получив пару подзатыльников от какого-то прохожего.
– Это цыган, – сказал он мне, качая головой, – это они воруют; румыны – честные люди и их вам – нечего бояться. А цыган – мало я видел честных.
– Я с ними ещё реже встречался. Но те, кого я видел – не похожи были на этого мальчика.
– Вы не разглядели. Все они – на одно лицо. Если увидите кого-нибудь из них поблизости – держите глаза, нюх и слух острыми как мясник держит острыми ножи.
Потом, я заметил, что у меня не достаёт пары перчаток… Эту страну и всех этих людей – я мог только пожалеть; и ничем им помочь не мог. Хотя, спустя много лет детям всех этих людей: выпадет возможность покачать головами и пожалеть наших нас.
Мой товарищ, с которым я сидел вместе в автобусе, спал в одной комнате, делил торговую площадку и обеденный стол – торговал лениво; потому что вовсе не это было для него здесь самым главным. Покончив с продажами на день: он собирал свои заработанные леи и шел бродить по вечернему, старинному румынскому городу. Мне, из искреннего любопытства, довелось пару раз пройтись по тёмным, узким улочкам мимо старых православных церквей вместе с ним. Снова и снова, хватаясь за свой старенький фотоаппарат, он говорил мне, прицелившись объективом на какой-нибудь предмет:
– Деньги здесь – вовсе не главное, – он нажимал на кнопку и ловил отпечатки света на плёнку, – но если бы я не торговал – я никогда бы не смог позволить себе поездку сюда. Я стою полдня на рынке только ради того, чтобы окупить дорожные расходы и привести каких-нибудь подарков жене и дочке в Харькове; а остальные полдня – провести ради себя и ради великой красоты. Познавать новые горизонты; открывать румынские города – вот то, ради чего я здесь.
И снова опускал голову к глазку; и нажимал кнопку.
И как никто иной из жадных до заработка членов нашей группы – я, который путешествовал всю жизнь – от раннего детства до глубокой старости – мог его понять.
Глава 22
Старик в высоком здании
Во всём городе, где мне не пришлось рождаться, но которому я отдал большую часть своих лет – было только одно место, в котором мне могли помочь с инженерно-конструкторским планом моей церкви.
Здание государственного управления проектирования электростанций – стояло неподалёку от правобережного рынка и простые люди привыкли называть его так же просто: «книжка». Это – был серый небоскрёб, надменно смотрящий с высоты своих верхних этажей на низкорослых девятиэтажных соседей. По форме: оно действительно напоминало книжку, стоящую на полке в доме гиганта.
Кто-то нашептал мне на ухо, услышав о моих поисках: что начальник инженерно-архитектурного отдела – очень религиозный человек; а потому – один во всём городе способ был взяться за такой громоздкий проект на тех условия, какие я мог ему предложить – а именно – никаких.
Я зашел внутрь этого здания со всей решимостью, на которую смог накопить за долгие недели бездействия; но его хватило ровно на десять минут, пока я бродил по коридорам «книжки» в поисках нужного мне кабинета. Он – оказался в конце самого тёмного коридора; и тут – мои нервы сдали. Мне пришлось приложить немало сил, чтобы подавить нерешительность и надоедливую слабость в ногах. Но встав лицом перед дверью с висевшей на ней табличкой: «Начальник инженерно-архитектурного отдела» – мне оставалось сделать последний шаг; и чёрт возьми – я обязан был просто перешагнуть с ноги на ногу – но меня будто связала стыдливость перед подобными делами, так напоминающими самое обыкновенное выклянчиванье.
Три раза постучавшись в дверь – я схватил ручку и потянул её на себя. Глаза на меня поднял сидевший за широким столом длиннобородый старик; только эти скромные, грустные и немного удивлённые глаза – и были видны сквозь чащу густого леса, покрывавшего всё его лицо.
– Чем могу вам помочь? – спросил он, указывая на стул перед ним.
– Спасибо.
Я сел; и мигом на меня напала невыносимая сухость во рту. Мне удалось подавить её, осознавая тот факт, что проявив перед ним слабость и нерешительность – я не смогу завоевать его уважение; а значит – не смогу рассчитывать и на его согласие.
Маленькие одинокие глаза – продолжали смотреть на меня. Я опустил голову, сложил руки на коленях и осознал, что не помню ни слова их той речи, которую приготовил по дороге к нему. Вдохнув побольше воздуха и незаметно, украдкой выдохнув его носом – я поднял голову и со всей серьёзностью, на которую у меня только хватило сил – стал уверенным и спокойным голосом импровизировать, рассказывая ему всю историю с самого начала. Он – даже не моргал; и казалось, что не видел ничего вокруг, кроме меня. Мне – пришлось проявить то самое спокойствие и хладнокровность, что и он – хоть до начальника инженерно-архитектурного отдела мне ещё было далеко.
Под конец своей долгой речи, я выставил на его суд слова:
– Как вы видите: община, земля и архитекторский план у нас уже есть. Но без инженерно-конструкторского плана – в доме архитекторов нам ни за что не выдадут разрешения на строительство церкви.
– Угу.
– Нашему делу – нужен специалист, готовый взяться за эту благородную, культурную работу на благотворительной основе. Посовещавшись со своей общиной: я пришел к единому мнению, что только вы – способны совершить такой шаг.
Я уже начал сомневаться: умеет ли этот человек моргать? Какие только мысли не приходили ко мне в голову, пока я терпеливо дожидался его ответа. И я совершенно не имел понятия, что буду делать в случае, если получу решительный отказ. Такого «плана Б» попросту не существовало – я решил рискнуть, ни на что не надеясь, кроме удачи. Но ставки сделаны; и от меня теперь – не многие зависит.
Эту паузу, как истинный садист – он держал целых три секунду, оставив меня наедине со всеми своими мрачными мыслями, не имея права выразить их даже мимолётным жестом на своём лице. Обычно: в таких ситуациях люди обильно потеют; но мне лично: казалось, что мои глаза с секунды на секунду – должны вылететь с орбит из-за столь продолжительного неморгания.
– Хорошо.
Я моргнул.
Мой голос, казалось, доносится откуда-то издалека.
– Простите?
– Хорошо. Я согласен. Я с удовольствие возьмусь за этой праведное и благородное дело во имя Господа нашего.
Я смело вздохнул.
Конечно: согласился он не потому, что ему понравился я и моя речь; и вовсе не ради благотворительности. Он взялся за это затем, что видел в этом свою миссию, которую он взялся исполнить во имя своей религии. Во-истину: благословенны те, кто делает добро другим, пусть и ради самих себя.
Его рука потянулась ко мне через весь стол. И я с гордостью пожал её.
Глава 23
Какие странные знакомства
Моя карьера в качестве преподавателя в институте – стремительно двигалась вверх. И однажды я понял, что если хочу и дальше двигаться по лестнице университетской иерархии – я должен повысить свою квалификацию. Дело в том, что я закончил университет как историк, а аспирантуру философ; а работал я в области социологии, в которой до сих пор оставался просто удачливым самоучкой, для которого высшие материи этой науки – оставались недостижимы.
И те не менее: я – не собирался так просто со всем этим мириться; я понял, что мне нужно повысить свою квалификацию у лучших профессоров страны. И мне повезло: я имел возможность отправиться от имени своего института на проходившие как раз вовремя курсы на повышение квалификации доцентов гуманитарных дисциплин. И я нутром почувствовала все видневшиеся на горизонте возможности; и на этот раз – не дам им так просто ускользнуть.
В столице нашей южной республики: собрались философы, филологи, историки и социологи со всех социалистических стран: ГДР, Польши, Румынии, Югославии, Болгарии… Это – было великое и славное время для учёных, только начинающих свой тяжёлый путь по направлении к настоящей науке – где, как верят многие, обитает истина. Лекции нам читали лучшие профессора Киева и пятнадцати республик – и говорили все эти гиганты мысли с нами как со старшими учениками, которые вскоре – встанут на их место. Именно в таких местах: познаётся вся сила и мощь науки.
Так же: это была отличная возможность советским учёным наладить знакомства и связи со своими восточноевропейскими коллегами – особенно с восточными немцами и поляками, о которых в научных кругах ходило множество историй, по содержанию близких к легендам.
Здесь мне тоже повезло, как мало кому везёт: по распределению в общежитии я попал в одну комнату с двумя поляками и немкой. Мы ходили вместе на лекции, жили под одной крышей и вместе открывали для себя много нового в столице социалистической Украины. И под конец этих полугодичных курсов от весны до осени – стали друг другу хорошими друзьями.
Почти все немцы и поляки здесь: отлично знали русский; доцент философии из Берлина – очень милая женщина – стала мне хорошим другом и открыла мне глаза на многие вещи. И когда нам выпало несколько дней выходных – она попросила меня сопровождать её в путешествии, которое она давно мечтала совершить:
– Мозква и Ленингьад, – сказа она так, что ей невозможно было отказать, – моя давняя мечта; так вы зогласны меня зопровождайт?
– Я воль, – кивнул я.
Взамен, я получил её домашний номер телефона и приглашение когда-нибудь приехать к ней и её мужу на выходные в Дрезден.
В Москве и Ленинграде мы были всего по дню на каждый; а по возращению оказалось, что наше повышение квалификации прошло успешно и пора уже возвращаться домой. Тогда же: я получил приглашение от ещё одного своего соседа приехать к нему в гости в Щецин. Мы пожали друг другу руки. Такие необычные для меня выдались полгода. Такие странные у меня выдались полгода. И меня – ждала ещё куча дел по возвращению домой.
Глава 24
Кто не в силах встать
Пройдёт много лет – ноя я ещё долго буду встречать на улицах своего города того самого бородатого чудака, согласившегося выполнить для нас инженерно-архитекторский проект церкви, основанный на чертежах архитектора-велогонщика. То, как он держал себя; как он выглядел и говорил – всё это напоминало мне философа по имени Павел Флоренский, жившего полвека назад. В тридцатые годы, во времена всеобщего страха и ужаса – даже самые отважные диссиденты ушли в подполье, откуда не осмеливались даже высунуть головы. Флоренский же – отказался эмигрировать из страны, когда во время гражданской войны у него была такая возможность. Когда на территории всех пятнадцати республик сотнями сжигали церкви и сотнями тысяч расстреливали попов – Флоренский, будучи преподавателем в радиотехническом институте – выражал свой протест тем, что расхаживал по коридорам технического института в монашеской рясе; а затем, всё в той же одежде: читал лекции своим студентам.
Что с Павлом Флоренским впоследствии сделали – совсем другая история. Я много изучал его философские и богословские работы, превосходно знал его биографию и собственное мнение о характере и нравах этого человека – имел. И я был впечатлён, спустя пятьдесят лет после смерти философа, встретить человека, который полностью бы соответствовал его образу. Он был верен своим взглядом, выстроенным за православной философии и гуманизме – и служил им до самого конца; честен и горд – благороден и безумен – всё это было про него.
В одиночку со всей внезапно взвалившейся на его плечи работой – он справиться не мог; во многом ему нужно было со мной совещаться и обсуждать разные детали, значение которых – мне приходилось осваивать походу.
На своё свободное время – я смотрел как на самую бесполезную и ненужную на свете вещь; его у меня было больше, чем воды в соли в море – жил замкнуто и с немногими своими друзьями не имел никакого желания встречаться чаще необходимого; дел особой важности я не имел – а потому: мог уделять своему инженеру, которого в голове уже окрестил Павлом Флоренским – столько времени, сколько он требовал.
К сожалению: я не мог приходить в его рабочий кабинет всё время; ему часто приходилось где-нибудь пропадать и вечно отсутствовать. Тогда, он показал мне дорогу к своему дому и попросил приходить как можно чаще; или когда он сам позовёт.
Когда я впервые перешагнул порог его квартиры: моя челюсть отвисла и как будто навечно застряла там – внизу. Все стены его жилища: были увешаны иконами с изображениями святых, представленных во всех ипостасях. А в спальне его жены: стоял самый, что ни на есть настоящий алтарь.
И когда я вошел внутрь комнаты с алтарём: его жена на кровати рядом со святилищем, спрятав своё тело под двумя одеялами. Она так и осталась там лежать, поприветствовав меня радужной улыбкой; её муж сел рядом с ней, положив свою огромную мягкую ладонь ей на плечо. Я – взял себе стул и сел прямо у алтаря; и под угрюмым взглядом множества Иисусов, Марий, Петров и Павлов в позолоченных рамах – мы начали свой разговор.
Его жена, как он сам признался несколько недель спустя – оказалась парализованной.
Немного позже, мне так же удалось узнать, что за несколько лет до моего появления в их жизни: у них был сын. Сложно теперь судить, каким он был человеком; те, которых не стало – всегда кажутся нам намного милее, чем когда они ходили по этой земле. Однако оба его родителя – любили своего мальчика всем сердцем. И с засохшими слезами на глазах, глава инженерно-архитектурного отдела сказал мне, что уже несколько лет, как по воле судьбы их сына с ними больше нет. И с тех самых пор, как он ушел: его жена не встаёт с кровати.
Хоть мне никогда и не приходилось по воле высших сил знать подобной боли и утраты – я мог их понять; мог понять и то, почему они всё своё время и энергию посвятили служению своей религии, и благородным делам. Когда они сами не смогли ходить в церковь друг с другом – инженер со своей женой построили свой собственный храм. Тем же самым – занимался и я; наверное, потому они так сильно хотели помочь мне в моём деле, как только смогут.
Кому-то приходится вести битву на полях сражений и жертвовать жизни. Другим: приходится вступать в схватку с самими собой глубоко у себя в головах и жертвовать рассудком. А некоторым: приходится защищать свою духовность от грязи этого мира и жертвовать счастьем. И всё для того, чтобы как-нибудь провести время на этой земле. Какой путь не выберешь: чтобы двигаться дальше – всегда приходится чем-нибудь жертвовать.
В ходе наших бесед: время от времени муж с женой прерывали разговор, чтобы помолиться. Мне невольно приходилось к ним присоединиться; но слов молитв, которые они читали – я не знал и не понимал. И мне приходилось, закрыв глаза, просто шевелить губами, думая лишь о том, что бы не опозориться перед этими людьми – ведь слова почти всех самых важных христианских молитв – напрочь вылетели у меня из головы.
Жена инженера много улыбалась; самому мне редко доводилось встречать людей, которые бы так много смеялись и были бы настолько бодрыми в своей речи и чистыми в мыслях.
Она – была полной противоположность своего мужа – тихого, как оказалось, робкого и пассивного. В нём не было и капли той бодрости, что была у его парализованной жены. Любовь всей его жизни – почти до самого своего конца – была рада и открыта всему новому в этом мире; хоть и в каждом её жесте – ещё можно было прочесть горечь и тоску по былым утратам и падениям.
Зажатый и скромный интеллигент; женщина с парализованным телом, в любой момент – готовая посвятить всю себя тому, что считала достойным – в их компании я провёл много месяцев, не жалей ни об одной минуте. Много подвигов, которых некому будет оценить кроме нас самих – мы совершили в глубинах своих умов, чтобы приблизить осуществление нашей общей цели – создание церкви святого Георгия. И хоть я много им помогал – я раз за разом кивал своим грустным мыслям: в отличие от этих двоих – во всех этих чертежах я ни грамма не мог понять.
К концу того года: жена инженера, владевшая своей специальностью не хуже своего мужа, которого все по праву называли мастером своего дела – тихо ушла из этой жизни. Однажды вечером: она как всегда пожелала своему единственному мужчине спокойной ночи и закрыла глаза; с единственной разницей – для того, чтобы больше не открыть их никогда, тихо покинув этот мир, никак не сообщив тому об утрате.
Её муж – даже глазом не повёл. Он передал мне недавно доведённый до конца их последний совместный инженерно-архитекторский проект. Такие люди – своё личное горе переносят всегда на полях сражений внутри своих голов. Я взял планы, поблагодарил его и ушел.
Много лет я встречал его на улицах своего города: примерно, пару раз в год. Первое время: я ещё здоровался с ним и пожимал его массивную, погрубевшую руку. Но затем: сам не зная почему, стал переходить дорогу и идти в противоположном направлении, стоило его фигуре только показаться вдалеке. А после: потерял к нему всякий интерес. Постепенно, мне стало казаться, что этот тихий, странный человек – тоже перестал замечать меня.
Однажды я увидел, как он молча садится в автобус, не издав ни единого звука – и ехал в сторону своего пустого дома, все стены которого – увешаны иконами.
Глава 25
Берлинский просвещённый
С поезда я сошел в семь утра – тяжелая выдалась ночь. Но сейчас, когда я в Берлине – все проблемы как будто остались далеко позади.
Моя немецкая подруга ждала меня на перроне и широко улыбалась, крепко держась за руку со своим супругом. Про него сложно было сказать: рад он меня видеть или не очень.
– Привет, – сказала она, – хорошо доехал?
Конечно – даже более чем. Ведь для меня – совсем не важен путь; я привык всё время двигаться к цели.
Они посадили меня в свой автомобиль. И стоило только задней двери захлопнуться – как машина сорвалась с места и повезла меня в сторону Унтер ден Линден – в самое сердце Берлина.
И я увидел город, от одного взгляда на который захватывает дух и останавливается слабое к чудесам сердце советского человека. Этот город – сохранил своё величие; пусть и вечно ищущие драки люди разделили его на две части. Та часть Берлина, которую мне посчастливилось увидеть – заставила меня испытать эмоции, по силе равные встречи с новым миром. И это – действительно был новый мир – в нём было больше красоты и свободы, в чём мне ещё предстояло убедиться.
В кафе на Унтер лен Линден: подавали колбасу с тушёной квашеной капустой, а на закуску – колбасный салат; а на десерт – колбасный пирог. Этих блюд хватило бы на десятерых; но после советских молочных колбас – о таком немецком великолепии я мог только мечтать.
В Берлине, к сожалению, мы надолго не задержались – они везли меня к себе домой – в милый маленький Дрезден. И с тяжестью в сердце: мне вскоре пришлось распрощаться с первой европейской столицей, которую я увидел – и направиться навстречу настоящей Германии.
И хоть эта страна оставалась социалистической – немцам удалось добиться намного большего, чем нам. Их маленькие города сверкали чистотой, а в лицах каждого прохожего – можно было прочесть безмятежное благополучие, на которое в Союзе было трудно наткнуться. Уже в те годы становилось неясным: кто кого победил в войне, после которой прошло всего сорок лет?! Они тоже не были богаты – многие были по немецким понятиям столь же бедны, что и мы. Но даже в их бедности – был слышен запах европейского благородства. Бедность, как и любая геометрическая фигура – имеет разные углы; про бедность можно говорить как о пятиугольнике: американская, европейская, азиатская, африканская и советская бедности. Ни одну из них нельзя назвать счастьем; но некоторые – настоящие бедствия.
В Дрезден мы прибыли к вечеру; и не стали сразу после дороги рваться гулять по городу – а сразу направились в сторону их квартиры на самом краю города – готовиться к завтрашнему и грядущими за ним днями.
Утром: я был предоставлен самому себе и счастлив, как никогда. И первым делом решил направиться туда, куда люди на всей планете стремятся попасть поутру. Там: я снова был шокирован истинно немецкой и европейской красотой.
Ещё когда мы были в Москве и Ленинграде: мою немецкую подругу больше всего поражала грязь и полное отсутствие комфорта в советских туалетах. На все её комментарии – я мог только улыбаться и говорить: «Да нормальные туалеты». Но теперь: я понял наконец, почему ей так были противны наши кабинки счастья.
Этот унитаз, стоящий в ванной у самой обыкновенной немецкой семьи – был достоин императоров и генсеков; ничего более красивого и приятного на вид, запах и ощущение – я не встречал на своём долгом пути, где имел возможность встретиться более чем с тысячью унитазов.
Когда я вышел оттуда: я улыбался; никогда прежде после акта дефекации мне не приходилось чувствовать себя более лёгким и свежим. Кажется, я нашёл свою немецкую любовь. И как я только смогу вернуться обратно к старым и грязным советским кабинкам счастья?! Даже счастьем – невозможно было это назвать.
Своим свободным временем я воспользовался в первую очередь для того, чтобы посетить Дрезденскую галерею. А затем: съесть колбаску и направиться на рок-концерт, афиши которого висели по всему городу.
Именно тогда я впервые встретился с этими «западными чудовищами»: скинхедами и панкам, о которых, с первого взгляда, у меня сложилось довольно приятное впечатление. Несмотря на истинно чудовищный вид панков и злобные гримасы скинхедов – на их концерте, где я, безусловно, в своей рядовой советской одежде – был самым странным субъектом – всё находилось в незыблемой гармонии, упорядоченной тайны и незримой культуры. Представить себе беспричинные дикарства и поведение, выходящее за рамки морали – было просто невозможно.
Нет, конечно же, они не чай с лимоном пили, слушая своих любимых музыкантов. И всё же, не смотря на их хаотичные пляски – мне сразу стало ясно, что каждый из них подчиняется рамкам, установленным их культурой (субкультурой, если угодно). И этот факт – открыл для меня глаза на многие вещи, которые любому европейцу показались бы очевидными; но необозримо далёкими от понимания человека, не привыкшего к путешествиям за границы советских реалий.
Конечно, Германия – была далеко не Раем на Земле; а советский человек – был облачён вовсе не в шкуру убитого медведя. И всё же типичный представитель пятнадцати республик – был узкоглазым консерватором, не способным смириться с собственной старостью и старостью своих взглядов на этот мир. Поэтому, я знал, что по возвращению на родину – буду дальше работать со своим рок-клубом, приносящим на улицы серого города каплю нового. Ведь музыка – это то, с чего начинается любовь каждого человека к своей культуре. Без музыки: эта жизнь показалась бы нам слишком тоскливой и безрадостной – словно мир без красок. Это понимал я; и все панки, и скинхеды вокруг меня. Мы – выглядели по-разному; но были заодно.
Позже оказалось, что домой я вернулся раньше всех остальных – я рано ушел с концерта; и развлечения ночного города – меня не сильно привлекали. Чтобы себя хоть как-то развлечь, я принялся листать книги на немецком, в одной руке держа приглядевшуюся мне книгу, а в другой – словарь, для поиска неизвестных мне в тексте слов, которых было куда больше знакомых.
Вошедшие в дом супруги, не говоря ни слова, сняли с себя верхнюю одежду и направились к кровати, в которую прыгнули, не снимая обуви. Заснули они почти сразу, заставив меня вытаращить глаза.
На следующий день: супруги встали со своей постели, откинув одеяло, откуда показалась пара чистых ботинок.
– Что вы делаете? – спросил я, – вы же лежите в постели в уличной обуви.
– Я, – кивнул он, – и фи можете.
Его жена с чашечкой растворимого кофе с молоком в руках – поспешила мне всё объяснить, пока я окончательно не решил, что весь мир сошел с ума.
– В Дрездене ночью: специальные службы моют улицы с мылом, – утешительно похлопала она русского варвара по плечу, продолжая улыбаться, – чистота – превыше всего. Во всём должен быть порядок. Вам – нечего бояться грязи.
Припомнив их уборную – я охотно поверил всем её словам.
Несколько дней я провёл, гуляя по улицам возродившегося после бомбёжек Дрездена. Только один раз я позволил себе покинуть черту города – и то, только ради живого любопытства к маленькому немецкому городку неподалёку от Дрездена, длинное название которого я не вспомню и под дулом пистолета. Первым делом, сойдя с перрона – я направился за обедом в единственное в городе кафе. И – мама миа! – я прозрел. Ничего лучшего, чем та колбаска, которую мне принесли – мне не доводилось пробовать в своей жизни.
Да – именно так я прожигал своё беззаботное время в Германии. А после: сел на поезд до Берлина, откуда уже намеривался вернуться домой. И тут возникли трудности, которые я по своему легкомыслию даже не мог себе вообразить.
– На Киев больше нет билетов, – проговорила по ту сторону разделявшего нас пулинепробивного стекла кассирша с вокзала в Берлине, – к сожалению, все места заняты.
Меньше, чем за секунду в моей голове пронеслись все перспективы при таком раскладе событий. Что и говорить: у меня почти не осталось денег и пойти мне было не к кому. А поезд – ходит далеко не каждый час и не каждый день.
– Извините, но мне кажется, что вы меня не правильно поняли: мне очень нужен билет.
Я и не заметил, что от нервов я начал предложение на немецком, продолжил его на английском, а последнее слово произнёс на родном русском.
– Квыток, на трэйн, битте. Ихь виль айн тикет, виль ву пле, ихь мусс нах Киев ехать. Я нэ можу насинг махен хиа!
– Warten Sie bitte (подождите, пожалуйста), – сказала она, начиная рыться по каким-то полочкам; и у меня снова появилась надежда – но такая зыбкая, что её мог разрушить малейший ветерок.
Я с тревогой смотрел на неё.
– Точно, совсем забыла про этот билет. Вам повезло, что я вспомнила.
Незадолго до моего прибытия: кто-то вернул один билет на мой поезд. Что и говорить: несказанно повезло.
Она назвала цену: столько-то марок, столько-то пфеннигов. Я выдохнул, расплатился – я был спасён.
И сев на поезд, заручившись всегда отныне покупать билеты наперёд – умчался из волшебной Европы – в дом, который для меня всё равно оставался милее.
Глава 26
Жертвы обстоятельств
В былые времена: люди не знали ничего; даже того, что они – ничего не знают. И люди, которые хоть что-нибудь знали – учёные – без конца потешались и смеялись над человеческим невежеством и глупостью.
Сам я – подобно учёным древности – в тайне смеялся над той кромешной тьмой, что царила в головах у просто люда. За это – судьба подточила на меня зуб; и вскоре со мной произошла история, после которой смеяться можно было надо мной. Хоть и мне – было вовсе не до смеха.
Вернувшись из Германии – я стал таранить двери главного архитекторского управления, чтобы они выдали нам разрешение на строительство церкви. И тем не менее: то по одному, то по другому поводу – меня всё время отправляли обратно, давая понять, что всё далеко не так просто, как я себе представлял.
А пока чиновники покачивали головами, я решил больше времени уделить самой земле, в надежде, что нам всё-таки когда-нибудь разрешат строить на ней.
Тем временем: наша община увеличивалась; и из дома подруги Ирины Николаевны – мы вынуждены были переселиться в дом самой Ирины Николаевны. Для нашей старосты – это была ещё одна возможность в который раз продемонстрировать свою бескорыстность и верность общине; к тому же, она надеялась, что ежедневные религиозные службы у неё под крышей – заставят её сына – алкоголика-безбожника – хоть на пару минут задуматься о культуре и высшем предназначении. А это значило бы, что её сын – может быть спасён – пусть даже в мыслях.
И всё же, мы с Ириной Николаевной не теряли надежды когда-нибудь эту церковь построить. Но начинать, как всегда, нужно было с малого; и я предложил Ирине Николаевне внимательнее присмотреться к самой земле.
– Даже если бы нам разрешили бы здесь строить, – я указал на многочисленные неровности и впадины на нашем пустыре, – сделать этого мы всё равно не сможем – нужно выровнять всю землю.
– Ну, так выровняйте.
Действительно.
Но для начала: нужно было как-то оградить нашу землю – поставить ей чёткие границы, которые бы показывали, где начинается и где кончается наша земля.
Я решил очертить границу с помощью бутовых камней – промышленного материала, сравнительно невысокой цены. Я как раз жил неподалёку от карьера, где этот бут можно было достать. Я выложил свою идею общине и всем она более-менее пришлась по душе. Я взял наши общие деньги, которые мне выдала община – пошел в кассу карьера и купил там сто-пятьсот килограмм бута, который собирался выложить по границе строго очерченной линией, а после – использовать в качестве строительного материала самой церкви. Всё это казалось мне довольно разумным; да и операция прошла довольно гладко. В конечном счёте, я потратил на бут из карьера все деньги, которые выдала мне община – и получил вместо них талоны на получение своего товара.
Тем временем: в СССР бушевал кризис, в той или иной степени, затронувший каждого жителя этой необъятной страны. Но обвал несуществующей экономической мощи нашего государства – это было ещё полбеды. Во всех её уголках (большей часть, в западных), одна за другой, взрывались волны революций.
Кое-де, в Прибалтике, к примеру: люди нанизывали свои советские паспорта на острые прутья краёв забора, тем самым, находясь в трезвом уме и ясной памяти, лишали себя конституционного права называть себя гражданами этой страны и провозглашали себя жителями той или ной независимой прибалтийской республики: то Литвы, то Латвии, то Эстонии. Кое-где: люди просто шептали друг другу, что хотелось бы видеть на улицах флаг своей страны и иметь собственное правительство, свою историю, свой язык, свой путь.
Мне – было абсолютно всё равно, какой у меня будет паспорт. Мне было не так важно: живу я в СССР или в Украине; я просто хотел жить, достроить свою церковь и получить свои бутовые камни, за которые я заплатил. Но когда я пришел на карьер, то находившийся там рабочий сказал мне, что мои талоны дают мне право только на получение бута – а вот забрать-то как мне его?! Мои талоны – не давали мне права получить грузовики, которые бы перетащили тонны бута из одного места в другое – не в руках же мне тащить эту гору камней?! А денег у меня – не оставалось даже на одну машину.
Дурак! Мог бы хоть спросить в кассе: даёт ли этот талон так же право получить машину, чтобы вывести своё сокровище с карьера. Но, разумеется, я этого не сделал. Мог ведь поступить по-разумному; но сделал всё так, как это мог сделать только я. Материал у меня был; но никак я не мог его забрать.
Делать нечего: пришлось ждать, пока в общем капитале общины наберётся достаточно денег, чтобы взять в аренду хоть несколько грузовиков и перетащить весь этот бут. Чёрт с ним! – я уже был готов заплатить деньги из своего собственного тощего кармана преподавателя в институте, если понадобится.
Но моя глупость – снова щёлкнула меня по носу. Когда я собрал минимальную необходимую сумму – карьер, где лежал мой бут – разорился. И все мои талоны стали стоить не больше бумаги, на которых они были напечатаны. Я потерял весь свой бут.
– Тьфу ты, – сказал я, – да что ж это такое?!
И пошел домой. На следующий день: оградил всю территорию самым обыкновенным рвом. Почему я раньше не мог этого сделать? Не знаю.
Меня разрывала совесть и стыд перед всеми этими стариками, которые доверили мне свои деньги, которые я так нелепо растерял. Я – просто не смог сказать им, куда делись все эти деньги, которые я, якобы потратил на бут. Я – просто выполнил свой долг перед ними и оградил нашу землю чем-то – пусть и рвом, а не камнями. В конечном итоге: какая им разница?! Все ведь они и сами знают, в какой стране мы живём.
После этого инцидента: я стал замечать, что все члены моей общины на меня как-то странно посматривают. Я старался делать вид, что ничего не замечаю; и долгое время действительно не мог разобраться в причинах столь неожиданного количества косых взглядов. И только спустя ещё полгода: я понял, что они стали подозревать меня в том, что я – присвоил себе их деньги. Ведь им я – так ничего и не рассказал.
После этого: мне оставалось только ударить себя по лбу и обругать: взрослый человек, в конце-то концов! – а ведёт себя как ребёнок.
И, тем не менее, я успел вновь завоевать уважение общины; но всё равно этот катастрофических промах с бутом, где я пожадничал с его количеством и совсем не подумал, как я буду его перевозить – ещё долго не выходил у меня из памяти.
И даже не смотря на все неловкости, можно вывести из моих ошибок одну простую добродетель: если хотите преуспеть – то никогда не делайте так, как я.
У меня не получилось стать хорошим примером; но показать себя символом того, как поступать не нужно точно и наверняка – я ещё успею.
Глава 27
Соната Пирамид
Пока внутренне положение в моей стране катилось ко всем чертям – моя собственная жизнь только начинала потихоньку вставать на ноги.
Тем временем, мне исполнилось сорок пять лет; я встретил рождение новой нации и только начинал играть в эту жизнь интересно.
Вырученные из поездки в Румынию и прочие мелкие торговые поездки деньги – составили ровно ту сумму, которая нужна была мне для нового путешествия. На этот раз: меня ждал Египет – эльдорадо контрабандистов; минимум таможен, минимум цен, максимум прибыли. Меня и прочих моих товарищей, умеющих серьёзно подойти к этому делу – оно должно было обогатить раза в два.
Внешне: это был самый заурядный тур в страну песков и пирамид; вот только туристов в нём здешние достопримечательности – привлекали лишь в последнюю очередь.
В самолёте я сидел с одним товарищем, с которым мы были одних взглядов на жизнь; мы быстро нашли общий язык, а вскоре даже выяснилось, что жить мы будем в одной комнате и скупаться у одного и того же оптовика. Не раз мне приходилось уже сталкиваться с такого рода людьми; они смотрят на окружающий их мир только сквозь объективы фотоаппаратов и считают, что свет существует лишь для того, чтобы быть заснятым и изученным ими. То ли я так притягивал их, что они находили меня повсюду, даже в столь отдалённых от моего дома местах; то ли я, сам того не ведая, откапывал в каждом своём новом знакомстве те или иные качества, которые мне так нравятся?!
Наш отель стоял между окраинами Каира, перетекавшими в городские трущобы и центром города. Он оказался настоящим клоповником – впрочем, иного мы и не ожидали. Чтобы проводить там как можно меньше времени, я заручился выжать из этой поездки все соки: максимально насладиться Каиром и пирамидами; и как можно выгоднее закупиться товаром. Даже самые пессимистичные планы – обещали мне отличные выходные.
Однако первая же ночь в отеле: была полной арабских кошмаров: отвратительные условия для сна и рой жуков – сделали своё дело. Хоть мы оба с моим сожителем не выспались – на следующий день он предложил мне не терять времени зря (в сущности, я никогда его не терял) и отправиться в путешествие к пирамидам, которые, как нам кто-то сказал – находятся в черте города.
Сказано – сделано. Мы вызвали такси; убедились, что водитель более-менее говорит по-русски и сказали ему ехать к пирамидам. Он назвал цену – двадцать долларов – и мы сочли её довольно приемлемой. Однако привёз он нас вовсе не к пирамидам – они ещё были далеко за горизонтом. Машина остановилась посреди улицы и больше не двигалась с места.
– Эй, что случилось? – крикнул с заднего сидения мой спутник и сожитель.
– Видите вон тех людей, – он указал на какую-то толпу впереди, – эти люди занимаются транспортом до пирамид. Они вам помогут. Я не могу дальше ехать. Всего хорошего вам. С вас двадцать долларов.
Скрипя зубами – нам пришлось отдать ему две десятки. Бросивший нас на произвол судьбы таксист укатил в неизвестном направлении, пуская облака чёрного дыма; а мы – стали неуверенно плестись в сторону каравана.
Там, нам сообщили, что нам – очень повезло. Оказалось, что у них остались как раз нужные именно нам лошади, чтобы добраться до пирамид и что мы должны непременно отправиться туда, если хотим всё успеть. Для нас они сделают исключительно выгодное предложение: по десять зелёных с носа и лошади наши.
– Что вы хотите этим сказать? – переглянулись мы, – мы не умеем ехать верхом – ни разу не пробовали.
– Не бояться; это легко. Мы дать проводника, что привезти вас к самим пирамидам через сфинкса, да, и обратно.
Я уже думал отказаться – идея с лошадью уж больно сильно мне не нравилась. Но раз уж мы потратили столько сил, времени и денег на это – то мы всё же доберёмся к этим проклятым пирамидам – даже если для этого потребуется скакать верхом на лошадях по пустыне.
Впервые оказавшись в седле, мы, разумеется, чувствовали себя неловко; нам казалось, что наши лошади идут как-то не так и, уже чего доброго, только и думают о том, как бы скинуть на землю своих всадников. Проводник наш, который держался в седле лучше, чем на земле – только смеялся над нами и кричал себе в спину, где мы тянулись за ним:
– Быть уверенным, туристы! Кони чувствуют вашу смелость и сила. Нет уверенность – нет всадник. Быстрее ехать, туристы! Хо! Хо! Хо!
Через какое-то время: мы уже ехали прямо и надёжно. Это – действительно оказалось гораздо легче, чем мы думали.
Когда мы оставили город далеко позади и очутились в пустыне (что скажет после этого, что пирамиды так уж и в черте города?!), мы решили сделать небольшую остановку, когда до нашей цели оставалось совсем нечего. И тут, из ниоткуда: нам навстречу выбегает паренёк лет двенадцати, кричащий нам:
– Кока-кола! Кока-кола!
Вокруг не было никого: только мы, наш проводник, пустыня и паренёк, торгующий прохладительными напитками по ценам, в три раза превышавшим магазинную. Нелепость какая-то. Однако, я должен сказать, что этот мальчишка – умел торговать. Он сумел нас удивить; и всё происходящее вокруг показалось нам настолько странным, что мы решили купить у него две бутылочки по ценам, которые мог нам поставить только самый настоящий грабитель. Получив свои деньги, парнишка с довольным видом исчез обратно в никуда так же быстро, как и очутился перед нами. И мы снова отправились в путь.
Пройдя мимо сфинкса и осмотрев внешний вид пирамид, мы поняли, что дольше находиться здесь – больше не имеет никакого смысла. Мы уже увидели всё, что хотели – и даже больше (достаточно вспомнить только паренька, выходящего из пустоты, чтобы торговать кока-колой). Мы поспросили проводника отвести нас обратно. Тот – лишь пожал плечами.
– Как хотеть – ваше право.
И мы втроём развернули своих лошадей, отправившись обратно, оставшись немного разочарованными зрелищем пирамид, которые все так живо восхваляли на протяжении всей нашей долгой жизни, проведённой в тени и невежестве.
Домой нас вёз радушный таксист, который прекрасно владел русским и английским; видимо, мы тоже ему понравились, потому что по дороге он сказал, что мы проезжаем неподалёку от его дома, а потому: он приглашает нас двоих на чашечку чая. А мы – не видели никакого повода отказывать.
Существуют люди, которые истинно богаты – но только потому, что не знают, насколько они бедны. Наш таксист – был родом из этого подвида людей – он не терял духу ни в одной ситуации и всегда оставался счастливым.
Если наш мир, ровно, как и дом нашего таксиста – состоит не из вещей, а из фактов – то вот вам факт: людей более счастливых и живущих в столь нечеловеческих условиях как семья нашего таксиста – я не встречал никогда. Это – был абсолютный антипод Европы. Когда я гостил у своей коллеги в Дрездене: я чувствовал себя на самой вершине этого мира; в доме же этого таксиста: мне казалось, что сижу на самом его дне. А мой родной дом: бултыхается где-то на поверхности.
И, тем не менее: ни одно обстоятельство не могло лишить чай, который заварила для нас улыбчивая и босоногая жена таксиста – звание лучшего чая в Каире, если не во всём Египте.
И в тоже время: образы кухни, в которую можно попасть, только пройдя через двор и тесная спальня, которую можно разглядеть в подробностях с обеденного стола, заставленного ветхой, нередко битой, посудой – ещё долго не могли вылететь у меня из головы.
Поблагодарив жену таксиста, мы вместе с её мужем отправились в наш отель. Стояла тёмная – но мы были дома, если можно так назвать место, на время ставшее нашим убежищем от внешнего мира; хоть и не очень уютным, даже по меркам среднего человека.
На следующий день: нам стало известно, что другие члены нашей группы – уговорили нашего проводника сделать то, о чём все давно уже мечтали; и что вся наша группа – едет к пирамидам. На этот раз: не вдвоём, пробиваясь через каирские джунгли на машинах и лошадях – а вместе со всеми и на автобусе. Мы думали отказаться; но заняться всё равно было нечем и к тому же оказалось, что эта экскурсия – совершенно бесплатна. И мы решили снова отправиться к пирамидам.
Автобус довёз нас до стоянки в нескольких сотнях метров от одних из самых старых сооружений на Земле; но дальше: мы все должны были идти пешком. Мы с моим товарищем шли в самом конце этой колонны; мой спутник – держал в руках фотоаппарат и снимал каждый наш шаг по мере того, как мы приближались к пирамидам.
Особенностью этой экскурсии было то, что она давала нам право попасть вовнутрь этих величественных зданий, стоящих посреди пустыни. Однако оказавшись внутри: мы оказались неприятно удивлены. Там: была только какая-то деревянная лестница, которую построили явно не древние египтяне и какой-то пустой коридор – ничего особенного. Кажется, люди сильно преувеличивают значение этих строений.
Но когда мы вернулись в отель, у моего друга начала раскалываться голова – болеть так сильно, как никогда прежде до этого.
– А-а-а-а-а-а-ах, голова!
– А такое бывало раньше? – спросил я.
– Нет, никогда. Всё эти чёртовы пирамиды – это точно они виноваты. У меня в голове болело ещё когда мы были внутри; а теперь… А-а-а! Сделай что-нибудь!
И я, конечно же, не мог оставить своего друга в беде. Я побежал в ближайшую аптеку и стуча себя кулаком по голове, распинаясь изо всех сил, пытался объясниться с аптекарем, совершенно не понимавшим по-русски:
– Хэдейл! Хэдейл! (Голова болит! Голова болит!)
Он быстро понял, что от него хотят и дал мне пачку таблеток, которая стоила так, что должна была за секунду унять любую боль. Благодаря им – мой друг смог пережить эту ночь; а на следующий день – чувствовал себя намного лучше.
Спустя какое-то время: мы вместе с ним направились на фабрику закупиться дешёвым товаром. Мы узнали её адрес; и оказалось, что она – находится в промышленно-жилой зоне, являвшейся самыми настоящими трущобами. По этим узким, бедным и угрюмым улочкам: мимо нас постоянно проносились какие-то дети, во что-то играя и весело завывая. Наверняка, все эти жизнерадостные создания – вовсе не понимают, где они находятся; и до открытия ужасной правды о своём финансовом положении – им ещё очень далеко. Но глядя на них – сразу становилось ясно, что все эти вопросы – их вовсе не волнуют.
– Дальше – было больше.
Все места рабочих за станками на фабрике, куда мы пришли за оптовым товаром – занимали всё те же дети. Это обстоятельство – их вовсе не смущало; мы – тоже не горели желанием расспрашивать этих «надзирателей» или продавцов (кем бы они ни были), ходивших по всей фабрики кругами, об этом факте подробно.
Странная получилось обстоятельство: покупая у оптовика на фабрике товар – я сознательно поддерживал детский труд; и вместе с тем, своей покупкой я поддерживал и оптовика, и детей, и их семьи, которые они обеспечивали, и всю экономику Египта в целом. Нам оставалось лишь верить, что в будущем у этой страны – всё будет намного лучше, чем сейчас; но только верить. И надеяться, что с нашей молодой нацией, только-только отстоявшей свою нелепую независимость на площадях – не произойдёт ничего подобного.
Над всем этим: действительно можно было задуматься, сидя в кофейне где-нибудь за тысячу километров отсюда; но здесь – на размышления уже не хватало чувств – всё внимания заняли органы зрения, впитывавшие информацию и кричащие о несправедливости где-то далеко внутри.
Товар мы купили и очень выгодно: всякие игрушки, вертушки, безделушки – которые вопреки здравому смыслу летом отрывали с руками на отечественных пляжах за цену, в три раза превышавшую заводскую. Мой товарищ пошел дальше меня: он купил целый мешок женского нижнего белья. В деревнях и сёлах: это добро не просто с руками оторвут – а и торговца с потрохами съедят.
– За одни проданные крестьянским жёнам трусы, – смеялся он, – я куплю здесь своей пять!
Был бы я бедным – самому, наверное, пришлось бы работать на этой фабрике; а стань я богатым – наверняка купил бы её и закрыл, выпустив на волю всех малолетних рабочих, лишая их средства заработка. Но я – никогда не был ни тем, ни другим. И я – пришел в этот мир для того, чтобы что-нибудь менять; наоборот – я всё думаю, как бы мне ничего лишнего не разрушить, не сломать. Я – просто хочу быть и тихо строить свой храм. И ничего больше.
Сидя уже в номере своего отеля и начиная потихоньку складывать вещи для отъезда, мой спутник стал переглядывать полученные с его съёмок фотографии, только прибывшие из лаборатории.
Он чуть не подпрыгнул с места после того, что он увидел; и сразу после этого – он стал показывать фотографии мне. Больше всего – его поразили снимки, которые он сделал, когда мы шли вместе с группой навстречу к самым важным зданиям в Египте. Если смотреть на них внимательно, то можно заметить, что по мере того, как мы подходили к пирамидам всё ближе – изображения на плёнке становились всё более размытыми – при том, что мой друг фотографировал всё так же, как и всегда, и до этого – его фотоаппарат никогда не выдавал ничего подобного.
На предпоследней фотографией в общей стопке: вообще ничего толком разобрать было нельзя – одни разноцветные, тусклые пятна света, которые больше походили на бумагу, которой вытирали обеденный стол в яслях. Однако последняя фотография – та, на которой мы стояли у самого входа в пирамиды – была необычайно яркой и красочной, чего тоже фотоаппарату моего товарища выдавать не приходилось раньше.
Мой спутник в недоумении потирал голову, вспоминая, наверное, как сильно она у него болела после этого. Он снова и снова бросал рассеянный взгляд на фотографии, пытаясь что-то понять. Я – и не пытался вникнуть во всё это. Плёнка действительно была странной – но не настолько, что бы ради неё ломать себе голову. Но мой спутник – всё задавался навязчивыми вопросами: в чём причина? Что произошло?
И внезапно, он сорвался с места, вскочил с кровати и закричал, обращаясь ни то ко мне, ни то к самому себе:
– Да ведь это пирамиды – они светятся!
Глава 28
Кривые и бульдозеры
Как это часто бывает со мной: проблема возникла и быстро решилась сама собой.
Всё дело было в том, что Ирина Николаевна напомнила мне, что когда господа архитекторы выдадут нам обещанное разрешение – мы всё равно не сможем строить на земле, где что не холм – то яма.
На следующий день, я, будто звёзды сложились, увидел, как неподалёку от нашего кладбища на какой-то стройке ездят в разные стороны бульдозеры. Я подошел к ним, объяснил свою проблему – всё разложил по полочкам и по-человечески попросил помочь в этом деле.
Они же – только угрюмо качали головой. Всё отвечали и отвечали, что они – люди рабочие, и подчиняются своему начальству; что сами – увы, ничем не могут помочь.
Ещё через день я пошел уже в офис их строительной фирмы, надев свой лучший костюм, который висел у меня в шкафу только для важных научных конференций. Я снова повторил свою речь, только не для тёмных бульдозеристов, а для маленькой старой женщины, которая, на мой вкус, слишком часто кивала головой. Несмотря на её недоверчивые глазки – я всё равно не терял надежды убедить её в том, что помощь нашей церковной общине – это отличный способ сделать их фирме рекламу, хорошую репутацию, а так же совершить благое дело во имя религии.
Впрочем, я мог всё это и не говорить – она почти сразу согласилась; не очень хлопотное то дело для фирмы с ресурсами – землю на полугектаровом участке выровнять.
На следующий день двадцать бульдозеристов перевернули всю нашу землю вверх дном, оставив для нас участок – как под линеечку.
Так же, мне удалось договориться с этой же фирмой про отряд геодезистов, весь день проводивших какие-то свои расчёты; а под конец – вручив нам толстую пачку с докладом.
Теперь: нам было, где строить; казалось, ещё совсем немного – и все мы сможем насладиться результатами наших долгих трудов.
Но я не уставал напоминать себе: в спешке – всегда больше рискуешь сломать себе ноги.
Глава 29
Слабые духом
Когда я впервые приехал в Польшу – больше всего меня поразили сами поляки. Те самые люди, которые встречали меня и мою дочь, когда мы сходили с автобуса в Щецине; и те же – которых мы с моими коллегами встречали в нашем родном городе несколько месяцев спустя.
Щецин – это небольшой польский город на немецкой границе. И, тем не менее, там есть на что посмотреть; от университета Щецина – захватывает дух. И сам город: даже если ты проживёшь там всю жизнь – всегда найдётся что-нибудь, что сможет в нём тебя удивить.
Есть места в этом мире, которые дают возможность каждому попавшему в них – проявить свои самые сильные стороны; они же и провоцируют людей на показательные представления слабости своего характера.
Пока я наслаждался духовными наследиями человечества – у моей дочери возникло непреодолимое желание капризничать. Она могла есть только определённую еду высшего сорта и отказывалась есть то, что ел я и давал ей. Она постоянно кричала, что ей скучно и большую часть своего времени мне приходилось проводить с ней, сделав скидку на то, что она – всего лишь ребёнок и ещё сто раз перебесится. Но, видимо: не в ближайшее время.
На обратном пути из милого городка Щецина, мы с ней решили устроить тур по городам Польши: Вроцлаву, Кракову, Варшаве, Люблину… В то время: Польша переживала один из крупнейших экономических кризисов в своей истории. В нашей родной стране: всё тоже было не гладко; но мы могли утешать себя приятными мыслями и твёрдыми фактами: у поляков – ещё хуже. И это было правдой; как и то, что за считанные годы поляки не только обогнали нас в рекордные сроки, а стали одной из ведущих экономик Европы, о чём нашему брату – только мечтать.
Когда наше путешествие занесло нас в Люблин – капризы моей дочери довели её до того, что у неё поднялась температура. Нам пришлось отменить все планы и с горем пополам – каким-нибудь образом добраться домой. В этом: нам снова помогли поляки, подсказав, где лучше и быстрее можно купить билеты на поезд и жаропонижающие препараты.
Когда поляки приехали к нам в город – экономический кризис объедал наши карманы хуже моли – человек мог проснуться в три раза беднее, чем заснул и долгое время даже не подозревать об этом. Валюту просто так обменять было нельзя – разве что, можно было знать некоторые точки. Когда гости попросили нас обменять их доллары – мы сделали это по завышенному в нашу пользу курсу, за что ещё долгое время после этого – я испытывал стыд перед самими собой. И почему мы не можем быть как наши соседи? Почему мы никак не можем стать лучше того, кем мы являемся сейчас?!
Когда поляки покидали нас – мне стало тоскливо. Я вспомнил, что у меня остались ещё дела; и я вернулся к строительству своей церкви.
Глава 30
Недостающее Звено
В городском архитектурном управлении снова стали качать головами:
– Нет, мы не можем выдать вам разрешение на строительство.
– Но почему?!
– По закону, церковь – принадлежит к общественным зданиям. А во всех зданиях подобного предназначения – должен был санузел – правила такие. А вы только взгляните на свои планы: на них санузлом и не пахло.
– Шутки значит у вас такие…
Зато ими насквозь пропахли речи главного архитектора города, которые мне приходится выслушивать уже в который раз.
Но делать нечего: мне снова пришлось решать проблему с бюрократическими формальностями. Потому: на следующий день я пошел в городское управление проектирования гражданских зданий и спросил дежурную на входе:
– Кто здесь занимается сантехникой?
– А вон там спросите.
– Где именно?
– Вон в том кабинете.
Я зашел вовнутрь и объяснил сидевшей там за столом женщине ситуацию с церковью – речь, которую я никогда не устану повторять всем и каждому: всё есть – одного только санузла у нас нет.
Она доброжелательно посмотрела на меня и сказала, что тоже верующая; что каждую неделю ходит в церковь и рада, что есть те, кто строит их.
– Оставьте свои планы у меня; через неделю приходите, чтобы забрать их уже с готовым проектом санузла.
О деньгах – разговор даже не зашел.
Через неделю я зашел к ней, забрал все планы и чертежи – и получил в спину тысячи выстреливших в меня пожеланий удачи и счастья.
Наконец, я мог заняться важными делами; и под этим предлогом – ещё несколько недель не появляться дома.
Глава 31
Противоположные стороны
Когда мы получили долгожданное разрешение – мы всё ещё не могли заняться делом. Проблема была в том, что строительство церкви – требует святости той земли, на которой будет возведён храм; сами он – не может, как какой-нибудь гриб, возникнуть и стоять на любом месте. Мы с Ириной Николаевной пришли к общему мнению, что нужно определить: какой именно участок земли – лучше всего подходит для церкви.
Одновременно с этим, когда строилась наша новая страна на развалинах старой: откуда не возьмись стали появляться экстрасенсы – люди, наделённые сверхъестественными силами и способными проводить различные мистические ритуалы. Так уж вышло, что я знал одного из таких людей; пережившего клиническую смерть и после этого – ставшего мостом между миром «тем» и миром «этим», что бы ни означали эти хрупкие слова. И я попросил его помочь: определить для нас, на каком участке лучше всего построить православную церковь.
Он – быстро согласился; мы были с ним старыми друзьями ещё до того, как он стал тем, кем ему всегда суждено было стать.
В воскресенье (именно в воскресенье): он собрал всю свою мистическую утварь – такой себе маленький ящичек с магическими принадлежностями – и отправился вместе со мной проверять нашу землю на наличие энергетических точек.
Вместе с ним, мне пришлось пройти по нашему полугектаровому участку километров десять, проверяя чуть ли не каждый сантиметр своей земли, чтобы определить: какой их них лучше, а какой хуже. Это, как я понял, необходимо для того, чтобы мистическая энергия, исходящая из молитвы – была сильнее; это очень важно, так как в «плохом» энергетическом месте: положительная мистическая воля, находящаяся в молитве – может запросто смениться отрицательной. Может быть, я немного ошибаюсь, но смысл примерно таков. И церковь, построенная на неподходящем для неё месте – вовсе церковью называться не сможет.
Наконец, мой дотошный экстрасенс резко остановился и ткнул пальцем в землю:
– Здесь, – сказал он, – только на этом месте – может быть построена церковь.
И я воткнул в указанное место палку, чтобы знать: именно здесь мы и будем начинать возводить фундамент.
– А вон там, – указал на противоположный конец участка, – церковь нельзя строить ни в коем случае.
Он брал специальные спицы, сгибал их и делал рамы. С помощью рам он искал нужные для строительства церкви места: если концы рам сближались друг к другу, то место было самым подходящим; а если расходились в разные стороны – то самым неподходящим, на котором даже ложиться спать было нельзя и небезопасно.
Запретное место я помечать не стал; зато запомнил его точное местоположение.
Была так же небольшая трудность: самая подходящая для строительства церкви земля – находилась на самом краю достаточно просторного участка в полгектара. Даже более того: чтобы построить церковь в том размере, какой был нам необходим – нужно было выйти за границу намеченного нам участка. Я спросил у экстрасенса: можно ли как-то подвинуть церковь? Но он был непоколебим:
– Нет, – решительно покачал головой он, – только здесь можно строить.
И хоть окончательное решение лежало на мне: я решили рискнуть и зайти за рамки положенного нам участка. В конечном итоге, экстрасенс решили всё за меня.
– Главное, – добавил он, – никогда даже не думайте что-нибудь строить на том месте.
И он снова показал пальцем в сторону запретной зоны. Я кивнул головой и пообещал, что никогда и ничего не буду там строить – собственно, мне и не было чего там сооружать.
А экстрасенс – бесследно пропал спустя несколько месяцев. Существовало много мнений насчёт того, куда он мог исчезнуть. Но неоспоримым оставался только один факт: больше его с нами не было.
Глава 32
По ту сторону нации
Много лет тому назад, один мудрец сказал: лучшее, что ты можешь сделать для мира – это не делать для него ничего; всё, что приносило тебе радость – в конечном счёте, станет причиной твоей гибели; все те, за кого ты сражался – обернуться против тебя.
Во всех городах Украины, накануне её независимости: стали возникать ячейки социально-демократического движения «Рух», боровшегося сначала за независимость Украины, а после: за торжество демократии в ней. Когда в конце восьмидесятых их офис появился и у меня в городе – я стал одним из первых, кто вступил в эту партию. Я проявил себя как активист: устраивал политические акции и сам участвовал в них. Довольно скоро я стал для них своим человеком, а они – моими друзьями. Всё это мне очень нравилось: я смотрел на себя в зеркало и видел отражение нового революционера, которое так и говорило: ну, и как вам это понравится!
Однако меня не устраивала в них одна вещь: все они – были украинскими националистами до мозга костей. А крайности в любых делах – всегда были мне неприятны. Я любил страну, в которой жил; но так же ясно осознавал тот факт, что далеко не во всём разделяю взгляды националистов. Родом я был не из этих мест – я родился за Уралом, образование получил в Москве и всю жизнь я говорил на только русском языке. И я такой – был не один. Половина Украины – говорила на русском языке и была частью русской культуры – и это обстоятельство нисколько не мешало нам оставаться украинцами и называть себя ими; бороться за независимость Украины и торжество демократии в ней (какой бы смысл это слово не несло в себе).
Я жил в русскоязычном городе на востоке страны; многие люди, говорившие на русском языке – хотели, так же как и я, бороться за торжество свободы и благополучия в Украине. Но им – приходилось сложно, так как не существовало отдельного русскоязычного национального движения за свободу Украины.
Тогда: я решил создать его.
Я создал общественную организацию за инициативой партии «Национальный Рух Украины» – «Русскоязычный украинский политический клуб партии «Рух»». Мои камрады в движении «Рух» – полностью одобрили мою затею. И я решил дать объявление о существовании своего политического клуба в газету. В редакции, в день публикации тиража со страницей, посвящённой мне: все сотрудники газеты заявили, что поддерживают меня; ведь весь город и все соседние огромные города вокруг – русскоязычные. Но все мы – украинцы. И национальной гордости у нас не меньше. Нашей целью: будет стереть все межнациональные предрассудки в нашей стране.
Но, увы: это – оказалось всё равно, что лечить тепловые ожоги маслом.
И всё же, в первое время у меня получалось работать мостом между двумя частями одной нации, живущей в одной стране. Однажды, сам лидер этого движения – шестидесятник и диссидент – Черновол – приехал в мой город; и я был одним из тех, кто встречал его, как доверенное лицо и председатель целого клуба в составе партии, что был создан по моей инициативе.
Он хотел выступить перед студентами в национальном университете – это были ещё времена борьбы за независимость. Но его не пустили. Тогда, я предложил Черноволу альтернативу: выступить перед студентами технического института, где я работал доцентом и по многочисленным связям смог бы договориться обо всём с начальством. Он согласился – и выступил в актовом зале моего института пусть и перед малой – зато настоящей аудиторией украинской молодёжи. Это – была уже победа. Черноволу аплодировали стоя, а он – крепко пожал мою руку и горячо поблагодарил за помощь. Так же, он выступил с поддержкой моей идеи о единстве говорящих только на украинском и русскоязычных жителей Украины.
Позднее: спустя много лет после того, как Украина получит независимость – Черновол погибнет в автокатастрофе, так и не став президентом «Любові всього його життя».
И, тем не менее, председателем своего клуба я оставался всего два года. А всё потому, что почти сразу, как он был основан: в него потянуло самых разных руссофилов-украинофобов, коих везде хватает. Может быть, я прогадал с названием – но люди стали считать, что мой клуб это место, где каждый русскоязычный житель Украины может посетовать на безрассудных националистов и похвалить достижения матушки России. Таких людей я откровенно понять не мог; но и прогнать их пинками – тоже.
В моменты наших собраний и обсуждений, в русском клубе часто вспыхивали искорки презрения и ненависти к Украине и её западным националистам. И, разумеется, за этими вспышками – следовала ответная волна. Так – и начинаются противостояния, в которых не может быть победителей. Я пытался успокоить обе стороны и вернуть и тех, и других к общей идее: единстве говорящих на только на украинском языке и русскоязычного населения, численности которых (с небольшими перевесами в разные года) были практически равными. И в итоге: я стал врагом обоих сторон, так как легко находил аргументы против каждого из них. Ни те, ни другие – не хотели видеть меня на месте председателя клуба, которое я получил по праву его основания. Собрав достаточное количество голосов, они сместили меня с этого поста. Тогда: я без задержки покинул этот клуб и больше не занимался политикой никогда, решив посвятить своё драгоценное время социологии и строительству церкви.
Ещё через несколько лет: клуб попросту развалился на части. Я смотрел, как он рушиться; и в душе смеялся над всеми ними: русские и украинцы – и те, и другие – ни в зуб ногой в делах здравого смысла. Как дети – оба по-своему неправы.
И всё же: пора взяться за дело.
Глава 33
Соломинка
На рассвете: две бабы копали яму, которая должна была стать фундаментом нашего храма. Я же, тем временем: просто стоял в стороне, предпочитая не мешать им справляться со всем самим. Стыдно признать, но я понятия не имел: как строить и из чего строить? Но мне повезло: решение этой проблемы попросту мне не доверили и начали всю работу без меня; тем самым они спасли наше предприятие от верного краха.
Они сами произвели на свет кирпичи: пока я смотрел в никуда и плевал в потолок – они привезли из села каких-то своих родственников глину и солому. Из этого материала – они отлили кирпичи и выставили их сушиться на солнце. Мне: удалось выхватить из огромного стога одну единственную соломинку и зажать её между зубами; этот жест – из века в век у всех народов символизирует всю лёгкость и беспечность бытия. Не стоит беспокоиться: лучше зажать соломинку между губами и отдохнуть от суетливых повседневных забот.
Именно этим мы и занимались два дня, пока сохли и твердели кирпичи. Затем, мы залили фундамент бетоном и через какое-то время – стали по кирпичику, скрепляя между собой цементом маленькие части одного большого целого. Это был день, в который исполняются мечты.
Я могу говорить обо всём этом с уверенностью, потому что именно в этот момент я выронил соломинку и та упала на землю; после этого, я подошел ближе к стройке, чтобы наблюдать вблизи прославленный человеческий труд.
Разумеется, о планах архитектора-велогонщика и инженера из высокого здания – даже речь не зашла. Я вспомнил о планах санузла для церкви, которые одна милая женщина разрабатывала целую неделю. Поэтому, в качестве альтернативы этому проекту, я попросил соседку вырыть на заднем дворе яму, а затем решил поставить над ней будку со стенам и крышей – вот и был нам санузел. Вместо собора смешанных православных архитектурных стилей – мы решили построить простую деревенскую хату с крестом и куполом на крыше.
Крыша – была единственной частью нашего храма, которую я помогал строить. Обкладывать верхнюю часть здания черепицей – работа не из лёгких; и простые деревенские бабушки с ней справиться не могли. Поэтому, я собрал отряд из двенадцати мужиков со мной во главе – и вместе мы принялись за эту хлопотливую работу, стараясь изо всех сил случайно не разрушить то, что было с таким трудом построено.
Итак, когда стены были воздвигнуты и крыша обложена – сама церковь была готова. Как только мы заявили об этом митрополиту – он выделил для нас частичку мощей святых, зашитых в кусок ткани – антиминс – обязательный атрибут для проведения самого главного православного обряда: литургии. Иконы члены общины принесли из своих домов – в подарок церкви. Вместе с мужиками и бабами – за несколько часов мы из досок соорудили вполне себе приличный алтарь. Два вместительных подсвечника – подарил нам батюшка, все эти годы бывший с ними, верно продолжая служить своей вере, хоть и без церкви. А когда она была построена и он поставил в ней подсвечники – этот немолодой уже священник пустил несколько скупых мужских слёз. В этот день: сбылась не одна мечта.
Теперь: церковь – была. И для всех нас: не было большего счастья и радости для глаз.
Вскоре, от сердечного приступа скончалась Ирина Николаевна. Мы похоронили её неподалёку от нашей церкви – до Правобережного кладбища была рукой подать. И вот, она нашла покой в близи от церкви – той самой, за которую она боролась вместе со мной и которую мы строили без малого десять лет – последние десять лет её жизни.
Я продолжал помогать проводить службы в ранге низшего церковнослужителя. Я видел, как один за другим уходят священники – в другие храмы или другие миры – а на их место приходят новые. Как в мою церковь заходят больше прихожан, а затем меньше; затем снова больше.
Я никогда никому не говорил, что церковь – моя по праву основателя. И никому бы в голову не пришло, что этот скромный человек – маленький церковный служащий в церкви и тихий преподаватель в университете – основатель этого храма.
Из года в год: люди пели в нём литургии; и кончали их словами: «Помолимся за патриарха Московского и всея Руси; за патриарха Киевского и всея Украины; за митрополита сея земли; за священника этой церкви; и помолимся за её основателя; аминь».
Глава 34
Второй Храм
Известный и влиятельный бизнесмен – лидер образовательной империи по всей Украине – долгое время боролся за существование своего предприятия по восемнадцать часов в сутки, семь дней в неделю, без выходных – но всё равно добился результатов только благодаря чуду, таланту и выдержке. Когда МАУП – стал сильнейшим межрегиональным университетом, его владелец копал лопатами сотни миллионов долларов. Это обстоятельство – дало ему шанс вспомнить, что родом он из далёкого города (из которого родом был и я), лежащего на самом краю страны. Он вспомнил, что родители, которые вырастили и любил его, которые дали ему всё – нашли покой на своей родине, на Правобережном кладбище. Долгое время: он даже не вспоминал о них – были вещи и поважнее. Но теперь, он вернулся на родину, чтобы искупить свои грехи и построить храм во славу высших сил и православной церкви.
Но когда он оказался на кладбище, на котором никогда не было никакого храма – он увидел, что неподалёку от него уже стоит церковь. Хотя, говоря откровенно – он даже не сразу понял, что это церковь – настолько она имел непривлекательный вид. Вскоре, он выяснил, что этот сарай с крестом на крыше – мало того, что опередил его – так ещё и назывался его именем: церковь святого Георгия.
После этого, он мог только грустно рассмеяться и покачать головой. Он никак не мог смириться с тем, что на кладбище, где похоронены его родители – стоит церковь, отличавшаяся от самодельной дачи только крестом, приделанным к крыше.
Подобные обстоятельства – никак не укладывались у него в голове; они казались ему неправильными и оскорбительными. И он решил принять в них участие.
Через несколько дней: я как всегда шел в свободный от работы день в свою церковь. И тут: неожиданно мимо меня проносится толпа рабочих – и все они бегут к месту стройки «чего-то», неподалёку от участка моей церкви. Решив, что дела подождут, я направился в сторону постройки и спросил у находившегося там человека, что это они такое строят.
– Часовню к вон той церкви, – объяснил он, указывая в сторону стоявшего неподалёку (моего) храма, – по приказу бизнесмена Щепкина, за разрешением митрополита.
– Вот оно как; спасибо.
И я продолжил идти, куда шел.
Уже стоя у самого входа в церковь, держась за ручку двери, я вспомнил место, на котором рабочие возводили часовню – это была именно та самая земля, которая, по словам экстрасенса – обладает самой негативной в округе энергией.
– Никогда, – донёсся до меня его голос, – никогда, слышишь, не строй там ничего.
– А я и не строю, – пожал плечами я и захлопнул входную дверь у себя за спиной.
Глава 35
Двести австралийских долларов
Я стоял в переходе и торговал одеждой, купленной большей частью в Египте и Польше; но так же и в других странах, в которых мне приходилось бывать. В этот момент, ко мне подошли двое молодых парней.
Мало кто в эти странные времена мог обеспечить и себя, и свою семью имея только одну работу – и ту, которую он в любой момент мог потерять. И не я один был доцентом философии, торгующим в переходе одеждой. Такая профессия – далеко не худший вариант. Многих людей: нужда, отчаяние или простая жадность – бросают в куда более серьёзные крайности, откуда просто так выбраться в дальнейшем – будет невозможно.
– Интересная у вас курточка, – сказал один из них.
Они минут пять примеряли её, ходили туда-сюда, проверяя, как лежит и как смотрится. Всё это время: я не сводил с них глаз, перебирая всевозможные варианты развития событий. В конечном счёте, они решили купить её.
– Вот только, – с деланной застенчивостью протянул один из них, раскрывая кошелёк, – вы продаёте за американские доллары, а у меня только австралийские. Они идут один к одному; поэтому, не беспокойтесь: вот деньги.
И он протянул мне купюру, на который была нарисована цифра «200» и рядом чётко, и ясно было написано: «доллар». А сами они – быстро скрылись из виду.
Я обрадовался такому хорошему заработку; и сразу после торговли направился в обменник, где все меня уже хорошо знали. Им было известно, что моя основная специальность – вовсе не торговля, а социология; и что я – учёный. А потому: они лишь грустно посмеялись надо мной, когда я протянул им двухсотдолларовую купюру; и вернули мне её обратно, качая головами.
– В чём дело?
– Взгляните на свою купюру повнимательнее: это – никакие не австралийские доллары.
Как оказалось, это – были доллары какой-то африканской или латиноамериканской страны – разницы не имело. Важно было лишь то, что за эти двести долларов – нельзя было купить даже буханку хлеба. Меня попросту кинули – легко и глупо.
Когда я вернулся домой: я рвал и метал от обиды и унижения целый час. Затем: я сел за рабочий стол и с него больше не вставал. На следующий день: я уже не появлялся в переходе. И на следующий день – тоже. И больше никогда.
Я стал работать над своей диссертацией – так упорно, как никогда со времён своей московской аспирантуры не занимался социологией. Предыдущие девять лет – она медленно плыла себе в планах на будущее; и работа шла лениво и неторопливо в свободные от прочих дел часы. Но теперь: я не занимался больше ничем. За полгода – я сделал больше, чем за прошедшие девять лет. Я защитил её с аплодисментами; и почти единогласно, по решению комитета, стал доктором социологических наук. А вскоре: я бросил технический институт и стал профессором на кафедре социологии совсем в другом университете, от которого получил в подарок квартиру и место председателя совета профессоров через несколько лет.
Может быть, на это ушло бы куда больше лет, если произошло бы вообще – если бы меня тогда не кинули в переходе по-дурному, не оставили голым в «шуткой» в кармане. Я был унижен как учёный, вынужденный зарабатывать на жизнь подобным образом и даже при этом быть обманутым. И я стал профессором – а всё потому, что больше всего на свете мечтал выбраться из той бездонной дыры.
И я – стал богаче, стал сильнее. Вскоре, тяжёлые времена прошли; и денег стало более, чем достаточно. И в который раз убедился, что есть поражения, которые приводят к тысячи побед в будущем.
Глава 36
Антиминс
Когда часовня к нашему храму была достроена – она оказалась в два раза выше, шире и красивее самой церкви. Сразу было ясно, что в планы новоявленного бизнесмена, владельца «Межрегиональной академией управления персоналом» – входило вытеснить наш храм своей постройкой.
Однако, антиминс – всё ещё оставался у нас; а без него – любое религиозное сооружение может называть себя, разве что, часовней. Антиминс – по сути, платок с иллюстрацией какого-нибудь сюжета из старого или нового завета, с вшитой в него мощей святого. Без антиминса – священник не имеет права проводить литургию; без него – ни один храм не имеет права называть себя церковью. Его вручил нам лично митрополит в день окончания строительства; и право называть себя церковью – оставалось за нами.
Но времена меняются; и митрополиты – один за другим – уходят в объятия того, кому всю жизнь служили – уступая мест друг другу. Наш священник – Нафанаил – был другом старого митрополита и находился под омофоном – под защитой церковной власти. А помощь церкви ему была нужна – всё это из-за его радикальных взглядов, с которыми немногие бы согласились, особенно в этой стране. Он был родом из Крыма; и как представитель не лучшего сорта крымчан – был руссофилом-украинофобом – одним из тех, кого мне вечно приходилось ставить на место на собраниях «русскоязычного политического клуба».
Согласно мнению Нафанаила: украинцы – не являются нацией; библия на украинском языке – ересь и святотатство, почти такой же, как и Киевский патриархат еретической православной церкви. Родись он в правильные времена, в правильном месте – из него вышел бы отличный инквизитор, не хуже великого и ужасного Торквемады. Однако, у него было одно редкое для современных священников качество, за которое и я, и митрополит – его очень ценили, прощая ему даже самые его радикальные выпады и взгляды (настолько радикальные, что даже очень немногие фанатики их разделяют) – он был настоящим священником. Такого – найти будет делом не из лёгких, даже если выбирать из сотни. Он – умел заставить слушать себя, даже когда он читал монотонную молитву. Внутри него горел огонь первых священников, которые строили древнюю мощь православной церкви. В каждой его молитве – чувствовалась сила; а ничто, кроме неё, не привлекает людей больше. «Господь говорил его речами; и он произносил их от имени Господа» – как сказал он нём, однажды, митрополит; и как всегда в яблочко.
Но когда умер старый глава региональной церкви – новый Нафанаила невзлюбил. И было за что, говоря откровенно. Положение в Московской церкви в Украине – никогда нельзя было назвать прочным; и год за годом – оно только слабеет. И действия Нафанаила – назвать полезными и благоприятными для церкви – было нельзя. Митрополит считал, что времена, когда церковь могла диктовать свои условия власти – давно прошли; и теперь пришло время церкви ступать нога в ногу со временем. Нафанаил – считал совсем иначе.
Между ними завязалось враждебное и затяжное молчание, которое между священнослужителями можно причислить к яростному противостоянию.
Однажды ночью: антиминс украли. Неизвестные ворвались в церковь и не взяли оттуда ничего, кроме самого ценного. Но вскоре: его нашли в часовне нашей церкви, которая сама уже могла назвать себя церковью. Отныне: литургии проводились только там. Тогда: Нафанаил обратился к митрополиту. Его обвинения в сторону соседей – были настолько суровыми, что у меня самого волосы на голове встали дыбом; а у митрополита – подавно. Он попросил священника новой церкви вернуть антиминс – но он этого делать не стал. Полиция – тоже мало чем могла помочь, особенно если ей придётся вести действия против богатого и влиятельного человека, вину которого доказать будет невозможно.
Тогда, митрополиту ничего не оставалось, как объявить нашу часовню – церковью.
Однако, Нафанаил – из чистого упрямства не желал признавать своего поражения и отказывался снимать со своего храма звание церкви. И всем наперекор, даже священным законам: он продолжал читать литургии оставшимся верным ему прихожанам – ветхим старикам и старушкам – без антиминса, толкая националистические речи против Украины. Зомбированные бабушки и дедушки – слушали его с упоением; но, собственно, больше никто.
И так, было две церкви: одна без антиминса, но который быть у неё должен; и одна с антиминсом, которого быть у неё не должно. В зыбком мире, они продолжали существовать.
Глава 37
Немного недосчитали
Впечатлённый невиданным успехом регистрации моей церковной общины – священник церкви святого Николая, к которому я обращался с самого начала – попросил меня об одолжении, подобное которому я задавал многим людям на своём долгом пути к конечной цели. Он попросил меня зарегистрировать по всем необходимым правилам и его церковь.
Дело в том, что церковь святого Николая – стоит на своём месте с незапамятных времён; и пережила не одну революцию, не одну власть и не одну войну всех против всех. Истоки её идут из века, когда никому и в голову не могло прийти регистрировать как-то эту церковь. А если даже и пришло – то никаким способом документы, это подтверждающие – не могли дойти до наших дней.
Я ответил ему, что с радостью помогу, но только в качестве посредника. Я знал парочку студентов, способных запросто зарегистрировать любую церковь – жаль, что в моё время таких не было. Священник был вне себя от счастья. Однако, когда я рассказал обо всём ребятам и попросил их о помощи – они сказали, что не ничего проще, за определённую сумму денег, разумеется. Я сообщил об условиях священнику – и он принял это предложения, сочтя, что для блага церкви – ему не жалко пойти на некоторые жертвы.
И всё же, спустя несколько месяцев, когда вся работа была сделана – ребята попросила меня сообщить священнику, что не отдадут планы, пока тот не доплатит.
– С чего это ещё?! – чуть не закричал он, – мы ведь договорились! Скажи своим пацанам, что договор – дороже денег. И пусть отдаёт мне планы.
– Они сказали, – пытаясь его успокоить, медленно продолжил я, – что немного недосчитали с расходами, потраченными на саму регистрацию.
– Не дам им ничего! Приведи меня к ним – я лично поговорю с этими бесами.
Когда они встретились: какое только оружие не пускал в бой воинствующий священник. Он угрожал им и епитимьёй, и проклятием; но для молодых ребят-студентов из новой эпохи это был – что ветер для скал. Тогда, он вызвал полицию; но и это ничего не дало – мне ели удалось уговорить полицейских не забирать самого священника.
И всё это время: я пытался успокоить их обоих. Уговаривал священника не жадничать и быть благодушным; так же пытался убедить своих студентов пойти на благое дело и сделать скидку бедному служителю церкви, с которым, кстати, изначально договаривались на более низкую цену. И если договор шел на конкретную сумму, назначенную ими самими – значит, её они и получат.
У немолодого священника – чуть сердце из груди не вырвалось от перевозбуждения и нервов. Студенты – с огромной неохотой и фырканьем – всё же отдали бедному «сумасшедшему старику», по их словам, бумаги, подтверждающую полную легализацию его церкви.
Жаль, что после этого случая – он не прожил и нескольких месяцев – священник, которому я чуть было, не построил часовню десять лет назад; и священник, который наставил меня на строительство своего храма. В благодарность, я сделал так, что последние месяцы своей жизни – он провёл в постели, зная, что служил тому, во что всегда верил. И своим служением: не нарушил ни земных, ни небесных законов, ни одного из старых и новых государств, в которых он жил.
Глава 38
Простые вещи
С самого начала: бог – был действием.
Я – верю в бога сна; потому что сон, каким бы долгим он ни был – всегда приводит к пробуждению. И я надуюсь, что моё пробуждение – будет пробуждением истины.
Церковь – это место, где каждый может найти себе своего бога; но никому не рассказывать об этом.
Каждый может найти свою причину, чтобы ходить или не ходить в церковь; но сами они – должны стоять, чтобы человек легко мог найти их и зайти во внутрь, если на то будет его собственная воля.
Я – не могу остановиться на чём-то одном. В разное время – я перепрыгивал с одной вещи на другую; но то, что я на время оставил в стороне – ни на секунду не утрачивала для меня своей ценности.
Так я прожил свою долгую жизнь – одну из миллиардов на Земле. И я наслаждался ею – каждую секунду, во все времена.
Глава 39
Гибель Романтики
Со своей женой я развёлся в среду; лучше бы я сделал это во вторник, а ещё лучше – в понедельник. За эти тридцать три года, проведённые вместе с ней – я не мог выносить её больше; а она – больше не могла терпеть меня. Я был мягким снаружи и жёстким внутри; она – была грубой внешне, но в сердце – невероятно хрупкой. Мы не могли принести больше счастья друг для друга; и если в чём-то и были между собой согласны – так это в нашем последнем общем решении.
Моя тайная жизнь – в один день стала повседневностью. Я оставил двоих взрослых дочек на бывшую жену – я знал, что им они не пропадут; даже если им придётся тяжело – жизнь предоставит им куда больше возможностей, чем мне. И те – ещё много лет не обменивались со мной словами, будто я перестал существовать для них, когда ушел из нашего дома, чтобы не вернуться никогда.
Я снял себе квартиру и стал жить в ней – мне больше не нужно было тратить свои деньги ни на кого, кроме одного себя. В моей жизни – умерла вся романтика; чтобы дать место новой – самой лучшей из всех. Ко мне домой приходили люди; я открывал для них двери. Они называли меня другом; а для меня они стали как родные.
Настали романтические времена в стране, на самом краю Европы. В ней не было ничего: ни власти, ни экономики, ни хэппи-энда. Но зато была романтика. Мы жили как наши любимые герои из западных фильмов – легко, красиво и беззаботно. Я встречался со своими распутными девушками под вечер; они покидали меня утром, не связав меня обязанностями, не сняв с меня ни гроша – они жили, как и я. Никакого серебра – только чувства.
Первое время: я ещё ходил в свою церковь. Но потом: тренировки по бадминтону стали проходить в одно время со служением литургий. И я встал перед выбором – или\или – и он был очевиден.
В церковь я больше не ходил.
Ах, мой тренер по бадминтону – в нашем городе нашлось бы много женщин на много красивее неё; но ни одной, что могла бы сравниться с ней во всём остальном. Ради одной из таких женщин – один из английских королей создал свою собственную церковь; а другой король из той же страны – отказался от престола, чтобы быть вместе с ней.
Однажды, я нашел в себе силы обратиться к ней в неформальной обстановке; и пригласить её на бутылочку пива после тренировки. Я – пиво не особо люблю и почти никогда не пью; как я узнал позднее – она пьёт его ещё реже. Но в тот момент: она ответила мне:
– Почему бы и нет?!
Глава 40
Новая Жизнь
И вот, я покончил с серединой своей жизни и вошел в старость, разгадав её самый главный секрет. Старости – не существует; существуют лишь те, кто стары духом – кто в нём закостенел и закрылся для всего нового. Стариком – может стать и двадцатилетний; а молодость – пронести в себе и ветхий старик, сквозь столетия своей осени.
В один из ясных весенних дней, когда мне шел пятьдесят четвёртый год жизни – моя новая жена подошла ко мне и сказала, что беременна. А спустя ровно два месяца от моего юбилея в пятьдесят пять лет – у меня появился сын. Так – я вошел в свою зиму, принеся с собой весну новой жизни в этот мир, который так изменился.
Середины жизни – не существует; как не существует и её конца.
Есть: только дни твои – бесконечно уносящиеся вдаль. Они даны тебе для того, чтобы строить, разрушить; и как в первый раз – строить.
Ты можешь искать во всём смысл; можешь думать, что его – нет. Но в конечном итоге окажется, что всё это время он был ясен и прост: человек живёт ради вечного спасения себя. Даже убийце, погубившему сотни жизней – одной минуты хватит, чтобы спастись. Не перед лицом закона, высших сил или людей – но перед самим собственным – он простит себя самого. Ведь в глазах неба: и святые, и грешники – всего лишь пыль; и жизни – не стоять ничего, если самим не сделать наши жизни для других и для себя драгоценностями.
И даже сейчас: я приношу в этот мир частичку себя – в возрасте, когда свечи стоят дороже торта. Дни летят – но я становлюсь всё моложе. Я давно уже плыву по волнам и направляю свой парус по ветру; я держу в руках сына.
Дни – смешались для меня – их уносит вдаль течением жизни. И пусть плывут они: один за другим; но вдалеке для меня – ярко, всегда – сияют огни.