© ООО «Агентство ФТМ, Лтд.»

© Маркова В. Н., наследники

© ООО «Издательство АСТ»

Японское лирическое стихотворение хокку (хайку) отличается предельной краткостью и своеобразной поэтикой.

Народ любит и охотно создает короткие песни – сжатые поэтические формулы, где нет ни одного лишнего слова. Из народной поэзии эти песни переходят в литературную, продолжают развиваться в ней и дают начало новым поэтическим формам. Так родились в Японии национальные стихотворные формы: пятистишие танка и трехстишие – хокку. Танка (буквально «короткая песня») была первоначально народной песней и уже в VII–VIII веках, на заре японской истории, становится законодательницей литературной поэзии, оттеснив на задний план, а потом и совершенно вытеснив так называемые длинные стихи «нагаута» (представленные в знаменитой поэтической антологии VIII века Манъёсю). Эпические и лирические песни разнообразной длины сохранились только в фольклоре. Хокку отделилось от танки много столетий спустя, в эпоху расцвета городской культуры «третьего сословия». Исторически оно является первой строфой танки и получило от нее богатое наследство поэтических образов.

Древняя танка и более молодое хокку имеют многовековую историю, в которой периоды расцвета чередовались с периодами упадка. Не один раз эти формы находились на грани исчезновения, но выдержали испытание временем и продолжают жить и развиваться еще и в наши дни. Такой пример долголетия не является единственным в своем роде. Греческая эпиграмма не исчезла даже после гибели эллинской культуры, а была принята на вооружение римскими поэтами и поныне сохранилась в мировой поэзии. Таджикско-персидский поэт Омар Хайям создал замечательные четверостишия (рубаи) еще в XI–XII веках, но и в нашу эпоху народные певцы в Таджикистане слагают рубаи, вкладывая в них новые идеи и образы.

Очевидно, краткие стихотворные формы – насущная потребность поэзии. Такие стихи можно сочинить быстро, под влиянием непосредственного чувства. Можно афористически, сжато выразить в них свою мысль так, чтобы она запоминалась и переходила из уст в уста. Их легко использовать для похвалы или, наоборот, язвительной насмешки.

Интересно отметить попутно, что стремление к лаконизму, любовь к малым формам вообще присущи японскому национальному искусству, хотя оно великолепно умеет создавать и монументальные образы.

Потеснить танку и на время вырвать у нее первенство смогло только хокку, еще более короткое и лаконичное стихотворение, зародившееся в среде простых горожан, которым были чужды традиции старой поэзии. Именно хокку стало носителем нового идейного содержания и лучше всего сумело откликнуться на запрос растущего «третьего сословия».

Хокку – лирическое стихотворение. Оно изображает жизнь природы и жизнь человека в их слитном, нерасторжимом единстве на фоне круговорота времен года.

Японская поэзия является силлабической, ритмика ее основана на чередовании определенного количества слогов. Рифмы нет, но звуковая и ритмическая организация трехстишия – предмет большой заботы японских поэтов.

Хокку обладает устойчивым метром. В каждом стихе определенное количество слогов: пять в первом, семь во втором и пять в третьем – всего семнадцать слогов. Это не исключает поэтической вольности, особенно у таких смелых поэтов-новаторов, каким был Мацуо Басё (1644–1694). Он иногда не считался с метром, стремясь достигнуть наибольшей поэтической выразительности.

Размеры хокку так малы, что по сравнению с ним европейский сонет кажется монументальным. Оно вмещает в себе считаное количество слов, и тем не менее емкость его относительно велика. Искусство писать хокку – это прежде всего умение сказать многое в немногих словах. Краткость роднит хокку с народными пословицами. Некоторые трехстишия получили хождение в народной речи на правах пословиц, как, например, стихотворение поэта Басё:

Как пословица оно означает, что осторожность иногда заставляет промолчать.

Но чаще всего хокку резко отличается от пословицы по своим жанровым признакам. Это не назидательное изречение, короткая притча или меткая острóта, а поэтическая картина, набросанная одним-двумя штрихами. Задача поэта – заразить читателя лирическим волнением, разбудить его воображение, и для этого необязательно рисовать картину во всех ее деталях.

Чехов писал в одном из своих писем брату Александру: «…у тебя получится лунная ночь, если ты напишешь, что на мельничной плотине яркой звездочкой мелькало стеклышко от разбитой бутылки и покатилась шаром черная тень собаки или волка…»

Такой способ изображения требует от читателя максимальной активности, втягивает его в творческий процесс, дает толчок его мысли. Сборник хокку нельзя пробегать глазами, листая страницу за страницей. Если читатель будет пассивным и недостаточно внимательным, он не воспримет импульса, посланного ему поэтом. Японская поэтика учитывает встречную работу мысли читателя. Так удар смычка и ответное дрожание струны вместе рождают музыку.

Хокку миниатюрно по своим размерам, но это не умаляет того поэтического или философского смысла, который может придать ему поэт, не ограничивает масштаб его мысли. Однако дать многостороннее изображение и пространно, до конца развить свою мысль в пределах хокку поэт, конечно, не может. В каждом явлении он ищет лишь его кульминационный пункт.

Некоторые поэты, и в первую очередь Исса, поэзия которого наиболее полно отражала народное мировоззрение, любовно изображали малое, слабое, утверждая за ним право на жизнь. Когда Исса заступается за светлячка, муху, лягушку, нетрудно понять, что тем самым он встает на защиту маленького, обездоленного человека, которого мог стереть с лица земли его господин – феодал.

Таким образом, стихи поэта наполняются социальным звучанием.

говорит Исса, и мы узнаем в этих словах мечту о равенстве людей.

Отдавая предпочтение малому, хокку иногда рисовало и картину большого масштаба:

Это стихотворение Басё – своего рода смотровая щель. Прильнув к ней глазом, мы увидим большое пространство. Перед нами откроется Японское море в ветреную, но ясную осеннюю ночь: блеск звезд, белые буруны, а вдали, на краю неба, черный силуэт острова Садо.

Или возьмем другое стихотворение Басё:

В трех строчках – три плана перспективы.

Хокку сродни искусству живописи. Они нередко писались на сюжеты картин и, в свою очередь, вдохновляли художников; подчас они превращались в компонент картины в виде каллиграфически выполненной надписи на ней. Иногда поэты прибегали к способам изображения, родственным искусству живописи. Таково, например, трехстишие Бусона:

Широкие поля покрыты желтыми цветами сурепки, они кажутся особенно яркими в лучах заката. С огненным шаром заходящего солнца контрастирует восходящая на востоке бледная луна. Поэт не рассказывает нам подробно, какой при этом создается эффект освещения, какие краски на его палитре. Он только предлагает по-новому взглянуть на ту картину, которую каждый видел, может быть, десятки раз… Группировка и выбор живописных деталей – вот в чем основная задача поэта. В колчане у него всего две-три стрелы: ни одна не должна пролететь мимо.

Эта лаконичная манера иногда очень напоминает обобщенный способ изображения, которым пользовались мастера цветной гравюры укиё-э. Разные виды искусства – хокку и цветная гравюра – отмечены чертами общего стиля эпохи городской культуры в Японии XVII–XVIII веков, и это роднит их между собою.

Это трехстишие Бусона – жанровая сцена в духе гравюры укиё-э. Двое прохожих беседуют на улице под сеткой весеннего дождя. На одном соломенный плащ – мино, другой прикрывается большим бумажным зонтом.

Вот и все!

Но в стихотворении чувствуется дыхание весны, в нем есть тонкий юмор, близкий к гротеску.

Часто поэт создает не зрительные, а звуковые образы. Вой ветра, стрекот цикад, крики фазана, пение соловья и жаворонка, голос кукушки, каждый звук исполнен особого смысла, рождает определенные настроения и чувства.

В лесу звучит целый оркестр. Жаворонок ведет мелодию флейты, резкие крики фазана – ударный инструмент.

Японский поэт не развертывает перед читателем всей панорамы возможных представлений и ассоциаций, возникающих в связи с данным предметом или явлением. Он только будит мысль читателя, дает ей определенное направление.

Стихотворение похоже на монохромный рисунок тушью. Ничего лишнего, все предельно просто. При помощи нескольких умело выбранных деталей создана картина поздней осени. Чувствуется отсутствие ветра, природа словно замерла в грустной неподвижности. Поэтический образ, казалось бы, чуть намечен, но обладает большой емкостью и, завораживая, уводит за собой. Кажется, что смотришь в воды реки, дно которой очень глубоко. И в то же время он предельно конкретен. Поэт изобразил реальный пейзаж возле своей хижины и через него – свое душевное состояние. Не об одиночестве ворона говорит он, а о своем собственном.

Воображению читателя оставлен большой простор. Вместе с поэтом он может испытать чувство печали, навеянное осенней природой, или разделить с ним тоску, рожденную глубоко личными переживаниями.

Не мудрено, что за века своего существования старинные хокку обросли слоями комментариев. Чем богаче подтекст, тем выше поэтическое мастерство хокку. Оно скорее подсказывает, чем показывает. Намек, подсказ, недоговоренность становятся дополнительными средствами поэтической выразительности. Тоскуя об умершем ребенке, поэт Исса сказал:

Роса – обычная метафора бренности жизни, так же как вспышка молнии, пена на воде или быстро опадающие цветы вишни. Буддизм учит, что жизнь человека кратка и эфемерна, а потому не имеет особой ценности. Но отцу нелегко смириться с потерей любимого ребенка. Исса говорит «и все же…» и кладет кисть. Но само его молчание становится красноречивей слов.

Вполне понятно, что в хокку есть недоговоренность. Стихотворение состоит всего из трех стихов. Каждый стих очень короток в противоположность гекзаметру греческой эпиграммы. Пятисложное слово уже занимает целый стих: например, хототогису – кукушка, киригирису – сверчок. Чаще всего в стихе два значащих слова, не считая формальных элементов и восклицательных частиц. Все лишнее отжимается, отсеивается; не остается ничего, что служит только для украшения. Даже грамматика в хокку особая: грамматических форм немного, и каждая несет на себе предельную нагрузку, иногда совмещая несколько значений. Средства поэтической речи отбираются крайне скупо: хокку избегает эпитета или метафоры, если может без них обойтись.

Иногда все хокку целиком – развернутая метафора, но ее прямое значение обычно скрыто в подтексте.

Басё сложил это стихотворение, расставаясь с гостеприимным домом своего друга.

Было бы, однако, ошибкой в каждом хокку искать подобный двойной смысл. Чаще всего хокку – конкретное изображение реального мира, не требующее и не допускающее никакого другого толкования.

Поэзия хокку была новаторским искусством. Если с течением времени танка, отдалившись от народных истоков, стала излюбленной формой аристократической поэзии, то хокку стало достоянием простого люда: купцов, ремесленников, крестьян, монахов, нищих… Оно принесло с собой простонародные выражения и жаргонные слова. Оно вводит в поэзию естественные, разговорные интонации.

Местом действия в хокку стали не сады и дворцы аристократической столицы, а бедные улицы города, рисовые поля, большие дороги, лавки, харчевни, постоялые дворы…

«Идеальный», освобожденный от всего грубого пейзаж – так рисовала природу старая классическая поэзия. В хокку поэзия вновь обрела зрение. Человек в хокку не статичен, он дан в движении: вот уличный разносчик бредет сквозь снежный вихрь, а вот работник вертит мельницу-крупорушку.

Та пропасть, которая уже в X веке легла между литературной поэзией и народной песней, стала менее широкой. Ворон, долбящий носом улитку на рисовом поле, – образ этот встречается и в хокку, и в народной песне.

Канонические образы старых танок уже не могли вызвать того непосредственного чувства изумления перед красотой живого мира, которое хотели выразить поэты «третьего сословия». Нужны были новые образы, новые краски. Поэты, так долго опиравшиеся только на одну литературную традицию, обращаются теперь к жизни, к реальному окружающему их миру. Старые парадные декорации убраны. Хокку учит искать скрытую красоту в простом, незаметном, повседневном. Прекрасны не только прославленные, много раз воспетые цветы вишен, но и скромные, незаметные на первый взгляд цветы сурепки, пастушьей сумки, стебелек дикой спаржи…

Хокку учит ценить и скромную красоту простых людей. Вот жанровая картинка, созданная Басё:

Это, наверно, хозяйка или служанка где-нибудь в бедной харчевне. Обстановка самая убогая, но тем ярче, тем неожиданней выделяются красота цветка и красота женщины. В другом стихотворении Басё лицо рыбака на рассвете напоминает цветущий мак, и оба они одинаково хороши. Красота может поражать, как удар молнии:

Красота может быть глубоко скрыта.

В стихах хокку мы находим новое, социальное переосмысление этой истины – утверждение красоты в незаметном, обыденном, и прежде всего в простом человеке из народа.

Именно таков смысл стихотворения поэта Кикаку:

Верные жизненной правде, поэты не могли не видеть трагических контрастов в феодальной Японии.

Они чувствовали разлад между красотой природы и условиями жизни простого человека.

Об этом разладе говорит хокку Басё:

И, как вздох, вырывается у Исса:

В хокку нашли отзвук антифеодальные настроения горожан. Увидев самурая на празднике цветущей вишни, Кёрай говорит:

Народный поэт, крестьянин по происхождению, Исса спрашивает детей:

И детям придется задуматься над тем, что луна на небе, конечно, ничья и в то же время общая, потому что красота ее принадлежит всем людям.

В книге избранных хокку – вся природа Японии, исконный уклад ее жизни, обычаи и верования, труд и праздники японского народа в их самых характерных, живых подробностях.

Вот почему хокку любят, знают наизусть и сочиняют до сих пор.

Луна – путеводный знак… – В 1664 г. поэт и литератор Мацуэ Сигэёри в составленном им сборнике «В горах Саё-но Накаяма» впервые опубликовал два стихотворения Басё. Это хокку – одно из них. Оно связано со следующими строками из пьесы театра Но «Волшебник-тэнгу с горы Курамá»: «Вечерний сумрак остался // Лишь среди вишен в цвету. // Закатный колокол слышен, // Ночь застигает нас! // Курамá глубины темны, // Но на горной дороге // Цветы – путеводный знак – // „Сюда пожалуйте“, – просят!» (пер. В. С.). Шуточное или «снижающее» переосмысление классических строк или образов свойственно поэзии того времени. Басё рано начал уходить от литературной игры как таковой. Данное стихотворение, представляющее собой, казалось бы, лишь измененную цитату (с игрой слов в оригинале третьего стиха), является в полной мере созданием Басё.

Гора Хацусэ́ – Цветущие вишни Хацусэ воспевали в старину знаменитые поэты. Теперь, сетует Басё, это всего лишь место бездумного веселья.

Саё-но Накáяма (Сая-но Накаяма) – горы в провинции Тотоми (на юге совр. префектуры Сидзуока). Вступление к стихотворению и его первая строка связаны со следующими стихами Сайгё: «Разве подумать я мог, // Что вновь через эти горы // Пойду на старости лет? // Вершины жизни моей, // Сая-но Накаяма».

Принес бы на веере в город тебя… – В Японии существовал обычай подносить подарки на белом веере.

Ри – мера длины, равная 3,927 км.

Новогоднее утро – Новый год (лунный) считался началом весны. Он был переходящей датой и приходился на конец января – начало февраля. В новогодний праздник ставят у ворот украшения из сосновых веток. В пору написания этого стихотворения Басё исполнилось тридцать лет.

«Трава забвенья» – поэтическое название травы «ябукандзо» (у нас: лилейник, краснодев).

Машут, словно ковыль… – Ковыль, точнее, мискант китайский (miscanthus sinensis), – высокая трава. По-японски она называется сусуки или обана (когда на ней появляются колосья в виде легких пушистых метелок серебристого цвета). Это один из образов осени. Например, в стихах Тайра-но Канэмори (ум. в 990 г.): «Прохожего путника // Словно манит в поле ковыль // Цветами пушистыми: // Вот здесь эту ночь проведи, // Отдохни до утра от дорог!» (пер. В. С.). В хокку Басё созревшие колосья ячменя колышутся волной, напоминая ковыль под ветром, и будто зовут к себе долгожданную кукушку. См. стихотворение «Некого больше манить…»

Фукагава – в то время окраина г. Эдо (Токио).

Чанъань – столица Китая в эпоху Тан. Здесь в несколько измененном виде приводятся слова поэта Гу Куана, сказанные будущему великому поэту Бо Цзюй-и (772–846), когда тот приехал в столицу (см. Бо Цзюй-и. Стихотворения, пер. Л. Эйдлина, с. 3).

Надпись на картине. – Цветы мукугэ́ – hibiscuc syriacus (сирийская роза). Это хокку должно было вызывать в памяти стихотворение Ямабэ-но Акахито (VIII в.) из антологии «Син-кокинсю» (1205 г.): «Верно, у знатных людей, // Здесь, во дворце многоверхом, // Отдохновенья пора?! // Весь день их украшены шапки // Ветками вишен расцветших» (пер. B. C.). Простой полевой цветок (лиловый, алый или белый, на переходе от лета к осени) в подтексте контрастирует с прославленной сакурой. Но содержание стихотворения к этому скрытому сравнению не сводится.

Мой друг Рикá прислал мне в подарок… – Рика – ученик Басё в ранний период его поэтической деятельности в городе Эдо. Уроженец города Исэ. Биографических данных о нем почти не сохранилось, однако подарок, о котором говорится в пояснении к стихам, сделал его знаменитым. Подаренные весной 1681 г. саженцы банановой пальмы (басё) разрослись, и дом поэта стал называться Банановой кельей (Басё-ан). Так в конце концов возник самый известный поэтический псевдоним поэта.

Поймаешь – // Растают без следа. – Мальки так прозрачны, что кажутся поэту льдинками: вот-вот растают…

Горные розы (kerria japonica), так же как и цветы сурепки, ярко-желтого цвета. Но горные розы прославлены старинными поэтами, а полевой цветок, кажется, никто не замечает.

В первый «день Змеи». – Имеется в виду первый день под знаком Змеи третьего месяца по лунному календарю, т. е. третий день третьей луны, когда справлялся один из популярнейших весенних праздников хина-мацури, или праздник кукол. Истоки его – в глубокой древности. К этому дню заканчивался целый ряд сельских работ, предварявших посадку рисовых ростков на основное поле. Благополучие их было связано с непременными обрядами магического очищения. Из бумаги вырезали «хина» – фигурки, изображавшие людей. Ими обтирали тело, «перенося» на них скопившуюся скверну и возможные несчастья. Бумажным фигуркам творились приношения яствами и рисовым вином. После чего их выбрасывали в текучую воду или сжигали. В эпоху Басё «хина» изготовляли уже из глины или из дерева и хранили в домах, как часть убранства. В данном хокку изображаются крестьяне, собирающие улиток на полях, залитых водой. Улиток отваривали, добавляли дикий лук-резанец и острую соевую приправу и «приносили в жертву» куклам-хина. В стихотворении содержится скрытое сравнение «ловцов улиток» с рыбачками, которые предаются любимому развлечению – собиранию моллюсков на морском берегу: дело в том, что третий день третьей луны сопровождался большим отливом на море. Волны уходили далеко к горизонту, обнажая дно со всем его обилием.

Чудится мне, в дальнем царстве У… – У – одно из трех древних царств Китая (пало в 473 г. до н. э.). Басё представляет себя бредущим зимою по дороге в царстве У.

Старик Ду Фу – китайский поэт. В последней строке данного хокку цитируются слова из стихотворения Ду Фу «На самой высокой башне крепости Боди», а всё хокку в целом есть своеобразное обобщение осенней темы у Ду Фу, в особенности «Восьми стансов об осени», позднего творения китайского поэта. В стихах Басё немало прямых откликов на строки Ду Фу. Но, как заметил японский филолог Ёсикава Кодзиро, много важнее общее воздействие Ду Фу на поэзию Басё. Расцвет творчества Ду Фу приходится на смутное время в истории Китая. Судьба поэта сложилась трагически, он был скитальцем, знал нищету, холод и голод. В последние годы жизни он не имел постоянного пристанища. Он и умер в пути. Бедствия страны, сочувствие к несчастьям простых людей, неразделимые с его собственными бедами, пронизывают его поэзию, полную небывало дерзких лирических прозрений и в то же время насыщенную приметами «низкого» быта, языковым прозаизмом. Басё, по сути дела, открыл поэзию Ду Фу для японцев.

«Но крысе водяной немного надо…» – Басё намекает на слова китайского философа Чжуан-цзы: «Цапля даже в дремучем лесу может свить гнездо только на одной ветке дерева. Водяная крыса даже из большой реки не может выпить больше того, что вместит ее живот». Иначе говоря, каждый будь доволен своим уделом. Басё переосмысливает эту истину иронически.

Ответ ученику. – Своего рода отповедь Такараи Кикаку (1661–1707), одному из первых учеников Басё, талантливому поэту, написавшему: «Я – светлячок полуночный. // Мне слаще всего полынь // У хижины одинокой».

Намекая на известную пословицу «У каждого свой вкус, иной червяк и полынь ест», Кикаку утверждал за поэтом право на исключительность.

Где же ты, кукушка? – Обычно кукушка начинает петь в начале четвертой луны, первого летнего месяца года. Поэт шутливо призывает птицу последовать примеру дерева сливы, зацветающего в первом месяце нового года. См. стихотворение «Далекий зов кукушки…»

Но мутное вино мое бело… – Поэт имеет в виду самый дешевый сорт рисовой водки (сакэ). Предисловие к этому стихотворению – цитата из стихов Бо Цзюйи.

Сэмпу – отец ученика и друга Басё, поэта Сампу. Благодаря Сэмпу, который был состоятельным торговцем рыбой и любителем поэзии, Басё обрел домик на окраине Эдо (Токио), знаменитую впоследствии Банановую хижину.

В доме Кавано Сёха… – Кавано Сёха был мастером чайной церемонии. Эстетика чайных церемоний была направлена на то, чтобы заставить забыть о «суетном мире».

Вот здесь он тоже отдыхал в тени. – Басё имеет в виду Сайгё.

Смотрю в окно после болезни. – Каннон – божество милосердия, подательница благ. Может быть, поэту виден храм Каннон в Асакуса, см. стих. «Облака вишневых цветов…».

Памяти друга. – Здесь Басё обращается к старинной танке поэта-государя Сутоку-ин (1119–1164): «Снова к корням цветы, // К старым гнездовьям птицы // Возвращаются в свой черед. // Но куда же весна уходит, // Никто еще не изведал» (пер. B. C.).

Звон колокольный доплыл… Из Уэ́но // Или Асáкуса. – Уэно, Асакуса – разные районы города Эдо. Цветут вишни, в воздухе стоит дымка, даже звон колокола кажется смутным, приглушенным. Не поймешь, где он прозвучал.

Майские льют дожди. – Месяц май (имеется в виду пятый месяц лунного календаря: «сацуки» – месяц «ранней рассады» риса) в Японии – время сезонных дождей (самидарэ).

Другу, потерявшему мать. – Стихи, сочиненные на поминальном собрании в тридцать пятый день по смерти матери поэта Кикаку.

В белом цвету плетень. – Ранним летом распускаются белые гроздья диких цветов унохана. В старинной поэзии сияющие белизной соцветья – образ спокойной радостной полноты жизни. Но в некоторых танка – унохана выступают как метафора свежевыпавшего снега или полотен некрашеного холста, который выбеливают под солнцем, или же как сравнение с лунным светом (как, например, в стихотворении Сайгё). Наконец, белый цвет в Японии – цвет траура. Таким образом, время дня в этом хокку – вечерние сумерки, в них мерцает холодом цветущий белый плетень: знак скорби, охватившей дом.

В похвалу поэту Рикá. – В «Трех тетрадях» («Сандзоси», 1702, опубл. 1770) Хаттори Дохо (1657–1730), ученика Басё, приводится воспоминание Басё об этом стихотворении: «Речь идет об одном моем ученике. Он понимал смысл необыкновенного в искусстве поэзии, и я написал и послал ему эти строки». Хаттори Дохо поясняет, что способность эта заключается в умении выразить нечто необыкновенное с помощью «таких же (простых и обыкновенных) вещей», как в хокку самого Басё, обращенном к Рика.

Праздник Бон миновал. – Буддийский праздник поминовения душ Бон (Урабон) справляется в середине седьмого месяца по лунному календарю. По вечерам в деревнях устраивают веселые пляски, зажигают фонари и делают приношения душам умерших предков.

Мыс Ирагодзáки – южная оконечность полуострова Ацуми в нынешней префектуре Айти. В старинной японской поэзии было принято воспевать ястребов на этом мысе во время их осеннего перелета на юг. Там же в изгнании жил один из близких друзей Басё поэт Тококу (1660–1690).

Зимнее дерево сливы – символ мужества и терпения. Цветы сливы расцветают раньше других цветов, нередко, когда еще не сошел снег.

Мост над рекой Сэта. – Мост длиной около 356 метров был переброшен через реку в месте ее истока из озера Бива.

Ловля светлячков над рекой Сэта. – Ловля светлячков над рекой – одно из любимых летних увеселений в Японии. Поэт только что любовался вишнями, он словно видит еще их перед собою, и светлячки чертят огнем вдоль этой воображаемой картины.

Смотрю ночью, как проплывают мимо рыбачьи лодки с корморанами. – Ловля рыб с помощью прирученных корморанов происходит ночью при свете огней. Кормораны (обычно на лодке их двенадцать) ныряют с лодки в воду и достают рыбу своему хозяину, который удерживает их при помощи длинных поводков. Чтобы помешать ловчим птицам заглотить рыбу, на шею им надевается кольцо. По окончании охоты кольцо снимается, и кормораны получают свою долю добычи.

На горе «Покинутой старухи». – С этой горы (Обасутэ-яма) в ночь полнолуния открывается красиво освещенный ландшафт. Название ее связано с легендой: в древности один человек, поддавшись злобным наговорам жены, отнес свою старую тетку, заменившую ему родную мать, на пустынную гору и покинул ее там; но, увидев, как взошел над горою чистый лик луны, раскаялся в содеянном и поспешил принести старуху обратно домой. (В. М.) Однако хокку Басё восходит не к этой легенде, имеющей во всех своих вариантах благополучный конец, а к пьесе театра Но «Обасутэ», написанной Дзэами. В ней, едва этот человек хочет пойти забрать старуху, жена становится у него на пути. Можно легко представить себе сильное драматическое воздействие этой сцены. Хокку Басё соткано из стихов пьесы Дзэами.

Горы Кисó находятся в нынешней префектуре Нагано. В старину там проходила одна из важнейших дорог Японии, связывавшая центр страны с ее северными областями.

Император Нинтоку – японский легендарный «добрый государь». Ему приписывается песня, помещенная в антологии «Синкокинсю». В ней он выражает свою радость при виде того, как во время праздника, согласно новогоднему обычаю, во всех дворах курятся дымки очагов. В стихотворении Басё слышится упрек по адресу современных ему правителей страны.

Другу. – В оригинале: первый лист павлонии, примета осени.

«Женская краса» (яп. оминаэси) – валериана, высокий ярко-желтый осенний цветок.

Омовение в реке. – Древний обряд очищения от скверны путем омовения совершался в шестом месяце по лунному календарю, т. е. в разгар лета.

Ядом дышит скала. – В префектуре Тотиги есть скала, возле которой из земли выходит ядовитый газ, убивая птиц и насекомых. Согласно легенде, в эту скалу обратилась убитая лисица. Поблизости поставлен камень с высеченным на нем стихотворением; традиция приписывает его Басё: «Облака одни // Могут пролететь в небесной вышине // Над тобой, скала».

Застава Сиракава находилась в провинции Ивасиро возле современного г. Сиракава (префектура Фукусима). Сооруженная еще в древности для защиты от воинственных жителей, населявших северо-восток и север острова Хонсю, она была одним из важнейших стратегических пунктов японского государства в эпоху Хэйан (IX–XII в.). Пройдя заставу, путник вступал в суровый край, называвшийся в старину Митиноку.

На старом поле битвы. – Возле города Хираидзуми (совр. префектура Иватэ) на берегу реки Коромогава на холме Такадати были развалины замка, принадлежавшего герою феодальных войн Минамото-но Ёсицунэ (1159–1189). Он сыграл решающую роль в победе клана Минамото над кланом Тайра. Преследуемый старшим братом, военным правителем Японии сёгуном Ёритомо, он бежал в эти места и нашел приют у главы дома северных Фудзивара – Хидэхира. Но после смерти Хидэхира его сын Ясухира, опасаясь мести сёгуна, напал на Ёсицунэ. Замок Такадати был разрушен, а Ёсицунэ погиб. Ёритомо не удовлетворился этим и, желая избавиться от опасных владетелей и захватить их земли, двинул туда свои войска. Северные Фудзивара – в трех поколениях владетели этих земель – были разбиты и уничтожены.

Это стихотворение было опубликовано при жизни Басё. Оно вошло в антологию «Соломенный плащ обезьяны» («Сарумино», лето 1691 г.) под заглавием «В замке Такадати, в северном краю Осю». Для современников этого было достаточно: весь круг историко-литературных ассоциаций сразу возникал в их памяти. В дневнике «По тропинкам Севера», изданном посмертно, перед этим стихотворением говорится: «Блеск и цветение трех поколений… Все исчезло, как один короткий сон. Развалины Главных ворот Такадати – здесь, рядом, в одном ри от меня. На месте дворца Хидэхира кое-где возделаны поля среди пустоши, и только гора Золотой Петух по-прежнему та же над бывшим дворцовым садом. Но прежде всего туда, где стоял Такадати! Я поднимаюсь: внизу протекает река Китаками, большая река, катящая воды из края Намбу. Река Коромо обегает кругом замок славного Идзуми и под Такадати впадает в большую реку. Руины домов Ясухира и его сородичей находятся в тылу заставы Коромогасэки. Как я понимаю, эти укрепленные усадьбы прикрывали проходы в город из Намбу и хранили его от вторжений северных эдзо. Несравненно достойнейшие, безупречные воины заперлись в стенах Такадати, но их громкая слава длилась не дольше мгновения, поросла густой высокой травой. „Обрушилось царство, а горы и реки остались. В замке с весною одна трава зеленеет… Увы, это так! Я сидел, подстелив под себя дорожную шляпу, совсем позабыв о времени, и слезы лились из моих глаз“».

Среди многих комментариев к этому стихотворению стоит выделить слова Окадзу Торасукэ («Оку-но хосомити-но синкэнкю», Токио, «Сёсэйдо», 1926 г.). Поясняя последнюю фразу главы, он писал:

«Поскольку дело происходит летом, можно было сесть прямо на траву, но поскольку это пора дождей пятой луны, он, чтобы уберечься от сырости, подкладывает под себя дорожную шляпу. Это действительная картина». Когда Окадзу писал эти строки, он не мог знать дневника поэта Сора, сопровождавшего Басё в его странствии. «Путевой дневник Сора», найденный и опубликованный в 1943 году, – подённые записки, они подтверждают, что дожди тогда в самом деле шли. Тем более впечатляет чутье комментатора, владевшего еще традиционным пониманием текста, соединявшим недоступные нам наивность и тонкость. В последней фразе главы перед нами – автопортрет Басё, сделанный с присущим ему лаконизмом. Басё пришел в Хираидзуми в тринадцатый день пятой луны. Дорога туда была трудной. Он чуть не заблудился в пути, ночевал в какой-то бедной хижине и с рассветом отправился дальше. Он устал. Однако желание добраться до Хираидзуми, места старинных битв, о которых говорилось в стихах Сайгё, превозмогло усталость. И все же, взойдя на Такадати, он, вероятно, вскоре был вынужден сесть. В отличие от записок Сора, «По тропинкам Севера» – не подённая запись, а литературный текст. Басё работал над рукописью несколько лет, но эта деталь запомнилась и осталась в тексте. Атмосферу того дня в Хираидзуми «дорожная шляпа» помогает понять не меньше, чем вся остальная проза главы. Между тем Окадзу Торасукэ пишет: «…и однако я считаю, что при всей известности это хайку не принадлежит к шедеврам Басё». Почему? Потому что «в нем говорится о том же, о чем говорилось во многих стихотворениях древних китайских поэтов». Наивное замечание Окадзу заставляет тем не менее задуматься. Ведь проза главы начинается и заканчивается цитатами, содержание и некоторые слова которых близки трехстишию Басё. «Все исчезло, как один короткий сон» – здесь намек на знаменитый китайский рассказ на тему: пока варилось просо (есть новелла эпохи Тан «Волшебное изголовье» Шэнь Цзицзи, VIII в., где особенно хорошо изложен этот сюжет). Некий честолюбивый юноша уснул на постоялом дворе, и пока рядом хозяин двора варил просяную кашу, он успел прожить во сне целую жизнь со взлетами и падениями. «Обрушилось царство…» – это действительно чуть измененные строки стихотворения Ду Фу «Гляжу на весну».

Один позднейший комментатор (Ямамото Кэнкити, в кн.: Басё, т. 1, «Синтёся», 1959 г.) сопоставляет хайку Басё со строками из «Песни Какиномото-но Хитомаро, сложенной им, когда он проезжал заброшенную столицу в Оми» (VIII в.): «…Но когда взгляну кругом // На места, где был дворец, // А теперь один туман // Заслоняет солнца луч // В дни весны, // И все вокруг // Густо, густо заросло // Свежей вешнею травой. // Как душою я скорблю!» (пер. А. Е. Глускиной). Ямамото Кэнкити вспоминает также стихи буддийского псалма, с которых начинается «Повесть о доме Тайра» (конец XIII – первая половина XIV в.), одним из героев которой был Минамото-но Ёсицунэ: «Голос колокола в обители Гион // звучит непрочностью всех человеческих деяний. Краса цветов на дереве Сяра // являет лишь закон: „живущее – погибнет“. // Гордые – недолговечны: // они подобны сновидению весенней ночью. // Могучие – в конце концов погибнут: // они подобны лишь пылинке перед ликом ветра» (пер. Н. И. Конрада). Неслучайна в переводе Веры Марковой интонация стихотворения: если читать его медленно, она сродни мерным ударам колокола: там, где исчезли герои…

И в тексте прозы этой главы, и в стихотворении имеется ключевое слово. По-японски оно звучит как ато, по-русски переводится словом «след» во всей его многозначности. Именно по этой причине оно нигде не переведено прямо. «След» (цзи) – одно из важнейших понятий у Чжуан-цзы, связанное у него с мыслью о сокрытой сути подлинного бытия (см. об этом в кн. В. В. Малявина «Чжуан-цзы». М.: Наука, 1985. С. 168).

Таким образом, Окадзу Торасукэ прав, и в хайку Басё нет ничего нового? Прав, поскольку стихи говорят об известном всем и каждому. Басё сделал немногое, он высказал это с полнотой и совершенством. Слезы поэта в конце прозаической части главы обладают такой же подлинностью, как и дорожная шляпа, которую он подстелил, чтобы уберечься от сырости и не разболеться вконец.

Могáми – судоходная река с очень быстрым течением, впадает в Японское море возле гавани Саката.

Там, где родится поток… – В Японии лед на лето сохраняют в земле. Басё ищет такой ледник у истоков ручья, но внезапно обнаруживает, что ива начала поиски раньше его.

Праздник «Встречи двух звезд» (по-японски «Танабата»).

…до острова Сáдо, // Стелется Млечный Путь. – Остров Садо находится в Японском море. Поэту кажется, что Млечный Путь протянулся к острову, словно мост.

Арисó – старинное название залива в провинции Kaгa, ныне залив Тояма в одноименной префектуре. Название Арисо встречается в древней японской поэзии и потому богато поэтическими ассоциациями.

Косуги Иссё (1653–1688) – поэт и чаеторговец, жил в городе Канадзава.

Равнина Мусáси сравнительно велика для гористой Японии. На ней расположен город Эдо (Токио).

Шлем Санэмори. – Сайто Санэмори – знаменитый воин XII в. В легенде о нем рассказывается, что, будучи уже семидесятилетним старцем, он выкрасил свои волосы в черный цвет, перед тем как идти на битву. В храме Тада города Комацу провинции Kaгa (совр. префектура Исикава) хранится как реликвия шлем Санэмори, который он надел перед своим последним сражением.

Белее белых скал… – Старая поэтическая традиция в Японии связывает с осенним ветром представление о белом, мертвенном цвете.

Бухта Цурýга находится на юге современной префектуры Фукуи. В Японии весьма распространена легенда о затонувшем колоколе, который не удается поднять со дна моря, озера или реки. В стихотворении изображена картина темной осенней ночи во время дождя.

Продавец бонитов идет. – Здесь имеются в виду первые бонито в новом сезоне (яп. кацуо, полосатый малый тунец), которые ценились весьма высоко и были очень дороги.

Нищий в толпе. – Поэт хочет сказать, что под лохмотьями нищего может скрываться человек необыкновенный.

Голос шепчет молитвы. – Поэт приходит к могиле Минамото-но Томонага, павшего от руки своего отца Минамото-но Ёситомо во время феодальной междоусобицы годов Хэйдзи (1159–1160).

Вернись, тебе покажу я… – Обращено к поэту Роцу, отличавшемуся неровным характером. Басё удалось убедить его отказаться от пути профессионального нищего.

Озеро Ниó (Бива) – самое большое озеро Японии, известное своей красотой.

Жаворонок поет, и трель его звучит как флейта, а крик фазана – как удары барабана; получается своего рода оркестр.

Гора Микáса находится у города Нара; отражая звуки, она будто бы откликается на голоса прохожих.

Алые сливы в цвету… – Женщины высшего сословия были скрыты от чужого взора разными завесами.

Замешался в груду креветок // Одинокий сверчок. – Рисунок на спине сверчка напоминает узор на панцире креветки, поэтому отличить сверчка среди креветок нелегко.

Один мудрый монах сказал… – Стихотворение направлено против «мыслителей», часто и не к месту повторяющих давно уже не новые слова о быстротечности человеческой жизни.

Семизвездие – созвездие Большой Медведицы.

Сугияма Сампу (1647–1732) – житель Эдо, придворный поставщик рыбы, один из наиболее даровитых учеников Басё.

Песок заскрипел на зубах… – Это неприятное чувство вызывает у поэта еще более неприятные ассоциации.

Мандзай – странствующий певец, исполнявший новогодние песни и пляски.

Ждем восхода луны. – В Японии это праздничный народный обычай. Здесь речь идет о первом месяце года по лунному календарю – уже зацветают деревья сливы. См. предыдущее стихотворение.

Тимаки – рисовая начинка, завернутая в листья бамбука; праздничное кушанье.

В летний зной. – «Безводный месяц» – старинное название шестого месяца года по лунному календарю.

Соленое мясо кита. – Имеются в виду особым образом приготовленные кусочки подкожного жира кита, их вываривали в кипятке и ели, макая в острую приправу. Это простонародное лакомство было светлого (льдистого) цвета, что навевало поэту мысль о прохладе. Здесь слышится также легкая усмешка над традиционными сравнениями, столь ценимыми в классической танка.

Шестнадцатая ночь. – Автор имеет в виду полнолуние восьмого лунного месяца. Люди торопятся сварить креветок, чтобы успеть полюбоваться восходом осенней луны.

Храм Укимидó (Плавучий храм) выстроен на берегу озера Бива таким образом, что кажется, будто он плывет по воде.

Стропила моста поросли // «Печаль-травою»… – Имеется в виду знаменитый мост над рекой Сэта. Печаль-трава – род папоротника (davallia dullata).

В маленькой клетке подвешен // Пленный сверчок. – В Японии и Китае стрекочущих насекомых (сверчков, цикад) держат в доме в маленьких клетках, как певчих птиц.

«Праздник хризантем» – один из самых популярных праздников, отмечается в девятый день девятого месяца по лунному календарю. Культ хризантемы возник в Японии в древности под влиянием китайских верований. Хризантема была связана у китайцев с магией долголетия: испивший росу с хризантем обретал вечную юность. Вино с лепестками хризантем, подносимое в день «двойной девятки», означало пожелание долголетия, отвращало несчастья и болезни. В Японии в эпоху Хэйан был обычай обтираться утром в этот день ватой, впитавшей ночную росу хризантемы, чтобы удалить с себя «старость года». Яркий эпизод, связанный с этим обычаем, есть в «Дневнике Мурасаки-Сикибу». В предисловии к данному стихотворению Басё говорится, что в девятый день девятой луны поэт Отокуни, один из его поздних учеников, прислал ему бочонок вина. В комментарии Като Сюсон высказывается предположение, что Басё мог вспомнить при этом следующий эпизод из жизнеописания великого китайского поэта Тао Юань-мина (365–427): «Как-то раз в девятый день девятого месяца он вышел из дому в кусты хризантем и долго сидел там с полными руками цветов, пока вдруг не прибыл посланец с вином от Хуна (Ван Хуна, правителя провинции Цзянчжоу). Он тут же стал пить и, лишь опьянев, вернулся домой» (см. Эйдлин Л. Тао Юань-мин и его стихотворения. М., 1967. С. 26). С образом хризантемы, «гордой по природе, прелестной по краскам, благоухающей с вечера» (см. указанное издание), связаны многие стихотворения Тао Юань-мина. Басё хорошо знал творчество китайского поэта.

Расёмон – название южных городских ворот в городе Киото. Они были воздвигнуты в начале IX в. и были по тому времени значительным архитектурным сооружением, но стояли они в пустынном месте, скоро обветшали, и про них в народе было сложено много страшных легенд. Ворота Расёмон считались прибежищем демонов и разбойников. См. одноименную новеллу Акутагава Рюноскэ.

К северу от суетного мира… – Отшельники в Японии обычно селились в северных горах.

Звездная осень. – Семь месяцев и семь дней из возраста старой женщины наводят на мысль о празднике «Встречи двух звезд», который отмечается в ночь на седьмой день седьмой луны, а значит – и о множестве звезд Небесной реки (Млечного Пути). Седьмой месяц по лунному календарю – первый осенний месяц. Стихотворение – нелегкое для понимания. С числом «семь» связано число семи осенних трав, воспеваемых в поэзии «Манъёсю», причем хаги, как пишет А. Е. Глускина, самый характерный образ осени.

Зимний день. – В средневековой Японии бродячие монахи просили подаяния, вызывая хозяев из дома ударами в маленький гонг.

Памяти друга, умершего на чужбине. – Речь идет о Ромару (поэтический псевдоним мастера красильного дела Дзуси Сакити), с которым Басё подружился, путешествуя в середине 1689 г. в окрестностях горы Хагуро, одной из трех знаменитых вершин провинции Дэва (север Хонсю, совр. префектура Ямагата). Он рассказал об этом в книге «По тропинкам Севера» (где дважды назвал его имя, что очень много, учитывая сжатость прозы «хайбун»). Последний раз они виделись в Эдо осенью 1692 г. Басё вспоминает, что Ромару говорил о траве «токи» (букв.: «нужно вернуться»), а это характерный образ в стихах китайских поэтов, посвященных тоске по родным местам. Ромару, уроженец Дэва, умер в Киото, т. е. на юго-западе Хонсю, а значит, «на чужбине». Он скончался в начале 1693 г.)

Обезьяна толпу потешает… – В Японии существует обычай во время новогоднего праздника водить по городу обезьяну. Для потехи на нее надевали обезьянью маску. Люди смеялись, не замечая, что и они, нарядившись к празднику, тоже, в сущности, ничуть не изменились.

Исчезло черное платье из перьев… – Согласно древней китайской легенде, отшельники-чародеи могли летать на журавлях.

Мацукурá Ранрáн (1647–1693) – один из учеников Басё и его ближайший друг. Самурай по происхождению, он оставил службу и поселился в Эдо, чтобы изучать поэзию под руководством мастера.

Тодзю́н (умер в 1693 г.) – отец Кикаку (см. коммент. 105).

«Птицы сорокалетья» (сидзюкара – японские большие синицы). – Сорокалетие считается в Японии «первой старостью».

Праздник Эбисукó справляется двенадцатого числа десятого месяца по лунному календарю в честь Эбису, бога-покровителя торговли. Вид убитой утки печально контрастирует с веселым оживлением на торговых улицах города.

Давно обветшала сосна… – т. е. стерся рисунок на ширме в обедневшем доме.

Повсюду пестики стучат. – Стук пестиков означает, что всюду в домах готовят моти – новогодние лакомства из вареного риса, который толкут в ступке пестиками.

Канó Мотонóбу (1476–1559) – знаменитый художник, сочетавший в своей живописи традиции японского искусства с китайским классическим стилем Сунской эпохи. Так как в Японии было принято расплачиваться с долгами к Новому году, то появление в лавке картины кисти Кано Мотонобу могло говорить только о разорении какого-то богатого дома.

Четыре простые чашки. – Имеется в виду набор чашек типа пиал для различных кушаний; таким набором пользуется и один человек.

На пути в Сурýга… – Суруга – название старой провинции в центре Японии (ныне префектура Сидзуока), славившейся производством чая. Басё сложил это стихотворение во время своего последнего путешествия, в 1694 г.

О́и – река длиной в 120 км, впадает в залив Суруга. В средневековой Японии запрещалось переправляться через нее на лодке или переходить ее по мосту. Можно было только переходить вброд или пользоваться услугами носильщиков. Это создавало большие трудности для путников, особенно во время дождей.

Сáга – в ту пору пригород Киото, известный своими бамбуковыми рощами. Басё остановился в Сага у своего ученика Ямэя и сочинил это хокку в честь гостеприимного хозяина.

Актер танцует в саду. – Актеры главных амплуа в старинном японском театре Но надевали маски. Басё написал это стихотворение в честь своего друга – поэта, исполнявшего песни и танцы Но. Басё был гостем в его доме.

Услышав о кончине монахини Дзютэ́й. – Во время своего последнего путешествия Басё получил грустную весть о смерти монахини Дзютэй (ее прежнее имя неизвестно), которая была подругой его молодости. Она скончалась в шестом месяце 1694 г. В свое время Басё дал приют ей и ее троим детям в своей Банановой хижине и заботился о них до самой своей смерти.

В капищах древней Нáры… – Город Нара, основанный в 710 г., до 784 г. был столицей Японии; славится древними храмами.

Сиба Сономэ́ (1664–1726) – талантливая поэтесса, жена врача в городе Осака, принимала поэта у себя в доме незадолго до его смерти.

Хаттори Рáнсэцу (1654–1707) – один из лучших учеников Басё; самурай низшего ранга, впоследствии монах, житель Эдо.

Тянется к северу // Вереница гусей… – Весной гуси улетают на север; туда же, к далеким горам, идут паломники, и поэту кажется, что гуси замешались в их толпу.

Уволили старых слуг. – Слуг в Японии обычно нанимали на год, от весны до весны.

Такараи Кикáку – Уроженец Эдо, сын врача, профессиональный учитель поэзии. Стал учеником Басё в возрасте 13–14 лет и скоро выдвинулся как самый яркий и оригинальный поэт его школы. Создал собственный новаторский стиль. Известно высказывание Басё, сравнившего его стихи с поэзией Фудзивара-но Садаиэ. В свете этих слов Басё понятно воздействие Кикаку на творчество Бусона (см. ниже).

А ведь раньше не было… – Иными словами, воздух так прозрачен, что видны даже невысокие холмы предгорья, точно они вдруг выросли там, где их раньше не было.

Дня не пройдет весной… – Это и следующее за ним стихотворение восхваляют оживленную торговлю в Эдо, где с треском разрывают шелка в лавках и даже продают в день по храмовому колоколу.

Камидзима Оницурá (1661–1738) – выдающийся поэт-новатор; в своих теоретических работах заложил новые основы поэтики хокку, требуя от него прежде всего жизненной правды. «Вне правды нет хокку», – утверждал Оницура.

Найто Дзёсó (1662–1704) – ученик Басё; самурай, впоследствии монах. Вел уединенную жизнь, посвященную поэзии и памяти учителя.

Спряталась в тени кумирни // Ослепленная сова. – В старину на дорогах Японии устраивались небольшие кумирни, под навесом ставилось изображение буддийского божества.

Листья потонули… – Оптический обман: сквозь прозрачную воду на дно падают тени листьев.

Хиросэ Идзэн (?–1711) – ученик Басё; странствующий поэт.

Над черной водою полей… – Имеются в виду рисовые поля, залитые водою.

Нодзава Бонтё (?–1714) – уроженец города Канадзава (в современной префектуре Исикава), ученик и друг Басё, врач в городе Киото; оставил много замечательных хокку; один из составителей поэтической антологии «Соломенный плащ обезьяны». Быстро прославился как поэт, но в 1693 г. Оказался замешан в преступлении и попал в тюрьму, затем был прощен, жил по большей части в Осака, писал стихи, но расцвет его творчества приходится на время общения с Басё.

«Нижний город» в Киото… – Первый стих в данном хокку принадлежит Басё. Мукаи Кёрай в своих записках («Кёрайсё») рассказывает: «Это стихотворение долго не имело „шапки“. То одну, то другую начальную строку предлагали все, во главе с Учителем. Наконец, было решено остановиться на этой „шапке“. Бонтё отозвался: „Ну что ж, пожалуй…“ Чувствовалось, однако, что он все еще не спокоен. Учитель сказал: „Бонтё! Ты, с твоим умением, надень „шапку“ сам. Если твоя строка окажется лучше, я больше никогда не произнесу ни одного стиха!“ Кёрай сказал: „Каждый знает, что эти „пять слогов“ хороши, но почему мы знаем, что никакие другие тут невозможны? Если бы некий поэт иной школы услышал то, что я говорю, он, наверное, живот надорвал бы со смеху и сложил сколько угодно начальных строк к этому хокку. И, напротив, то, что он почел бы хорошим и уместным, нам, сдается, представилось бы смешным и никуда не годным“» (пер. B. C.).

В хокку – так, как его задумал Бонтё – изначально заложен некий изъян. Дело в том, что вторая и третья строки уже представляют собой завершенное поэтическое произведение, образ уже создан и живет в них, поэтому еще одна строка словно бы и не нужна. Но она необходима, иначе не получится хокку. Отсюда раздумья Бонтё: склонный к отчетливой ясности деталей, он долго не может найти такую деталь. Не может он вполне принять и строку, предложенную Басё.

Киото делился в старину на две части. В «Верхнем городе» жила знать, это был район красивых и богатых построек, «Нижний город», располагавшийся к югу от Сандзё – Третьего проспекта, населяли люди среднего и низшего сословий, там теснились тихие, скромные улицы маленьких домиков. Все это заключено в «пяти слогах» Басё. Отталкиваясь от образа тишины, созданного в двух строках Бонтё, воображение Басё находит образ столь же конкретный, но рождающий множество ассоциаций, зрительных, звуковых и иных, неопределимых словесно, но заставляющих забыть о конкретности найденной детали – о названии места. Пять слогов как будто вбирают в себя строки, сочиненные Бонтё, они-то и придают им глубину. Бонтё, вероятно, не мог не почувствовать всего этого.

Фукуда Тиё (1703–1775) – родилась в провинции Кага, была женой бедняка. Рано овдовев и потеряв маленького сына, она постриглась в монахини и посвятила себя поэзии, которой занималась под руководством поэта Сико.

Сочиняя стихи. – Тиё в юности посетила одного приезжего поэта и просила его стать ее учителем. Тот дал девушке тему «кукушка» и заснул, а Тиё сочиняла стихотворение всю ночь. Услышав его утром, поэт был восхищен и сказал девушке, что она не нуждается в учителях.

Ёса Бусон (1716–1783) – родился в деревне Кэма провинции Сэттю. Подлинное имя его неизвестно. Есть основания предполагать, что он был сыном деревенского старосты. Рано осиротев, уехал в Эдо, где изучал поэзию и живопись. В 1751 г. переселился в Киото. Много путешествовал по Японии, прожил три года в живописной местности Ёса в провинции Танго. Название этой местности стало его прозвищем. Бусон – наиболее известный его поэтический псевдоним; как художник он подписывался иначе. Бусон создал новую оригинальную школу в поэзии, имел множество учеников. Оставил большое поэтическое наследие.

Отблески фонарика // На рукаве Цунá. – Цуна – имя знаменитой гейши в Киото. Держа в руке небольшой фонарь, разодетая в шелка, гейша идет ночью по городской улице.

Минó – соломенный плащ для защиты от дождя.

На празднике кукол. – В XVIII в., особенно со второй его четверти, «Праздник кукол» отмечался как праздник девочек.

В этот день из особого ящика извлекали особых, праздничных кукол, изображавших жизнь императора и его семьи: государя, государыню, их детей, свиту – в старинной парадной одежде, утварь и т. д. Но у одной из кукол слишком короткий нос… Наверное, мама-кукла не тянула ее за нос, приговаривая по обычаю: «Нос, расти, расти скорей!»

Вот из ящика вышли… – Стихотворение изображает чувства девочки. Раз в год вынимают из ящика пару кукол. Но разве можно их забыть? Эти стихи послужили эпиграфом к рассказу Акутагава Рюноскэ «Куклы-хина».

Небеса над Хэйанской столицей. – Хэйан – древнее название города Киото.

Змéя сразив мечом… – Стихотворение сочинено на тему древней легенды о том, как бог Сусаноо, изгнанный с небес за буйство, спустился на землю в стране Идзумо, победил восьмиглавого змея, который хотел пожрать прекрасную девушку, – и взял его пленницу себе в жены.

Чуть забрезжил рассвет. – См. коммент. к стих. Басё «Смотрю ночью, как проплывают мимо рыбачьи лодки…»

Уходят сразиться друг с другом… – Бродячие монахи часто становились грабителями на больших дорогах.

Статуя князя преисподней… – Князь Эмма (санскр. Яма) – божество индийского происхождения, верховный судья в царстве мертвых; изображается краснолицым демоном с торчащими изо рта клыками.

С лаем набросились псы – см. коммент. 32 о празднике Бон.

Кобаяси И́сса (1763–1827) – родился в горной деревне Касивабара уезда Ками-Миноти провинции Синано в семье крестьянина. Мать умерла, когда Исса был ребенком, а мачеха обращалась с ним так жестоко, что четырнадцати лет от роду ему пришлось идти «в люди». Он отправился в Эдо и долгие годы боролся там с нуждой. Только на склоне лет Исса смог получить свою долю наследства и жить в достатке. В Эдо Исса изучал хокку под руководством поэтов школы Кацусика, основатель которой, Ямагути Содо, был последователем Басё. Исса много странствовал, он оставил богатое поэтическое наследие: более шести тысяч хокку, дневники, шуточные стихи.

Цветет вишневым цветом // И на полях трава! – Трава в японской поэзии метафорически обозначает народ.

За меня толчет мой рис // Горный ручеек. – Картина крестьянского труда: вода горного ручейка приводит в движение небольшую мельницу.

Стаи диких гусей на жнивье… – Осенью, когда прилетают гуси, крестьяне уходят из деревни в город на заработки.

Большой Будда в Камакура. – В старинном городе Камакура находится бронзовая статуя Будды (Дайбуцу) высотой 15 метров; создана в 1252 г. выдающимся мастером Оно Гороэмоном.

Крылья выросли у денег // На исходе года. – В Японии, как и в Китае, существовал обычай расплачиваться с долгами в конце года.

Сотогахама – место на северо-западном побережье Муцу, куда раньше всего прилетают дикие гуси с азиатского континента.