16 апреля 1746 года

Он умер. Почему-то, правда, болезненно дергало нос; это было странно. Разумеется, он верил в Создателя понимающего и всепрощающего, но испытывал и ту изначальную, словно оставшуюся от первородного греха, вину, заставляющую любого набожного христианина страшиться ада. Впрочем, все, что он знал о преисподней, не позволяло считать, что бесконечные муки, уготованные бедным грешникам, могут свестись к боли в носу.

В то же время в рай он попасть точно не мог. По ряду причин. Прежде всего, он этого отнюдь не заслужил. Кроме того, на рай это было совершенно не похоже. И к тому же он испытывал некоторые сомнения, что сломанный нос, который не особенно похож на адскую кару, можно счесть наградой для благословенных праведников.

Где же он в таком случае? В чистилище? Он представлял его себе как что-то серое и тусклое; однако разлившийся перед глазами блеклый красноватый свет почти подтверждал подобный вывод.

Сознание несколько прояснилось, постепенно возвращался рассудок. С некоторым раздражением он подумал, что хорошо бы кто-нибудь его заметил. И, раз уж его страданий не хватило для того, чтобы очиститься от грехов и, упокоившись, сразу взойти в Царство Божие, пусть ему объявят приговор Высшего судии. Конечно, ему не было ведомо, кого ждать с вестью, ангела или демона: о персонале чистилища и его особенностях не рассказывали в школе, а сам он как-то об этом никогда не размышлял.

В предвкушении встречи он стал прикидывать, какие следующие мучения могут ему достаться, и задумался, не начались ли уже они, так как вместе с сознанием вернулись чувства и, следовательно, боль. Теперь он чувствовал все свои порезы и ссадины и был совершенно уверен, что вновь сломал безымянный палец правой руки. Трудно этого избежать, когда сустав почти не гнется. Так, значит, все не так ужасно. Еще что?

Клэр.

Имя пронзило его сердце словно ножом, причинив боль, не сравнимую ни с какими муками тела.

Если бы он оставался в земной телесной оболочке, несомненно, корчился бы в страшных страданиях. Впрочем, он знал, что так случится, еще когда отсылал ее к кругу камней. Для чистилища же духовные терзания обычны; видимо, решил он, боль разлуки станет основным его наказанием. Главным и достаточным для искупления всех грехов, вплоть до убийства и измены.

Он не был уверен, можно ли грешникам, находящимся в чистилище, молиться, но тем не менее решился на это: «Господи, избавь ее от бед и опасностей. Ее и дитя».

Никаких сомнений: как и прежде, она легка на подъем и быстра на ногу, а своим упрямством превосходит всех известных ему женщин. Однако смогла ли она вернуться обратно, туда, откуда пришла? Скользить по полному опасностей пути, сквозь неведомые таинственные слои, разделяющие «тогда» и «теперь», прошлое и будущее? Он представил себе, что ее, такую одинокую и беспомощную, зажало в кольце камней, а он даже не может прояснить ее участь, и горе заставило забыть о сломанном носе.

Дабы отвлечься от тяжких мыслей, он вновь решил пересчитать свои телесные раны и весьма огорчился, когда понял, что не чувствует левую ногу. Похоже, ее не было. Впрочем, бедро заявляло о себе колющей болью в суставе, а вот ниже… ничего. Ну что ж, в свое время он вернет себе ногу — либо когда, наконец, попадет в рай, либо, в крайнем случае, в день Страшного суда. В конце концов, его зять Эуон весьма ловко ковылял на деревяшке, заменявшей ему отсутствующую ногу.

Честно сказать, все это затрагивало его самолюбие. Однако все это, возможно, и устроено с тем, чтобы избавить его от греха гордыни? Стиснув зубы, он решил принять выпавшую ему участь со всем присущим ему мужеством и всем смирением, на какое способен, но не смог удержаться и попытался ощупать рукой (или тем, что было у него вместо руки), где же кончается его нога.

Рука наткнулась на что-то твердое. Пальцы зацепились за чьи-то мокрые спутанные волосы. Он резко сел, с трудом отодрал кровавую корку, крепко склеившую его веки, — и вместе со зрением к нему вернулись воспоминания.

Он ошибался. Это был ад. Но, увы, Джеймс Фрэзер отнюдь не умер.

На нем, поперек, лежало чье-то мертвое тело, придавившее своей тяжестью его левую ногу, поэтому он ее и не чувствовал. Тяжелая, как пушечное ядро, голова мертвеца лежала лицом вниз на его животе, и на мокрое полотно рубашки свисали свалявшиеся волосы. Внезапно испугавшись, Джейми дернулся — голова скатилась набок, ему на колени, и из-под волос на него незряче уставился полуоткрытый глаз.

Это был капитан Джек Рэндалл; его красивый красный мундир так промок, что казался почти черным. Джейми попробовал скинуть с себя мертвеца, но неожиданно ослаб. Его рука соскользнула с плеча Рэндалла, локоть, на который он пытался опираться, не удержал тяжести, и Джеймс, упав обратно на спину, уставился в бледное пасмурное небо, от которого кружилась голова. С каждым глубоким вздохом по животу непристойно перекатывалась голова Джека Рэндалла.

Он плотно прижал ладони к влажной земле — между пальцами просачивалась холодная вода, а рубашка на спине насквозь промокла — и, извернувшись, перекатился на бок. Труп медленно соскользнул — и плоть его, лишившись последней защиты, стала открыта дождю и холоду, внезапно пробравшему до костей. Он стал крутиться на земле, пытаясь сладить со своим слипшимся грязным пледом, и вдруг услышал вдалеке, сквозь вой весеннего ветра, похожего на голоса духов, далекие крики и стоны и над ними — хриплое карканье. Вороны. Похоже, множество.

«Странно это, — отстраненно подумал он. — Птицы не должны летать в такую бурю».

Наконец ему удалось вытащить из-под себя плед и укутаться. Накрывая ноги, он увидел, что килт и левая нога в крови, но это его не расстроило и не испугало, а лишь вызвало смутный интерес: темно-красные разводы представляли собой контраст с окружающим его серо-зеленым болотом, поросшим вереском. Вскоре он перестал слышать отголоски битвы и под зловещее карканье покинул поле Каллодена.

Много позже его разбудили окликом:

— Фрэзер! Джейми Фрэзер! Ты здесь?

«Нет, — рассеянно подумал он. — Меня здесь нет». Где бы он ни был, когда пребывал без памяти, там казалось куда приятнее. Нынче он лежал в неглубокой яме, на дне которой стояла вода. Перестало моросить, но над вереском по-прежнему выл резкий студеный ветер. Небо потемнело, почти почернело — похоже, дело шло к вечеру.

— Да говорю тебе, я видел, как он где-то здесь свалился. Там еще утесник рос.

Далекий голос был еле слышен.

Рядом с его ухом послышался какой-то звук. Он повернулся к его источнику и увидел ворона, который замер среди травы неподалеку и уставился на него яркими глазами-бусинами. Черные перья вставали дыбом от ветра. Ворон пришел к выводу, что Фрэзер не опасен, изящно изогнул шею и крепким острым клювом тюкнул в глаз Джека Рэндалла.

Джейми дернулся и сердито рявкнул на птицу. С негодующим карканьем ворон взлетел.

— Эгей! Туда!

Послышалось хлюпанье шагов, и вскоре Джейми увидел над собой чье-то лицо и почувствовал на плече руку друга.

— Он жив! Давай сюда, Макдональд! Дай руку, а то он сам идти не может.

Оказалось их четверо. С большим трудом они закинули бессильные руки Джейми на плечи Юэна Кэмерона и Иена Маккиннона и поставили его на ноги.

Он хотел попросить, чтобы его оставили в покое: вместе с рассудком вернулось и воспоминание о желании смерти. Однако он был слишком рад вновь встретить своих и потому промолчал, тем более что снова дала о себе знать помертвевшая нога, что говорило о том, что рана тяжелая. Все равно ему осталось недолго, а коли так, то и хорошо, что не во тьме одиночества.

— Воды?

У его губ возник ободок чаши; Джейми сумел немного отпить и даже не пролил ни капли.

Кто-то на миг коснулся его лба рукой, но ничего не сказал.

Он весь горел, а закрыв глаза, видел огонь под веками. От жара губы его растрескались и болели, но это было лучше, чем то и дело возвращавшийся озноб. По крайней мере, при жаре он мог спокойно лежать в доме, а от озноба его бросало в дрожь, пробуждавшую в ноге спящих демонов.

Мурта.

Почему-то он точно знал (непонятно откуда, он ничего об этом не помнил), что его крестный отец погиб. Из дошедших до его ушей разговоров он понял, что там, на вересковой пустоши, пала почти что половина шотландской армии, но само сражение начисто пропало из его памяти.

Он не был новичком в битвах, потому знал, что в такой забывчивости нет ничего необычного. Понимал он, и что память рано или поздно вернется, потому искренне надеялся умереть до того.

При этой мысли он шевельнулся и испытал прилив такой ужасной боли, что не удержал стон.

— Джейми, ты как?

Рядом с ним озабоченно приподнялся на локте Юэн. В сумраке утра бледнело его лицо: повязка с пятнами крови, бурые пятна на вороте — шальная пуля содрала кожу с головы.

— Ничего, все в порядке.

Он протянул руку и благодарно коснулся плеча друга. Юэн в ответ дотронулся до его руки и улегся обратно.

Черные вороны, черные, как тьма. Вечерами они убирались на покой, но поутру птицы войны, спутники сражений, вновь прилетали на свой ужасный пир.

«И мне могли выклевать глаза, этакими-то клювами», — задумался он о собственных глазах, настоящем лакомстве для падальщиков.

Глазные яблоки беспокойно крутились под веками, тщетно ища забытья, и рассвет виделся им багровой тьмой.

У единственного окна крестьянского дома сошлись мужчины. Они вели тихую беседу.

— Да какой побег, что ты? — сказал один из них, кивнув на свет за окошком. — Побойся бога, малый! Самый здоровый из нас еле передвигает ноги, а шестеро вообще не ходят.

— Можешь ковылять — давай, — произнес кто-то из лежавших на полу. — Незачем на нас равняться.

Джейми скосился на свою раненую ногу, замотанную обрывками килта, и скривился.

Дункан Макдональд, отвернувшись от окна, мрачно улыбнулся и покачал головой. Неверный утренний свет подчеркивал морщины, избороздившие его усталое лицо.

— Думаю, лучше затаиться, — заявил он. — Тут видимо-невидимо англичан, что твоих вшей, — аж из окна видно. С Друммондских болот целым не выбраться никому.

— Тем, кто бежал с поля битвы вчера, тоже далеко не уйти, — тихо вставил Маккиннон. — Слышали, как английские войска ночью прошли форсированным маршем? Думаете, им трудно настигнуть разношерстную компанию беглецов?

Все они прекрасно знали ответ. Большинство горцев еще до битвы едва стояло на ногах — так они изнемогли от холода и голода.

Джейми отвернулся к стене. Он надеялся лишь на то, что его люди покинули битву вовремя и смогли пройти достаточный путь. Лаллиброх стоял на отшибе, в стороне от Каллодена, и у них была возможность спастись. Другое дело, что войска Камберленда (Клэр рассказывала), гонимые жаждой мести, беспощадно разорят всю Горную Шотландию.

От новой мысли о Клэр в душе поднялась страшная тоска. Как бы он желал, чтобы она очутилась рядом, прикасалась к нему, врачевала раны и клала его голову на свои колени! Но она ушла — ушла от него на двести лет в будущее, — и слава богу, что так! Из прикрытых глаз медленно покатились слезы, и, превозмогая боль, Джейми отвернулся набок, чтобы скрыть свою слабость от других.

«Боже, пусть у нее все будет хорошо! — взмолился он. — У нее и младенца».

После полудня в окна неожиданно пополз дым. Пугающий запах был острее и гуще, чем пороховая гарь, и слишком уж напоминал кабана на вертеле.

— Покойников жгут, — сказал Макдональд.

Он так и просидел возле окошка все время, что они провели в доме. Со слипшимися от грязи иссиня-черными волосами и бледным изможденным лицом, Макдональд и сам напоминал покойника. Над зарослями вереска то и дело раздавались щелчки выстрелов. То были жесты милосердия — английские офицеры из сострадания добивали ружейными зарядами бедняг в тартанах, а затем сваливали их в погребальный костер вместе с более везучими товарищами, погибшими сразу. Джейми поднял голову: Дункан Макдональд так и сидел у окна, но с закрытыми глазами.

Лежавший рядом с Фрэзером Юэн Кэмерон перекрестился.

— Господи, смилуйся над нами! — прошептал он.

Так и вышло: на следующий день у порога крестьянского дома раздался топот сапог, и беззвучно распахнулась дверь, державшаяся на кожаных петлях.

— Боже милостивый! — воскликнул англичанин, обозрев открывшийся ему вид.

Над грязными окровавленными телами прошел сквозняк. Люди лежали вповалку или сидели на утоптанном земляном полу. О вооруженном сопротивлении не шло и речи: в нем не было смысла, да и сил ни у кого не осталось. Якобиты остались сидеть, как сидели, и вверили свою судьбу возникшему на пороге щеголеватому английскому майору в новеньком мундире и до блеска начищенных сапогах.

Англичанин замешкался, обвел взглядом помещение и шагнул внутрь. Сразу следом за ним зашел лейтенант.

— Я лорд Мелтон, — представился майор, оглядываясь по сторонам, словно в поисках главного, к которому следовало обратиться.

Встретив его взгляд, Дункан Макдональд встал и наклонил голову.

— Дункан Макдональд, из долины Ричи. А остальные… — он махнул рукой, — остатки армии его величества короля Якова.

— Так я и думал, — сухо промолвил англичанин.

Молодой, чуть больше тридцати, майор держался уверенно, как опытный воин. Он внимательно оглядел сгрудившихся в доме людей, полез в карман и достал сложенный листок.

— Это приказ его светлости герцога Камберлендского, наделяющий меня полномочиями предавать смертной казни любого, кто окажется участником только что произошедшего изменнического восстания. — Он снова обвел взглядом помещение. — Есть здесь кто-нибудь, кто заявит о своей непричастности к измене?

Шотландцы только хихикнули. О какой непричастности можно говорить, когда их всех выдавали несмытые кровь и гарь рокового для них сражения?

— Нет, милорд, — ответил Макдональд с еле заметной улыбкой на устах. — Здесь все изменники. Стало быть, нас всех повесят?

Мелтон слегка скривился, однако тут же вернул на лицо невозмутимую маску. Он был строен, изящен, почти хрупок, однако держался уверенно и властно.

— Вас расстреляют, — сказал майор. — У вас час на приготовления.

Он помедлил, бросив взгляд на лейтенанта, словно опасался предстать перед подчиненным излишне великодушным, и продолжил:

— Если кто-то из вас захочет что-нибудь написать — может быть, письмо, — я пришлю отрядного писаря.

Мелтон кивнул Макдональду, повернулся на каблуках и вышел.

Это был мрачный час. Несколько человек воспользовались предложенной возможностью и сосредоточенно выводили на бумаге каракули, держа листы, за неимением другой твердой поверхности для письма, на наклонной деревянной трубе. Другие тихо молились или просто сидели в ожидании неизбежного.

Макдональд попросил за Джайлса Макмартина и Фредерика Мюррея: им всего по семнадцать лет, сказал он, нельзя подвергать молодых той же каре, что и взрослых. В просьбе было отказано, и юноши сели рядом, взявшись за руки и отвернув к стене бледные лица.

При виде них и всех остальных верных друзей и отважных солдат сердце Джейми сжала печаль, однако собственной участи он ждал с нетерпением.

Ему больше нечего здесь делать, не о чем тревожиться. Все, что было возможно, он сделал — для подчиненных, для жены, для нерожденного младенца. Да настанет же конец его телесным мукам, и он упокоится с миром.

Скорее для проформы, а не из потребности Фрэзер закрыл глаза и, как обычно, по-французски, принялся возносить покаянную молитву. «Mon Dieu, je regrette…»

Но он ни в чем не раскаивался, да и поздно было о чем-то жалеть.

Он лишь мучился вопросом, встретится ли он с Клэр сразу после смерти, или, как и было сказано, в наказание придется какое-то время побыть с ней в разлуке. В любом случае он увидит ее вновь — Джейми верил в это сильнее, чем в церковные догматы. Бог подарил ему Клэр, Он ее и вернет.

Джейми забросил молитву и представил себе лицо Клэр: нежные щека и висок, высокий чистый лоб, который ему всегда хотелось поцеловать в точку между бровями, у носа, между ясными янтарными глазами. Вспомнил ее рот, тщательно представил себе полные нежные губы и их незабываемый вкус — и вдаль ушли шепот молитв, шорох перьев и еле уловимые ухом рыдания Джайлса Макмартина.

Мелтон вернулся после полудня и привел с собой не только лейтенанта, но и писаря с шестью солдатами. Майор опять замешкался при входе, но Макдональд успел подняться прежде, чем англичанин сказал хоть слово.

— Я пойду первым, — сказал он и ровно зашагал к двери.

Он пригнулся, чтобы выйти, и лорд Мелтон положил руку ему на плечо.

— Будьте любезны назвать свое полное имя, сэр. Писарь занесет его в реестр.

Макдональд взглянул на писаря, слабо улыбнулся углом рта.

— Список трофеев? — Он пожал плечами и выпрямился. — Дункан Уильям Маклауд Макдональд из долины Ричи. — Он вежливо поклонился лорду Мелтону. — К вашим услугам, сэр.

Макдональд вышел за дверь — и вскоре где-то рядом раздался одинокий звук пистолетного выстрела.

Юношам позволили выйти вместе, и они покинули дом, крепко держась за руки. Остальных выводили по одному. У каждого спрашивали имя и вносили в реестр. У двери, склонившись над разложенными на коленях бумагами, примостился на табурете писарь и трудился, не поднимая головы.

Настала очередь Юэна, и Джейми с трудом оперся на локти и изо всех сил сжал руку друга.

— Мы скоро встретимся, — прошептал он.

Юэн лишь улыбнулся, наклонившись, поцеловал Джейми в губы и ушел.

Наконец в помещении остались шестеро пленников, которые не могли самостоятельно передвигаться.

— Джеймс Александр Малькольм Маккензи Фрэзер, лэрд Брох-Туараха, — медленно отчеканил Джейми, четко выговаривая для писаря каждую букву, и поднял взгляд на Мелтона. — Милорд, я вынужден попросить вас о любезности: помогите мне подняться.

Не ответив, майор вытаращил на него глаза. Сдержанная неприязнь на его лице сменилась чем-то вроде близкого ужаса.

— Фрэзер? — повторил он. — Из Брох-Туараха?

— Да, так и есть, — терпеливо ответил Джейми, мысленно гневаясь на глупую задержку.

Смириться со скорым расстрелом — одно, а слышать, как убивают твоих друзей, — совсем другое, и нервы это отнюдь не укрепляет. Мало того что ему приходилось опираться на дрожавшие от напряжения руки, так еще и потроха, явно не разделявшие высоких устремлений духа, принялись предательски дрожать.

— Черт побери, — пробормотал англичанин.

Он наклонился к Джейми, лежавшему в тени, повернулся и поманил лейтенанта.

— Помоги перенести его к свету, — скомандовал Мелтон.

Поскольку его перетащили довольно бесцеремонно, у Джейми от резкой боли, вызванной перемещением, закружилась голова, он застонал и прослушал то, что сказал майор.

— Ты и есть тот самый якобит, прозванный Рыжим Джейми? — нетерпеливо повторил англичанин.

Фрэзер с ужасом понял: если признаться, что он и есть Рыжий Джейми, его не расстреляют. Его привезут в Лондон, осудят как опасного государственного преступника и подвергнут публичной казни. Сначала вздернут на виселице, потом, полумертвому, вспорют на эшафоте живот и вырвут кишки. Кишки в ответ забурчали — похоже, их такая перспектива тоже не радовала.

— Нет, — сказал он как можно тверже. — Давайте побыстрее, не тяните кота за хвост.

Не обратив внимания на сказанное, английский майор встал на колени перед Джейми, рванул ворот его рубашки и за волосы откинул голову.

— Черт возьми! — вскричал Мелтон, ткнув пальцем в основание шеи пленника, где белел небольшой треугольный шрам.

Шрам этот почему-то майора чрезвычайно взволновал.

— Джеймс Фрэзер из Брох-Туараха. Рыжий, с треугольным шрамом на шее.

Мелтон отпустил голову Джейми и сел на пятки, в задумчивости почесывая подбородок. Вскоре он собрался, повернулся к лейтенанту и, указав на оставшихся пленников, велел:

— Забери остальных.

Английские солдаты подняли и вывели оставшихся шотландцев, а угрюмо нахмурившийся майор так и стоял над Джейми.

— Мне нужно подумать, — сказал Мелтон. — Черт, мне нужно подумать!

— Думайте, коли есть о чем, — отозвался Фрэзер. — А я прилягу.

Его прислонили к стене и усадили, вытянув перед ним раненую ногу. Выяснилось, впрочем, что после двух дней лежания на спине сидеть уже нет сил. Перед глазами заплясали огоньки, и он повалился на бок, на земляной пол, и прикрыл глаза в попытке побороть головокружение.

Мелтон что-то бурчал себе под нос, из его бормотания Джейми не мог разобрать ни слова, но к этому, впрочем, совершенно не стремился.

Сидя на солнце, он наконец внимательно рассмотрел свою ногу. Разумеется, он не доживет и до виселицы. Воспаление шло вверх от середины бедра, распухшая нога была ярко-красная, ярче засохшей крови. Рана гноилась: теперь, когда смрад от немытых тел и гнойных ран других людей уменьшился, он ощущал слабый сладковатый запах собственной разлагающейся плоти. Казалось, мгновенная смерть от пули в голову намного привлекательнее долгой мучительной смерти от гангрены. Он лег горячей щекой на прохладную, мягкую, словно грудь матери, землю, подумал об этом и уплыл в забытье.

Из беспамятства, даже не из сна, его вернул к реальности требовательный голос Мелтона.

— Грей, — твердил этот голос, — Джон Уильям Грей! Помните это имя?

— Нет, — сказал он, плохо соображая из-за слабости и жара. — Сударь, давайте стреляйте и уходите, хорошо? Я болен.

— Неподалеку от Кэрриарика, — нетерпеливо и настойчиво продолжал Мелтон. — Юноша, юноша лет шестнадцати со светлыми волосами. Вы повстречали его в лесу.

Прищурившись, Джейми посмотрел на своего мучителя. Из-за лихорадки он уже неясно видел, но в тонком лице с большими, почти девичьими глазами действительно было что-то знакомое.

— А-а, — протянул он. Из сонма образов, которые беспорядочно крутились в его сознании, выплыло лицо. — Мальчишка, который хотел меня убить. Припоминаю.

Тогда он сломал Джону Уильяму Грею руку. Однако в нынешнем воспоминании тонкая кость юноши превратилась в руку Клэр, которую он вырывал из хватки камней.

Легкий ветерок тронул его лицо ее нежными пальцами.

— Да очнитесь же, черт возьми! — Мелтон встряхнул Джейми, и тот бессильно мотнул головой. — Послушайте же!

Джейми устало открыл глаза.

— Ну что?

— Джон Уильям Грей — мой брат, — сказал Мелтон. — Он поведал мне о встрече с вами. Вы сохранили ему жизнь, и он дал вам обещание.

С огромным трудом Джейми переключился на прошлое.

Верно, он повстречался с тем юношей за два дня до начала этой войны, закончившейся победой восставших шотландцев при Престонпансе. Полгода, отделявшие «тогда» от «теперь», казались огромной пропастью — так много всего за них случилось.

— Да, я вспомнил. Он обещал меня убить. Если вы сделаете это вместо него, я не буду против.

Он вновь смежил веки. Почему бы англичанам не пристрелить его во сне?

— Он сказал, что за ним — долг чести.

Мелтон, отряхнув колени, встал и повернулся к своему подчиненному, который наблюдал за этим допросом с явным недоумением.

— Весьма сложное дело, Уоллес. Этот… это не просто якобит, а знаменитость своего рода. Слыхал о Рыжем Джейми? Ну, тот, что напечатан на разыскных листах?

Лейтенант кивнул, с любопытством поглядев на распростертое у его ног почти бесчувственное тело. Мелтон с горечью улыбнулся.

— Да, сейчас он не кажется особенно опасным. Но все равно это Рыжий Джейми Фрэзер, и его милость будет более чем рад получить такого нерядового пленника. Чарльза Стюарта пока не нашли, но несколько известных якобитов потешат толпу возле Тауэра почти так же.

Лейтенант потянулся за планшетом.

— Может, послать сообщение его милости?

— Нет!

Мелтон повернулся и снова уставился на Фрэзера.

— В этом-то все и дело! По этому грязному бунтовщику плачет виселица, но он — тот человек, что возле Престона взял в плен моего младшего брата, но не застрелил, чего этот щенок вполне заслуживал, а оставил в живых и вернул товарищам. И это, — процедил он, — наложило на всю мою семью этот чертов долг чести.

— Господи боже! — вскричал лейтенант. — Значит, вы не можете передать пленника его милости?

— Нет, чтоб мне лопнуть! Я даже пристрелить этого подлеца не могу, не нарушив данное братом слово!

Пленный открыл один глаз.

— Не бойся, я никому не скажу, — пробормотал он и тут же закрыл глаз снова.

— Заткнись!

Мелтон совершенно взбесился и ударил шотландца ногой. Тот охнул, но промолчал.

— А что, если расстрелять его под вымышленным именем? — предложил лейтенант.

Лорд Мелтон бросил на своего помощника презрительный взгляд и через окно посмотрел в небо.

— Через три часа стемнеет. Я прослежу за захоронением казненных. Следует отыскать возницу, чтобы держал язык за зубами, и небольшую крытую повозку, пусть туда навалят сена. Разумеется, заплатить вознице. Он должен быть здесь с повозкой, как только стемнеет. Все ясно, Уоллес?

— Так точно, сэр! Только вот что с этим пленным, сэр? — спросил лейтенант, указывая на лежавшее на полу тело.

— Что с ним? — резко спросил майор. — Он слишком слаб, чтобы ползать, не говоря уже о том, чтобы ходить. Он никуда не денется, по крайней мере, пока не подъедет фургон.

— Фургон?

Пленный не только обнаружил признаки жизни, но даже приподнялся на локте. Налитые кровью голубые глаза под спутанной рыжей шевелюрой выражали тревогу.

— Какой фургон? Куда меня повезут?

Повернувшись от двери, Мелтон бросил на него взгляд, полный открытой неприязни.

— Куда, интересно, можно отправить лэрда Брох-Туараха, как не в его усадьбу?

— Я не хочу домой. Я хочу, чтобы меня расстреляли.

Англичане переглянулись.

— Бредит, — уверенно заявил лейтенант.

Мелтон кивнул:

— Вряд ли он вынесет дорогу, но его смерть, во всяком случае, не ляжет камнем на мою совесть.

За англичанами плотно закрылась дверь. Джейми Фрэзер остался один — и все еще живой.

Инвернесс, 2 мая 1968 года

— Разумеется, умер!

В просторном кабинете звенел взволнованный голос Клэр, усиленный эхом с книжных полок. Она стояла возле отделанной пробкой стены, будто пленница, ждущая расстрела, и смотрела то на Роджера Уэйкфилда, то на дочь.

— А по-моему, нет.

Роджер очень устало провел рукой по лицу и поднял со стола папку с материалами изысканий, которыми он занялся три недели назад, когда Клэр и ее дочь пришли к нему в первый раз и попросили о помощи.

Открыв папку, он, не торопясь, перебрал листы.

Якобиты Каллодена. Восстание 1745 года. Храбрые шотландцы, объединенные под знаменем Красавчика принца Чарли, прошлись по стране карающим мечом, но при Каллодене на блеклой вересковой пустоши были полностью разбиты герцогом Камберлендским.

— Ну вот, — промолвил ученый и вынул из дела несколько скрепленных листков — на современной фотокопии удивительно выделялся старинный почерк архивных документов. — Это личный состав полка Ловата.

Уэйкфилд протянул Клэр список, но его перехватила ее дочь Брианна и, нахмурив рыжие брови, принялась его изучать.

— Прочти первую часть, — попросил Роджер. — Которая «Офицеры».

— Хорошо, — согласилась Брианна и прочитала вслух: — «Саймон, сын Ловата»…

— Молодой Фокс, — перебил Роджер. — Сын Ловата. И еще пять имен, так?

Брианна покосилась на историка, но продолжила:

— «Уильям Чисхольм Фрэзер, лейтенант. Джордж Д’Амерд Фрэзер Шоу, капитан. Дункан Джозеф Фрэзер, лейтенант. Байард Мюррей Фрэзер, майор».

Брианна чуть побледнела, сделала паузу, чтобы сглотнуть слюну, и произнесла последнее имя:

— «Джеймс Александр Малькольм Маккензи Фрэзер, капитан». — Она опустила бумаги. — Мой отец.

Клэр, тоже побледнев, быстро подошла к дочери и взяла ее за руку.

— Да, — сказала она Роджеру. — Я знаю, что он отправился к Каллодену. После того как там… у круга камней… он расстался со мной, он решил вернуться на Каллоденское поле и помочь товарищам, которые боролись на стороне Карла Стюарта. Мы знаем, что он это сделал. — Клэр кивнула на папку. Папка лежала под настольной лампой и казалась таким невинным предметом. — Вы нашли их имена. Но… но… Джейми…

Сказанное вслух, одно это имя произвело на нее сильное действие: Клэр изо всех сил стиснула губы.

Настала очередь Брианны оказать поддержку.

— Ты же говорила, он собирался вернуться, — сказала она, ободряя мать светом синих глаз, — что он хотел увести своих людей с поля, а потом вернуться и принять бой.

Несколько пришедшая в себя Клэр кивнула.

— Он понимал, что убежать от англичан ему почти невозможно, и не хотел, чтобы его схватили, а потом повесили… и заявил, что предпочтет погибнуть на поле боя. Он был намерен так поступить.

Обернувшись к Роджеру, она обратила на него взор. Ее янтарные глаза всегда напоминали ему ястребиные, словно зрение ее было куда острее, чем у большинства.

— Не может быть, чтобы он остался в живых, — там столько было убито, а Джейми осознанно стремился к смерти!

При Каллодене под пушечными ядрами и мушкетными пулями пала почти половина армии хайлендеров. Но не Джейми Фрэзер.

— Да нет, — упрямо заявил Роджер. — Вот же у Линклатера определенно сказано.

Он открыл книгу в белом переплете под названием «Принц в вереске».

— «После сражения, — прочитал ученый, — восемнадцать раненых якобитских офицеров укрылись в крестьянской хижине близ вересковой пустоши, где они провели два дня без пищи и ухода. На исходе второго дня англичане нашли их и расстреляли. Избежал этой участи только один человек, некий Фрэзер из полка Ловата. Все прочие похоронены на опушке местной рощи». Видите? — Он положил книгу и выразительно глянул на женщин. — Офицер полка Ловата.

Роджер снова схватил список.

— Вот они! Все шестеро. Теперь мы понимаем, что человек в хижине не мог быть молодым Саймоном — он хорошо изученная фигура, и что с ним произошло, известно точно. С частью своих людей он, заметьте, не раненный, совершил отступление, с боями пробился на север и в конце концов добрался до замка Бофорт, того, что тут неподалеку.

Уэйкфилд показал куда-то за высокое окно, туда, где неясно светились вечерние огни Инвернесса.

— Однако человек, спасшийся из дома в Линахе, не был и одним из оставшихся офицеров — Уильямом, Джорджем, Дунканом или Байардом. Почему? — Он выхватил из папки следующую бумажку и почти торжественно ею помахал. — А потому, что все они погибли при Каллодене! Все четверо были убиты — я обнаружил их имена на поминальной табличке в церкви у Бьюли.

— О господи, — выдохнула Клэр и бессильно рухнула в старое крутящееся кожаное кресло, которое стояло у стола.

Наклонившись, она положила на стол руки и опустила на них голову. Разметавшиеся густые каштановые кудри скрыли ее лицо. Брианна, высокая стройная девушка с длинными, сияющими в свете лампы рыжими волосами, встревоженно склонилась над матерью.

— Но если он не умер… — осторожно начала она.

Клэр подняла голову.

— Но он мертв! — воскликнула она. Ее лицо застыло, и обозначились мелкие морщины у глаз. — Ради бога, прошло двести лет. Погиб ли он при Каллодене или не погиб — все равно он мертв!

От такого пыла матери Брианна отпрянула, опустила голову, и рыжие — такие же, как у отца, — волосы закрыли лицо.

— Вероятно, — прошептала она, и Роджер увидел, что Брианна еле удерживается от рыданий.

Совершенно неудивительно, подумал он. Сколько всего разом навалилось на бедняжку! Каково это — во-первых, обнаружить, что человек, которого она любила и всю жизнь называла «папа», на самом деле не ее отец; во-вторых, узнать, что ее настоящий отец — шотландский горец-хайлендер, живший двести лет назад; а в-третьих, осознать, что он пожертвовал собственной жизнью для спасения жены и ребенка и умер какой-то страшной смертью. Да уж, есть от чего прийти в смятение!

Роджер подошел к Брианне и коснулся ее руки. Она подняла на него блуждающий взгляд и слабо улыбнулась. Он заключил ее в сочувственные объятия, однако мельком подумал о том, как хорошо чувствовать ее в своих руках — такую теплую, нежную и вместе с тем упругую.

Клэр так и оставалась сидеть за столом. Ее ястребиные глаза чуть посветлели от воспоминаний. Она водила невидящим взглядом по стене кабинета, сверху донизу уставленной книгами, заметками и хрониками — наследством покойного преподобного Уэйкфилда, приемного отца Роджера.

Посмотрев туда же, Роджер обнаружил приглашение на ежегодное собрание Общества Белой Розы — компании энтузиастов-эксцентриков, до сегодняшнего дня борющихся за независимость Шотландии. На традиционных встречах они чтили память Карла Стюарта и его героических соратников-горцев.

Роджер кашлянул.

— Э-э… но если Джейми Фрэзер не погиб при Каллодене… — сказал он.

— Следовательно, он, вероятнее всего, умер после.

Клэр уставилась на него холодным спокойным взглядом.

— Вы не можете себе представить, что там было, — сказала она. — В Горной Шотландии царил голод — никто из них не брал в рот ни крошки несколько дней до битвы. Нам известно, что Джейми был ранен. Даже в случае, если он сумел спастись, не было никого… никого, кто мог бы о нем позаботиться.

Голос ее чуть дрогнул. Да, теперь она стала доктором, но ухаживать за больными и ранеными умела уже тогда, двести лет назад, когда прошла через круг стоящих камней и нашла свою судьбу с Джеймсом Александром Малькольмом Маккензи Фрэзером.

Роджер понимал чувства обеих гостий: высокой нежной девушки, которую он держал в объятиях, и неподвижно сидевшей за столом женщины, что застыла в решимости. Эта женщина прошла сквозь круг камней и совершила путешествие во времени; ее подозревали в шпионаже и арестовали как ведьму. Удивительное стечение обстоятельств вырвало ее из объятий первого мужа, Фрэнка Рэндалла; через три года второй муж, Джеймс Фрэзер, отчаянно пытавшийся спасти от верной смерти ее и еще не рожденного ребенка, отправил ее, беременную, назад через камни.

Роджер прекрасно понимал, что выпавших на ее долю страданий и приключений более чем достаточно, но прежде всего он был историком. Им двигал интерес ученого, не признающий ограничений морали, слишком сильный, чтобы придерживаться лишь сострадания. Более того, Уэйкфилд каким-то образом чувствовал, что в семейной трагедии, к которой он оказался причастен, незримо участвует еще один человек — Джейми Фрэзер.

— А если он не погиб при Каллодене, — более решительно начал он вновь, — можно попробовать узнать, что с ним произошло. Хотите, чтобы я это сделал?

Затаив дыхание, он ждал ответа и ощущал через рубашку теплое дыхание Брианны.

Джейми Фрэзер прожил свою жизнь и встретил свою смерть. Казалось, это очевидно, но Роджер счел, что обязан докопаться до истины. Он и сам толком не понимал зачем. Женщины Джейми Фрэзера имели право знать о нем все известные факты. Брианна вообще никогда его не видела и благодаря этим сведениям могла бы составить какой-то образ отца. А Клэр… Он уже задумался о том, о чем она сама если еще не стала размышлять, то, скорее всего, только из-за шока. Раз она дважды смогла преодолеть временной барьер, то, значит, хотя бы теоретически, это ей вновь удастся.

А коли Джейми Фрэзер не погиб при Каллодене…

В смутном янтаре глаз Роджер увидел искру понимания — та же мысль посетила и ее. Клэр, и так белокожая, побледнела так, что стала цвета лежавшего перед ней на столе ножа для бумаг из слоновой кости. Она стиснула нож с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

Несколько долгих минут она молча и пристально смотрела на Брианну, затем перевела взгляд на Роджера.

— Да, — чуть слышно сказала она. — Да. Выясните это для меня. Пожалуйста. Выясните.

Инвернесс, 9 мая 1968 года

По мосту через Несс шло много народу: люди торопились домой, к ужину. Роджер двигался впереди и закрывал меня от толпы своими широкими плечами.

Мое сердце гулко стучало о твердую книгу, которую я прижимала к груди. Я чувствовала это каждый раз, когда останавливалась и задумывалась, чем же мы занимаемся. Непонятно было, какое знание хуже: что Джейми не пережил Каллоден или что спасся.

Мы возвращались к дому преподобного; мост глухо гудел под нашими ногами.

— Эй, смотри, куда едешь! — крикнул Роджер и быстро отодвинул меня из-под колес велосипеда, водитель которого собирался на полной скорости проехать по мосту против движения.

— Извините! — бросил велосипедист и, просочившись между какими-то школьниками, махнул рукой.

Я осмотрелась в поисках Брианны рядом с собой, но ее нигде не было.

Мы провели день в Обществе охраны древностей. Брианна спустилась в подвал, в отдел кланов, чтобы сделать фотокопии документов, включенных Роджером в список.

— Вы так любезны, Роджер, приняв на себя такие хлопоты, — сказала я, намеренно громко, чтобы меня было слышно сквозь шум речной воды и гул движения.

— Да пустяки, — несколько смущенно ответил он и остановился, чтобы я могла его догнать. — Понимаете ли, мне интересно.

И он слегка улыбнулся.

— Вы же знаете: мы, историки, ненавидим нераскрытые тайны.

И Роджер кивнул, чтобы откинуть с лица темную челку, растрепанную порывом ветра.

О да, историков я знала. Прожила с историком двадцать лет. Фрэнк тоже не хотел оставить эту тайну. Впрочем, не хотел он и раскрывать ее на самом деле. Но два года назад Фрэнк умер, и теперь это было наше дело — мое и Брианны.

— Вы уже получили ответ от доктора Линклатера? — спросила я, когда мы зашли под мост.

Приближался вечер, но северное солнце все еще стояло высоко. Сквозь листву высаженных по берегу лаймов пробивались теплые лучи, которые окрашивали в розовый помещенный под мост гранитный кенотаф.

Роджер, щурясь от ветра, покачал головой.

— Нет, но ведь я написал ему только неделю назад. Если ответ не придет до понедельника, я позвоню. Не волнуйтесь, — улыбаясь, продолжил он, — я был очень осторожен и не рассказал никаких деталей, только общее направление исследования. Написал, что мне нужен список якобитов, прятавшихся в крестьянской хижине в Линахе после Каллоденской бойни, если он имеется, и, возможно, сохранившиеся сведения о человеке, избежавшем казни. И попросил указать мне на источники.

— Вы знакомы с Линклатером? — спросила я и сунула книги под мышку, чтобы моя левая рука отдохнула.

— Нет, но написал ему на бланке колледжа Баллиоль и аккуратно приплел мистера Чизрайта, моего старого руководителя, который действительно знает Линклатера.

Роджер хитро подмигнул, и я рассмеялась. Его ярко-зеленые глаза на смуглом лице сияли. Наверное, ему действительно интересна судьба Джейми, но было совершенно ясно, что им движет еще один, куда более сильный интерес — к Брианне. Мало того, я видела, что это чувство взаимно, однако не уверена, понимает ли это Роджер.

В кабинете покойного преподобного я с облегчением сложила книги на стол и рухнула в кресло у камина. Роджер же принес мне из кухни стакан лимонада.

Кисло-сладкий напиток помог мне перевести дух, но только я окинула взглядом стоявшую на столе книжную стопку, как сердце застучало сильнее.

Есть ли в них сведения о Джейми? Руки, державшие холодный стакан, неожиданно вспотели. Впрочем, я попыталась прогнать неуместные мысли. Не заглядывай так далеко вперед, предостерегла я себя. Посмотрим, что мы найдем, а потом разберемся.

Роджер изучал книжные корешки в надежде выбрать новый путь изысканий. Преподобный Уэйкфилд, приемный отец Роджера, помимо служения, оказался еще и историком-любителем, краеведом-энтузиастом и ужасным барахольщиком — шкафы были забиты старинными и современными книгами, редкими томами и массовыми брошюрами, журнальными подшивками и папками с вырезками из газет и прочим подобным хламом.

После некоторой паузы Роджер оперся на ближайшую к нему стопку. В ней были книги авторства Фрэнка — большой успех, если судить по отрывкам из рецензий на пыльных суперобложках.

— Вы это читали? — поинтересовался он, показав мне книгу под названием «Якобиты».

— Нет, — ответила я, отпила лимонада и поперхнулась. — Не могла.

После возвращения я категорически отказалась хоть как-то соприкасаться с текстами по истории Шотландии, хотя специализацией Фрэнка был в том числе восемнадцатый век. Я, вынужденная жить со знанием, что Джейми умер, стремилась обходить все, что могло мне о нем напомнить. Впрочем, из этого все равно ничего не вышло — попробуй-ка выкини его из головы, если перед глазами с утра до вечера своим существованием напоминает о нем Брианна. В любом случае, я не могла себя заставить читать что-либо, связанное с этим пустозвоном Красавчиком принцем Чарли[1] или его несчастными соратниками.

— Понятно. Я лишь предположил, что здесь можно найти что-то полезное.

Роджер покраснел и замолчал.

— А… э-э… ваш муж — я имею в виду Фрэнка, — поспешно добавил он. — Вы рассказывали ему… э-э… о…

Но окончательно смутился и не договорил.

— Конечно, рассказывала! — холодно парировала я. — Как вы это себе представляете? Я появляюсь на пороге его кабинета после трехлетнего отсутствия и спрашиваю: «Здравствуй, милый, что бы ты хотел сегодня на ужин?»

— Нет, конечно, нет, — пробормотал Роджер, отвернулся и впился взглядом в книги на полке, покраснев от смущения до кончиков ушей.

— Простите меня, — вздохнула я. — Вы задали правильный вопрос, просто рана еще не вполне зажила.

Правильнее говорить «совершенно не зажила». Острота полученной боли меня испугала и удивила. Отставив стакан, я решила, что для продолжения беседы мне понадобится что-то покрепче лимонада.

— Да, я все рассказала. О камнях, о Джейми. Обо всем.

Какое-то время Роджер молча изучал портрет Фрэнка на задней стороне обложки — с фотографии потомкам улыбался смуглый, красивый и худой автор.

— А он вам поверил? — тихо спросил Роджер.

Лимонад налип на губы, и перед ответом понадобилось их облизать.

— Нет, — сказала я. — Сначала нет. Он решил, что я сошла с ума, даже отправил к психиатру.

Я усмехнулась воспоминанию, хотя при нем кулаки у меня сами собой сжались от злости.

— А после этого? — Роджер повернул ко мне бледное лицо, сверкнув любопытными блестящими глазами. — Что он подумал?

Я глубоко вздохнула и зажмурилась.

— Не знаю.

Лаллиброх, ноябрь 1752 года

Когда мальчишки сообщали ему, что все тихо, он, приблизительно раз в месяц, пробирался в дом, чтобы побриться. Темной ночью, крадучись, как лис. Это все равно было рискованно, однако он считал, что бреется, чтобы окончательно не одичать, — бритье казалось тем, что поддерживало его связь с цивилизацией.

Он проскальзывал в дверь кухни, как тень. Его встречала улыбка Эуона или поцелуй сестры — и начиналось таинство преображения. Стоял приготовленный таз с кипятком, на столе лежала свежеправленая бритва, рядом с тем, что скоро превращалось в мыло для бритья. Иногда кузен Джаред присылал из Франции настоящее мыло, чаще же бриться приходилось домашним мылом, жиром, плохо обработанным щелоком, которое щипало глаза.

Преображение начиналось даже с первыми кухонными запахами — яркими, дразнящими, так не похожими на уже привычные болотные и лесные ароматы. Впрочем, по-настоящему он чувствовал себя человеком, только совершив ритуал — побрившись.

Домашние выучились не торопить его с разговорами, терпеливо ждали окончания бритья и понимали, что слова, после месяца одиночества, приходят к нему с трудом. Не потому, что ему нечего было сказать, скорее наоборот: в горле застревало слишком много слов, одновременно рвавшихся на волю в тот краткий промежуток, что был у него в распоряжении. Несколько минут тщательной подготовки требовались ему, чтобы свериться с мыслями и выбрать, что он скажет первым делом и кому.

Разумеется, всегда было и что послушать, и о чем узнать: об английских патрулях в округе, о новостях политики, об арестах и судах в Лондоне и Эдинбурге. Впрочем, все это терпит, первым делом нужно обсудить с Эуоном усадьбу, а с Дженни — детей. Ну а если все не увидят в том опасности, то можно будет даже привести сонных ребятишек, чтобы они поздоровались с дядей, обнялись с ним, расцеловались и, покачиваясь, вернулись в кровати.

— Скоро он станет мужчиной!

Он произнес эти слова в сентябре. Десятилетний старший сын Дженни, его тезка, сидел вместе со взрослыми за столом; он отчетливо осознавал и преимущества того, что он остался единственным мужчиной в доме, и ответственность, которая была на него возложена.

— Ну да, не хватало мне только волноваться еще и из-за этого обормота, — ехидно заметила сестра, но якобы незаметно дотронулась до плеча сына с явной гордостью, несколько противоречившей сказанному.

— Что слышно об Эуоне?

Муж сестры опять, уже в четвертый раз, попал под арест по подозрению в пособничестве якобитам. Три недели назад его отправили в Инвернесс.

Покачав головой, Дженни поставила на стол блюдо с крышкой, открыла — и сквозь дырку, проколотую в румяной корочке пирога, пошел такой аромат, что у него потекли слюнки.

— Не о чем тревожиться, — спокойно заметила Дженни, выкладывая пирог на тарелку; однако пролегшая между бровями морщинка выдавала ее озабоченность. — Я послала Фергюса, чтобы тот предъявил им акт переуступки и бумаги, которые Эуону выдали при увольнении из полка. Они убедятся, что он не лэрд Лаллиброха и, получается, взять с него нечего, и сразу отпустят его домой.

Бросив взгляд на сына, она взялась за кувшин с элем, добавив:

— И черта с два они докажут, что малое дитя — изменник и бунтовщик.

В ее суровом голосе слышалось удовлетворение от бессилия английского суда.

Акт переуступки, подтверждавший факт передачи титула лэрда Лаллиброха от старшего Джейми к младшему, чернила на котором были во многих местах размыты дождем, уже не раз возникал в судах и блокировал попытки короны конфисковать имение как собственность бунтовщика-якобита.

Но все хорошее когда-нибудь кончается; приходило время уходить из тепла родного дома. Сразу за порогом он чувствовал, как вместе с теплом и уютом он теряет чувство причастности к семье. Бывало, он хранил иллюзию почти всю дорогу до пещеры, чаще же она исчезала почти сразу, унесенная холодным ветром с сильным привкусом гари.

Англичане сожгли три фермы за верхним полем. Хью Кирби и Джеффа Мюррея схватили прямо у очагов, вытащили на улицу и застрелили у порога, не сказав ни слова, не предъявив никаких официальных обвинений. Молодого Джо Фрэзера успела предупредить жена (она заметила англичан), он сумел бежать и три недели жил с Джейми в пещере, пока солдаты не ушли, забрав Эуона.

В октябре он увиделся со старшими мальчиками: Фергюсом, подростком-французом, которого он вытащил из парижского притона, и его лучшим другом Рэбби Макнабом, сыном кухарки.

Он аккуратно провел бритвой по щеке и вдоль челюсти, вытер мыльную бритву о край тазика и тут краем глаза увидел, как Рэбби Макнаб смотрит на него восхищенно и с легкой завистью. Чуть повернувшись, он обнаружил, что на него с открытыми ртами уставились трое парнишек: Рэбби, Фергюс и юный Джейми.

— Что, никогда раньше не видели, как люди бреются? — спросил он, вздернув брови.

Рэбби с Фергюсом переглянулись, однако предоставили слово формальному владельцу усадьбы.

— Ну… да, дядя, — покраснев, забормотал он. — Но… я хочу сказать…

Он запнулся и покраснел еще сильнее.

— Когда папы нет дома, да и когда он есть, мы нечасто видим, как он бреется, и… ну… у тебя на лице столько волос, дядя, после целого месяца… и мы так рады тебя видеть… и…

При этих словах Джейми внезапно понял, что мальчишки воспринимают его как романтического персонажа. Живет один в пещере, охотится с наступлением темноты, появляется из туманной ночи весь грязный, заросший, покрытый ярко-рыжей щетиной. Конечно, в их возрасте кажется, что жить изгоем и скрываться в сырой тесной пещере посреди вересковой пустоши — это замечательное приключение. В свои пятнадцать, шестнадцать и десять лет они даже не подозревают, как могут мучить вина, горькое одиночество или бремя ответственности, от которого невозможно освободиться.

Впрочем, они, наверное, понимают, что такое страх. Страх плена, боли, смерти. Но страх одиночества, постоянного пребывания наедине с собой, приводящего к безумию, — это совсем другое дело. Как и непреходящая тревога о том, как бы не навлечь на них беду. Но об этом они уж точно либо никогда не задумывались, либо с беспечностью, свойственной юности, отгоняли от себя подобные мысли, уверенные в своем бессмертии.

— Ну хорошо, — сказал он, небрежно повернувшись к зеркальцу; молодой Джейми окончательно сбился и замолк. — Мужчина для того и рождается, чтобы познать печаль и обрасти бакенбардами. Это одно из проклятий Адама.

— Адама?

Фергюс был явно озадачен, при этом его друзья делали вид, будто понимают, о чем речь. Фергюсу же стесняться было нечего: ему, иноземцу, неведение прощалось.

— Его самого, праотца Адама.

Джейми втянул верхнюю губу и осторожно поскоблил верхнюю губу.

— Вначале, когда Господь сотворил человека, подбородок у Адама был безволосый, как и у Евы. И тела у обоих были гладкими, как у младенцев, — добавил он, заметив, как взгляд племянника метнулся к паху Рэбби.

Хотя борода у Рэбби еще не росла, темный пушок над верхней губой наводил на мысль о растительности в других местах.

— Но когда ангел с огненным мечом изгнал их из Эдема и они оказались за райскими вратами, как подбородок Адама немедленно начал чесаться и на нем появилась щетина. С тех пор мужчина обречен на бритье.

Джейми закончил бритье своего подбородка и отвесил зрителям театральный поклон.

— А остальные волосы? — спросил Рэбби. — Вы ведь их там не бреете!

Молодой Джейми от этих слов фыркнул от смеха и опять покраснел как маков цвет.

— Слава богу, что там, где волосы не видны, можно обойтись и так, — невозмутимо отозвался старший тезка. — А то потребовалась бы весьма твердая рука. Правда, можно было бы справиться без зеркала.

Все расхохотались.

— А леди? — спросил Фергюс.

На слове «леди» его голос сорвался, что вызвало новый взрыв смеха.

— Конечно, у les filles, девиц, там тоже есть волосы, но они их не бреют. Обычно не бреют, — поспешно поправился он, видимо, припомнив какой-то эпизод из прошлой жизни в борделе.

Шаги в коридоре известили Джейми о приближении сестры.

— Ну, у леди это вовсе даже и не проклятие, — заявил он восхищенной аудитории и аккуратно выплеснул содержимое бритвенного тазика в открытое окно. — Господь даровал им растительность в утешение мужчинам. Когда вы, джентльмены, получите привилегию увидеть женщину, не обремененную одеждой, — он покосился на дверь и доверительно понизил голос, — вы заметите, что волосы там растут словно стрела, указывающая путь. Поняли? Чтобы бедный невежественный мужчина не сбился с верной дороги.

Он важно отвернулся от мальчишек, которые хохотали, затыкая себе рты, и вдруг ему стало стыдно: беременная сестра, медленно переваливаясь с боку на бок, несла им поднос с его ужином, держа его на уже сильно выступавшем животе. И шутки, отпущенные им ради преходящего ощущения товарищества, показались ему оскорбительными и неуместными.

— Тише! — рявкнул Джейми.

Смех оборвался, ребята недоуменно смотрели на него. Джейми торопливо отобрал у Дженни поднос и поставил.

Жаркое из бекона и козлятины так восхитительно пахло, что Фергюс непроизвольно сглотнул слюну.

Джейми, конечно, понимал, что его встречают самой лучшей едой, намеренно припасенной. Это и так было понятно, хватало лишь взгляда на изможденные лица домашних. Впрочем, он приносил гостинцы: пойманных в силки кроликов и куропаток, иногда яйца ржанки, вынутые из гнезда; однако его подношения не могли насытить всех жителей дома, где кормились не только хозяева и слуги, но и члены семей погибших Кирби и Мюррея. Вдовам и детям арендаторов придется потерпеть по крайней мере до весны, а ему следует как угодно извернуться, но их прокормить.

— Присядь, — попросил он сестру и, взяв за руку, осторожно усадил на лавку возле себя.

Удивленная Дженни, которая, как правило, прислуживала ему во время визитов, явственно обрадовалась. Было уже поздно, и Дженни устала, что читалось по кругам вокруг ее глаз.

Джейми отложил себе немаленькую порцию жаркого и твердо придвинул блюдо с оставшейся козлятиной к сестре.

— Это все тебе! — возразила она. — Я уже ела.

— Мало, — отрубил Джейми. — Тебе и будущему младенцу нужно больше, ты должна есть за двоих, — добавил он, зная, что сестра не сможет отказаться от пищи ради ребенка под сердцем.

И, помедлив, Дженни стала есть.

Миновало уже три недели, но Эуон не вернулся, о нем и вовсе не было известий. Фергюс несколько дней тоже не приходил в пещеру, и Джейми мучительно беспокоился о домашних и их делах. Вдобавок ко всему оленя все домашние едоки уже давно доели, а огород в холодное время года выручал мало.

В конце концов волнение усилилось так, что Джейми решил проверить вечером силки и, несмотря на риск, проведать дом.

Как обычно, он надел серо-коричневый колпак из грубой шерсти, надежно прикрывший рыжую шевелюру, которая в любой момент могла засветиться в вечерних лучах. Разумеется, у патруля могли вызвать подозрения и его рост и осанка, но Джейми полагал, что лучше умеет замечать опасность и быстро бегать, да и окрестности знает лучше, с ним в этом могли побороться и местные зайцы.

Возле усадьбы он удивился тишине. Для дома, полного детей (пятеро потомков Дженни, шестеро отпрысков арендаторов, не говоря о Фергюсе и Рэбби Макнабе, которые, хоть и считали себя взрослыми, то и дело с визгом гонялись друг за другом по конюшням), это казалось очень странным.

Джейми вошел через черный ход и прислушался: настораживала непривычная пустота. Дверь по одну руку от него вела в кладовку, по другую — в буфетную и кухню. Несколько мгновений он стоял как вкопанный, впитывая и обдумывая запахи и еле слышные звуки. Нет, дом не был пуст, об этом говорили доносившиеся из-за обитой тканью кухонной двери ритмичные скребки и позвякивание.

Услышав эти успокаивающие, домашние звуки, Джейми решился осторожно приоткрыть дверь. Его сестра Дженни, одна, если не считать младенца во чреве, стояла у стола, помешивая что-то в желтой миске.

— Что ты здесь делаешь? А где миссис Крук?

— Джейми! — воскликнула беременная, побледнев и выронив ложку. — Господи, — она прижала руку к груди и закрыла глаза, — ты напугал меня до смерти.

Затем она открыла глаза, такие же синие, как у брата, и уставилась вопросительным взглядом.

— Что, во имя Пресвятой Девы, ты вообще здесь делаешь? Я ждала тебя только через неделю, не раньше.

— Фергюс давненько не наведывался в горы, вот я и забеспокоился, — признался он.

— Джейми, ты прелесть.

С лица пропала бледность, вместо нее появилась приветливая улыбка. Она подошла к брату и обняла. Из-за живота вышло немного неуклюже, но искренне. На миг он прижался щекой к ее макушке, вдыхая сложную смесь ароматов воска, корицы, самодельного мыла и шерсти. Сегодня, как ему показалось, к ним добавился еще один — от нее пахнуло грудным молоком.

— А где все? — спросил Джейми, неохотно выпустив сестру из объятий.

— Так ведь миссис Крук умерла, — ответила она, и между бровями углубилась еле заметная морщинка.

— Вот как? — Он тихо перекрестился. — Какая жалость.

Миссис Крук служила в усадьбе сначала горничной, а потом домоправительницей с тех пор, как поженились их родители, то есть больше сорока лет.

— Когда?

— Вчера утром. Ее кончина была ожидаемой, отошла она мирно, как и хотела, в своей постели, и отец Макмартри прочел над ней молитву.

Джейми задумчиво посмотрел на дверь, ведшую в комнаты для прислуги, которые были расположены за кухней.

Дженни покачала головой.

— Нет. Я предложила ее сыну провести прощальное бдение у нас, но Круки рассудили, что в нынешней ситуации…

На ее лице читалось все: и отсутствие Эуона, и страх перед англичанами, рыскавшими по округе, и бегство арендаторов, и недостаток провизии, и то, что ее брату приходится прятаться в пещере.

— …им лучше провести его в Брох-Мордхе, в доме ее сестры. Туда все и пошли. Ну а я сказала, — она улыбнулась, лукаво приподняв бровь, — что нехорошо себя чувствую и лучше останусь дома. Честно говоря, мне хотелось лишь провести несколько часов в тишине и покое.

— Ну вот, а я сдуру заявился и все испортил, — сокрушенно сказал Джейми. — Может, мне уйти?

— Ну нет, братец, — с любовью в голосе промолвила Дженни, — садись, а я буду готовить ужин.

— А что ожидается на ужин? — спросил он, с надеждой принюхиваясь.

— Зависит от того, что ты принес, — ответила сестра.

Она тяжело передвигалась по кухне, доставая необходимое из ящиков кухонного шкафа и останавливаясь, чтобы помешать варево в стоявшем на огне большом чугунке, над которым поднимался пар.

— Если ты принес мясо, съедим его. Если нет, то будет похлебка на голяшке.

Представив себе ячмень в бульоне из соленой туши, купленной им два месяца назад, Джейми поморщился.

— Слава богу, обойдемся без солонины. Мне нынче повезло.

Он открыл свой мешок и вывалил на стол три серые заячьи тушки.

— Я еще и нарвал дикого терна, — добавил он, вытрясая содержимое своей серой шляпы, основательно заляпанной красным соком.

Глаза Дженни вспыхнули.

— Пирог с зайчатиной, вот здорово! Смородины, правда, нет, но терн ничуть не хуже, а масла у меня, слава богу, достаточно. — Уловив чуть заметное шевеление в сером мехе, она метко хлопнула ладонью по столу. — Джейми, вынес бы ты их наружу да содрал шкуру, а то, не ровен час, блохи разбегутся по всей кухне.

Вернувшись с освежеванными тушками, он увидел, что Дженни в припорошенном мукой переднике уже замесила тесто для пирога.

— Джейми, разруби косточки и порежь мясо на ломтики, — попросила она, задумчиво глядя в книгу «Рецепты миссис Макклинток для стряпни и выпечки», лежавшую рядом с противнем.

— Но ведь ты можешь запечь зайчатину и без этой книжки?

Он взял с крышки ящика для утвари большой деревянный молоток для дробления костей, взвесил в руке и невольно поморщился. Несколько лет назад в английской тюрьме такой же киянкой ему раздробили правую кисть, и нежданные воспоминания нельзя было назвать приятными. Впрочем, это не помешало ему энергично взяться за отбивание заячьих тушек.

— В общем, могу, — рассеянно отозвалась сестра, перелистывая страницы. — Просто когда не хватает половины необходимых составляющих, в книге можно найти советы, что чем заменить.

Она нахмурилась, глядя на страницу.

— Обычно я использую для соуса кларет, но кларета в доме нет, остался только бочонок, принадлежавший Джареду, но его я трогать не хочу — он нам еще может пригодиться.

Джейми знал, зачем может понадобиться кларет. Бочонок годился на взятку какому-нибудь чиновнику для скорейшего освобождения Эуона или, на худой конец, чтобы узнать что-то о его судьбе.

Он тайком бросил взгляд на округлившийся живот сестры. Конечно, мужчине о таких вещах судить трудно, но насколько он понимал, до родов осталось совсем недолго.

Вдруг Джейми сунул свой клинок в кипяток, булькавший в котелке, затем вытер и спрятал в ножны.

— Для чего ты так сделал, Джейми?

Обернувшись, он понял, что Дженни уставилась на него в упор. Из-под чепчика выбились темные локоны, и Джейми с грустью заметил, что в черные кудри пробрался седой волос.

— А. — Он задумчиво вернулся к тушке зайца. — Клэр считала, что прежде чем резать еду, требуется опустить нож в кипящую воду.

Дженни так осторожно подняла брови, что Джейми это скорее почувствовал. Сестра спросила его о Клэр лишь однажды, после того как он вернулся после битвы, чуть живой, почти без памяти. «Она ушла, — отрезал он тогда и отвернулся. — Никогда не говори при мне ее имя».

Дженни послушно молчала и никогда об этом не заговаривала.

Непонятно, отчего он сегодня вспомнил Клэр, возможно, из-за снов. Ему снились разные сны, но все они были наполнены ее образом; и часто ему казалось, что Клэр только мгновение назад находилась рядом, так близко, что он мог до нее дотронуться, но потом вновь пропадала куда-то.

Иногда он мог бы поклясться, что ощущал ее аромат — дразнящий запах листьев и мускус пряных трав. Бывало, он изливался во сне и стыдился этого. Пытаясь отвлечься, Джейми кивнул на выпирающий живот сестры.

— Скоро уже? — спросил он. — Ты похожа на дождевик, ткни — и пфф!

Для наглядности он резко разжал кулак.

— Ну да, конечно, — прыснула сестра, — знаешь, мне бы очень хотелось, чтобы было пфф, и все.

Выгнувшись, она потерла спину, отчего живот опасно выпятился. Джейми даже прижался к стене, чтобы освободить место.

— А скоро ли, так все может произойти когда угодно. Скоро, очень скоро, но трудно сказать точно.

Дженни отмерила чашкой муку. Джейми мрачно отметил, что муки почти не осталось.

— Как настанет время, пошли кого-нибудь в пещеру, — внезапно предложил он. — Я приду, несмотря на патрули.

Дженни остановилась и воззрилась на брата.

— Зачем?

— Ну, раз Эуона здесь нет… — неопределенно ответил он.

При этом Джейми продолжил ловко разделывать тушку. Несколько быстрых разрезов, три удара молотком — и вот отбитый заяц готов для приготовления.

— А чем бы мне помог Эуон? — хмыкнула Дженни и потянулась за сливочным маслом.

Джейми тоже хмыкнул и сел так, чтобы удобнее было разделывать кроликов. Живот Дженни очутился точно перед его глазами, и хорошо было видно беспокойное шевеление нового создания. Не удержавшись, Джейми коснулся рукой живого шара и почувствовал мощнейшие толчки обитателя чрева, которому надоело сидеть в заточении.

— Как начнется, пришли Фергюса, — повторил он.

Сестра досадливо скосилась и ударила ложкой по его руке.

— Говорят тебе: твои услуги здесь лишние! Господи, братец, и без тебя хлопот полон рот: в доме толпа, припасы кончаются, Эуон в кутузке, а в Инвернессе некуда деваться от красных мундиров, куда ни посмотришь, они повсюду. Только волнений за тебя мне и не хватает. А вдруг попадешься?!

— Чего за меня-то волноваться, я как-нибудь и сам обойдусь.

Отвернувшись, Джейми принялся резать мясо.

— Ну и прекрасно, обходись, сиди на холме, — заявила Дженни, скосив на брата взгляд. — У меня уже есть шестеро детей, и до сих пор я как-то справлялась, верно? Думаю, и сейчас справлюсь.

— Выходит, спор окончен? — поинтересовался Джейми.

— Конечно! Надеюсь, у тебя хватит здравомыслия сидеть в пещере?

— Ничего подобного, я спущусь.

Дженни уставилась на него сердитым взглядом.

— Да уж, ты, наверное, самый большой упрямец отсюда до самого Абердина!

Брат поднял на нее глаза и улыбнулся.

— Возможно, и так, — заметил Джейми и, потянувшись, погладил сестру по животу. — А может, и нет. Однако я приду, так что пришли за мной Фергюса, когда придет пора.

Через три дня по склону к пещере подошел Фергюс. Он сбился с дороги и так шумел в кустах, что Джейми узнал о приближении гостя задолго до того, как тот добрался до пещеры.

— Милорд… — с ходу затараторил парнишка.

Джейми быстро набросил на плечи плащ и метнулся мимо Фергюса вниз, домой.

— Но, милорд… — закричал ему вслед запыхавшийся Фергюс. — Милорд, солдаты…

— Солдаты?

Джейми резко остановился и стал нетерпеливо ждать, когда мальчишка приблизится к нему.

— Какие еще солдаты? — спросил он Фергюса, который с трудом сделал последние шаги.

— Английские драгуны, милорд. Миледи послала меня передать, чтобы вы ни в коем случае не выходили из убежища. Один из наших людей видел вчера солдат, разбивших лагерь возле Данмагласа.

— Проклятье!

— Да, милорд.

Фергюс, уставший от бега, уселся на камень, высоко вздымая свою узкую грудь.

Джейми задумался. Он не понимал, как лучше поступить. Всем своим естеством он противился возвращению в убежище. Его переполняло возбуждение, принесенное известием Фергюса, потому, казалось, не было ничего хуже, чем вновь спрятаться в пещере под камнем, как змея.

Джейми уставился на мальчишку, силуэт которого уже отчетливо виднелся на фоне кустарника, впрочем, лицо все еще казалось неясным бледным пятном с темными пятнами на месте глаз. «Что-то тут не так», — забормотал Джейми себе под нос. С чего бы это сестра решила послать гонца в такой неурочный час?

Если нужно было немедленно предупредить его о драгунах, лучше бы отправить Фергюса ночью. Если же не наблюдалось никакой срочности, можно было подождать до следующих сумерек. Да, все ясно: Дженни явно решила, что следующей ночью у нее может и не найтись возможности предупредить брата.

— Что с моей сестрой? — спросил Джейми.

— Все хорошо, милорд, очень хорошо!

Подозрения Джейми только укрепились: Фергюс говорил ужасно искренне.

— Схватки не начались? — поинтересовался он.

— Нет, милорд! Конечно, нет!

Склонившись, Джейми схватил плечо Фергюса, как в клещи. Хрупкие кости подростка напомнили о недавно разделанных кроликах. Впрочем, времени церемониться не было, и Джейми усилил хватку. Парнишка заизвивался от боли.

— Говори правду, малый, — скомандовал Джейми.

— Но милорд! Это правда!

Джейми сжал пальцы еще крепче.

— Она запретила мне говорить?

Должно быть, четкий запрет касался только родов, поэтому Фергюс решил, что может это сказать, и с очевидным облегчением ответил:

— Да, милорд!

— Ага!

Джейми отпустил мальчика, который тут же вскочил и, разминая худое плечо, затараторил:

— Она сказала, милорд, что я ничего другого не должен вам говорить, только о солдатах, потому что, если скажу, она отрежет мне все причиндалы и сварит их, как колбасу с репой.

Услышав угрозу, Джейми не удержался от улыбки.

— Может, у нас и мало провизии, — успокоил он мальчика, — но не настолько.

Над черными силуэтами сосен уже проступало ясное розовое свечение: на горизонте всходило солнце.

— Тогда пойдем, скоро рассвет.

Несмотря на ранний час, тишины в доме не было и в помине. То, что в Лаллиброхе что-то происходит, стало бы понятно каждому. Посреди двора стоял котел для выварки одежды, но огонь под ним не горел, и вода давно остыла. Из коровника доносилось отчаянное мычание коровы, требовавшей ее подоить, а в загоне рядом требовательно блеяли козы, желавшие того же.

Под ноги Джейми, вошедшего во двор, немедленно бросились три громко кудахтавшие курицы: за ними гнался терьер Джеху, знаменитый охотник на крыс.

От удивления и возмущения (что, мол, за дела такие?) Джейми так поддал собаке под брюхо, что терьер взлетел в воздух. Пес удивленно взвизгнул, шлепнулся на землю, после чего от греха подальше скрылся.

В гостиной сидели младшие дети, старшие мальчики, Мэри Макнаб и еще одна служанка, суровая вдова миссис Кирби. Миссис Кирби читала вслух выдержки из Библии.

— «И не Адам прельщен, но жена, прельстившись, впала в преступление», — декламировала она.

Послышался громкий протяжный крик сверху, то ли дело повторявшийся. Видимо, стремясь донести до всех смысл Писания, вдова помолчала, а затем вновь приступила к чтению. Своими светлыми, влажными, как устрицы, глазами она посмотрела в потолок, а потом обвела взглядом испуганную и растерянную аудиторию.

— «Впрочем, спасется через чадородие, если пребудет в вере и любви и в святости с целомудрием»[2].

Китти бурно зарыдала и припала к плечу сестры. Мэгги Элен покраснела, отчего россыпь ее веснушек стала почти не видна, а ее старший брат от постоянных криков побледнел, как мертвец.

— Миссис Кирби, — произнес появившийся в комнате Джейми, — соблаговолите прекратить.

Тон был вполне вежливым, но взгляд Джейми, очевидно, отличался теми же свойствами, как тот, что встретил бедный Джеху перед своим примечательным полетом в результате контакта с сапогом. Миссис Кирби осеклась, ахнула и уронила Библию.

Джейми нагнулся, поднял книгу и показал миссис Кирби зубы. На улыбку не очень походило, но привело к удивительным последствиям: миссис Кирби побледнела и прижала пухлые руки к груди.

— Наверное, вам лучше пойти на кухню, чтобы заняться делом? — спросил Джейми, подняв голову.

Кухарка Сьюзи вылетела за дверь, словно несомый ветром осенний лист. Миссис Кирби, сохраняя достоинство, прошествовала следом.

Джейми, обрадованный своей победой, быстро приспособил всех к делу: вдове Мюррея и ее дочерям велел заняться стиркой, маленьких детей под присмотром Мэри Макнаб послал ловить кур, старшие ребята облегченно отправились заботиться о корове и козах.

Комната наконец опустела, и он задумался. Что же делать дальше? Казалось бы, долг звал находиться наготове, но Джейми прекрасно понимал, что Дженни права и он ей ничем и никак не сможет помочь. Во дворе стоял на привязи чей-то мул, и это означало, что повивальная бабка уже наверху и помогает роженице.

От беспокойства он не мог оставаться на месте и потому мерил шагами гостиную, держа в руках Библию, и хватался за все подряд. Вот поцарапанная и расколотая книжная полка Дженни, это результат прошлогоднего визита «красных мундиров». А вот большой серебряный поднос для фруктов и цветов, вделанный в середину стола, он не влезал в солдатский ранец, и драгоценную вещь попортили прикладами от досады, но оставили на месте, даже не выломали. Да уж, поживиться у них англичанам так и не удалось. Разумеется, кое-что они смогли позаимствовать, однако то, что действительно представляло ценность, в том числе вино Джареда, надежно спрятали в убежище священника — потайной каморке без окон, какие начиная с шестнадцатого века, когда католичество в Англии подпало под запрет, стали устраивать джентльмены-католики в своих жилищах как укрытие для духовных пастырей[3].

От очередного долгого стона Джейми невольно покосился на семейную Библию в своей руке и почти неосознанно раскрыл ее на первой странице с хроникой браков, рождений и смертей членов семьи.

Первая запись свидетельствовала о браке их родителей. Брайан Фрэзер и Элен Маккензи. Разборчивым округлым почерком матери были написаны имена и дата свадьбы, а ниже размашистыми каракулями отца — короткая приписка, гласившая: «Брак по любви». Красноречивое примечание: в следующей строке, записанной месяца через два, было засвидетельствовано рождение Уилли.

Как обычно, прочитав это, Джейми улыбнулся и посмотрел на собственный портрет: он, лет двух, красовался на картине рядом с Уилли и Брэном, крупной оленьей борзой. Это была единственная память об Уилли, скончавшемся в одиннадцать лет от оспы. Картина была с дырой, последствием штыкового удара, отразившего крушение надежд своего прежнего владельца.

— А если бы ты не умер, — тихо спросил Джейми мальчика на картине, — что тогда?

Действительно, что тогда? Он задержался взглядом на последней записи: «Кэтлин Мэйзри Мюррей, родилась — декабря 1749 года, умерла — декабря 1749 года» и закрыл Библию.

И это тоже вопросы. Не явись красные мундиры в тот день, второго декабря, может, и Дженни не родила бы до срока? А было бы лучше, если б у них было вдоволь провизии и сестра не голодала?

— Кто знает? — вновь спросил он портрет.

Рука нарисованного старшего брата покоилась на его плече, и он помнил, что всегда чувствовал себя уверенно, когда Уилли стоял позади.

Раздался еще один крик, и от ужаса Джейми непроизвольно сжал Библию.

— Молись за нас, брат, — прошептал он, перекрестился, вернул книгу на место и отправился на помощь старшим мальчикам.

Впрочем, он оказался не особенно нужен. Рэбби и Фергюс прекрасно ухаживали за немногочисленной оставшейся скотиной, а десятилетний маленький Джейми был вполне крепок и сообразителен и успешно помогал. Джейми поискал себе занятие, затем прихватил охапку сена и понес вниз по склону к мулу повитухи. Когда сено закончится, придется зарезать корову: в отличие от коз зимой ей не хватит еды на склонах, хотя младшие дети и таскают ей траву. Если повезет, на солонине можно продержаться до весны.

Он вернулся в коровник. Увидев Джейми, Фергюс, который сгребал навоз, дерзко вздернул костлявый подбородок:

— Надеюсь, у повивальной бабки хорошая репутация. Ведь нельзя же доверять мадам заботам простой крестьянки?

— Я-то откуда знаю? — сердито ответил Джейми. — Я ее не звал.

Старая повитуха, помогавшая появиться на свет всем предыдущим детям Мюрреев, миссис Мартинс, как и многие другие, умерла в голод, что случился через год после Каллодена. Новая повивальная бабка, миссис Иннес, оказалась гораздо моложе; Джейми лишь уповал на ее знания и опыт и на то, что она понимает, что делает.

Но тут в разговор встрял Рэбби.

— Ну и что ты имеешь в виду под словом «крестьянка»? — хмуро пробурчал он Фергюсу. — Ты ведь сам крестьянин, или, может, ты этого еще не заметил?

Если бы Фергюс не был на несколько дюймов ниже Рэбби, отчего ему приходилось беседовать с ним, запрокинув голову, его взгляд можно было бы назвать высокомерным.

— Совершенно неважно, крестьянин я или не крестьянин, — важно заявил он. — Я же не бабка!

— Конечно, ты балабол и хвастун!

Вдруг Рэбби сильно пнул Фергюса, так что тот упал на пол конюшни, даже пикнуть не успел. Однако он быстро вскочил и бросился было на хохотавшего обидчика, но Джейми удержал Фергюса, схватив за ворот.

— Нет уж, — заметил он. — От сена и так мало что осталось, незачем приводить в негодность то, что есть.

Джейми отпустил Фергюса и спросил в надежде отвлечь от драки:

— Разве ты смыслишь что-нибудь в повивальном деле?

— А как же, милорд, — важно ответил парнишка. — Когда я служил у мадам Элизы, многие ее девицы оказывались в постели.

— Ну, кто бы в этом сомневался, — буркнул Джейми. — Но мы, кажется, говорим о родах.

— Ну да, а о чем же еще? Многие из них производили на свет детей, да и я сам там родился, — приосанился Фергюс.

— Ну надо же. — Джейми с трудом удержался от смеха. — И что же, ты внимательно наблюдал за процессом родов и таким образом приобрел свои глубокие познания?

Сарказм хозяина Фергюс решил не заметить.

— Конечно, — ответил он деловито. — Сначала повивальная бабка кладет под кровать нож, чтобы отрезать боль.

— Что-то я в этом не уверен, — пробормотал Рэбби. — Во всяком случае, не очень похоже.

В амбаре крики роженицы не казались такими громкими, но избежать их не удавалось.

— А еще берут яйцо, благословляют святой водой и кладут в ногах, чтобы роды прошли легко, — задумчиво произнес Фергюс и нахмурился. — Яйцо-то бабке я сам дал, только вот, боюсь, она не знала, зачем оно. А я хранил это яйцо весь последний месяц, — простодушно продолжил парень, — потому что курицы теперь редко несутся. Хотел быть уверенным в том, что оно будет под рукой, когда понадобится. Ну а после родов, — воодушевленно продолжил мальчик, оставив свои сомнения в связи с яйцом, — повитухе следует приготовить из последа чай и дать его выпить родильнице, чтобы у той было много молока.

Рэбби произвел звуки, явственно свидетельствовавшие о рвотных позывах.

— Из последа? — недоверчиво воскликнул он. — О господи!

У Джейми тоже подкатил комок к горлу от подобного погружения в современную медицину.

— Ну как же, — стремясь сменить тему, сообщил он Рэбби, — ты же знаешь, французишки едят лягушек. И улиток. Им, видать, и послед уже не страшен.

При этом он подумал, что, если так пойдет дело, всем им вскоре придется перейти на лягушек и улиток, но благоразумно решил не делиться с остальными своими размышлениями.

Рэбби сделал вид, что его сейчас вырвет.

— Ох уж эти французишки!

Находившийся рядом Фергюс быстро развернулся и взмахнул кулаком. Он казался слишком маленьким и тощим для своих лет, однако был сильным и ловким и еще в раннем детстве, проведенном на парижских улицах среди воров, научился молниеносно бить в болезненные места. Получив кулаком под дых, Рэбби сложился пополам, издав звук, подобный тому, какой производит свиной мочевой пузырь, если на него наступить.

— Будь любезен разговаривать с порядочными людьми почтительно, — надменно заявил Фергюс, в то время как побагровевший Рэбби ловил ртом воздух, словно вытащенная на сушу рыба.

Мальчишка глядел с таким забавным видом, что Джейми, несмотря на тревогу за сестру и досаду на драку, чуть не расхохотался.

— А ну, щенки, не распускайте лапы, — начал было он, но тут маленький Джейми, до той поры молчавший и слушавший, внезапно вскрикнул.

— Что такое?

Джейми развернулся и неосознанно схватился за пистолет, который всегда был при нем на случай появления английского патруля.

— Вороны, — сказал он негромко и почувствовал, что волосы встали дыбом.

Появление этих вестников войны и смерти возле дома, да еще во время родов, было наиболее дурным предзнаменованием из всех возможных. Больше того, одна отвратительная птица, не обращая ни на кого внимания, уселась на конек крыши.

Он порывисто вытащил пистолет из-за пояса и хорошо прицелился. До крыши было довольно далеко, да и целиться следовало снизу вверх, однако же…

Пистолет дернулся, и ворон разлетелся облачком черных перьев. Его товарищи взмыли в воздух, словно сдутые взрывом, и скрылись, судорожно маша крыльями. Их хриплые крики быстро растаяли в зимнем воздухе.

— Mon Dieu! — восхищенно воскликнул Фергюс. — C’est bien, ça![4]

— Да, славный выстрел, сэр!

Все еще красный Рэбби, переводя дух, указал подбородком на дом.

— Гляньте, сэр, это повитуха?

Чтобы понять, что происходит снаружи, миссис Иннес высунула из окна второго этажа белокурую голову. Возможно, она забеспокоилась из-за выстрела, не предвещавшего ничего хорошего. Джейми вышел в конюшенный двор и успокаивающе замахал рукой.

— Все в порядке! — крикнул он. — Так, случайный выстрел.

Он не хотел говорить о воронах, чтобы повитуха не передала это Дженни.

— Идите сюда! — закричала миссис Иннес, не обратив на сказанное никакого внимания. — Младенец появился на свет, ваша сестра требует вас к себе!

Дженни приоткрыла один свой синий глаз, чуть раскосый, как и у брата.

— Значит, ты все-таки пришел, да?

— Ну, должен же хоть кто-то тут помолиться за тебя, решил я, — мрачно проговорил Джейми.

Дженни прикрыла глаз и слабо улыбнулась. Как она похожа на картину, которую он когда-то видел во Франции, подумал он, — старинную картину, хорошую, хоть и кисти какого-то итальяшки.

— Ты дурачок, ну и славно, — прошептала она, открыла глаза и посмотрела на тугой сверток, лежавший у нее на локте. — Хочешь на него взглянуть?

— На него? Так это мальчик?

Дядя множества племянников, навострившийся нянчить маленьких детей, он умело принял маленький сверток и прижал к себе, откинув угол одеяльца.

Младенец крепко зажмурился, спрятав ресницы в складчатых веках, на его пухлых щеках цвел румянец. Чуть раскосые глаза казались единственным сходством с матерью.

Глядя на маленькую младенческую головку, Джейми неожиданно поймал себя на мысли о дыне. Безмятежно приоткрыв ротик и чуть пошевеливая губами, новорожденный тихо спал. Непростое дело — рождаться.

— Нелегкое это дело, да?

Джейми спросил ребенка, однако Дженни отозвалась хриплым измученным голосом:

— Да, не самое простое. Там в буфетной есть виски, принеси мне стаканчик?

И она, поперхнувшись, закашлялась.

— Виски? А разве тебе не следует выпить эля со взбитыми яйцами? — спросил Джейми, с трудом прогнав воспоминания об изложенной Фергюсом диете для родильницы.

— Виски, — сурово скомандовала Дженни. — Вспомни, когда ты валялся раненый внизу и чуть не потерял ногу от гангрены, давала ли я тебе эль со взбитыми яйцами?

— Ты впихивала в меня нечто гораздо худшее, — усмехнулся ее брат, — однако что правда, то правда, в виски мне отказа не было.

Джейми спустился за виски, перед этим осторожно положив младенца на кровать.

— Ты его уже назвала? — спросил он, вернувшись. Он кивнул на ребенка и от души налил сестре спиртного.

— Будет Эуоном, как отец.

Женщина ласково дотронулась до круглой макушки, покрытой нежным золотистым пухом. Кожа над родничком ритмично поднималась и опускалась, отчего казалось, что новорожденный слаб и беззащитен. Хотя повивальная бабка и уверяла, что родился отличный крепыш, Джейми, подчиняясь порыву, вновь принял ребенка на руки и прикрыл его головку одеялом, стремясь защитить.

— Мэри Макнаб рассказала, как ты поставил на место миссис Кирби, — сказала Дженни, мелкими глотками отхлебывавшая виски. — Жалко, мне не довелось увидеть. Она говорит, ты так круто обошелся со старой кошелкой, что та чуть язык не проглотила.

Усмехнувшись, Джейми нежно погладил младенца по спинке и прижал к себе. Удивительно, как спокойно становилось от того, что маленькое тело ребенка находится рядом!

— Жаль, что не проглотила. Как ты вообще терпишь эту дуру в своем доме? Если бы я тут жил, то давно бы уже удавил!

Дженни запрокинула голову, чтобы лучше глотнуть спиртное, усмехнулась и закрыла глаза.

— Ну нет, Джейми, люди всегда докучают так, как ты даешь им это сделать, а вдове Кирби я спуску не даю. Впрочем, — проговорила она быстро, — совру, если скажу, что не хочу от нее избавиться. Я собиралась отослать ее старому Кетрику из Брох-Мордхи. В прошлом году у него скончались дочь и жена, теперь ему нужен кто-нибудь на хозяйство.

— На месте Сэмюэла Кетрика я бы взял вдову Мюррея, — сказал Джейми, — а не вдову Кирби.

— С Пегги Мюррей все решили, — заявила Дженни. — На весну намечено ее венчание с Дунканом Гиббонсом.

— Ну и пройдоха этот Дункан, — удивленно заметил Джейми.

Потом поразмыслил и улыбнулся.

— Слушай, сестрица, а сами они знают?

— Нет еще, — улыбнулась она в ответ, но веселье тут же сменила задумчивость. — Если, конечно, ты сам не имеешь в виду Пегги.

— Я?

Джейми удивился так, словно сестра отчего-то предложила ему выпрыгнуть из окна спальни.

— Ей всего двадцать пять, — настойчиво продолжила Дженни. — Еще не стара для того, чтобы завести детей, и отличная мать.

— Сколько ты уже выпила?

Осторожно перехватив младенца за головку, он склонился к графину, притворяясь, что определяет уровень виски в графине. Затем поднялся и с едва сдерживаемым гневом посмотрел на сестру.

— Да о чем ты говоришь, о какой свадьбе, когда я живу, словно зверь, в пещере?

Неожиданно внутри Джейми стало ужасно пусто; чтобы сестра не заметила, как он расстроен ее речами, стал расхаживать по комнате, качая племянника.

— Скажи-ка, давно ты в последний раз ложился с женщиной в постель?

В потрясении Джейми резко обернулся на вопрос, прозвучавший у него за спиной.

— Ну и вопросики у тебя!

— Ты не ухаживал ни за кем из девиц от Лаллиброха до Брох-Мордхи, — спокойно продолжила сестра, — иначе я бы знала. И ни с какой вдовушкой не сговорился, как я вижу…

Дженни деликатно помолчала.

— Ты же прекрасно знаешь, — резко ответил Джейми, щеки которого пылали от раздражения.

— А почему? — прямо спросила она.

— Почему? — От неожиданности он разинул рот и уставился на сестру. — Ты с ума сошла? Что же я, думаешь, похож на мужчин, которые таскаются из дома в дом и норовят улечься с каждой?

— Ну не с каждой, конечно, — грустно улыбнулась та. — Братец, ты благородный честный человек и не воспользуешься женской слабостью. Так я и твержу, что тебе нужна не любовница, а жена.

— Нет! — закричал так громко, что младенец дернулся и пискнул.

Джейми машинально стал его баюкать и вместе с тем сердито выговаривать:

— Послушай меня, Дженни Мюррей, я не собираюсь еще раз жениться, и выкинь из головы свои желания сводни. Ничего такого и знать не хочу, слышишь меня?

— Слышу, — спокойно ответила сестра и села в кровати, опершись на подушку, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты желаешь жить как монах до конца дней своих? — спросила Дженни. — И отправишься в могилу, не оставив сына, который тебя похоронит и продолжит твой род?

— Черт возьми, не твое дело!

Он резко отвернулся, быстро отошел к окну и уставился невидящим взором на двор, пытаясь унять бьющееся сердце.

— Конечно, ты тоскуешь по Клэр, — раздался тихий голос Дженни за его спиной. — Думаешь, если Эуон не вернется, я смогу его забыть? Но ведь жизнь продолжается, братец, да и не думаю, чтобы Клэр хотела, чтобы ты прожил оставшуюся жизнь в одиночестве, не оставив потомства.

Наступило долгое молчание; он лишь стоял, прижав к себе младенца, и чувствовал тепло его головы. Перед ним в оконном стекле расплылось отражение: неясная высокая фигура с неуместным белым свертком ниже бледного пятна на месте лица.

— Она была на сносях, — сказал он, глядя на отражение, — когда она… когда я ее потерял.

Что же еще он мог сказать? Если он решит начать объяснять Дженни, где, как он надеется, сейчас Клэр, она его все равно не поймет. И как втолковать, что в его душе нет места другой, пока он уповает на то, что Клэр жива, пусть даже и потеряна для него навсегда?

Дженни выдержала долгую паузу.

— Поэтому ты сегодня и пришел? — в конце концов спросила она.

Он вздохнул и повернулся к сестре, прислонившись головой к прохладному стеклу. Она откинулась на подушки; темные волосы разметались, взгляд был полон нежности.

— Возможно, и так, — согласился он. — Я не сумел помочь жене, наверное, и решил, что смогу помочь тебе. Впрочем, — горько продолжил он, — и тут ничего не вышло. Как не было от меня толку для нее, так нет и для тебя.

Дженни сочувственно протянула руку и хотела было произнести слова утешения, но внизу неожиданно раздались шум, топот и крики. Глаза ее расширились от испуга.

— Матерь Божья! — побледнев, промолвила она. — Англичане!

— Господи!

Возглас Джейми стал мольбой и вместе с тем отчаянным криком. Он быстро осмотрелся, с кровати на окно, чтобы понять, лучше попробовать спрятаться или убежать. На лестнице уже топали сапоги.

— В шкаф! — показав рукой, торопливо шепнула Дженни.

Не раздумывая, он влез в большой шкаф и закрыл за собой дверцы.

Дверь в комнату с грохотом открылась. На пороге стоял человек в красном мундире и треуголке, державший в руке обнаженную шпагу. Затем капитан осмотрелся и вперился в женщину, лежавшую в кровати.

— Миссис Мюррей? — спросил он.

Дженни напряглась, пытаясь сесть.

— Это я. И мне хотелось бы знать, какого черта вам понадобилось в моем доме? — с вызовом спросила она.

От слабости у нее дрожали руки, а бледное лицо покрылось потом, однако женщина воинственно подняла голову и гневно заявила пришельцу:

— Убирайтесь!

Проигнорировав ее слова, капитан пересек комнату и подошел к окну. Джейми было видно, как красный мундир отошел от шкафа, затем появилась его спина. Затем англичанин сказал:

— Моя разведка сообщила, что неподалеку от вашего дома раздался выстрел. Где стрелявшие?

— Здесь никого нет.

Дженни говорила уверенным голосом, но не могла больше сидеть от слабости и в изнеможении вновь откинулась на подушку.

— Мужа вы уже увели, а старшему сыну всего десять лет.

Дженни умолчала о Рэбби и Фергюсе: подростков вроде них англичане вполне могли счесть взрослыми, особенно когда речь идет о подозрении в мятеже. Оставалась надежда, что мальчишки заметили вторжение и скрылись до того, как их заметили.

Немолодой капитан явно прошел через многое и не напоминал легковерного человека.

— Вы знаете, что в Хайленде запрещено держать оружие дома. Это серьезное преступление, — произнес он и скомандовал солдату, появившемуся следом: — Дженкинс, обыскать дом.

Тут на лестнице раздался такой шум, что приказ капитану даже пришлось отдавать громким голосом.

В комнату ворвалась миссис Иннес, чуть не сбив бедного Дженкинса с ног, и набросилась на капитана с кулаками.

— Оставьте в покое бедную леди! — закричала она.

Голос повитухи дрожал, из-под чепца торчали кудри, но настроена она была весьма решительно.

— Убирайтесь, бесстыдники! Оставьте леди в покое!

— Да кто ж тут твою хозяйку обижает? — сердито спросил капитан, который, видимо, счел миссис Иннес служанкой. — Я лишь…

— Всего час назад она разрешилась от бремени! Вам даже смотреть на нее не следует, не то что…

— Разрешилась? — перебил англичанин и с внезапно возникшим интересом уставился на кровать. — Миссис Мюррей, вы родили? А где ваш младенец?

Младенец в этот миг ворочался в пеленках, поскольку испуганный дядя неосознанно прижал его к себе изо всех сил. Джейми смог разглядеть из шкафа окаменевшее лицо Дженни, на котором выделялись мертвенно-белые губы.

— Младенец умер, — заявила родильница.

Миссис Иннес открыла рот от изумления. Хорошо лишь, что капитан драгун смотрел только на Дженни.

— Да? — медленно произнес он. — А почему?..

— Мама! — раздался страдальческий крик от дверей: маленький Джейми вырвался из рук солдата, который пытался его задержать, и бросился к матери. — Мама, ребенок умер? Нет, нет!

Джейми в слезах уткнулся лицом в одеяло. Одновременно с ним новорожденный Эуон, словно пытаясь опровергнуть сказанное, напомнил о своем существовании: чувствительно пнул дядюшку ногами под ребра и что-то забурчал (к счастью, эти звуки оказались не слышны за рыданиями его старшего брата).

Дженни пыталась утешить сына, повитуха безуспешно пробовала поднять на ноги Джейми, который вцепился матери в рукав, английский капитан тщетно старался перекричать детские рыдания; помимо прочего, от топота солдатских сапог дом весь трясся. В уверенности, что красные мундиры станут дознаваться, где тело младенца, Джейми стал трясти ребенка, чтобы тот не вздумал заплакать, и еще сильнее прижал племянника к себе. Свободной рукой он взялся за рукоять кинжала; впрочем, он прекрасно понимал, что, если его найдут в шкафу, он не успеет перерезать себе горло.

Недовольный положением, в которое он попал, младенец кряхтел, и его кряхтение казалось дядюшке чуть ли не громче плача его старшего племянника. К счастью, дело обстояло иначе, и дому не грозил огонь, а его обитателям — гибель.

— Это вы виноваты!

Неожиданно маленький Джейми вскочил и, красный от гнева, бросился на капитана, словно бодливый теленок, опустив в пол покрытое слезами лицо.

— Это ты, ты убил моего братца, черт английский!

Англичанин, застигнутый этим внезапным нападением врасплох, испуганно заморгал и попятился.

— Нет, парень, ты ошибаешься. Я только пришел спросить…

— Черт поганый! Гад! A mhic an diabhoil!

Маленький Джейми, вне себя от горя, не останавливался, выкрикивая все известные ему бранные слова, и гэльские, и английские.

— Э-э! — громко произнес новорожденный прямо в ухо Джейми. — Э-э-э!

Это весьма напоминало начало полноценного крика. Перепуганный донельзя пленник шкафа смог только оторвать руку от кинжала и сунуть свой палец в мокрый рот, издававший разоблачительные звуки. Беззубые десны сжали палец с такой силой, что Джейми сам чуть не заорал.

— Пошел вон! Вон! Пошел вон, или я тебя убью! — кричал англичанину мальчишка, вышедший из себя от злости.

Капитан растерянно посмотрел на Дженни, словно надеялся, что лежащая женщина сможет остановить его бесстрашного маленького противника, но та лежала, закрыв глаза, как покойница.

— Я буду ждать отряд снаружи! — наконец крикнул англичанин и поспешил вниз, не забыв плотно закрыть за собой дверь.

Потерявший объект ненависти, маленький Джейми бросился на пол и истерически зарыдал.

Джейми-старший заметил через щель в шкафу, что миссис Иннес вопросительно уставилась на Дженни и уже раскрыла рот. Сама Дженни, страшно выпучив глаза, словно воскрешенный Лазарь, вскочила с постели и прижала к губам палец. Младенец яростно впился в палец и чуть ли не рычал, пытаясь добыть хоть каплю молока.

Затем, покачнувшись, бедная Дженни села на кровать (внизу все еще грохотали сапоги и слышались грубые голоса). Ее трясло от слабости, но она показала рукой на шкаф, где прятались ее мужчины.

Джейми собрался с духом и набрал воздуху в грудь. Нужно было рискнуть. Недовольный ребенок уже обслюнявил ему всю руку и в любую минуту мог разразиться громким криком.

Шатаясь, он, взмокший, выбрался из шкафа и передал младенца матери. Дженни мигом вытащила грудь и прижала мальчика к ней, будто могла так спасти от всех возможных бед. Начавшийся было крик оборвался и сменился яростным чмоканьем. Джейми неожиданно так и сел на пол как подкошенный.

Маленький Джейми был так потрясен явлением дядюшки из шкафа, что застыл на полу с раскрытым ртом и выпученными глазами и лишь недоуменно смотрел то на мать, то на Джейми. Повитуха что-то быстро зашептала ему в ухо, присев рядом, однако заплаканный мальчик явно ничего не осознавал.

Когда по конскому топоту и командным крикам все поняли, что англичане покинули Лаллиброх, сытый Эуон уже спал на руках матери и довольно сопел. Джейми осторожно следил из окна, наблюдая за уходом врагов.

В комнате было тихо, слышалось лишь бульканье виски, которое наливала себе следующая особа, миссис Иннес. Маленький Джейми уселся рядом с Дженни, прижавшись к ее плечу. Та склонилась над младенцем и не поднимала лица, закрывшись своими черными волосами.

Джейми подошел к ней, тронул за плечо и испытал внезапное потрясение: казалось, мертвенный страх был для него чем-то обыденным, а тепло близкого человека — чуждым и странным.

— Я спрячусь в убежище священника, — тихо произнес он, — а когда наступит ночь, поднимусь на холм.

Дженни молча кивнула, так на него и не посмотрев. Джейми увидел, что в черных волосах виднелось куда больше седины.

— Наверное… лучше мне пока не появляться, — добавил он. — Пока все не утихнет.

Дженни вновь молча кивнула.

Джейми, как и сказал, потом не появлялся. Первые два месяца он вообще сидел в пещере и только иногда устраивал короткие ночные вылазки, чтобы добыть себе пищу охотой: с благословения короны патрули англичан, как и раньше, устраивали рейды из Комара по окрестностям. Днем они передвигались небольшими отрядами по восемь-десять человек, совали везде свои длинные носы, прибирали к рукам все, что плохо лежало, и изничтожали все, что не было им нужно.

Под холмом, где он прятался, испокон веков шла оленья тропа. Конечно, к пещере, из которой разило человечьим духом, мог сунуться только очень глупый олень, но при попутном ветре изгнанник, бывало, видел на тропе нескольких благородных оленей, а иногда находил неподалеку от входа в свое убежище свежий след.

Такие знаки казались ему полезными, так как показывали случайным путникам, что местность вокруг тропы безлюдна; впрочем, мало кто забирался в такую глушь.

Ветер дул от пещеры, и олени не ожидались. Джейми лежал возле лаза в пещеру, закамуфлированного утесником и рябиной. В хорошую погоду листва пропускала солнечный свет, которого хватало для чтения. Книг у Джейми было мало, однако кое-что Джаред умудрился тайком переправить ему из Франции вместе с подарками.

«Проливной дождь вынудил меня заняться другой работой, а именно проделать в моей новой загородке отверстие для слива воды, которая в противном случае затопила бы всю мою пещеру. Проведя там некоторое время и не дождавшись новых толчков землетрясения, я несколько успокоился, но для поддержания духа (в чем и вправду весьма нуждался) направился туда, где хранил свои скудные припасы, и выпил немного рому, что всегда делал экономно, ибо понимал: когда запас исчерпается, пополнить его будет нечем.

Дождь не прекращался всю ту ночь и большую часть следующего дня, так что высунуться наружу не представлялось возможным, однако благодаря обретенному спокойствию я смог предаться раздумьям…»[5]

Неожиданно зашумели листья, по странице пронеслась тень, и обострившимся чутьем Джейми мгновенно уловил, что ветер сменился, а неподалеку раздаются чьи-то голоса. Он моментально вскочил и, аккуратно спрятав книгу, схватил кинжал, подтянулся на выступе скалы и высунулся из незаметной снаружи щели, которую использовал как лаз.

На тропе внизу мелькали красные пятна и блестело что-то металлическое. «Вот черт!» — раздраженно подумал он. Случайно заплутавшего солдата он не особенно опасался: англичане были дурно одеты и плохо подготовлены для передвижения по бездорожью, даже по вересковой пустоши, что уж говорить о крутых холмах, целиком поросших ежевикой. Однако то, что патруль находится рядом, значило, что до темноты ему никак не выйти из пещеры — ни за водой, ни чтобы облегчиться. Машинально он покосился на кувшин: воды в нем оставалось на донышке.

Услышав снизу громкий крик, Джейми от неожиданности чуть не отпустил руки. Солдаты обступили тощего человечка, еле стоявшего на ногах из-за бочонка, взваленного на плечо. Эх, почему Фергюс решил принести ему бочонок свежего эля именно теперь! Ну и досада! Ведь эль оказался бы как нельзя вовремя: Джейми в рот не брал ничего подобного уже пару месяцев.

Ветер вновь переменился, поэтому до него долетали только отдельные слова, но похоже было, что Фергюс препирался с англичанами, при этом маша свободной рукой.

— Вот дурак-то! — тихо проворчал Джейми. — Отдай его им и удирай, глупый кутенок!

Какой-то солдат попробовал взяться за бочонок обеими руками, но парнишка быстро прыгнул назад, и англичанин остался с носом. Джейми расстроенно стукнул себя по лбу.

Разумеется, французик ни от кого не стал бы терпеть такого нахальства, а уж тем более от английского патруля, но такое поведение могло выйти ему боком.

Отскочив, тощий паренек стал прыжками двигаться по тропе, при этом он что-то кричал вслед противникам. Непонятно, что именно, но вряд ли очень вежливое.

— Идиот! — выругался Джейми. — Бросай и беги!

Однако Фергюс, очевидно, уверенный в собственной неуязвимости, вместо того чтобы убежать, обернул к англичанам свой зад и довольно оскорбительно им покрутил. Разумеется, солдаты разъярились, и отдельные храбрецы пустились за обидчиком по крутому склону, скользкому после дождя, что, вообще-то, было делом опасным.

Командир поднял руку и, как показалось Джейми, что-то предупредительно крикнул. Видимо, мальчишка пытается отвлечь англичан и увести подальше от пещеры, решил он; похоже, так оно и было: французик то и дело вопил что-то оскорбительное, и несмотря на приказ командира, за ним устремились четыре красных мундира, видимо, понимавшие по-французски.

Фергюса ловили с криком и руганью, а тот ловко уворачивался от преследователей, при этом отвечая на брань.

Из-за воя ветра Джейми не понял, действительно ли он слышал свист сабли, вынимаемой из ножен, и звон металла, или ему показалось. Позже он слышал этот зловещий звук всегда, как только вспоминал об этом, и вспоминал он довольно часто.

Возможно, это было из-за странности поведения солдат, из-за напряжения, что он ощутил еще в пещере, а может быть, из-за тягостной обреченности, не оставлявшей его с битвы при Каллодене, из-за чего все, чего он касался, казалось ядовитым и опасным, — кто знает. В любом случае, был звук или нет, тело его напряглось, как перед прыжком, и он увидел, как в воздухе мелькнула серебряная дуга.

Промельк казался неторопливым, даже медленным, таким, что Джейми даже на мгновение почудилось, что он, быстро скатившись вниз, сумеет перехватить руку нападающего и отвести роковой удар.

Конечно, это было всего лишь мечтой, причудой воображения. Рассудок сурово велел ему не двигаться, хотя для этого пришлось вцепиться в камень — так нелегко было справиться с порывом прийти на помощь.

Душой он стремился в бой, чтобы выбрать смерть вместо позорной судьбы безгласного свидетеля злодейства, но холодный рассудок постоянно напоминал, что Фергюс рисковал ради него, Джейми, и значит, ввязываться в драку означает открыться, и таким образом, принесенная жертва будет напрасной.

Он внял голосу разума и остался в убежище. Сабля с мерзким звуком стукнула в бочонок, ставший причиной всей этой передряги, тот скатился с плеча Фергюса, понесся вниз по склону, бухнулся в громко журчавший поток и уплыл по течению.

Неожиданно голоса оборвались, а потом раздался оглушительный вопль. У Джейми подкосились ноги, и он понял, что сейчас лишится сознания. Глаза заволокло красно-черной пеленой, в которой мелькали вспышки звезд и лучи света, но и сквозь эту пелену его взору предстало ужасное зрелище.

На грязной тропе ладонью вверх, словно протянутая в мольбе, лежала кисть Фергюса, маленькая кисть вора-карманника.

Свист Рэбби Макнаба раздался на тропе под пещерой только через двое суток, показавшихся Джейми вечностью.

— Как он? — без обиняков спросил он.

— Миссис Дженни говорит, все будет хорошо, — ответил Рэбби.

Полудетское лицо казалось осунувшимся и бледным; мальчишка, очевидно, еще не пришел в себя и сильно беспокоился о друге.

— Она говорит, что жара, ну там лихорадки нет. И заражения нет. Культя… — он запнулся, — чистая.

— Значит, солдаты отнесли его к дому?

Не дожидаясь ответа, Джейми стал спускаться по склону.

— Ага, прибежали как угорелые.

Остановившись, Рэбби отодрал от сорочки чертополох, отчего пришлось прытко догонять хозяина.

— Наверное, они сожалели о содеянном. По крайней мере, капитан так сказал. И он дал миссис Дженни за Фергюса золотой соверен.

— Ну и ну, — заметил Джейми, — какая щедрость.

После чего замолчал и не проронил ни слова, пока они не добрались до места.

Джейми зашел в детскую. Фергюс лежал в удобной постели, придвинутой к окну, с закрытыми глазами, и пушистые ресницы отбрасывали на худые щеки тень. Неподвижное лицо выглядело совершенно иначе. Чуть горбатый нос и широкий подвижный рот придавали облику аристократический вид: становилось понятно, какая подлинно мужская красота вскоре придет на смену полудетскому обаянию.

Джейми подошел к кровати, и темные ресницы немедленно взметнулись.

— Милорд, — прошептал Фергюс и слегка улыбнулся, отчего лицо сразу приобрело обычный вид. — С вами все в порядке?

— Бог мой, парень, как мне жаль!

Джейми опустился у кровати на колени. На тонкое запястье, лежавшее поверх пледа, замотанное бинтом и заканчивающееся обрубком, смотреть было тягостно, но он заставил себя приобнять раненого за плечи и нежно потрепать по темной голове.

— Не очень больно? — спросил он.

— Нет, милорд, — ответил Фергюс, и хотя тут же скривился из-за резкой боли, усмехнулся и повторил — Не то чтобы очень. Тем более что мадам не скупится на виски.

На столике возле кровати стоял полный стакан, от которого отпили всего лишь глоток-другой. Фергюс вырос на французском вине и не жаловал виски.

— Мне жаль, — повторил Джейми.

Он не мог сказать ничего другого. Почувствовав комок в горле, Джейми торопливо опустил глаза: он прекрасно понимал, что вид его слез Фергюса лишь опечалит.

— Да не переживайте, милорд. — В голосе парнишки послышалось былое лукавство. — Вообще-то, мне повезло.

Джейми сглотнул и ответил:

— Да, ты жив, слава богу.

— Не только, милорд!

Подняв глаза на Фергюса, Джейми обнаружил, что тот чуть улыбается.

— Разве не помните нашего уговора, милорд?

— Какого?

— Когда вы взяли меня в Париже на службу. Вы тогда сказали, что если меня арестуют и казнят, то будете год оплачивать по мне заупокойные.

Оставшейся рукой мальчишка потянулся к шее, за выщербленным зеленым медальоном — образком покровителя воров святого Дисмаса.

— А если я лишусь уха или руки, находясь у вас на службе…

— Я буду поддерживать тебя всю оставшуюся жизнь.

Джейми не знал, плакать или смеяться, и ограничился тем, что погладил руку, неподвижно лежавшую поверх пледа.

— Да, конечно, помню. Можешь на меня положиться, я сдержу слово.

— Я всегда полагался на вас, милорд, — заверил Фергюс.

Раненый, очевидно, утомился: щеки побледнели еще больше, черная шевелюра опустилась на подушку.

— Видите, как мне повезло, — пробормотал он с прежней улыбкой. — Единственный удар вмиг превратил меня в джентльмена, имеющего право на вечную праздность. Разве не удача?

У дверей комнаты Фергюса Джейми поджидала сестра.

— Пойдем в убежище священника, — сказал он, беря Дженни под локоть. — Мы должны поговорить, но мне не стоит тут задерживаться.

Без лишних расспросов сестра отправилась вместе с ним по коридору между кухней и кладовкой. В каменные плиты пола была вмурована деревянная решетка, как полагали все, для вентиляции, чтобы в погреб поступал воздух и овощи лучше хранились; если бы кто-то решился это проверить и зашел в погреб через покосившуюся дверь снаружи, то и вправду увидел бы на потолке эту решетку.

Однако таким образом свет и воздух попадали и в маленькую каморку в погребе. Попасть в нее можно было, только подняв решетку в полу, словно люк, и спуститься по лесенке. Помещение было совсем крошечное, в нем помещались лишь грубая скамья, одеяла, ночной горшок, большой кувшин с водой и коробочка с черствым печеньем. Тайник сделали лишь несколько лет назад, и поскольку никакому священнику в нем побывать так и не удалось и такое посещение не ожидалось, трудно было назвать его убежищем священника. «Нора» подходила ему куда больше.

Два человека могли только сидеть там на скамье плечом к плечу. Джейми задвинул на место панель, спустился и уселся рядом с Дженни.

Некоторое время он молчал, потом тяжко вздохнул и произнес:

— Я так больше не могу.

Он говорил еле слышно, и Дженни пришлось наклонить к нему голову, как исповеднику, выслушивающему грешника.

— Я больше не в силах. Я должен уйти.

Они сидели совсем рядом друг с другом, и Джейми ощущал, как вздымается ее грудь. Дженни взяла его за руку, крепко сжала и спросила:

— То есть хочешь снова попытаться бежать во Францию?

Он дважды пытался так поступить, но дело кончилось пшиком: в портах англичане вели тщательную слежку, а Джейми был очень приметной фигурой из-за роста и шевелюры.

Он покачал головой.

— Нет. Я дам захватить себя в плен.

— Джейми!

Взволнованная Дженни повысила голос, но, только он предупреждающе сжал ее руку, сразу зашептала:

— Джейми, ты не можешь это сделать. Господи, дурачок, тебя же повесят!

Будто в задумчивости он опустил голову, а затем решительно вздернул.

— Думаю, нет. — Коротко взглянув на Дженни, Джейми уставился в стену и сказал: — Клэр… у нее было видение. — «Объяснение не хуже прочих, — подумал он, — хоть и не вполне правдивое». — Она увидела, что произошло в Каллодене, — она знала. И рассказала, что потом случится.

— Ох! — тихо выдохнула Дженни. — А я-то думала! Вот почему она попросила меня сажать картошку и приделать эту нору к погребу.

— Да.

Джейми слегка сжал руку Дженни, потом выпустил, чуть обернулся и посмотрел ей в глаза.

— Клэр говорила, что слуги короны еще довольно долго будут вылавливать якобитов, что и происходит, — мрачно усмехнулся Джейми. — Однако через несколько лет казни прекратятся и попавшим в лапы англичан будет угрожать лишь тюрьма.

— Только! — откликнулась Дженни. — Раз уж решил уйти, Джейми, то иди в вересковую пустошь, но не в английскую тюрьму. Даже если тебя не повесят…

— Постой, — перебил он, положив руку ей на ладонь. — Я сказал тебе еще не все. Я совершенно не намерен сдаваться в плен англичанам. За мою голову положена неплохая награда. Жаль, если она пропадет, как думаешь?

Он постарался придать сказанному шутливый тон, и сестра удивленно подняла на него глаза.

— Матерь Божья, — прошептала она. — Ты что же, хочешь, чтобы тебя кто-нибудь выдал?

— Вроде того. — Еще сидя в пещере на холме, он это придумал, но все это время план казался неосуществимым. — Наверное, самый подходящий человек для этого — Джо Фрэзер.

Дженни коснулась рта кулаком. Она думала быстро и сразу поняла, в чем заключен план брата, что в себя включает и что из него следует.

— Джейми, — шепнула она, — это ужасно рискованно, даже если тебя сразу не вздернут. Не говоря уже о том, что тебя вполне могут убить под арестом, чтобы ты не дожил до суда.

Он безнадежно опустил плечи.

— Боже мой, — ответил он, — ты думаешь, Дженни, меня это волнует?

Сестра надолго замолчала.

— Нет, не думаю, — наконец произнесла она. — И не могу сказать, что тебя виню. — Она помолчала, чтобы справиться с дрожью в голосе. — Но это меня беспокоит. — Она осторожно пригладила непослушные кудри на его затылке. — Ты, пожалуйста, уж позаботься о себе, глупый братец!

Решетку для воздуха над головами на миг закрыла чья-то тень, послышались чьи-то легкие шаги. Должно быть, это прошла из кухни в кладовку служанка. Мутный свет вновь возник, и Джейми увидел лицо сестры.

— Хорошо, — прошептал он, прервав молчание. — Я попробую.

На приготовления ушло около двух месяцев, и известие поступило уже в разгар весны.

Вечером Джейми сидел у входа в свое убежище на любимом камне и наблюдал, как на небе появляются звезды. Даже после Каллодена, в самое тяжелое время, он таким образом обретал редкие минуты покоя. Свет дня мерк, предметы вокруг, казалось, чуть светились изнутри, и их силуэты идеально четко проявлялись на фоне неба или земли. В этот момент, например, взгляду Джейми предстал мотылек. В дневном свете он был невидим, а в сумерках выделялся на стволе большого дерева треугольным следом тени темнее фона. Мгновение — и мотылек поднимется в воздух.

Джейми перевел взгляд на долину, пытаясь увидеть ее всю, вплоть до темных сосен, высившихся на вершине далекой скалы. Потом поднял глаза к звездам. Орион, величественно уходящий за горизонт. Еле заметные в ночном небе Плеяды. Как прекрасно любоваться звездами! Ведь теперь он если их и сможет увидеть, то лишь через тюремную решетку. Он подумал о мощных стенах, казематах и замках и вспомнил Форт-Уильям, тюрьму Уэнтуорт, Бастилию. Каменные стены в четыре фута толщиной, полностью преграждавшие путь свету и воздуху. Грязь, смрад, голод, неволя…

Прогоняя такие мысли, Джейми передернул плечами. Он сам выбрал свою дорогу и считал выбор вполне подходящим, однако все равно искал на небе созвездие Тельца. Не самое красивое, но зато его. Джейми знал, что рожденные под этим знаком, как и положено быкам, сильны и упрямы, и полагал, что ему достанет сил, чтобы исполнить замысел.

Среди вечерних шорохов раздался резкий высокий свист, походивший на голос кроншнепа, летящего к гнезду. Однако Джейми сразу опознал сигнал: к нему шел кто-то свой.

К лазу поднялась Мэри Макнаб, лаллиброхская кухарка, пошедшая в услужение, став вдовой. Как правило, пищу и известия приносили ее сын Рэбби или Фергюс, но уже несколько раз Мэри являлась сама.

Она выставила корзину, наполненную неожиданными лакомствами: холодным жарким из куропатки, несколькими молодыми луковицами, свежим хлебом, горстью ранней вишни и флягой эля. Джейми тщательно изучил содержимое корзины, грустно улыбнулся и спросил Мэри Макнаб, подняв на нее взгляд:

— Прощальный пир?

Кухарка молча кивнула. Беды и печали покрыли сединой темные волосы этой маленькой женщины, лицо наградили морщинами, но ее глаза были по-прежнему живыми и добрыми, а губы, как и раньше, изящными и сочными.

Джейми осознал, что пялится на ее рот, и быстро отвел глаза.

— Боже, я сдвинуться от обжорства не смогу. И пирог к тому же! Где они это все достали?

Мэри Макнаб, молча пожав плечами (очевидно, не отличавшаяся разговорчивостью), забрала корзину и стала выкладывать принесенную провизию на деревянную доску, положенную на камни на манер стола. Она накрыла на двоих; это было обычное дело, так как, появляясь в пещере с корзиной, она, как правило, ужинала вместе с Джейми, а заодно рассказывала новости. Однако он удивился, что ни сестра, ни мальчики не пришли разделить с ним последний ужин перед тем, как он покинет Лаллиброх. Что это значит, может, нагрянули нежданные гости и хозяева не смогли уйти?

Он вежливо указал жестом, чтобы она села первой, прежде чем занять свое место, скрестив ноги на твердой земле.

— Вы говорили с Джо Фрэзером? Где же он? — спросил Джейми, взявшись за холодную куропатку.

Она поведала ему детали задуманного: до рассвета к пещере приведут коня и он выедет из узкой долины через перевал, потом повернет, пересечет каменистые подножия холмов и снова спустится в долину со стороны речушки Фиссихант, как будто возвращается домой. Англичане встретят его где-то между Страй и Искдейлом, скорее всего, у Мидмаэйнс: это подходящее место для засады, потому что там узкая горная долина круто поднимается с обеих сторон, а у речушки находится лесистый участок, где могут укрыться несколько человек.

После трапезы Мэри аккуратно сложила в корзину остатки еды, чтобы Джейми мог позавтракать, перед тем как покинет на рассвете пещеру, но, вопреки ожиданиям Джейми, не ушла. Она порылась в расщелине, где он хранил свои постельные принадлежности, расстелила их на земле, откинула одеяла и опустилась на колени рядом с тюфяком.

Джейми прислонился спиной к стене пещеры и сложил руки на груди. Сердито глядя на темные, гладко причесанные волосы Мэри, он с раздражением спросил:

— Это еще что такое? Чья это идея — твоя или моей сестры?

— Разве это важно? — спокойно спросила Мэри.

Он покачал головой и наклонился, чтобы поднять женщину на ноги.

— Ты права, это не важно, потому что ничего подобного не произойдет. Я благодарен тебе за готовность, но…

Она прервала его поцелуем. Губы были такими же, как и казались: нежными и мягкими. Однако Джейми крепко схватил ее за руки и резко отстранился.

— Нет! Так делать дурно, неверно, я не хочу так поступать.

Одновременно с этим он в ужасе осознал, что его тело противоречит сказанному, и испытал еще больший стыд от того, что ветхие тонкие штаны прекрасно открывали масштаб этого противоречия, что мог лицезреть любой желающий.

По улыбке, украсившей пухлые губы Мэри, легко было понять, что она-то посмотреть пожелала. Джейми развернул ее к выходу и легко подтолкнул. Она отошла на шаг и принялась расстегивать крючки на юбке.

— Не делай так! — закричал Джейми.

— А как вы собираетесь меня остановить? — спросила она, вышла из юбки и аккуратно сложила ее на единственной табуретке.

Тонкие пальцы поднялись к кружевам корсажа.

— Если ты не уйдешь, то уйду я, — заявил Джейми и, отвернувшись, отправился к выходу.

— Милорд, — окликнула его она.

Он остановился, но по-прежнему стоял к Мэри спиной.

— Не следует меня так называть.

— Лаллиброх ваш, — возразила она. — И будет вашим, пока вы живы. Коли вы его лэрд, я буду говорить так.

— Он не мой. Титул и имение принадлежат маленькому Джейми.

— Все мы понимаем, кто маленький Джейми, а кто вы, — решительно сказала служанка. — И уж поверьте, не ваша сестра попросила меня поступить так, как я собираюсь. Обернитесь.

Он медленно повернулся. Мэри, босая, с распущенными волосами, стояла перед ним в одной рубашке. Как все обитатели усадьбы, за последнее время она исхудала, но ее грудь, с сосками, ясно видными через тонкую ткань, была куда больше, чем он думал. Рубашка была изношенной, местами на плечах почти прозрачной, а подол у нее истрепался (впрочем, такова была и вся остальная одежда).

Джейми закрыл глаза, почувствовал легкое касание к руке и велел себе стоять неподвижно.

— Я отлично понимаю, о чем вы думаете, — сказала Мэри. — Потому что видела вашу леди и знаю, как это было между вами. Со мной такого никогда не случалось, — добавила она тише, — ни с одним из двоих мужчин, с которыми я жила. Однако я знаю, что такое подлинная любовь, и даже в мыслях не имею пробудить в вас чувство, что вы ее предали.

Легкое, как пушинка, касание перешло на его щеку, и натруженный палец провел по верхней губе.

— Я хочу лишь, — тихо промолвила она, — дать вам иное. Пусть не такое великое, но то, что пойдет вам на пользу. Ваша сестра и ребятишки не могут вам этого дать, а я могу.

До него донесся ее вздох.

— Вы дали мне дом, жизнь и моего сына. Неужто вы не разрешите подарить вам взамен такую малость?

На его глаза навернулись слезы. Она легко утерла их и пригладила вздыбленные вихры. Джейми медленно раскрыл объятия и потянулся к ней, и она приникла к его груди спокойно и просто, так же, как накрывала на стол или стелила постель.

— Я… так давно этого не делал, — вдруг застеснялся он.

— Я тоже. — Она раздвинула губы в легкой улыбке. — Но мы припомним, каково это.

Инвернесс, 25 мая 1968 года

Утром по почте пришел конверт от Линклатера.

— Надо же, какой толстый! — вскричала Брианна. — Линклатер прислал какие-то документы!

Все ее лицо, до кончика носа, пылало от возбуждения.

— Судя по всему, так и есть, — ответил Роджер.

Он казался невозмутимым, однако мне было видно, как на его горле пульсирует жилка. Роджер принял пухлый пакет, оценил его вес, грубо вскрыл пальцем и вынул пачку фотокопий.

Следом за документами вылетел бланк университета, на котором было написано письмо. Я быстро его поймала и дрожащим от нетерпения голосом громко прочитала:

— «Уважаемый доктор Уэйкфилд! Нижеследующие материалы направлены во исполнение вашего запроса о казни офицеров-якобитов, произведенной армией герцога Камберлендского после битвы при Каллодене.

Сообщаю вам, что приведенная вами цитата из моей книги в основном базируется на личном дневнике некоего лорда Мелтона, командира пехотного полка герцога Камберлендского в ходе упомянутой битвы. Прилагаю фотокопии соответствующих страниц дневника, где, как вы можете убедиться сами, излагается примечательный и трогательный рассказ о спасении некоего Джеймса Фрэзера. Поскольку этот Фрэзер не представляет собой выдающуюся историческую личность и эта мелкая история не входит в сферу моих научных интересов, я не вдавался в подробности, однако время от времени собирался заняться выяснением его дальнейшей судьбы. Если же вы узнаете, что он спасся и добрался до собственного имения, сообщите, пожалуйста, об этом мне. Честно говоря, я всегда надеялся, что ему повезло, несмотря на то что рассказ Мелтона не дает для этого особых оснований. Искренне ваш, Эрик Линклатер».

Руки задрожали, и я опустила письмо на стол.

— «Не дает особых оснований», ну и ну! — проговорила Брианна, заглядывавшая в письмо из-за плеча Роджера, для чего ей пришлось встать на цыпочки. — Хе! Мы-то знаем, что он вернулся!

— Мы предполагаем, что он вернулся, — осторожно поправил Роджер, однако он улыбался во весь рот, так же как Брианна.

— Чаю или какао? — Дверь кабинета приоткрылась, и в щель просунулась кудрявая голова Фионы. Бурная дискуссия прервалась. — Есть свежайшее имбирное печенье с орехами.

Следом за Фионой проник аппетитный запах теплого имбиря, впитавшийся в одежду.

— Пожалуйста, чаю, — произнес Роджер, а Брианна вместе с ним воскликнула:

— Отлично, какао!

Весьма гордая собой Фиона вкатила в комнату столик с чайником, молочником с какао и подносом с печеньем.

Я налила себе чаю и уселась в кресло, прихватив с собой копии дневника Мелтона. Удивительно, но скоропись восемнадцатого века оказалась довольно разборчивой, устаревшее правописание не мешало, и очень скоро я оказалась не в кабинете, а в хижине неподалеку от поля битвы, и легко представила себе, и как гудят мухи, и как раненые шотландцы лежат на голой земле, и сильный и душный запах крови.

«…поскольку долг чести моего брата требовал исполнения, мне ничего не оставалось, как оставить Фрэзера в живых. Потому его имя не было включено в список мятежников, подвергнутых там казни, и я устроил так, чтобы он смог добраться до родового имения.

Признаться, мне не кажется, что я поступил слишком милосердно или презрел свой офицерский долг, поскольку успешное возвращение чрезвычайно сомнительно из-за крайне тяжелого ранения Фрэзера в ногу, причем рана его загноилась. Тем не менее я никак не мог поступить иначе, как руководствуясь своими честью и долгом; впрочем, должен добавить, что, когда этот человек исчез с глаз моих, мне стало несколько спокойнее, поскольку я в тот момент занимался погребением его казненных товарищей. Не самое приятное дело: число мертвецов, прошедших перед моим взором за последние два дня, меня весьма печалит».

На этом записи обрывались.

Я положила листки себе на колено. «Крайне тяжелое ранение, рана загноилась…» В отличие от Роджера и Брианны, я понимала опасность такой раны, когда рядом нет не только антибиотиков, но и простейших средств, доступных шотландским лекарям того времени, вроде припарок из лекарственных трав. Сколько он трясся в телеге от Каллодена до Брох-Туараха? Два, три дня? Сумел ли он столько продержаться без всякой помощи?

— Однако он добрался.

Брианна прервала мои думы, видимо, ответив на тот же вопрос, заданный Роджером. Она говорила так уверенно, словно своими глазами видела события, изложенные в дневнике Мелтона, и ничуть не сомневалась в счастливом исходе.

— Он все-таки вернулся. Он и есть Серая Шляпа, я точно знаю.

— Серая Шляпа? — удивленно уставилась на Брианну Фиона (которая до того укоризненно качала головой, увидев забытый мной остывший чай). — Ты слышала о Серой Шляпе, да?

Роджер с изумлением уставился на девушку.

— Э, а ты-то откуда это знаешь?

Девушка кивнула, вылила холодный чай в стоявший у камина цветочный горшок и снова наполнила чашку свежим напитком.

— Как откуда, от бабушки. Она рассказывала об этом много раз.

— Расскажи!

Брианна напряженно наклонилась, зажав чашку двумя руками.

— Фиона, ну пожалуйста! Расскажи эту история!

Неожиданно оказавшись в центре внимания, Фиона несколько озадачилась, но шутливо повела плечами.

— Да ничего особенного, история об одном из сторонников Молодого Претендента. После ужасного поражения при Каллодене многие погибли, некоторым, однако, удалось спастись. Скажем, один человек сумел убежать и переплыл реку, однако красные мундиры пустились в погоню. По пути беглецу встретилась церковь, он юркнул внутрь и взмолился о милосердии. Сжалившись, священник и прихожане напялили на него пасторское облачение прямо поверх мундира. Когда англичане ворвались в церковь, он стоял на кафедре и говорил, и пришельцы не увидели, что под ним натекла лужа с мокрого платья. Англичане сочли, что ошиблись, и убрались восвояси. Парень спасся, а прихожане потом рассказывали, что это была лучшая служба, которую они в жизни слышали!

Фиона весело расхохоталась, Брианна нахмурилась, а Роджер недоуменно нахмурился.

— Это и был Серая Шляпа? — спросил он. — А мне казалось…

— Да нет! — заверила его девушка. — Это не Серая Шляпа. Серая Шляпа — это еще один хайлендер, уцелевший после Каллодена. Он вернулся в свое поместье, но англичане охотились за якобитами по всей Горной Шотландии, и поэтому он семь лет прятался в пещере.

При этих словах Брианна с облегченным вздохом расслабилась и откинулась на спинку стула:

— И даже между собой арендаторы звали его только Серая Шляпа, чтобы ненароком не выдать.

— Вы это знаете? — удивилась Фиона. — Да, так оно и было.

— А бабушка рассказывала, что с ним произошло потом? — спросил Роджер.

— Конечно! — Фиона широко раскрыла глаза, круглые, как леденцы. — Это же самое интересное! Видите ли, вскоре после битвы наступил ужасный голод, люди, посреди зимы выгнанные из своих жилищ, умирали от голода в ущельях, мужчин расстреливали, дома жгли. Арендаторам Серой Шляпы еще повезло больше других, но тем не менее настало время, когда пища закончилась и есть хотелось с утра до вечера, поскольку в лесу не было дичи, на полях — зерна; младенцы умирали на руках матерей, так как у тех не осталось молока, чтобы кормить их.

От нарисованной картины у меня мороз пробежал по коже. Я представила себе несчастных лаллиброхцев, изможденных голодом и холодом, тех, кого я знала и любила. Одновременно мне стало стыдно, поскольку я не разделила с ними горе и невзгоды, а удрала в будущее, к безопасности, теплу и сытости. Я так поступила, потому что это было желанием Джейми, но может ли желание одного оправдывать поступки другого? Но я перевела взгляд на рыжую макушку дочери, и щемящая боль чуть ослабла. Все эти годы Брианна находилась в безопасности, тепле, сытости и любви — потому что такова была воля Джейми.

— И вот Серая Шляпа измыслил отчаянный план, — рассказывала дальше Фиона, просто-таки сияя от энтузиазма. — Представляете, приказал одному из арендаторов отправиться к англичанам и предложить выдать им лэрда. Ведь среди сторонников принца Серая Шляпа был не последним человеком, и за его голову была назначена большая награда. Он решил сделать так, чтобы арендатор его выдал и получил деньги, которые позволят всем обитателям имения пережить трудные времена.

Я с такой силой схватилась за фарфоровую ручку чашки, что та отлетела.

— Выдал? — прохрипела я. — И его повесили?

Фиона удивленно моргнула.

— Почему повесили? Нет, конечно. Бабушка говорила, ему и вправду угрожала виселица, поскольку судили за измену, но в то время казни уже прекратились, и Серая Шляпа всего лишь был заключен в тюрьму. А благодаря полученной за его голову награде обитатели усадьбы смогли пережить голодное время, — бодро проговорила девушка, видимо, считавшая сказанное счастливым концом истории.

— О боже, — выдохнул Роджер. Он медленно опустил чашку на стол и, словно в трансе, уставился в никуда. — В тюрьму!

— Ты так говоришь, как будто это хорошо, — заметила моя дочь.

Она даже скривила рот от расстройства, а на глазах заблестели слезы.

— Так и есть, — заявил Роджер, не обращая внимания на огорчение Брианны. — Дело в том, что тюрем, предназначенных для якобитов-изменников, было довольно мало, и везде вели официальные реестры. Что ж тут неясного?

Не найдя понимания ни у удивленной Фионы, ни у мрачной Брианны, он наконец перевел взгляд на меня.

— Раз он оказался в тюрьме, я сумею его найти.

Роджер повернулся к книжным стеллажам до потолка, занимавшим три стены кабинета из четырех, и окинул их взглядом. Там хранились материалы, связанные с тайнами якобитов, которые собрал еще покойный преподобный Уэйкфилд.

— Он там, — негромко сказал Роджер. — В тюремных реестрах. В подлинных документах. Разве вы до сих пор этого не поняли? — вновь спросил он меня. — До сих пор мы узнавали о нем что-то лишь из мемуаров неизвестной степени достоверности. Однако в момент, когда он попал под суд и в тюрьму, его биография стала включена в историю. Его имя оказалось в исторических документах, и мы непременно его там найдем!

— И узнаем, что произошло потом, — выдохнула Брианна. — Когда его отпустили.

Роджер крепко сжал губы, отгоняя продолжение, пришедшее ему, как и мне, в голову: «Или когда он умер».

— Да, именно так, — произнес он, взяв Брианну за руку и в то же время поймав мой взгляд. — Когда его отпустили.

Ардсмьюир, Шотландия, 15 февраля 1755 года

— Ардсмьюир — это какой-то чирей у Господа на заду. — Полковник Гарри Кварри кивнул стоявшему у окна молодому офицеру и воздел стакан. — Я провел тут целый год, а если быть точным, одиннадцать месяцев и двадцать один день; теперь, милорд, с радостью передаю вам бразды правления.

Майор Джон Уильям Грей оторвался от изучения своих новых владений, в основном внутреннего двора, и, чопорно кивнув в ответ, поднял свой стакан:

— Да уж, не особенно воодушевляет. Тут что, всегда дождь?

— Конечно. Шотландия, черт возьми, и самая ужасная дыра во всей этой дьявольской Шотландии.

Кварри хлебнул виски, поперхнулся, громко выдохнул и поставил опустевший стакан на стол.

— Если что и может примирить с этим захолустьем, так разве что спиртное почти даром, — довольно хрипло заявил он. — В местных пабах и лавках к людям в мундирах, особенно офицерских, относятся со всем уважением и предлагают неплохую скидку. Я потом напишу вам перечень мест, которые стоит посетить.

Кварри кивнул на огромный письменный стол из дуба, который уперся всеми четырьмя ножками в центр ковра, будто крепость. Островок из ковра и стола резко отличался от оставшегося кабинета, где практически не было обстановки. О крепости напоминали и флаги, висевшие на каминной полке; за столом — флаг полка и государственный.

— Да, и кстати. — Полковник встал, пошарил в верхнем ящике и кинул на стол потрепанную кожаную папку, а потом присовокупил к ней еще такую же. — Передаю список личного состава и реестр заключенных. Обычно в крепости находится двести узников, однако сейчас их сто девяносто шесть. Иногда, случается, парочка помрет от болезни, а бывает, поймают браконьера с поличным, вот вам и новый арестант.

— Значит, примерно двести, — заметил Грей. — А сколько охраны в казармах?

— По штату положено восемьдесят два. Но обычно в строю примерно половина.

Полковник опять полез в ящик, достал заткнутую пробкой бутылку темного стекла, встряхнул ее, прислушался к бульканью и улыбнулся.

— Не один командир здесь утешается виски. Не меньше половины личного состава постоянно находится подшофе, случается, и поверку нельзя провести. Оставляю эту бутыль вам. Уверен, пригодится обязательно.

Кварри спрятал виски и открыл нижний ящик стола.

— Вот тут — всякие инструкции, отношения, прошения, формуляры, образцы отчетов и прочее. Хуже бумажной волокиты не найти, однако если найдется хороший писарь, волноваться не о чем. И делать самому ничего не надо. К несчастью, не могу предложить ничего подобного. Был тут грамотный капрал, аккуратный, с хорошим почерком, да полмесяца назад помер. Найдите другого такого же — и вам не придется ни о чем беспокоиться, кроме охоты на куропаток и поисков «французского золота».

И полковник расхохотался над собственной остротой. В этой части Шотландии широко ходили слухи о золоте, которое Людовик Французский якобы послал Карлу Стюарту, своему кузену.

— А есть ли хлопоты с заключенными? — спросил майор. — Если я верно понял, они же в основном хайлендеры, якобиты.

— Да, именно так. Однако они ведут себя вполне смирно.

Кварри глянул в окно и замолчал, увидев, как из маленькой двери в крепостной стене во двор выходила цепочка узников, похожих на оборванцев.

— Похоже, у них пороху не осталось после Каллодена. Мясник Билли напрочь отбил охоту к бунту. Ну, и мы держим в узде и следим, чтобы не появилось ни намека на смуту. Занимаем их работой, пусть себе тюрьму строят.

Грей с пониманием закивал. Забавно: шотландские узники сами перестраивали и ремонтировали крепость Ардсмьюир.

— Вот артель пошла торф резать.

Кварри показал за окно. Во дворе перед солдатом в красном мундире выстроился десяток бородачей в обносках. Солдат ходил туда-сюда, отдавая приказания, потом что-то скомандовал и махнул рукой на главные ворота.

Артель двигалась под надзором шести солдат с мушкетами наперевес, шедшими в хвосте и голове колонны. Новенькие мундиры на фоне горцев-оборванцев особенно бросались в глаза. Заключенные уныло тащились под мелким дождем, за ними скрипела пустая телега, запряженная мулом, где блестели ножи для резки торфа. Полковник посчитал ряды и посуровел.

— Видимо, вновь заболел кто-то. Положено, чтобы в артель входило восемнадцать человек: оттого, что заключенные работают с ножами, полагается один страж на каждых трех арестантов. Впрочем, — добавил он и повернулся к окну спиной, — очень мало кто пытается бежать. Потому что бежать некуда.

Он отошел от стола и на ходу пнул большую корзину, поставленную перед камином. В ней лежал тот самый торф, который добывали заключенные.

— Никогда не закрывайте окна, даже в дождь, — дал совет полковник, — а то можете задохнуться в дыму от торфа. — Он нарочито глубоко вдохнул и громко выдохнул. — Боже мой, как хорошо, что я возвращаюсь в Лондон!

— Подобающего общества тут тоже нет, насколько я разумею? — сухо спросил майор.

Полковник Кварри расхохотался так, что его полное лицо сморщилось, как губка.

— Подобающее общество? Эк вы сказали, друг мой! Здешнее «общество», если не брать в расчет парочку неплохих шлюх, образуют лишь гарнизонные офицеры. Один из четверых даже способен составить пару фраз, не вставляя брань через слово. Еще ваш ординарец и заключенный.

— Заключенный? — удивленный Грей оторвался от документов и поднял брови.

— Ну да!

Вообще-то, Кварри считал мгновения перед отъездом, у ворот его уже ждала карета, и он остался на несколько минут, только чтобы дать преемнику наставления, но, увидев изумление майора, он встал как вкопанный и приподнял губу в предвкушении.

— Думаю, вы не могли не слышать о Рыжем Джейми Фрэзере?

Майор изо всех сил попытался удержать на лице невозмутимую мину.

— Полагаю, как и все, — сухо подтвердил он. — В ходе мятежа он снискал себе большую славу.

В это время Грей мучительно раздумывал, что именно известно полковнику из истории, связанной со знаменитым мятежником. Черт возьми, надо же было так влипнуть!

Кварри хотел что-то сказать, однако ограничился кивком.

— Так и есть. В общем, он сидит в нашей крепости. Он — старший по званию среди офицеров-якобитов, горцы воспринимают его как своего вождя, потому, если нужно решать споры, связанные с заключенными — а такие споры, уверяю, обязательно будут, — с ним, как с их представителем, следует иметь дело.

По кабинету Кварри ходил в одних чулках, а готовясь к выходу, принялся натягивать кавалерийские сапоги, подходящие для того, чтобы месить шотландскую грязь.

— Они зовут его Seumas, mac an fhear dhuibh, или Макдью. Вы говорите по-гэльски? Я тоже ничего в этой белиберде не разумею, вот Гриссом, похоже, немного понимает. Он говорит, что это значит «Джеймс, сын Черного». Половина стражей его боится — те, что бились при Престонпансе с Коупом. Говорят, он был сущей бедой, впрочем, в конце концов сам оказался в беде.

Кварри натянул сапог, усмехнувшись, топнул ногой и поднялся.

— Заключенные ему беспрекословно подчиняются, но приказывать им, минуя его, — значит то же, что приказывать камням. Приходилось ли вам раньше иметь дело с шотландцами? Ну разумеется, вы же участвовали в битве при Каллодене в полку вашего брата, верно?

Полковник, якобы коря себя за забывчивость, хлопнул рукой по лбу.

Черт бы его побрал! Он все-таки знает!

— Тогда вы имеете представление о наших подопечных. Упертые ослы — это очень мягко сказано. — Кварри развел руками, изображая таким образом всех смутьянов-шотландцев. — Следовательно, — полковник с удовольствием протянул паузу, — чтобы с ними договориться, вам требуется милость Фрэзера или, по крайней мере, его согласие к переговорам. Скажем, я, бывало, звал его к ужину и вел с ним обсуждения за столом. Такая тактика чрезвычайно способствует благополучному разрешению большинства дел, и вам стоит ее опробовать.

— Да, пожалуй.

Грей выглядел бесстрастным, хоть и сжал изо всех сил кулаки. Вот еще, будет он обедать за одним столом с Джеймсом Фрэзером!

— Он человек образованный, — ехидно поглядывая на майора, добавил Кварри. — С ним куда интереснее разговаривать, чем с гарнизонными офицерами, к тому же Фрэзер знает толк в шахматах. Вы ведь иногда балуетесь игрой?

— Иногда.

У Грея даже горло перехватило от злости. Когда этот болван, наконец, договорит и уберется?

— Ну что же, прощайте, оставляю вам все хозяйство.

Словно прочитавший мысли майора, Кварри решительно напялил парик, сдернул плащ с крючка, по-актерски набросил его на себя и взял в руки шляпу. У двери полковник внезапно обернулся и сказал:

— Да, вот еще что. Окажетесь с Фрэзером с глазу на глаз, не поворачивайтесь к нему спиной.

Он произнес это без прежней усмешки, и Грей понял, что полковник отнюдь не шутит.

— Серьезно, — продолжил Кварри. — Конечно, он закован в цепи, но ему ничего не стоит задушить ими человека. Фрэзер — парень сильный.

— Я знаю.

Грей ощутил, как покраснел от злости, и в попытке это скрыть повернулся к открытому окну, подставив лицо холодному ветру.

— Думаю, впрочем, — сказал он, не глядя на полковника и обращаясь к мокрым камням во дворе, — раз этот смутьян настолько умен и образован, как вы утверждаете, он едва ли набросится на меня в моих покоях. Зачем ему это делать?

Кварри промолчал, и обернувшийся Грей обнаружил, что он уставился на него совершенно серьезно, без всякой издевки.

— Ум и образованность, разумеется, важны, но они не все, — медленно сказал полковник. — Есть и многое другое, что не менее существенно. Вы человек молодой и, видимо, не встречали рядом с собой ненависти и отчаяния. А ведь за последнее десятилетие в Шотландии набралось немало и первого, и второго.

Кварри скосил глаза и посмотрел на новоназначенного коменданта Ардсмьюира с высоты своего возраста — он был на пятнадцать лет старше.

Майору Грею было никак не больше двадцати шести, а нежный румянец и длинные, как у девушки, ресницы делали его на вид еще моложе. Кроме того, он был невысок ростом и хрупок. Сейчас же он принял гвардейскую осанку.

— Мне это известно, полковник, — отрывисто заметил офицер, стараясь оставаться бесстрастным.

Конечно, Кварри, как и сам Грей, тоже был всего лишь младшим отпрыском хорошей семьи, однако преимущество в звании и годах не позволяло майору выказывать чувства.

— Надеюсь, — отозвался Кварри, уставившийся на собеседника светло-карими глазами.

Затем он с размаху напялил на голову шляпу, тронул пальцем темный шрам на щеке, деливший кирпичную кожу почти поперек, — память о громкой дуэли, ставшей причиной ссылки в Шотландию, — и добавил:

— Один бог знает, Грей, что вы такое отмочили, что вас засунули в эту дыру. Ну, вы, конечно, и сами знаете, чему этим обязаны. Удачи!

И, взмахнув на прощанье синим плащом, Кварри отбыл.

Грей сумел хранить выдержку и избегать Джеймса Фрэзера всего две недели. По их истечении в крепость прибыл житель близлежащей Ардсмьюир, который принес новости, коренным образом изменившие положение.

— Он все еще жив? — резко спросил майор этого вольнонаемного деревенского жителя.

— Да, сэр, я был там, когда его принесли в «Липу». Нынче он там лежит, и за ним смотрят; правда, по его виду похоже, что одного ухода мало, если вы, сэр, разумеете, что я говорю.

Гонец скорчил важную мину.

— Да, понял, — ответил майор. — Спасибо, мистер…

— Эллисон, сэр. Руфус Эллисон. К вашим услугам, сэр.

Затем взял предложенный шиллинг, зажав под мышкой шляпу, поклонился и отбыл.

Сидевший за столом начальник тюрьмы тоскливо посмотрел через окно на набрякшее тучами небо (со дня его приезда он так и не видел ни единого солнечного луча) и в раздражении постучал очиненным пером по столешнице, запамятовав, что от этого кончик тупится и перо придется чинить снова.

Но по правде сказать, Грею не было дела до пера: принесенные новости заставили бы насторожиться кого угодно. Этим утром обитатели деревни обнаружили в окрестных торфяниках человека, который бродил там в тумане, в промокшем платье; неизвестный горел в лихорадке и бредил.

Больной что-то говорил, не закрывая рта, но никто не мог понять его бессвязного бормотания, в котором перемежал французские и гэльские слова, иногда добавляя к ним английские (вероятно, несчастный был шотландцем). И среди этих слов спасители смогли разобрать слово «золото».

Любой, кто имел хоть малейшее отношение к мятежу якобитов, мог подумать лишь об одном: о французском золоте. О несметных сокровищах, которые, по слухам, втайне послал своему кузену Карлу Стюарту Людовик Французский. Однако сделал это слишком поздно.

Одни утверждали, что в ходе отступления, предшествовавшего разгрому при Каллодене, хайлендеры припрятали французское золото. Другие уверяли, что Карл так и не получил сокровища и золото было спрятано на всякий случай в какой-то пещере на северо-западном побережье, неподалеку от места, где его сгрузили с французских судов.

По мнению одних, тайна золота канула в Лету, так как владевшие ею погибли в битве при Каллодене, а некоторые заявляли, что некое семейство горцев прекрасно знает, где спрятан клад, но никогда не откроет этого из верности данному слову. Так или иначе, никто золото не нашел. Пока.

Французский Грея не слишком беспокоил, он, успевший побывать на континенте с походом, говорил на этом языке довольно прилично, но вот варварское наречие хайлендеров было недоступно ни ему, ни его офицерам. Пожалуй, лишь сержант Гриссом понимал несколько слов, наученный шотландской нянькой.

Деревенским майор не доверял: а что, если и вправду пришелец говорит о сокровище? Французское золото! Нет, разумеется, золото должно перейти короне, но находка могла стать для самого Грея чрезвычайно полезной. Без сомнения, подобная удача — обнаружение почти легендарного клада — откроет ему путь из ссылки в Ардсмьюире в столицу, к цивилизации: ни опала, ни немилость не смогут противостоять волшебному сиянию французского золота.

Грей сжал зубами кончик пера и нечаянно его откусил. Вот дьявол! Разумеется, нельзя обращаться за помощью ни к деревенским, ни к офицерам. Значит, придется идти на поклон к заключенным. Пожалуй, только их можно привлечь без риска, поскольку узники не смогут воспользоваться узнанным в личных целях.

Хм, загвоздка! По-гэльски говорят все из них, английский известен многим, но по-французски говорит лишь один заключенный.

«Он образованный человек», — всплыл в памяти голос полковника Кварри.

— Проклятье! — пробормотал Грей.

Однако делать было нечего: Эллисон сообщил, что больной при смерти, и времени на раздумья не оставалось. Майор выплюнул перо и крикнул:

— Бран!

В дверь сунулся встревоженный капрал.

— Да, сэр?

— Приведи заключенного по имени Джеймс Фрэзер. Живо.

Начальник тюрьмы возвышался над тяжелым дубовым столом, как над крепостью, которой тот в каком-то смысле был. Потными руками Грей оперся на гладкую столешницу, а в его шею врезался белый краешек тугого воротничка мундира.

Горели все имевшиеся свечи, и в кабинете было светло, словно днем. Дверь отворилась, и в комнату, звеня цепями, вошел узник. Сердце майора застучало еще сильнее. Пару раз ему уже приходилось видеть Фрэзера во время поверок во дворе (рыжая шевелюра и могучий рост не позволяли ошибиться), Джону Грею не выпадала возможность увидеть его лицо вблизи.

Фрэзер выглядел по-другому, не так, как тогда. Это стало для майора и облегчением, и в то же время потрясением: он помнил гладко выбритое лицо и взгляд, то угрожающий, то насмешливый. Однако теперь перед ним предстал человек с короткой бородой, державшийся хоть и с опаской, но спокойно. В знакомых Грею темно-голубых глазах не промелькнуло никакого узнавания. Арестант молча стоял посреди кабинета и ждал.

Грей откашлялся. Сердце не стало стучать медленнее, но хотя бы не мешало говорить.

— Мистер Фрэзер, — начал он, — благодарю вас за приход.

Шотландец учтиво кивнул в ответ. Он не стал упоминать, что у него не имелось особенного выбора, но выразительный взгляд дал это понять без слов.

— Конечно, вы желаете узнать, для чего я послал за вами, — сказал Грей. Выбранный тон казался ему ужасно вычурным, но поделать с этим он ничего не мог. — Появилось дело, требующее вашего содействия.

— И что это за дело, майор?

Голос остался прежним — низким, громким, гортанным, как обычно у шотландцев.

Собираясь с духом, майор сделал глубокий вдох. Он отдал бы что угодно за то, чтобы не просить помощи у этого заключенного, но вариантов не оставалось. Единственным человеком, который мог ему помочь на расстоянии многих миль вокруг, был Фрэзер.

— На болоте близ побережья нашли неизвестного странника, — с опаской сказал Грей. — Похоже, он тяжело болен, речь его непонятна и странна. Но… кое-что из сказанного явно относится к весьма важному… существенно важному для короны делу. Мне следует побеседовать с этим бродягой, узнать, кто он таков, и разобрать, насколько возможно, о чем он говорит.

Он сделал многозначительную паузу, однако Фрэзер не стал заполнять ее, а лишь молча ждал.

— К несчастью, — испустив очередной вдох, промолвил Грей, — этот бродяга изъясняется на смеси гэльского и французского, а английские слова вставляет лишь иногда.

Одна из кустистых бровей шотландца шевельнулась. Выражение его лица ничуть не изменилось, но было очевидно, что теперь он улавливает смысл происходящего.

— Я понял, майор, — негромко и насмешливо произнес заключенный. — Вы желаете, чтобы я перевел вам слова этого человека.

Опасаясь, что голос его выдаст, Грей лишь утвердительно кивнул.

— Полагаю, майор, мне придется отказаться, — сказал Фрэзер необычайно учтиво, однако блеск в его глазах говорил, что его чувства близки к чему угодно, но не к учтивости.

Начальник тюрьмы непроизвольно схватил бронзовый нож для разрезания бумаг из его письменных принадлежностей, стоявших на столе.

— Вы отказываетесь? — уточнил он, стиснув нож в кулаке и стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я могу поинтересоваться причиной вашего отказа, мистер Фрэзер?

— Господин майор, я заключенный, а не переводчик, — вежливо ответил шотландец.

— Ваше содействие мы благодарно приняли бы, — произнес Грей по возможности солидным тоном, который не намекал бы на попытку подкупа. — При этом отказ подчиниться законным требованиям представителя власти…

— Господин майор, — перебил его гораздо более уверенным голосом Фрэзер, — и ваши требования, и тем более ваши угрозы совершенно незаконны.

— Но я не угрожал!

Бронзовый нож впился Грею в ладонь; пришлось ослабить хватку.

— Неужели? Ну, нет так нет, приятно слышать. — Шотландец обернулся к выходу. — Раз так, майор, то желаю вам доброй ночи.

Грей отдал бы все на свете, чтобы позволить Фрэзеру уйти. Увы, долг предписывал другое.

— Мистер Фрэзер!

Уже почти в дверях шотландец замер на месте, но не обернулся.

Грей глубоко вздохнул, собираясь с духом.

— Если вы согласитесь помочь, я отдам приказ вас расковать, — пообещал он.

Казалось, на лице узника не шевельнулся ни единый мускул. Однако, несмотря на молодость и отсутствие опыта, Грей был наблюдателен и неплохо разбирался в людях. Он заметил, как у Фрэзера дернулся подбородок и напряглись плечи, и осознал, что его самого немного отпустило беспокойство.

— Итак, мистер Фрэзер?

Заключенный медленно-медленно обернулся. На его лице, как и раньше, не отражалось никаких чувств, но это было совершенно не важно.

— Договорились, майор, — тихо сказал он.

Когда они добрались до деревни, было уже далеко за полночь. В окрестных домах не светились окна, и Грей мог только воображать мысли жителей Ардсмьюира, когда те в столь неурочный час слышали за ставнями топот копыт и звон оружия: они напоминали им о том, как десять лет назад по Горной Шотландии прошли английские войска, усмирявшие смуту огнем и мечом.

Бродяга находился в «Липе». Постоялый двор получил свое название потому, что возле него и в самом деле некогда росла липа, единственная на много миль в округе. Теперь от нее остался только большой пень, само же дерево, как и многие другие, извели на дрова солдаты Камберленда после Каллодена. Впрочем, название сохранилось.

У входа майор остановился и спросил Фрэзера:

— Помните наш уговор?

— Помню, — коротко ответил тот и прошел мимо.

В обмен на избавление от цепей Грей потребовал от узника, прежде всего, чтобы тот не пытался устроить побег по дороге в деревню и обратно; кроме того, исчерпывающего правдивого отчета обо всех словах больного; и вдобавок хранить тайну и не передавать узнанное никому, кроме Грея.

В помещении звучала гэльская речь. Хозяин постоялого двора встретил Фрэзера удивленным восклицанием, а обнаружив за его спиной красный мундир английского офицера, принял почтительный вид. У лестницы стояла хозяйка «Липы»; вокруг мелькали тени, отбрасываемые масляным светильником, который она держала в руке.

— Кто это? — удивился Грей, когда заметил еще какой-то черный силуэт, похожий на привидение.

Вместо хозяина на вопрос ответил сам Фрэзер:

— Это священник. Коли он тут, значит, этот человек при смерти.

Грей набрал в грудь воздуха; он стремился сохранить присутствие духа при встрече с чем угодно.

— Значит, мы не можем терять времени, — уверенно заявил он и сделал первый шаг по лестнице, скрипнувшей под его сапогом. — Вперед!

Загадочный бродяга скончался на заре. За одну руку его держал Фрэзер, за другую — священник. В момент же, когда священник склонился над умирающим и принялся бормотать что-то по-гэльски и по-латински, а затем проводить какие-то папистские обряды, Фрэзер откинулся на табурете с закрытыми глазами, но не отпустил небольшую костлявую кисть.

Могучий горец провел всю ночь возле умирающего странника, шепча ему слова утешения. Вставший в углу, чтобы не пугать никого своим мундиром, Грей был растроган подобной деликатностью и заботой.

Наконец шотландец осторожно опустил усохшую руку покойного на грудь и сделал те же движения, что и священник: провел рукой надо лбом, сердцем и обоими плечами, изобразив таким образом в воздухе крест. После чего открыл глаза и встал, чуть не задев потолочные балки головой, затем кивнул майору и стал спускаться по лестнице.

— Сюда.

Грей указал на дверь трактира, ночью пустого. Сонная служанка развела для них огонь в камине, подала хлеба и эля и вновь оставила их вдвоем.

Майор дал Фрэзеру время поесть и, лишь выждав, спросил:

— Так что же, мистер Фрэзер?

Шотландец опустил на стол оловянную кружку и утер рот ладонью. Несмотря на бессонную ночь, он выглядел собранным и аккуратным; его усталость выдавали лишь темные круги под глазами.

— Что сказать, господин майор, в его речах, по-моему, было немного смысла, — начал узник, перешедший сразу к делу. — Слово в слово же несчастный сказал вот что.

И Фрэзер заговорил. Он произносил слова медленно и тщательно, останавливаясь, чтобы поточнее вспомнить произнесенное или объяснить тот или иной гэльский оборот. Разочарование Грея нарастало. Шотландец был совершенно прав: ничего существенного в сказанном не было.

— Белая колдунья? — неожиданно прервал он Фрэзера. — Он сказал «белая колдунья»? И «тюлени»?

Похоже, эти слова тоже оказались частью бреда, но они привлекли его внимание, он сам не понимал чем.

— Ну да, сказал.

— Повторите эти места, — приказал Грей. — Так точно, как только можете. Пожалуйста, — добавил он.

Майор внезапно понял, что в обществе Фрэзера ему хорошо, и сам этому удивился. Не исключено, впрочем, что причиной такого состояния стало обычное утомление, поскольку после ночного бодрствования у смертного одра обычные реакции и чувства не могли не притупиться.

И вообще-то ночь казалась Грею чем-то нереальным, а уж ее финал — и подавно. До этого момента ему и во сне не могло привидеться такое: он под утро сидит в деревенском трактире за одним столом с Рыжим Джейми Фрэзером и пьет с ним эль из одного кувшина.

Шотландец выполнил его просьбу и стал говорить очень медленно, постоянно делая паузы, чтобы припомнить сказанное точнее. Иногда он менял слово на более подходящее, иногда употреблял другой оборот, но повторный рассказ почти ничем не отличался от первого, и то, что Грей понял и сам, было переведено точно, без малейших искажений.

В расстройстве майор помотал головой. Вот же ерунда! Один лишь бред, именно что бред. Если покойнику когда-нибудь и приходилось видеть золото (похоже было, впрочем, что приходилось), то по его путаному рассказу было решительно невозможно понять, какое, где и когда.

— Вы вполне уверены, что пересказали все слова в точности? — спросил Грей, отчаянно надеявшийся на чудо: а что, если заключенный пропустил короткую фразу, какие-то два слова, которые приведут в итоге к потерянным сокровищам?

Шотландец поднес ко рту кружку, отчего его рукав задрался, и в свете зарождавшегося утра Грей увидел на запястье багровый след от кандалов. Фрэзер перехватил взгляд майора и опустил кружку. Возникшее было чувство товарищества исчезло без следа.

— Я всегда держу слово, майор, — чопорно заявил он и встал из-за стола. — Думаю, нам пора в обратный путь.

Часть пути они провели в молчании. Фрэзер ушел в собственные мысли, а уставший Грей предался разочарованию. Над низкими холмами, расположенными на севере, взошло солнце, и они остановились отдохнуть и освежиться у бившего из земли ключа.

Грей напился холодной воды и побрызгал ею в лицо, чтобы таким образом вернуть себе притупившиеся чувства. Он не спал уже больше суток, отчего был заторможенным и ничего не соображал.

Фрэзер бодрствовал столько же, но по нему этого совершенно нельзя было сказать. Казалось, отсутствие сна его совершенно не заботит. Он встал на четвереньки возле ручья и принялся с озабоченным видом ползать по поляне, выдергивая из земли какую-то траву.

— Что вы делаете, Фрэзер? — недоуменно поинтересовался Грей.

— Собираю кресс-салат, господин майор.

— Это я вижу, — раздраженно сказал Грей. — А для чего?

— Для еды, господин майор, — спокойно ответил шотландец.

Фрэзер снял с пояса застиранный полотняный мешочек и засунул туда мокрую зелень.

— Неужели? Вы что, не наелись? — тупо спросил Грей. — Никогда не слышал, чтобы люди ели кресс.

— Он зеленый, майор.

Уставший и расстроенный, майор решил, что над ним издеваются.

— А какого еще цвета должно быть растение, черт побери? — проворчал он.

Фрэзер скривил рот, будто он спорил о чем-то сам с собой, но лишь еле заметно пожал плечами, вытер мокрые руки о штаны и объяснил:

— Я всего лишь хотел сказать, майор, что всякая зелень, употребленная в пищу, хранит от цинги и бережет зубы. Мои товарищи по несчастью питаются той зеленью, что получают от меня, а кресс приятнее на вкус, чем большая часть трав, которые я могу набрать на болоте.

Удивленный майор воскликнул:

— Зелень спасает от цинги? Откуда такие сведения?

— От моей жены, — буркнул Фрэзер.

Он быстро отвернулся от Грея и, поднявшись на ноги, принялся уверенными быстрыми движениями завязывать мешок.

Джон Грей не удержался и спросил:

— А где ваша жена, сэр?

Синие глаза шотландца так загорелись, что чуть не проделали в майоре дыру.

«Возможно, вы слишком молоды, чтобы знать силу ненависти и отчаяния», — вспомнил он слова полковника Кварри. Так или иначе, но во взгляде Фрэзера он сумел разглядеть невыразимую ненависть и отчаяние.

— Ее больше нет, — отрезал Фрэзер и резко, почти грубо, отвернулся.

Грей промолчал на это. Ему оказалось трудно понять, какие чувства посетили его в связи с этим нежданным известием. Среди них, безусловно, было и облегчение (участница его унижения мертва), и сожаление.

По пути в крепость Ардсмьюир оба не сказали ни слова.

Через три дня Джейми Фрэзер сбежал. Собственно, бежать из Ардсмьюира было не особенно сложно, но ни один из заключенных даже не пробовал это сделать, поскольку это не имело никакого смысла: бежать было некуда. С одной стороны на расстоянии трех миль от крепости о гранитные скалы бились морские волны, а во все остальные стороны раскинулись бесконечные унылые торфяные болота.

Это имело бы смысл, если бы беглецу могли предоставить кров и защиту члены его клана, однако кланы оказались разбиты, родные заключенных убиты, к тому же смутьянов намеренно заключали в тюрьмы подальше от родных мест. Гибель от голода на болоте казалась не самым лучшим избавлением от тюремной камеры, и, как считало большинство узников, оно того не стоило. Однако Джейми Фрэзером, очевидно, руководили иные, его собственные соображения.

Обхватив руками колени, Джейми Фрэзер сидел на каменном полу пустой кладовки и дрожал. Он тщетно пытался согреться. Джейми насквозь пробрало морским холодом, ему продолжало казаться, что в животе словно вздымаются бурные клочья морской пены.

Конечно, рядом с остальными заключенными — Моррисоном, Хейсом, Синклером, Сазерлендом — ему было бы легче. Не только веселее, но и теплее тоже. Обычно по ночам узники прижимались друг к другу, чтобы по возможности сохранить драгоценное тепло и согреть своим дыханием товарищей по несчастью.

Но Джейми находился в одиночестве. Похоже, пока он не понесет кару за совершенный побег, вернуться в общую камеру, к другим шотландцам, ему не доведется.

Тяжко вздохнув, пойманный беглец прислонился к стене и скривился от того, что его позвоночник будто бы скребет грубый камень: от былой мощи не осталось ни следа, лишь кожа да кости.

Конечно, порка его пугала, но в то же время он предпочел бы ее возвращению цепей и кандалов: телесное наказание унизительно, но быстро преходяще, а оковы — постоянное мучение. Ему становилось не по себе лишь от воспоминания, как звенит молот кузнеца, скрепляющий кандалы на его руках.

Фрэзер нащупал висевшие на шее четки, подаренные сестрой в день, когда он покидал Лаллиброх: англичанам показалось, что бусы из бука не имеют ценности, и оттого не отобрали их.

— Радуйся, Мария, благодати полная! — пробормотал он. — Благословенна Ты между женами.

Разумеется, надежды никакой не оставалось. Белокурый подлец-майор — черт бы забрал его душу! — отлично понимал, как ужасны оковы.

— Благословен плод чрева Твоего, Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных…

Мальчишка-англичанин заключил с ним договор, и он сдержал слово. Только вот майор так не думал.

Однако он сделал все, как они договаривались, и обещаний не нарушил. Сказанное несчастным странником он пересказал в точности. Кое о чем он, разумеется, смолчал, например, что знал этого человека, или о том, какие сделал умозаключения на основании услышанного, ну так ведь об этом они не договаривались.

Он сразу признал Дункана Керра, несмотря на то что годы и смертельный недуг весьма на нем сказались. Прежде, до Каллодена, Дункан служил Колуму Маккензи, дяде Джейми, а после добрался до Франции, где кое-как выживал.

— Спокойно лежи, родич, — тихо сказал по-гэльски Джейми умирающему, встав на колени у его постели.

На измученном и утомленном недугом лице немолодого Дункана выделялись лишь лихорадочно горевшие глаза.

Сперва Фрэзеру показалось, что больной бредит и его не узнает, однако Керр вдруг схватил его пальцы с силой, неожиданной для такого изможденного человека, и хрипло пробормотал по-гэльски:

— Родич!

За их беседой следил и хозяин постоялого двора, но из-за плеча майора, от дверей. Джейми склонился к уху больного и прошептал:

— Все твои слова перескажут англичанину. Осторожнее.

Хозяин прищурился, но, впрочем, Джейми не сомневался, что тот ничего не мог расслышать. Вскоре майор Грей приказал трактирщику выйти из комнаты и таким образом убрал лишние уши.

Неизвестно, что стало причиной, слова Джейми или болезнь, только Дункан постоянно бормотал что-то сбивчивое и бессвязное. Воспоминания сменяли описания нынешних событий. Больной то и дело называл Фрэзера «Дугал» (так звали другого его дядю, брата Колума). Иногда начинал декламировать стихи, иногда разражался непонятной речью, сущим бредом. Однако в этих странных и, казалось бы, неосознанных словах имелась толика смысла. И, похоже, куда больше, чем толика.

— Проклято. Золото проклято. Я предостерегу тебя, парень. Белая колдунья дала его, дала для сына короля. Но все было кончено, сын короля бежал, она не даст сделать так, чтобы золото получил трус.

— Кто такая «она»? — неожиданно чрезвычайно взволновавшись, спросил Джейми. — Эта белая колдунья?

— Она ищет храбреца, смельчака. Одного из Маккензи — оно для него, для Маккензи. «Оно достанется им, — говорит она, — ради того, кто мертв».

— Кто эта колдунья? — снова задал вопрос Джейми.

Дункан говорил «бандруид», что означало и «колдунья», и «ведьма», и «знахарка», и «белая дама». Когда-то очень давно так называли жену Джейми Клэр — его белую даму.

Фрэзер стиснул руку Дункана. Он во что бы то ни стало стремился узнать все точно.

— Кто? — настойчиво твердил Джейми. — Кто эта колдунья?

— Колдунья, — прошептал Дункан, закрыв глаза. — Колдунья. Пожирательница душ. Смерть. Он мертв. Маккензи, он мертв.

— Кто мертв? Колум Маккензи?

— Все они. Все мертвы. Все мертвы! — вскричал умирающий и с силой сжал руку Джейми Фрэзера. — Колум, и Дугал, и Элен.

Внезапно он поднял веки и посмотрел прямо на Джейми. Из-за расширенных из-за лихорадки зрачков казалось, что глаза затягивают в себя, словно черный водоворот.

— Говорят, — неожиданно внятно сказал он, — что Элен Маккензи оставила братьев и дом и отправилась к морю, чтобы обвенчаться с силки. Она их слышала, понял?

Дункан сонно улыбнулся, и в темном омуте глаз мелькнуло неясное воспоминание.

— Она услышала, как оттуда со скал ее зовут тюлени, один, два, три, и отправилась к морю, подошла к воде и спустилась на дно, чтобы жить с тюленями. А? Правда же?

— Говорят такое, — сказал Джейми.

Во рту неожиданно пересохло. Элен звали его мать, и именно так о ней рассказывали, когда она сбежала из дома с Брайаном Дью Фрэзером, у которого были черные и блестящие, как шкура тюленя, волосы. Тем человеком, в честь которого его назвали Макдью, сыном Черного Брайана.

Рядом с ним, по другую сторону кровати, стоял, нахмурившись, майор Грей и следил за лицом Дункана. Конечно, англичанин не понимал по-гэльски, но Джейми не сомневался, что слово «золото» Грей опознает на любом языке. Он перехватил взгляд майора и, кивнув, вновь склонился над умирающим.

— Золото, братец, — произнес он по-французски, таким громким голосом, чтобы Грею было хорошо слышно. — Где золото?

При этом Джейми стиснул руку больного изо всех сил, искренне надеясь, что тот понял выраженное таким образом предостережение.

Дункан с закрытыми глазами стал встревоженно мотать головой на подушке. Потом что-то пробормотал, но так тихо, что невозможно было ничего разобрать.

— Что он сказал? — отрывисто поинтересовался майор.

— Не знаю. — Джейми погладил руку Дункана, попытавшись вывести его из забытья. — Поговори со мной, братец, расскажи еще разок.

В ответ раздалось лишь бессвязное бормотание. Дункан завел глаза, и теперь из-под набрякших век блестели лишь белки. Майор в нетерпении наклонился, схватил умирающего за плечо и тряхнул.

— Очнись! — крикнул Грей. — Поговори с нами!

И тут же Дункан Керр широко раскрыл глаза и, не обращая внимания на собравшихся рядом с ним людей, уставился в потолок, словно прозревая за ним нечто, недоступное никому другому.

— Она тебе скажет, — сказал он по-гэльски. — Она за тобой придет.

На мгновение он вернулся разумом на постоялый двор, в комнату, где он лежал, и уставился на склонившихся над ним людей.

— За вами обоими, — внятно сказал Дункан.

После чего он закрыл глаза и так и не сказал ни единого слова, так и не выпустив, впрочем, руку Джейми. Через несколько минут рука Дункана Керра обмякла и соскользнула на простыню. Все было кончено: тот, кто владел тайной «французского золота», скончался.

Итак, Джейми Фрэзер не нарушил клятвы — ни слова, что дал английскому майору, ни долга перед соотечественниками. Он поведал майору Грею слова Дункана, от которых англичанину, конечно же, не было никакой пользы. И как только выдалась возможность бежать, он не преминул ею воспользоваться — ринулся на вересковую пустошь, затем к морю, где, как мог, употребил в дело полученное от Дункана Керра знание. Нынче ему предстояло заплатить по счетам — чем бы это ни грозило.

За дверью раздался топот шагов, кто-то шел по коридору. Джейми еще сильнее обхватил руками колени, стараясь унять дрожь. Так или иначе, скоро это кончится.

— …Молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь.

Открылась дверь; он зажмурился от луча света, ворвавшегося в кладовую. В коридоре царила тьма, однако прибывший охранник держал над головой фонарь.

— Вставай.

Нагнувшись над Джейми, страж рывком его поднял, вызвав резкую боль в затекших руках и ногах. Затем толкнул запнувшегося узника к двери.

— Тебя требуют наверх.

— Наверх? Куда?

Он и вправду растерялся: какая кузница может быть наверху? И кто будет устраивать показательную порку среди ночи?

На багровом в свете фонаря лице охранника появилась злорадная усмешка.

— В покои майора, куда же еще, да помилует тебя Господь, Макдью.

После того как история с французским золотом стала полностью ясна, Грей и Фрэзер вернулись к привычному для них поведению: сперва они обсуждали насущные вопросы тюремной жизни, а затем переходили к свободной беседе на общие темы, иногда отвлекаясь на шахматную партию. В тот вечер они за ужином и после него говорили о романе Самюэля Ричардсона «Памела», отличающемся большим объемом.

— На ваш взгляд, эта книга так велика, поскольку описанный в ней предмет настолько непрост? — спросил Грей и, наклонившись, прикурил от свечи, стоявшей на небольшом столе, сигару. — Однако на такую же толстую книгу издатели потратили много денег, а читателю придется потратить много сил.

Фрэзер улыбнулся. Он не курил и, увидев сигару Грея, заявил, что будет пить портвейн, поскольку только его вкус не перебьет запах табака.

— Сколько страниц в этом томе? Тысяча двести? По-моему, да. Мне кажется, трудно с точностью и подробно передать сложные жизненные коллизии в ограниченном объеме книги.

— Согласен. Впрочем, на это можно возразить, что мастерство писателя и состоит в тщательном выборе подробностей. Однако согласны ли вы, что чем толще книга, тем яснее это говорит о неспособности автора выбрать такие детали, необходимые для создания художественного образа, что само по себе свидетельствует о недостаточном мастерстве?

Собеседник задумчиво отпил несколько маленьких глотков темного портвейна и, помолчав, ответил:

— Честно говоря, я видел сочинения, о которых можно сказать именно такими словами. Нагромождая подробности, их авторы пытаются убедить читателей в достоверности написанного. Но с Ричардсоном, мне кажется, все совершенно по-другому. Персонажи детально описаны, и все выведенные сцены обязательны для сюжета. Но право же, чтобы всесторонне и правдоподобно рассказать некоторые истории, необходимо много времени и места.

Фрэзер отхлебнул портвейна и засмеялся.

— Впрочем, майор, я должен сознаться: есть определенные личные обстоятельства, связанные с этой книгой. Принимая во внимание условия, в которых я читал «Памелу», должен сказать, что меня бы только порадовало, если бы она оказалась вдвое длиннее.

— А что это за условия?

Майор Грей вытянул губы и выпустил из них к потолку ровное кольцо дыма.

— Я семь лет прожил в горной пещере, — улыбнулся шотландец. — Нечасто случалось, что мне в руки попадало больше трех книг одновременно, и мне требовалось растянуть чтение на несколько месяцев. Да, я предпочитаю толстые книги, но вынужден признать, что это не главное их достоинство.

— Разумеется, — согласился Грей.

Прищурившись, он проследил за первым колечком и пустил ему вслед еще одно. Дым отклонился от цели, и его снесло вбок.

— Помню, — продолжил майор, изо всех сил затягиваясь, отчего говорил с долгими паузами, — как подруга матери, леди Хенсли, увидела эту книгу в гостиной…

Наконец Грею удалось выпустить новое кольцо дыма, которое точно попало в первое и превратило его в маленькое бесформенное облако. После этого майор довольно хмыкнул и сказал:

— Это была леди Хенсли. Она взяла книгу, в ужасе, как часто делают дамы, глянула на нее и произнесла: «Графиня! Как вы не боитесь читать такую большую книжку! Думаю, я бы никогда не осмелилась даже начать чтение такого толстого романа».

Грей весьма похоже передразнил пронзительный голос леди Хенсли, отчего даже закашлялся.

— А моя матушка ответила на это, — произнес он обычным голосом: — «Не беспокойтесь, дорогая, вам бы все равно было ничего не понятно».

Фрэзер рассмеялся и закашлялся от табачного дыма, разрушая очередное выпущенное кольцо.

Грей быстро погасил сигару и поднялся.

— Нам как раз удастся сыграть быструю партию, пойдемте же.

Фрэзер играл в шахматы гораздо лучше, но случалось, Грей играл отчаянно и даже мог защитить своего короля.

В тот раз он попытался разыграть гамбит Торремолиноса, опасный дебют, который начинался ходом коня на королевском фланге. В случае удачи такой ход создавал возможность своеобразной комбинации ходов ладьи и слона, которая могла привести к удаче в зависимости от положения фигур между королевским конем и пешкой королевского слона. Грей нечасто прибегал к этому гамбиту, поскольку он не предназначался для любителя среднего уровня (каковым он сам и являлся), ум которого не был настолько быстр, чтобы увидеть тайную опасность со стороны коня. Эта комбинация была оружием, направленным на умного и проницательного противника, а три месяца еженедельных сражений за шахматной доской прекрасно научили Грея, что за ум противостоит ему с той стороны стола, уставленного резными фигурками.

На предпоследнем ходе майор, чтобы не выдать волнения, принудил себя дышать, а почувствовав на себе взгляд Фрэзера, отвел глаза. Грей отвернулся, налил в оба стакана портвейна и стал внимательно смотреть, как поднимается уровень темного напитка.

Пешка или конь? В кудрях Фрэзера, задумчиво качавшего головой над фигурами, мелькали рыжие искры.

Конь или пешка? Победа или поражение?

Фрэзер медленно поднял руку, и сердце майора замерло. Рука зависла над доской — и взялась за фигуру.

За коня.

Грей не сумел сдержаться и испустил ликующий вздох. Шотландец быстро поднял глаза, но было уже поздно. Пытаясь не слишком демонстрировать радость, майор провел рокировку.

Нахмурившись, Фрэзер уставился на шахматное поле и стал быстро просчитывать варианты, переводя взгляд с одной фигуры на другую.

Наконец он понял, чуть дрогнул, оторвался от шахмат и удивленно посмотрел на соперника.

— Эге, да вы, смотрю я, хитрый мошенник, — с уважением сказал Фрэзер. — Где же вы выучились этаким дьявольским трюкам?

— Меня научил старший брат, — ответил Грей. Обрадованный победой (как правило, он выигрывал не чаще трех раз из десяти, и потому выигрыш был особенно приятен), он утерял свойственную ему бдительность.

Усмехнувшись, Фрэзер протянул длинный указательный палец и аккуратно положил на поле своего коня.

— Да, такой человек, как лорд Мелтон, вполне способен на нечто в этом роде, — заметил он как бы между делом.

Грей остолбенел. Увидев его состояние, Фрэзер вопросительно поднял бровь.

— Вы же говорили о лорде Мелтоне? — поинтересовался он. — Или у вас есть еще один брат?

— Нет, — ответил Грей онемевшими (видимо, из-за выкуренной крепкой сигары) губами. — Нет, у меня только один брат.

У него снова сжалось сердце, однако теперь совсем не от радости. Так что же, выходит, этот проклятый шотландец все это время знал, кто он такой?

— Учитывая обстоятельства, наша встреча получилась довольно краткой, — сухо произнес Фрэзер. — Но незабываемой. — Посмотрев на Грея, он поднял к губам свой стакан и отпил глоток. — Что же, неужто вы не знали, что на Каллоденском поле я встретил лорда Мелтона?

— Знал. Я сам сражался при Каллодене. — Шахматный триумф Грея теперь совершенно не радовал. Майор осознал, что от дыма его несколько мутит. — Однако я не предполагал, что вы вспомните его и что вы знаете о нашем родстве.

— Этой встрече я обязан жизнью и, конечно, никогда ее не забуду, — сказал Фрэзер.

Грей прямо посмотрел на собеседника.

— Насколько мне известно по пересказам, тогда вы не казались особенно благодарным моему брату.

Фрэзер твердо сжал губы, но сразу же успокоился.

— Это так, — тихо произнес он и грустно усмехнулся. — Видите ли, ваш брат никак не хотел отправлять меня на расстрел. Он решил, что его долг — оставить меня в живых, а я в то время не считал эту милость благом для себя.

— Вам хотелось, чтобы вас расстреляли?

Грей изумился.

Шотландец уставился на шахматную доску отсутствующим взглядом: он, похоже, унесся мыслями куда-то далеко.

— Полагаю, в тот момент у меня имелась для этого причина, — тихо промолвил он.

— Что за причина? — спросил Грей и, поймав на себе внимательный взгляд, торопливо добавил: — Не сочтите это нахальством, просто мне и самому тогда пришлось пережить нечто подобное. И кстати, наши с вами разговоры о Стюартах не привели меня к убеждению, что поражение их претендента было способно привести вас в подобное отчаяние.

Фрэзер чуть улыбнулся и согласно наклонил голову.

— Многие из моих товарищей шли на бой, ведомые любовью к Карлу Стюарту или верностью к нему как к единственному законному королю. Однако я, и вы в этом не ошиблись, не относился ни к кому из них.

Затем шотландец прервал объяснения; Грей печально посмотрел на шахматную доску и начал:

— Я говорил, что переживал тогда нечто похожее. В той битве я потерял друга.

Он удивился сам себе: почему вдруг он заговорил о Гекторе именно с этим человеком, тем, кто бился на смертном поле, прокладывая себе путь мечом, может быть, тем самым мечом, что…

Однако Грей не мог заставить себя замолчать: ведь ему не с кем было поговорить о Гекторе. Он мог поведать свои сокровенные тайны лишь Фрэзеру, уверенный, что тот никому ничего не скажет.

— Мой брат Хэл… заставил меня посмотреть на тело, — неожиданно произнес он.

Он посмотрел вниз, на палец, где светился синий сапфир Гектора, похожий на тот, что нехотя отдал ему Фрэзер, только поменьше.

— Он сказал, что я обязательно должен увидеть его, что, пока я не увижу друга мертвым, я никогда полностью не приму его гибель. Если не осознаю, что Гектор, мой друг, действительно меня покинул, то буду вечно страдать. Когда же я посмотрю на тело и пойму это, то буду горевать, но горе пройдет — и я о нем забуду.

Грей жалко улыбнулся и посмотрел на Фрэзера.

В каком-то смысле брат оказался прав, но не вполне. Может быть, со временем Джон Грей смог пережить потерю, но забыть Гектора так и не сумел. Да и как он мог забыть друга, увиденного в последний раз: тот недвижно лежал, рассветные лучи освещали его восковые щеки, а длинные ресницы опустились так, словно Гектор спал. Его голова была почти отделена от шеи, и в зиявшей ране виднелась гортань и крупные сосуды.

Они долго сидели и молчали. Фрэзер лишь залпом осушил свой стакан. Грей, не говоря ни слова, в третий раз налил им обоим портвейна и вновь опустился в кресло.

— Как вы полагаете, мистер Фрэзер, жизнь ваша тяжела? — поинтересовался он.

Джейми Фрэзер встретился с ним взглядом, помолчал, похоже, решил, что собеседником движет исключительно любопытство, и разрешил себе расслабиться. Он откинулся в кресле, медленно разжал кулаки и стал разминать правую руку, сжимая и разжимая пальцы. Грей заметил, что рука несла на себе след от старой раны: была покрыта шрамами, а два пальца оказались скрючены.

— Думаю, не слишком, — медленно проговорил шотландец, по-прежнему спокойно глядя на начальника тюрьмы. — Мне кажется, тяжелее всего в жизни — тревожиться за тех, к кому мы не в силах прийти на помощь.

— А разве не когда нет рядом того, на кого мы хотим потратить свою любовь?

Заключенный не сразу дал ответ. Возможно, он разбирал позицию на шахматной доске?

— Нет, это пустота, — наконец сказал он. — Но не тягость.

Стояла ночь, в крепости было очень тихо.

— Ваша жена… вы говорили, что она была целительница?

— Была. Она… ее звали Клэр.

Фрэзер поднес ко рту стакан и сделал глоток, словно чтобы протолкнуть ком в горле.

— Думаю, вы ее очень сильно любили, — тихо произнес Грей.

Он заметил, что Фрэзеру хочется того же, чего минутой раньше желал он сам: произнести вслух имя, хранящееся в тайне, на мгновение вернуть призрачную любовь.

— Порой мне хочется выразить вам свою благодарность, майор, — проговорил шотландец.

— Благодарность мне? За что? — удивился Грей.

Заключенный еще раз окинул взором доску, где фигуры образовывали завершенную партию, и сказал:

— За ночь у Кэрриарика, когда мы впервые с вами повстречались. — Фрэзер глянул на Грея в упор. — За то, что вы сделали ради моей жены.

— Вы не забыли, — прохрипел Грей.

— Я не забыл, — отозвался Фрэзер.

Решившись, Грей взглянул шотландцу прямо в лицо, однако в его чуть раскосых синих глазах не было ни следа издевки.

Совершенно серьезно Фрэзер кивнул.

— Вы были достойным противником, майор. Я не смог бы вас забыть.

Джон Грей горько расхохотался. Удивительно, однако, что он не ощутил того стыда, который всегда посещал его при воспоминании об этом постыдном событии.

— Если вы сочли достойным противником мальчишку шестнадцати лет, который трясется от ужаса, то, мистер Фрэзер, нечего удивляться, что хайлендеры потерпели поражение!

Фрэзер раздвинул губы в усмешке.

— Майор, тот, кто не трясется от ужаса, когда к его голове приставлен пистолет, либо абсолютно лишен чувств, либо дурак.

Против собственной воли Грей засмеялся. Улыбка его собеседника стала шире.

— Вы никогда не сказали бы ничего для спасения своей жизни, но заговорили для спасения чести дамы. Чести моей жены, — значительно прибавил Фрэзер. — Полагаю, это нельзя называть трусостью.

В его голосе не слышалось ни малейших сомнений в том, что он говорил от чистого сердца.

— Но я же ничем не помог вашей жене, — грустно парировал Грей. — В действительности же никакой угрозы для нее не было.

— Однако вам это было неизвестно, не так ли? — заметил Фрэзер. — Вы стремились ее спасти и спасти ее честь, рискуя собственной жизнью, и таким образом оказали ей услугу, о которой я многократно вспоминал. Особенно когда потерял Клэр.

Легкую дрожь в голосе Фрэзера мог бы уловить только очень внимательный слушатель.

— Понятно.

Грей набрал в грудь воздуха и промолвил:

— Соболезную вашей потере.

Оба погрузились в молчание, думая о своих призраках. После этого заключенный поднял взгляд на Грея и сделал глубокий вздох.

— Ваш брат говорил правду, майор, — проговорил он. — Благодарю вас и желаю доброй ночи.

Фрэзер встал, поставил стакан и вышел из комнаты.

Визиты к начальнику тюрьмы напоминали ему об одиноких годах жизни в пещере, когда он время от времени приходил к семье, источнику жизни и тепла. Тут же он покидал тесную грязную и жалкую тюремную камеру, попадал в уют майорских комнат и мог расслабиться за разговором и сытным ужином, согреться и отдохнуть душой и телом.

Врочем, он отчего-то казался себе при этом самозванцем, чувствовал, что утерял некую важную часть своей натуры, которая не может вынести обычной жизни. Возвращение в камеру с каждым следующим разом давалось ему все с большими усилиями.

В холодном коридоре на сквозняке он ждал, когда охранник откроет дверь в камеру. Он уже слышал храп и стоны спящих товарищей; вскоре дверь отворилась, и в нос ему ударила стойкая едкая вонь.

Фрэзер быстро набрал воздуха и, пригнув голову, вошел.

Когда его тень упала на лежавшие тесной кучей человеческие тела, а дверь позади него захлопнулась, отрезав свет, сонные узники зашевелились, а некоторые проснулись.

— Что-то ты нынче припозднился, Макдью, — послышался хрипловатый спросонья голос Мардо Линдси. — Завтра небось с ног будешь валиться.

— Я справлюсь, Мардо, — прошептал Фрэзер, переступая через спящих.

Он снял плащ, аккуратно положил его на лавку, взял грубое одеяло и нашел свое место на полу. Все это время его высокая фигура маячила на фоне подсвеченного луной окошка.

Когда Макдью улегся с ним рядом, Ронни Синклер перевернулся, сонно поморгал почти невидимыми в лунном свете, песочного цвета ресницами и спросил:

— Ну как, Макдью, хорошо тебя угостили?

— Да, Ронни, спасибо.

Он поворочался на каменном полу, стараясь устроиться поудобнее.

— Завтра расскажешь?

Узники получали странное удовольствие, слушая о том, что подавалось на ужин, воспринимая тот факт, что их предводителя хорошо кормили, как некое отличие или поощрение для всех них.

— Ага, расскажу, Ронни, — пообещал Макдью. — Но сейчас мне нужно поспать, ладно?

— Спокойной ночи, Макдью, — донесся из угла шепот Хейса, лежавшего впритык, как набор серебряных чайных ложек, с Маклаудом, Иннесом и Кейтом: всем хотелось поспать в тепле.

— Приятных снов, Гэвин, — прошептал Макдью, и мало-помалу в камере воцарилась тишина.

В ту ночь ему приснилась Клэр. Она лежала в его объятиях, осязаемая и благоухающая, с ребенком во чреве. Живот ее был круглым и гладким, как дыня, грудь — полной и пышной, с темными, словно налитыми вином, манящими сосками.

Ее рука скользнула ему между ног, он ответил ей тем же, а когда она двинулась, мягкая, округлая выпуклость наполнила его ладонь. Она поднялась над ним с улыбкой, частично скрытой упавшими на лицо волосами, и перекинула через него ногу.

Он тянулся к ее губам, требовал их, и она, откликнувшись, рассмеялась, склонилась, положив руки на его плечи и уронив волосы ему на лицо. Он вдохнул запах мха и солнечного света, ощутил спиной покалывание сухих листьев и понял, что они лежат в узкой горной долине неподалеку от Лаллиброха и все вокруг наполнено цветом ее медных буков. Буковые листья и буковый лес, золотистые глаза и гладкая белая кожа, окаймленные тенями.

Грудь Клэр прижалась к его рту, и он жадно припал к набухшим соскам. Ее молоко было горячим и сладким, с легким привкусом серебра, как кровь оленя.

— Сильнее, — прошептала она и, обхватив ладонью затылок, прижала его лицо. — Сильнее.

Потом она вытянулась поверх него во весь рост, тело к телу, и он ощущал дитя в ее чреве, дитя, находившееся сейчас между ними, но не разделявшее, а сближавшее, заставлявшее их стремиться к еще большему единению, чтобы оградить и сберечь эту крохотную крупицу жизни.

И это единение, единение их троих, было столь полным, что Джейми уже не осознавал, где начинается и где кончается каждый из них по отдельности.

Он проснулся неожиданно, тяжело дыша, весь в поту и обнаружил, что лежит на боку под одной из лавок, свернувшись в клубок. Еще не рассвело, но он уже мог видеть очертания лежавших рядом с ним людей и надеялся лишь на то, что не кричал. Он снова закрыл глаза, но сон пропал.

Джейми лежал совершенно неподвижно, чувствуя, как постепенно успокаивается сердце, и ждал рассвета.

Внутренний двор, вымощенный камнем, и ряды выстроившихся на нем мокрых и мрачных заключенных поливал холодный дождь. Впрочем, солдаты в красных мундирах, стоявшие в оцеплении, казались не менее унылыми.

Майор Грей ожидал под крышей крыльца. Разумеется, погода не способствовала генеральной уборке камер, однако надеяться на солнце в это время года не приходилось, а небольшие камеры, в которые набили не менее двухсот узников, требовалось мыть не реже раза в четыре недели.

Дверь открылась, и во двор вышла группа доверенных заключенных, работавших на уборке большой камеры под бдительным надзором охраны. За ними шел капрал Данстейбл, держа в руках кучу изъятого при обыске, как обычно проводимого вместе с уборкой.

— Как всегда, ничего стоящего, сэр, — сообщил он и положил добытое на бочку, поставленную рядом с майором. — Если что и есть заслуживающее взгляда, то вот оно.

«Это» оказалось тряпицей размером приблизительно шесть на четыре дюйма, лоскутом зеленого тартана. Данстейбл скосился на унылых узников, словно подумал, что кто-то не выдержит и выдаст себя.

Вздохнув, Грей выпрямил спину.

— Пожалуй, да.

По указу короля хайлендерам было строго запрещено носить шотландское платье, и найденный тартан, несомненно, можно было считать проступком. А любой проступок требовал наказания.

Майор вышел из-под козырька, а капрал воздел руку с тряпкой и громко, на весь двор, закричал:

— Это чье? Признавайтесь быстро!

Посмотрев на цветной клочок ткани, Грей оглядел заключенных и попытался соотнести их имена со своими, не такими уж глубокими, познаниями в шотландских узорах. Детали клеток различались даже внутри одного клана, однако каждому клану был свойствен тот или иной набор цветов.

Макалестер, Хейс, Иннес, Грэм, Макмартри, Маккензи, Макдональд… Стоп. Маккензи. Вот оно! Ответ офицеру подсказали не столько познания в расцветках тартана, но и внимание к лицам узников. К примеру, юный Маккензи был подозрителен уже тем, что сохранял неизменную невозмутимость. Он был, похоже, слишком бесстрастен для своего возраста.

— Это ведь твое, Маккензи, да?

Грей перехватил у капрала тартан и сунул его под нос юноше. Заключенный побледнел, что стало видно даже под разводами грязи на его лице. Рот Маккензи перекосило, он тяжело, со свистом, дышал носом.

Торжествующий Грей испепелял мальчишку взглядом. Конечно, молодой шотландец, как и все они, беспримерно ненавидел врагов, но в силу возраста не смог защититься бесстрастной маской, и теперь майору было ясно, что стоит чуть-чуть дожать — и он сломается.

— Это мой тартан.

Ни Маккензи, ни Грей сперва даже не поняли, что произнес этот спокойный, чуть ли не скучающий голос. Они застыли, уставившись друг на друга, и тут из-за плеча Энгюса Маккензи протянулась чья-то большая рука и вынула из руки офицера кусок ткани.

Джон Грей мгновенно отпрянул, как будто получил удар под ложечку. Забыв о Маккензи, он немного поднял глаза и посмотрел на Джеймса Фрэзера.

— Это не цвета Фрэзеров, — еле выговорил начальник онемевшими губами. Впрочем, онемело все его лицо, и он мог лишь радоваться этому, поскольку застывшая маска помогала ему скрыть смятение, которое требовалось непременно скрыть от заключенных.

Фрэзер приоткрыл рот, и Джон Грей впился в его губы взглядом, так как страшился посмотреть шотландцу в глаза.

— Так и есть, — подтвердил последний. — Это тартан Маккензи, клана моей матери.

В глубине сознания Грея, словно в папке, на обложке которой написано «Джейми», сохранились сведения о семье и близких Фрэзера. Он точно знал, что мать Джейми действительно была из клана Маккензи. Так же точно, как то, что тартан не его.

Майор заговорил — заговорил чужим и спокойным голосом, будто кто-то другой:

— Владение тартанами клана запрещается законом. Вам ведь известно, какое наказание за это следует?

Крупный рот растянулся в ухмылке.

— Известно.

Среди заключенных раздался ропот. Казалось, никто не движется, однако Грей почувствовал, как все узники стали приближаться к Фрэзеру, обступать его и окружать. Они взяли его в кольцо и оттеснили начальника тюрьмы.

Джейми Фрэзер вернулся к своим.

Грей из последних сил отвел глаза от потрескавшихся под солнцем и ветром крупных губ. На лице Фрэзера было написано именно то, чего Джон Грей так страшился: не страх, не злость — лишь безразличие.

Комендант подал знак охранникам.

— Взять его!

Майор Джон Уильям Грей склонился над столом и, не читая, подписывал документы один за другим. Нечасто ему приходилось до такого позднего времени засиживаться за бумагами, но днем времени не нашлось совершенно, а канцелярских дел набралось множество.

«Двести фунтов пшеничной муки», — вывел он ровные буквы. Самое плохое в такой работе было то, что она требовала большого количества времени, но не спасала от неприятных раздумий и дурных воспоминаний.

«Шесть больших бочек эля для нужд солдат».

Бросив перо, Грей с силой растер руки, пытаясь избавиться от озноба, который пробрал его еще утром во дворе. Однако безуспешно: Джону Грею по-прежнему было холодно, его трясло.

Жарко горел камин, но это мало спасало, к тому же Грей не приближался к огню и старался на него не смотреть. Достаточно.

Он попытался сделать это единственный раз за день и, словно заколдованный, уставился в огонь: перед ним развернулись события минувшего дня, и очнулся он, только когда огонь подобрался к его мундиру.

Грей вздохнул и вернулся к бумагам, пытаясь изгнать из памяти ужасную картину…

Подобные наказания не стоит откладывать, поскольку их ожидание возбуждает у узников беспокойство, из которого вытекают самые неожиданные последствия. При этом скорые и внезапные экзекуции чаще всего благотворно влияют на них и дисциплинируют: внушают положенный трепет к вышестоящим лицам, охране и правилам тюрьмы. Впрочем, Джон Грей отнюдь не надеялся, что этот случай прибавит уважения к нему самому.

Ровным голосом, точно и быстро он сделал положенные приказания, и те были так же точно и быстро приведены в исполнение. Грей старался не обращать внимания на чувство, словно кровь, текущая в его жилах, превратилась в холодную воду.

Узники построились в каре вдоль стен внутреннего двора; их охраняли солдаты с байонетами на изготовку, готовые немедленно прекратить любую попытку помешать наказанию.

Однако бунтовать никто не пытался, беспорядки не устраивали. В промозглом дворе тихо стояли и ждали люди, и молчание их нарушалось только кашлем и чиханием, неудивительными в толпе простуженных. Близилась зима, во время которой все обычно болели, не только в сырых камерах, но и в казармах.

Майор стоял, сцепив руки за спиной, и смотрел, как заключенного вели на эшафот. Грей вздрагивал, когда холодные дождевые капли попадали ему за ворот, а голый по пояс Фрэзер вел себя так, будто предстоящее наказание было для него обычным, ничего не значащим делом.

По команде майора узника подвели к месту экзекуции, и он спокойно дал себя привязать к столбу.

Фрэзер, рот которому заткнули кляпом, стоял очень ровно, и по его поднятым рукам и голой спине стекали капли дождя, впитывавшиеся затем в тонкую материю штанов.

Майор кивком дал команду сержанту, который держал постановление о наказании, отчего с полей офицерской шляпы полился небольшой водопад. Грей раздраженно поправил головной убор и мокрый парик и вновь встал во фрунт, услышав краем уха лишь:

— …Согласно закону о запрете килтов и тартанов, изданному парламентом его величества, виновный в вышеупомянутом преступлении должен быть приговорен к шестидесяти ударам плетью.

С выработанным бесстрастием Грей посмотрел на сержанта-кузнеца — исполнителя наказания: обоим это приходилось делать не в первый раз. Дождь так и не прекратился, и потому майор не рискнул повторять кивок шляпой, а лишь сказал то, что требовалось от него по уставу:

— Мистер Фрэзер, примите наказание.

Грей застыл, не в силах отвести взгляд, и смотрел на то, как на узника обрушиваются удары, слышал глухой звук плети и хриплое дыхание шотландца.

Могучие мышцы Джейми инстинктивно напрягались в попытке противостоять ударам, бугрились под кожей; в ответ у майора так заболели его собственные мускулы, что он места себе не находил. Кровь со спины истязаемого, смешиваясь с дождевой водой, стекала вниз, на его штаны.

Вокруг Грея стояло множество людей — и солдаты, и узники, — однако глаза всех собравшихся были прикованы к столбу для порки и человеку, привязанному к нему. Никто даже не кашлял.

При этом все чувства, словно липкая глина, перекрывало отвращение к себе, следовавшее из печального обстоятельства: все смотрели на наказание вовсе не из чувства долга. На самом же деле никто не мог оторваться от вида струи крови и воды, стекавшей по сведенным болью мышцам.

Кузнец делал между ударами очень небольшие промежутки. Он спешил: ему, как и остальным, хотелось поскорее покончить с неприятным делом и попасть в теплое помещение. Гриссом громко вел счет и каждый удар записывал в протокол. Время от времени сержант счищал пальцами с плети куски плоти и кровь узника, затем встряхивал свое орудие, крутил им над головой и вновь опускал на спину жертвы.

— Тридцать! — крикнул сержант…

Инвернесс, 2 июня 1968 года

Утром в кабинет зашел Роджер и обнаружил, что Клэр, свернувшись, как кошка, спит на диване под пледом. На полу валялись документы, которые выпали из папки. Из больших французских окон в кабинет лился свет, но Клэр спряталась за высокой спинкой дивана, и лучи не добирались до ее лица. Лишь один солнечный зайчик пробрался сквозь пыльную бархатную обивку и играл в локонах.

«У нее не лицо, а просто зеркало», — подумал молодой историк о Клэр.

У нее была такая белая кожа, что голубые жилки светились на висках и на шее, а профиль казался вырезанным из слоновой кости.

Плед сполз с плеч, и стало видно, что она спит, прижав к груди руку, в которой держит помятый лист. Роджер бережно приподнял руку и вынул бумагу, не разбудив Клэр. Ее тяжелая рука была удивительно теплой и нежной.

Он сразу выхватил глазами имя: Роджер знал, что она его отыщет.

— Джеймс Маккензи Фрэзер, — шепнул он и перевел взгляд с листка на спавшую женщину.

Ее ушную раковину тронул солнечный луч; Клэр шевельнулась, отвернулась и опять уснула.

— Не знаю, каким ты был, дружище, — обратился Роджер к призрачному шотландцу, — но коли она тебе досталась, то наверняка был парнем что надо.

Роджер тихонько поднял плед на плечи Клэр, опустил жалюзи и, опустившись на корточки, собрал документы из папки Ардсмьюира. Ардсмьюир. Даже если в этих записях и не описана дальнейшая судьба Джейми Фрэзера, что-то о нем наверняка обнаружится в архивах тюрем из других частей страны. Возможно, понадобится ехать в Хайленд или в Лондон, но, по крайней мере, понятно, как действовать дальше.

Он очень осторожно, почти как стеклянную, закрыл за собой дверь кабинета. Брианна, спускавшаяся по лестнице, посмотрела на него вопросительно, и он воздел папку и улыбнулся.

— Нашли, — прошептал Роджер.

Брианна молча улыбнулась в ответ. И улыбка озарила ее лицо, словно рассветное солнце.

Хэлуотер, сентябрь 1756 года

— Полагаю, — осторожно проговорил Грей, — вам следовало бы сменить имя.

Ответа не последовало, но он и не рассчитывал на него, поскольку все четыре дня, сколько длилось путешествие, Фрэзер упорно молчал. Он не говорил с Греем даже тогда, когда они ночевали в одной комнате и приходилось решать, кому занять какую постель.

Вот и сейчас Фрэзер сделал вид, что не услышал замечания Грея. Сидя в стареньком плаще перед камином, он ни жестом, ни взглядом не дал понять, что согласен или, напротив, не согласен на смену имени. Лежащий в кровати Грей справедливо рассудил, что с учетом множества клопов и блох спать перед очагом — мудрое решение.

Следующий день также не принес результатов — Фрэзер молчал.

— Господин, которому вы будете служить, мягко говоря, не любит приспешников Карла Стюарта и не жалует его самого, ведь при Престонпансе погиб его единственный сын. — Фрэзер не повернул головы. Гордон Дансени был молодым капитаном из полка Болтона. Когда бы не встреча в лесу близ Кэрриарика, лежать бы им обоим павшими на поле брани.

— По вашему выговору и в силу сложившихся обстоятельств вам не удастся скрыть того, что вы шотландский горец. Но если вы будете вести себя благоразумно, возможно, использование псевдонима облегчит вам жизнь. Поверьте, я не советую вам ничего плохого.

Фрэзер, казалось, совершенно оглох. С тем каменным выражением лица, с каким путешествовал все эти дни, он пустил коня вперед, чтобы обогнать гнедого Грея. Тропу смыло наводнением, но он, видимо, намеревался найти ее.

Вечером они миновали Эшнесский мост, спускаясь к озеру Уотенлеф. Эта озерная английская местность — вовсе не то что Шотландия! Правда, здесь есть горы — мягче, глаже, чем шотландские, здесь нет суровости утесов, привычной для хайлендеров, но это горы.

Озеро Уотенлеф после прошедших летом обильных дождей вышло из берегов, и теперь над мрачной поверхностью просматривались верхушки кустов. Кое-где еще виднелись осока и тростник, не скрытые совершенно водой. Растительность болотистых берегов качало осенним ветром.

Очередной холм, который нужно было преодолеть путникам, был не похож на другие: на нем тропинка расходилась и следовало выбрать путь. Фрэзер молча остановился, ожидая, пока Грей укажет, куда следует ехать. Он не заплел волосы, и теперь ветер играл ими, обрамляя его мужественное лицо огненными языками.

Джон Уильям Грей, бредя по жиже, взглянул вверх на холм, где остановился его подконвойный, и затаил дыхание: фигура Фрэзера была похожа скорее на величественную статую всадника, сделанную из бронзы, но никак не на живого человека, ожидающего мелочного указания.

— О Люцифер, сын зари[6], — тихонько проговорил Грей, чувствуя, как пересохло у него в горле. Он не стал заканчивать фразы.

Те четыре дня, которые Джейми был в Хэлуотере, он невыразимо страдал. Ему казалось, что он, пусть и ненадолго, обрел свободу, но в то же время он не мог не понимать того, что неизбежно станет пленником богачей, их прислугой, а это, разумеется, не могло радовать и внушало опасения: каково-то придется на новом незнакомом месте? В его смятенной душе боролись различные чувства: гнев из-за невозможности изменить свое положение и помочь товарищам, печаль, оттого что пришлось покинуть родной край, невыразимая тоска при мысли, что, возможно, никогда не придется вновь увидеть ни семьи, ни друзей, ни родины, а в дополнение к этому противным напоминанием о человеческой слабости была боль в ягодицах — он давно не ездил верхом. Все это ранило ему душу, и самым легким способом разрешить этот клубок противоречий было убить майора Джона Уильяма Грея и скрыться, но слово чести удерживало его от этого отчаянного поступка.

Джейми вспоминал, какое унижение пережил, стоя в кабинете коменданта крепости. Он даже плохо слышал, что ему говорят, настолько шумело у него в ушах.

— Крепость почти вся обновлена. Этим мы обязаны вам и вашим людям, — Грей, пользуясь данной ему властью, иронизировал, — каковые будут переведены в другую крепость. Ардсмьюир станет месторасположением гарнизона его величества двенадцатого драгунского полка.

Плененных во время боя и после него шотландцев отправят в колонии Америки, где они будут проданы местным колонистам сроком на семь лет, в течение которых будут обязаны выполнять все работы согласно рабочему контракту.

Джейми пытался не выдать свои чувства и молчал, слушая новости, касающиеся Ардсмьюира и его обитателей. Когда Грей ровным голосом сообщил о судьбе шотландцев, Джейми ощутил, что застыл на месте, пораженный услышанным.

— Согласно контракту? На семь лет? Это рабство!

Но это было еще хуже рабства. Попасть в Америку! Страну, где в густых лесах живут дикари, страну, которая находится в трех тысячах миль от Британии, причем это расстояние можно преодолеть лишь по воде. Быть рабом в течение семи лет тяжело, очень тяжело. Но быть рабом в течение семи лет в далекой Америке, не имея возможности видеть родину и теряя надежду когда-нибудь увидеть ее… Их не просто отправляют в рабство — их навсегда изгоняют из страны.

— Фрэзер, вы ведь знаете, что работник, трудящийся по контракту, — не раб. — Ленивые слова Грея разозлили Джейми: майор не мог не знать того, что работник и раб, в сущности, одно и то же, только работник — если не надорвется от непосильного труда — может рассчитывать освободиться, когда выйдет срок его контракта.

Осужденный работник, то есть человек, по решению суда вынужденный выполнять определенную работу, во всех отношениях состоял в рабстве: он не мог выбрать, к кому идти в услужение, не мог оставлять хозяйский дом без разрешения господина, в конце концов его могли выпороть, заклеймить, подвергнуть любому наказанию, кроме смертной казни, и осужденный ничего не мог поделать. Ему оставалось разве надеяться, что он выдержит все лишения, оговоренные контрактом, и выйдет на свободу, сохранив хоть каплю былой силы.

Такая участь была уготована Джеймсу Фрэзеру.

— Вы не попадете в Америку, — Грей избегал смотреть на пленника. — Вас приговорили к тюремному заключению как изменника, а такой приговор может изменить только его величество лично. Но его величество не желает отправлять вас в колонии.

Джейми почувствовал странную радость, постыдное облегчение: он не покинет Шотландию навечно. Что бы ни ожидало его впереди, это в любом случае было лучше, нежели путешествовать по морской пучине в корабле, навсегда увозящем от родных берегов. Он понимал, что стыдно радоваться в то время, как его товарищи сполна пьют отпущенную им чашу горечи и унижения, он сочувствовал им и гневался, оттого что никак не мог им помочь, но все же был рад этой новости.

— Золото. Вы не отправляете меня далеко, потому что я знаю о золоте, так? — Джейми холодно смотрел на Грея, пытаясь скрыть свою радость и стыдясь ее.

О, английская корона на многое пойдет, чтобы узнать тайну сокровища, пусть и полумифического! Поэтому его не отдали на волю волн и не сгноили в колониях. Но как знать, может, сгноят здесь, не сумев разговорить его?

Майор Грей повел плечом, что нужно было понимать как согласие.

— Куда же я отправлюсь, если не за море?

Он не смог совладать с внезапно охрипшим голосом.

Грей перебирал бумаги, складывая их в стопочку. Сентябрьский теплый ветер шуршал ими, влетая в окно.

— В Хэлуотер. Это Озерный край Англии. Вы будете в услужении у лорда Дансени. Впрочем, он сам решит, какие работы вы будете выполнять.

Светло-голубые глаза майора, поднявшего голову при своих последних словах, были непроницаемы.

— Вы будете иметь удовольствие видеть меня каждые три месяца: я буду проверять, как идет ваша работа.

Джейми мог разве фантазировать, как расправится с майором. Смотря на красный мундир, едущий верхом впереди, он представлял, как хватает Грея за тонкую шею и тот выкатывает глаза, бьется в судорогах и умирает.

Король не имеет к его судьбе никакого отношения, это уж наверняка. Проклятому майору захотелось проучить его, и он обделал все так, что может приезжать смотреть на мучающегося Джейми и злорадствовать, вот такая месть.

Вечера в тавернах Джейми проводил в ярости, гневаясь и на хитрого майора Грея, и на свое бессилие, и на усталость от долгого пути. Рассвет не приносил облегчения.

Он не говорил с майором, но очень хотел повода, чтобы расправиться со своим спутником-мучителем. Любое движение Грея выводило его из себя, даже дыхание майора раздражало. Но тот либо не догадывался о чувствах пленника, либо намеренно не давал ему повода выпустить пар: он вел себя прилично, иногда пытаясь завязать разговор, но когда его попытки не приносили результата — а они не принесли его ни разу, — он оставлял их.

Мост Хэлвеллин остался позади. Взору открылось еще одно прекрасное озеро, каких было очень много в этом крае, — недаром он назывался Озерным. Заросшее травой, оно было покрыто рыжими листьями, опавшими с кленов и лиственниц. Ветер бросал их в лица путникам. Грей остановился, но не для того, чтобы полюбоваться красотой озера.

Они были на месте: усадьба того, кому должен был служить Джейми, располагалась в долине, скрытая за деревьями, еще не скинувшими своей листвы.

Это был Хэлуотер — место, где Джейми должен провести несколько лет жизни как новый слуга хозяев усадьбы. Он собрал всю свою волю в кулак, чтобы достойно встретить своего будущего господина, и, сам того не желая, крепко стиснул бока лошади.

Главная гостиная была готова к приему приезжих. Грей говорил с лордом Дансени, который сделал вид, что не замечает дорожной пыли на одежде майора и грязи на его сапогах. Леди Дансени была невысокой полной блондинкой. Она ласково обратилась к Грею:

— Джонни, угощайся. Грех не выпить с дороги! Луиза, дорогая, приведи девочек — пускай поздороваются с гостем.

Леди была занята распоряжениями, а лорд, наклонившись к майору, тихо спросил его:

— Ты привез шотландца?

— Разумеется.

Леди Дансени, прежде говорившая с лакеем, теперь обсуждала с дворецким, какие блюда включить в обед, а какие, наоборот, исключить. Она не могла слышать мужниных слов, но его лордство был осмотрителен.

— Я не знал, что ты сделаешь с ним, так что он ждет в передней.

— Если он и правда способен управиться с лошадьми, как ты говорил, значит, из него будет добрый конюх. Я согласен с твоим предложением.

Лорд обернулся посмотреть на жену, заботившуюся, чтобы принять гостей как можно лучше: он намеренно стоял спиной к ней, чтобы слова не долетали до ее слуха.

— Она не знает, кого ты привез, — доверительно сказал баронет. — О зверствах хайлендеров во время восстания было рассказано немало. Их и сейчас побаиваются, так что не стоит пугать ее. После смерти Гордона она никак не придет в себя.

— Понимаю…

Грей коснулся руки лорда. Сам господин Дансени тоже скорбел о сыне, но как глава семейства не проявлял своих чувств открыто.

— Мы поступим так: я скажу, что ты порекомендовал мне слугу, а ты подтвердишь, что привез его. Да, Джонни, ему можно доверять? В смысле… мои дочери…

Дансени удостоверился, что жена не слышит его опасений, выраженных так обтекаемо.

— Конечно, можно. Он пообещал мне, что будет беспрекословно слушаться вас, а покидать ваши владения или входить в дом будет только по вашему приказу. Он дал слово чести.

Хэлуотер занимал около шестисот акров, так что его нельзя было быстро покинуть, но в нем легко можно было затеряться. Шотландия была далеко от этого места в Озерном крае Англии, но она была ближе, чем того можно было ожидать, находясь в дальних американских колониях или томясь в Ардсмьюире.

Дверь отворилась, впуская дочерей Дансени. Старик радостно встретил их.

— Джонни, помнишь Джиниву? — Он толкнул гостя навстречу девочкам. — Изабель была совсем малышкой, когда ты был здесь в последний раз. Как же быстро летит время…

Теперешней Изабель, небольшой пухленькой девчушке, похожей на мать, было четырнадцать. Джиниве было семнадцать. Ее трудно было узнать: Грей помнил разве длинную нескладную девочку, в которой не было того изящества и гордости, какие были в новой Джиниве, походившей более на отца, чем на мать. У лорда Дансени были такие же серые глаза, поражавшие своей ясностью, а кудри, сейчас уже седые, наверное, когда-то были такими — блестящими и каштановыми.

Девушки соблюли правила приличия, церемонно раскланявшись с майором, но было заметно, что их мысли заняты чем-то другим.

— Папа, — Изабель тронула отца за рукав, — в холле… находится какой-то мужчина, очень высокий. Он наблюдал за нами, пока мы шли сюда. Он выглядит устрашающе!

— Кто это? — вступила в разговор Джинива.

Она не стала расспрашивать подробно и восторгаться ростом незнакомца, поскольку это уже сделала сестра, к тому же девушке было важно знать, стоит ли человек в холле ее внимания или нет, одарить ли его на несколько минут царственным расположением или не стоит.

— М-м-м… должно быть, это наш новый слуга… Джон порекомендовал нам конюха, — замялся лорд Дансени. — Его отведут на конюшню…

Явившийся в дверях лакей обратил на себя внимание удивленным возгласом.

— Сэр, в холле стоит шотландец! — Он был потрясен до глубины души.

Красивым жестом он указал на холл, где молча стоял Джейми, завернувшись в плащ.

Услышав, что речь идет о нем, а значит, нужно представиться, напугавший девушек шотландец сделал несколько шагов вперед, остановился на почтительном расстоянии и обратился к лорду:

— Милорд, имею честь представиться — Алекс Маккензи, — зазвучал его мягкий голос, акцентом выдававший в нем горца. — Ваш слуга, милорд. — Джейми учтиво поклонился, сделав это как можно вежливее, чтобы не показалось, будто он иронизирует.

Хэлуотер, январь 1758 года

Когда в Хэлуотере узнали об этом, погода, как назло, была ужасная — шторм и ливень, да такие, что лошадей никуда не выводили. Довольные, они ели вволю, пофыркивали, топтались в стойлах, радуясь случаю отдохнуть. Джейми Фрэзер устроился на сеновале не менее удобно: он обложил себя сеном, соорудив подобие гнезда, и читал. Звуки, издаваемые животными, умиротворяли и настраивали на спокойный лад.

Правда, книга, которую он читал, была не совсем привычным его чтением. Он взял у мистера Гривса, управляющего имением. Света было мало, поскольку щели в скате крыши не могли служить сколько-нибудь надежным его источником, к тому же небо было сплошь затянуто тучами, но книга увлекла его.

«Он был воодушевлен ласковым прикосновением моих мягких губ, от которых он не смог увернуться, ибо я подставила их ему. Посмотрев на предмет его гардероба, таивший самое сокровенное, я отметила, что ткань топорщится и что его тело набухло. Я не желала останавливаться на достигнутом и не могла сдерживать свое все возраставшее желание, а поскольку он был стыдлив и невинен, я просунула руку туда, куда смотрела все это время, и с удовлетворением ощутила там комок твердой плоти».

— Однако же! — Джейми лег поудобнее, готовясь узнать, что же было дальше. Он скептически отнесся к описываемому и все же продолжал чтение.

Разумеется, он был наслышан, что существует такая литература, но никогда не имел возможности ознакомиться с содержанием, хотя бы бегло, любой книги этого рода. В Лаллиброх приходило то, что заказывала его сестра, поэтому там обычно читали сочинения мсье Дефо и Филдинга. Увиденное удивляло его и вызывало смешанные чувства. Пускай, нужно знать, о чем пишут в этих книжонках.

«Этот жезл, упорно взметнувшийся вверх, гордо преодолевая все препятствия на своем пути, поразил меня своей красотой и нежностью. Он был тверд, подобно мрамору или слоновой кости, и в то же время мягок, как рожки молодого оленя. Он не уступал деликатнейшей женской коже, очень чувствительной и уязвимой. Этот прелестный отросток был изыскан, и его вовсе не портили жесткие волоски, росшие у его основания. Сочетание нежности и силы волновало и вдохновляло. Это был предмет ужаса и восторга!»

Он хмыкнул, взглядывая на соответствующее место своих штанов, но не бросил читать. Было настолько интересно, что он забыл обо всем, и о дожде, и о своих обязанностях конюха. Гром не отрывал его от книги, а шум внизу тем более, потому как несколькими футами выше над ним барабанили капли, заглушая другие звуки.

— Маккензи!

Наконец он услышал настойчивый крик; видимо, его звали несколько раз. Джейми вскочил и поспешил выглянуть с лестницы, оправляясь на ходу.

— Да?

Его звал Хью, и, судя по открывавшемуся рту, он собирался повторить зов не менее громко.

— Вот куда ты запропастился.

Главный конюх скривился и махнул ему рукой, призывая спуститься на грешную землю. Его мина относилась не к нерадивому слуге, а к погоде: Хью страдал ревматизмом, что заставляло его просиживать все ненастные дни в кладовой. Он занимал там койку; там же находился кувшин с таким серьезным содержимым, что с самого сеновала было слышно, что конюх навеселе, и этот дух невеселого самолечения по мере приближения к Хью только усиливался.

— Закладывай лошадей — лорд и леди Дансени едут в Эллсмир, — распорядился главный конюх, как только Джейми покинул сеновал.

Он икал и едва держался на ногах.

— Старик, в своем ли ты уме? Глянь, какая погода на дворе! Ты пьян.

Заходя на конюшню, Хью не закрыл дверь, и можно было видеть, как двор скрыт за стеной дождя. Вспыхнувшая молния осветила величественный силуэт горы и осталась на несколько мгновений жить в глазах увидевших ее. Джейми захлопал глазами и заметил, что кучер Джеффрис направляется к конюшне, согнувшись и пытаясь сохранить хоть один клочок сухой или относительно немокрой ткани на своей одежде. Плащ лип к его телу.

Стало быть, и впрямь нужно ехать.

— Кучеру нужно пособить!

Буря угрожающе завывала, так что Хью наклонился очень близко, дабы его можно было услышать в шуме, обдавая Джейми духом своего забористого пойла.

— Лорд едет… Зачем? Черт побери!

Хью не мог объяснить намерений лорда, если бы и хотел: красные глаза его слезились, язык заплетался, и глупо было рассчитывать что-нибудь узнать от него. Джейми плюнул, оттер старика и бегом поднялся по лестнице на сеновал.

За считаные минуты он собрал свои нехитрые пожитки, прихватив плащ и спрятав книгу — конюхи могли преспокойно взять любую вещь у любого из слуг. Буря заревела еще пуще, когда покинул конюшню.

Ехать было крайне тяжело. Ветер просто срывал экипаж путников, рискнувших бросить вызов стихии. Джейми помогал Джеффрису, когда тому требовалась помощь, и не надеялся хоть как-то согреться, сидя на козлах. Колеса поминутно вязли в жидкой грязи, и приходилось непрестанно спускаться, чтобы вытащить громоздкий экипаж.

Но все ужасы путешествия меркли перед тем, что было причиной этой отчаянной поездки. Джейми ломал голову, соображая, что же случилось. Лорд Дансени никогда бы не предпринял такой поездки по скользким ухабам, покрытым жижей, если бы того не требовали исключительные обстоятельства. А ими могли быть только забота о леди Джиниве или ее ребенке.

Служанки болтали, что леди Джинива родит ребеночка в начале зимы, в январе. Джейми лихорадочно отсчитал время, опять ругнул взбалмошную девчонку и принялся горячо молиться, чтобы она благополучно разрешилась от бремени. И попытался забыть об этом: всего три раза до свадьбы… нет, он мог и не быть отцом ребенка. Нельзя было знать наверняка.

Леди Дансени приехала в Эллсмир семь дней назад, желая помочь дочери, и постоянно посылала людей забрать из усадьбы в Хэлуотере что-то, что она снова забыла взять в дорогу. Все приезжавшие из Эллсмира подвергались тщательным расспросам, но все как один говорили, что новостей еще нет и что им пока нечего рассказать хэлуотерцам. Что ж, если приходится ехать в таких условиях, значит, новости — плохие новости — уже есть.

Карета отчаянно считала все ухабы, и Джейми в который раз доставал колесо из грязи, когда увидел личико леди Изабель, появившееся из-за шторки. Испуганная и встревоженная, она ехала к сестре.

— Маккензи, ты тоже здесь! Нам еще долго добираться?

Джейми сунул нос в окошко кареты, чтобы его голос не заглушил бесящийся ветер, проливной дождь и бурлящая вода в канавах.

— Миледи, четыре мили! Так сказал Джеффрис!

То есть еще два часа.

Коли Бог поможет и не спихнет чертову развалюху с незадачливыми пассажирами в озеро Уотенлеф с Эшнесского моста.

Изабель плакала. Джейми понял это, потому что дождь не придает лицу такой оттенок. Кивая, она опустила штору. Он ощутил, что у него не только замирает сердце, но и скручивается желудок.

В Эллсмир они прибыли только три часа спустя. Лорд Дансени так поспешно покинул карету, что уже был бы в доме, когда бы его воспитание не заставило его задержаться, чтобы предложить руку Изабель.

Джеффрис и Джейми смогли войти в дом спустя час, поскольку нужно было распрячь и протереть лошадей, спрятать экипаж в каретном сарае и отвести животных в стойла. Кухня Эллсмира была открыта для них, и они с радостью пошли покрепиться и согреть вымокшие тела.

— Синие, истинный крест, совсем синие! Бедняги! — запричитала кухарка. — Ну-ка, садитесь, а я вам мигом приготовлю горяченького покушать.

Она выглядела не так, как выглядят поварихи. Она не была ни сдобной, ни дородной, но от привычного образа ее отличали лишь худоба и резкие черты лица. В остальном она не уступала самым пухленьким поварихам — она так же радушно привечала гостей, так же вкусно кормила и так же ловко управлялась с готовкой. Очень быстро перед изголодавшимися и усталыми путниками появились ароматный омлет и горшочек с джемом, а уж на хлеб и масло она не поскупилась.

— Славное кушанье! — оценил Джеффрис предложенные блюда, но, подмигнув кухарке, заявил: — Славно, ничего не скажешь, да только нам бы к горяченькому еще и чего согревающего. Вот это было бы вовсе чудесно! А, дорогуша? Пожалеешь ребят?

Жалкий вид путников вкупе с ирландской обходительностью кучера заставили сердобольную хозяйку поставить на стол бутылочку домашнего бренди, нашедшую свое место в желудках и сердцах «ребят». С одежды Джеффриса скапывало, и он собирался согреть себя изнутри, чмокая губами у рюмки.

— Во-о-от, теперь другое дело! Теперь твоя очередь, — обратился он к Джейми.

Конюх взял бутылку, а кучер слушал сплетни, уплетая омлет.

— Так что же — можно праздновать рождение?

— Можно, можно: прошлой ночью госпожа родила, — сообщила помощница кухарки. — Мы почитай и не спали — знай таскали теплую воду, да бегали с простынями, да подавали полотенца… Такая кутерьма была, уж такая!.. Да только на том не кончилось…

— Ну хватит, — хмурясь, перебила ее кухарка. — Дел невпроворот, а ты только балагурить горазда, Мэри Энн. Поди-ка спроси господ, что им еще подать или сделать чего нужно.

Джейми вытирал остатки омлета хлебом и наблюдал. Мэри Энн так же быстро умолкла и удалилась, как и говорила. Следовательно, ей хотелось знать, что происходит в кабинете.

Кухарка, спровадив помощницу, начала сплетничать сама, благо, никто не мог остановить ее.

— Да, на том не кончилось. Должна вам сказать, что это было еще когда леди Джинива поняла, что понесла. Его милость был рад, так рад, когда женился! Берег ее как зеницу ока. Выполнял все ее прихоти, навез пропасть всяких безделушек, и из Лондона, и из других мест. Все кутал ее, кормил вкусностями. Словно с Луны свалился, такой был, мы прямо не узнавали его. А как появились признаки, что будет ребеночек…

Повариха, придавая рассказу значимость, помолчала.

Джейми очень хотел знать все подробности о малыше: как он выглядит, спокоен ли, как назвали, но он не мог выдать себя и не мог прикрикнуть на женщину, чтобы она рассказывала быстрее, поэтому он вперил в нее глаза, давая знать, что рассказ интересует слушателей, побуждая ее продолжить.

— Ох, тогда-то все и началось! Такой крик начался, такие сцены! Леди ревет как белуга, а его милость так и казнит ее, да все такими словами, каких и конюхи стыдятся. Я и сказала Мэри Энн, когда она…

— Получается, что граф не радовался ребеночку? — подытожил Джейми, перебивая поток бабских сплетен и подводя ее к самому главному.

Съеденное стояло у него комом в горле, поэтому он приложился к стакану с бренди.

Кухарка оценила его замечание, будто оно было невесть каким умным, и во взгляде ее блеснул интерес.

— А ты смышлен, парень, как я погляжу. Да, его милость был не рад, ох как не рад! Хотя с чего бы, правда? Да только он был не рад! — Интриговала она мастерски.

— Отчего же так? — Джеффрис, в отличие от Джейми, не выказывал особого интереса к рассказу, воспринимая его как неизбежное следствие господской жизни, о которой можно поточить лясы, но в которую лучше не соваться.

— Оттого что его милость утверждает, что отец малыша — другой! Это не его ребенок! — заключила она торжествующе, радуясь, что смогла добиться успеха как рассказчица понижением голоса в нужных моментах и сверканием глаз для пущего эффекта.

Джеффрис влил в себя второй стакан и высказал свое мнение на этот счет:

— Оно и понятно: старый козел с молоденькой козочкой. А вообще я думаю, что за леди главное слово, потому как никогда нельзя знать наверняка. Так что пусть его милость не бесится.

Повариха злорадно скривила губы в улыбке, с удовлетворением сообщая гостям строго конфиденциальную информацию.

— Правда, можно и не знать точно, кто отец. И его милость не знает толком. Но нам-то известно, что младенчик уж наверняка не его, не может быть его!

Джеффрис наконец включился в беседу:

— Вот как? Его милость не может?..

Он загадочно скосил глаза и широко ухмыльнулся. Джейми ощутил, что ему нехорошо, и глотнул еще бренди.

— Я не могу судить, но сказывали… Горничная их говорила, она убирала простыни после их первой ночи. Так на них не было ни единого пятнышка!

Джейми не смог больше ждать, слушая всякий вздор и каждый раз вздрагивая от новых неожиданных подробностей. Он махнул рукой на довольно хмыкающего кучера и спросил в лоб:

— Малыш жив?

Повариха, а еще больше Джеффрис вперили в него изумленные глаза. Повременив, женщина кивнула.

— Ну да. Говорят, что славненький, хорошенький, здоровый. Да разве тебе не рассказывали? Мать, бедняжка, скончалась.

Кухня умолкла. Джеффрис быстро осенил себя крестным знамением, проговорил слова молитвы об упокоении новопреставленных и залпом допил содержимое стакана.

Джейми же чувствовал, что в глазах его щиплет, и ему хватило честности, чтобы не отнести это на счет выпитого. Он был потрясен и опечален. Если раньше в горле застревала еда, то теперь оно сжалось и наполнилось чем-то противным, ощутимым, словно ему заткнули рот колючей пряжей. Захрипев, он спросил:

— Когда?

— Утром. — Кухарка покачала головой, жалея леди. — Перед полуднем ласточка наша скончалась. От родов. Думали, что все образуется, но нет. Мэри Энн говорила, что леди держит малыша и смеется.

Она испустила тяжелый вздох.

— Да недолго ей было смеяться. На заре пошла кровь, опять — так уже бывало. Доктор спешил изо всех сил, да только…

Она договорила бы, если б не дверь, распахнувшаяся со стуком. Мэри Энн тоже спешила сюда изо всех сил. Она таращила глаза и задыхалась от бега, переживания и напряжения.

— Хозяин, лорд требует вас! — Она смотрела на Джейми и на кучера, так что нельзя было понять, кого именно требует лорд Дансени. — Обоих и сейчас же, — уточнила она. Дальнейшие слова были обращены к Джеффрису: — Сэр, он просит пистолеты!

Джеффрис окончательно протрезвел и, испуганно посмотрев на конюха, припустил к карете, стоявшей в конюшне. Он хранил там пару пистолетов под своим сиденьем: возница должен был защитить экипаж от нападения разбойников в дороге.

Джеффрис потратил совсем немного времени на поиск оружия, а найдя его, проверил, не отсырел ли порох. Джейми не стал терять драгоценных минут и потребовал от вконец напуганной Мэри Энн отвести его в кабинет, к лорду.

Но даже если бы девушка и не сопровождала его, он догадался бы, куда ему следует идти: из кабинета был слышен громкий разговор, не предвещавший ничего доброго. Голоса звенели от напряжения. Джейми помешкал, думая, идти ли одному с пустыми руками либо ждать подкрепление в виде Джеффриса и его пистолетов.

— Моя бедная девочка еще теплая, а вы уже выдвигаете столь бесстыдные обвинения! Это гнусно и подло! Вы трус! — кричал лорд Дансени. — Ее ребенок не будет жить здесь ни одной минуты!

— Бастард будет жить со мной! — По голосу Эллсмира было ясно, что граф чертовски пьян. — Он бастард, это верно. Но закон на моей стороне! Он мой наследник и будет жить со мной! Я купил его, заплатил кругленькую сумму и имею на него право! Его мать была шлюхой, да, но она родила его для меня.

— Проклятье! — Дансени взвизгнул. — Купили? Вы? Да как… вы смеете намекать, что…

— Ничего я не смею, я говорю как есть. — Эллсмир на удивление ясно мыслил и лучше держал себя в руках, чем лорд Дансени. — Мы заключили с вами сделку: я платил, вы продавали. Так вот, продавая мне дочь, вы надули меня. — Он осклабился. — Товар оказался бракованным. Я платил за девственницу с добрым именем. Она не была девственницей. Тридцать тысяч фунтов пропали даром. И я теперь сомневаюсь, что могу быть уверен в ее добром имени.

Джейми стоял за дверью и слышал, как Эллсмир налил себе вина, а потом, верно, выпил, потому что с грохотом опустил кубок на стол.

— Сэр, я могу сказать, что вы выпили слишком много спиртного. — Дансени честно пытался справиться с обуревавшими его чувствами. — Это единственная причина того, что я слышу сейчас эти нелепые и грязные обвинения в адрес моей покойной дочери. И это дает мне основания забрать внука и покинуть ваше имение.

— Что-о? Внука? — протянул Эллсмир, нимало не испугавшись. — Да вы, как я погляжу, все думаете, что ваша задравшая лапки птичка была ангельским созданием и не знала, как задирать юбку. Э нет, тогда я вам расскажу, как было. Она…

Тираду Эллсмира прервало восклицание, затем послышался стук — что-то упало на пол. Джейми мигом сообразил, что произошло, и бросился на помощь. Граф Эллсмир и лорд Дансени катались по коврику у камина, отчаянно тузя друг друга. Так они могли вызвать пожар, и нужно было действовать.

Джейми выждал минутку и в удобный момент схватил Дансени за шиворот, поднимая его с пола.

— Милорд, не нервничайте. Не стоит так поступать. — Джейми тащил лорда Дансени прочь от Эллсмира.

Лорд намеревался продолжить схватку.

— Хватит, старый осел! — в сердцах воскликнул Джейми.

Эллсмир побеждал в схватке и мог бы убить лорда, такого же старого, но более крепкого и здорового.

Граф встал сам, без помощи Джейми. Он пристально смотрел на Дансени, пытаясь убить его хоть взглядом.

Жидкие волосы его растрепались, плечи вздрагивали, дергая тучное тело.

— Дерьмо. — Он вытер ладонью слюну и говорил почти спокойно. — Каково — на меня…

Он с шумом втягивал в себя воздух, протягивая руку к колокольчику. Джейми понял, что нужно спасать общую ситуацию, а не лорда Дансени, и подскочил к хозяину дома.

— Милорд, не стоит, — он выбрал самый умильный и обходительный тон. Эллсмир оказался зажатым словно в тисках и оттертым от спасительной веревки. — Не стоит этого делать, потому что… не нужно… вмешивать слуг.

Он отправил графа в глубокое кресло.

— Милорд, вам лучше быть здесь.

Наконец появился Джеффрис, несший пистолеты. Он уже взвел курки, но не понимал, кому же требуется помощь: Эллсмир возился в кресле, пытаясь встать, а побелевший Дансени едва стоял. Он шатался, но не падал.

Кучер ожидал, что лорд объяснит, что ему следует делать, но поскольку тот, разумеется, молчал, Джеффрис попросил помощи у Джейми, инстинктивно понимая, кто сейчас хозяин положения. Шотландцу это не понравилось. Какого черта он впутался сюда? А похоже, что его собираются впутать еще глубже. Хэлуотерцы должны были сматываться, пока не наделали бед. Поневоле пришлось распорядиться:

— Милорд, идемте.

Секрет того, что Дансени не падал, был прост: старик держался за стол. Джейми оторвал его и повел к выходу. Навстречу им появилась женская фигура.

— Уильям?

Леди Дансени удивленно смотрела на мужа, требуя объяснений. Она сама была убита горем.

Ее полные руки сжимали нечто, походившее на комок белья.

— Служанка передала, что ты хочешь видеть малыша…

Она не успела спросить, что произошло в кабинете. Эллсмир все-таки ухитрился встать и бросился к ребенку, отталкивая Джеффриса с пистолетами.

— Я не отдам его!

Старый граф властно толкнул супругу лорда, схватил конверт с малюткой и прижал его к себе, прыгнув к окну, чтобы никто не отобрал у него внука. Он был похож на затравленного зверя. Злобно сверкая глазами, он снова заявил:

— Он мой, и я не отдам его!

Малыш закричал во всю силу маленьких легких, протестуя против подобного дележа, шума и всеобщей суматохи. В свою очередь, Дансени хотел вернуть маленького наследника имения графа Эллсмира и бросился к старику.

— Дайте!

— Пошел вон, скотина!

Эллсмир отскочил от наседавшего лорда и распахнул окно. Скрытый занавесками малыш рыдал.

— Убирайся немедленно! Вон отсюда! Слышишь — пошел вон! — Он открыл окно пошире. — Пошел прочь, тварь, или я размозжу голову этому бастарду о камни!

Он вытянул малыша над мостовой. Высота дома была около тридцати футов, и ребенок наверняка бы убился, если бы упал.

Фрэзер повиновался слепому инстинкту. Во время боев он всегда так поступал и всегда выживал, даже в самой жаркой схватке. Он выхватил из руки Джеффриса оружие, быстро повернулся в сторону Эллсмира и выстрелил.

Он не целился, но попал точно. Все мгновенно затихло, даже малыш умолк. Эллсмир поднял густые брови, удивляясь, как такое могло произойти с ним, затем пошатнулся, не удержал равновесие и начал падать. Джейми очень ясно видел, что в суматохе пеленки размотались и одна из них была пробита пулей.

Удивительно, но следующие несколько лет, проведенные в Хэлуотере, были для Джейми такими же светлыми и радостными, как годы его брака.

Он не должен был отвечать ни за арендаторов, ни за свою семью, ни за чужие семьи, ни за друзей — словом, он был свободен от всех своих прежних обязанностей, а это облегчало его жизнь. Он был предоставлен сам себе, насколько это было можно в Хэлуотере, а обязанности конюха не тяготили его.

Королевский суд не вызывал его и не предъявлял обвинений, а это многого стоило. Впрочем, Джеффрис ляпнул кому-то о настоящей причине смерти Эллсмира, и это мгновенно сделалось слухом среди слуг. К счастью, это благотворно повлияло на положение Джейми: слуги уважали его и не относились панибратски.

Питался он не в пример хорошо — вовсе не то что в тюрьме; одежда была сносной и не давала замерзнуть; письма, которые удавалось получать из Лаллиброха, содержали утешительные сведения. Значит, можно было не беспокоиться о судьбе домашних.

Неожиданно спокойное течение дней в Хэлуотере стало еще более спокойным: восстановились хорошие отношения с лордом Джоном Греем. Майор честно приезжал в Элуотер каждые три месяца, и Джейми поначалу не находил особого удовольствия в его визитах. Грей был сдержан, вежлив и интересовался исключительно тем, что не выходило за рамки его должностного интереса.

Когда леди Дансени говорила о том, что Джейми может получить свободу, она связывала это с влиянием Грея: «Джонни… лорд Джон Грей довольно влиятельный человек с большим состоянием. Его приемный отец… но это не так важно, как кажется».

Но это было очень важно. Джейми не ошибся, когда считал, что король не имеет отношения к его наказанию: за него замолвил слово лорд Джон Грей. Со стороны майора это вовсе не была месть или особое злорадство — вряд ли он радовался, видя Джейми конюхом, — это была искренняя помощь и рука поддержки. Для осужденного шотландца, принимавшего участие в восстании, нельзя было сделать ничего большего, и Грей пустил в ход все свое влияние, чтобы убедить оставить Джейми в Англии, пусть и в услужении, но не отправлять его в американские колонии. Государственный преступник таким образом получил свет, свежий воздух и — в придачу — лошадей. В сложившихся условиях этого было очень много.

Когда Грей в очередной раз приехал в Хэлуотер, Джейми выждал, чтобы никто не мог им помешать, и тихонько стоял, опершись на изгородь, пока лорд любовался гнедым. Какое-то время оба молчали.

— Ходит королевская пешка, — сказал Джейми негромко, но отчетливо. Он также смотрел на лошадь, ожидая реакции Грея.

Тот удивился этим словам, сказанным будто бы походя, но не обернулся, а только скосил глаза в том направлении, где была изгородь. Но затем он все же повернул и голову, и все тело к Джейми, подойдя к ограде и берясь за нее с другой стороны.

— Королевский конь бьет слона, — произнес он.

Грей говорил с заметной хрипотцой.

Каждый визит майора в Хэлуотер непременно содержал поход на конюшню, где вдали от чужих глаз Грей и Джейми говорили на разнообразные темы. Они нечасто играли в шахматы по памяти, а настоящей доски не было, и все же эти разговоры давали Джейми возможность не чувствовать себя оторванным от мира и закрытым в усадьбе лорда Дансени. В конце концов, это было хорошее развлечение, и скоро визиты майора Грея действительно стали приносить удовольствие обоим.

А еще у Джейми был Уилли.

Лошади Хэлуотера были хороши сами по себе, а в ловких фрэзеровских руках похорошели еще больше. Дедушка Уилли, старый лорд Дансени, усадил малыша на пони, прежде чем тот научился как следует ходить. И он не прогадал: в трехлетнем возрасте Уилли уже ездил верхом сам. Во время этих поездок при нем неотлучно находился конюх Маккензи.

Уилли рос чудесным мальчишкой, смелым, хорошо сложенным, белозубым и очень упрямым. У него не было ни отца, ни матери, могущих его усмирить или, если уж на то пошло, задать трепку или хотя бы просто сделать суровый выговор, и девятый граф Эллсмир, единственный наследник Эллсмира и Хэлуотера, творил что хотел, наводя ужас на слуг и изводя бабушку и дедушку, готовых всячески баловать внука, и молодую тетушку. Но на Маккензи его дерзкие выходки почему-то не распространялись.

Джейми, завидя шаловливое настроение Уилли, всегда прибегал к испытанному средству — обещанию, что больше не будет позволять малышу помогать конюху с лошадьми и возиться на конюшне. Это всегда действовало отрезвляюще на юного графа, но Джейми побаивался, что скоро эти угрозы перестанут иметь действие и что, возможно, следует когда-нибудь прибегнуть к более убедительным методам переубеждения.

Уилли говорил со всеми одинаково вызывающе, и с тетушкой, и со служанками. Когда маленький Джейми Фрэзер говорил так с женщинами, ему немедленно доставалось на орехи от любого находящегося рядом мужчины, благодаря чему он усвоил нехитрые правила поведения в женском обществе. Было бы очень полезно объяснить мальчику, например в пустых яслях, как следует вести себя. Но будучи конюхом, Фрэзер вряд ли мог себе это позволить.

Все же Уилли составлял главную радость в жизни Джейми. Он и конюх Маккензи были неразлейвода. Когда мальчик подрос и уже мог взобраться на большую лошадь, он проводил на конюшне и в особенности с конюхом добрую половину времени, благо там всегда было интересно. Он бесстрашно восседал на телегах, доверху груженных сеном, которое везли с верхних лугов, и влезал на тягловых лошадей, когда те тащили за собой каток, вспахивая горные поля.

Но было кое-что, что могло омрачить жизнь Джейми, более того — что угрожало его существованию в Хэлуотере. Забавно, но это был опять же Уилли.

— Хорошенький мальчик, прямо ангелочек! А как храбро держится в седле! — восторгалась леди Грозир. Она говорила с леди Дансени, а Уилли гордо выставлял себе на обозрение, кружа по лужайке.

Леди Дансени поддержала гостью:

— Да, он души не чает в своем пони, а еще больше в конюхе Маккензи. Так и торчит в конюшне, нам еле удается вытащить его на обед. Он столько времени проводит в конюшне и с лошадьми, что мы шутим, что он уже походит на конюха.

Леди Грозир не было никакого дела до конюха, но теперь она поневоле обратила на него внимание и вскрикнула:

— Да, ваша правда! Плечи Уилли так же развернуты, как и у конюха, и наклон головы такой же… Как занятно!

Похолодевший Джейми склонился перед дамами, почтившими его своим вниманием.

Он всячески пытался не обращать внимания на то, что Уилли с возрастом все больше становится похож на него, Фрэзера, и на то, что не он один замечает это. Толстенький малютка Уилли, лежащий в кроватке, как и все младенцы, не был ни на кого похож, но с годами у него обозначились щеки и подбородок. Носик еще не носил характерных для кого бы то ни было черт, но было заметно, что он скоро сделается фрэзеровским, как и скулы. Глаза синели глубокой синевой глаз Джейми. Они были даже слегка раскосыми — несомненное доказательство сходства физиономий юного графа и его конюха.

Дождавшись, пока все уйдут в дом или по своим делам, Джейми потрогал свое лицо. Неужто так заметно? Мальчонка не рыжий: у него волосы матери — светло-каштановые, с легким золотистым блеском. А что касается огромных торчащих ушей… Джейми не был уверен в том, что его уши не торчат точно так же.

Но он не мог сказать ничего определенного на этот счет: за время, которое он жил в Хэлуотере, у него не было возможности взглянуть на свое отражение, ведь у конюхов не было зеркал, а со служанками он старался не водиться.

Во дворе стояло корыто. Джейми изобразил крайнюю заинтересованность водомеркой, бегавшей по воде, — нужно было остерегаться чужих внимательных глаз, — и стал всматриваться в водную гладь этого импровизированного водоема. Разумеется, это сложно было назвать гладью, ведь поверхность воды бороздили водомерки, плавунцы, к тому же там было полно трухи от сена.

Смотреть было трудновато, но Джейми увидел главное — Уилли был решительно похож на него. Незадачливый конюх сглотнул, наблюдая, как глотает Джейми, отраженный в воде. Да, у Уилли были те же плечи и та же голова, а глаза… Это были исконно фрэзеровские глаза: такие были у самого Джейми, у Дженни и у их отца Брайана. Пройдет совсем немного времени, и носик мальчика, пока кнопка, сделается прямым, а скулы будут высокими и широкими. Вот тогда-то все раскроется.

Фрэзер отошел от корыта. Он долго раздумывал, глядя на стоящих лошадей в конюшне, но не видел их. Он жил здесь несколько лет, и вот, похоже, пришло время прощаться.

Июльское солнце нещадно пекло, но Джейми Фрэзеру было холодно.

Что ж, нужно в самом деле поговорить с леди Дансени, как она сама предлагала.

Была середина сентября, когда Джон Грей привез в Хэлуотер бумагу, подтверждавшую, что государственный преступник Джеймс Фрэзер прощен. У Джейми уже были какие-никакие деньги, которые можно было потратить на дорогу. Леди Дансени презентовала ему лошадь. Прощание с Хэлуотером почти состоялось — оставалось попрощаться с Уилли, который ничего не знал о готовившемся отъезде его любимого конюха.

— Я уеду завтра. — Джейми усердно рассматривал копыто гнедой и сообщил мальчику эту новость как бы между прочим.

Они подковывали ее, и на полу валялась стружка от ороговелого нароста, который стерли с копыта.

— Куда? В Дервентуотер? Возьмешь меня с собой?

Уильям, виконт Дансени, девятый граф Эллсмир, сидевший на яслях, соскочил с них, оглашая конюшню стуком. Гнедая зафыркала, отпрянув.

— Не нужно так делать, — отметил Джейми неподобающее поведение мальчонки. — Разве ты не видишь, какая Милли нервная? Нельзя ее так пугать.

— Почему нельзя?

— А что ты скажешь, если тебе сделают вот так? Не забоишься?

Джейми ущипнул Уилли где-то над коленом. Тот пискнул от боли и, кажется, понял почему, но тут же спросил:

— А пока тебя не будет, можно я покатаюсь на Милли?

— Нет, — Джейми по десять раз на дню, а то и больше вынужден был отказывать Уилли в его прихотях, когда мальчик хотел слишком многого. — Сколько раз я тебе повторял: она слишком большая.

— А мне хочется, Мак!

— И что же?

— Так оседлай ее! Я хочу!

Девятый граф Эллсмир задрал голову, требуя немедленного выполнения очередной своей прихоти, но Джейми одарил его таким холодным взглядом, что мальчуган стушевался и перестал смотреть вызывающе. Конюх спокойно поставил на пол копыто Милли, спокойно поднялся и посмотрел на Уилли с высоты шести футов четырех дюймов (в Уилли было три фута шесть дюймов), а потом сказал:

— Нет.

— Да! Почему нет? Да! — Мальчишка затопал по сену. — Ты будешь делать то, что я говорю, ты должен!

— Нет, я не буду, потому что я не должен.

— Да, да, ты должен, должен!

— Нет, потому что…

Джейми помолчал, подбирая слова, встряхнул головой и сел на корточки перед Уилли.

— Понимаешь… Я не буду делать то, чего ты хочешь, потому что я уже не конюх. Вот так. Я ведь говорил, что уезжаю. Далеко.

Мальчишка вконец растерялся. Даже веснушки — у него были забавные веснушки — потемнели.

— Как же так… ты не можешь так поступить! Не можешь уехать.

— Так нужно.

— Нет, не нужно!

Граф Эллсмир сжал зубы и стал похож на прапрадедушку со стороны отца. Джейми был крайне рад, что он один знал, как выглядел Саймон Фрэзер, лорд Ловат, иначе обитатели Хэлуотера были бы поражены сходством.

— Не нужно, я не дам тебе этого сделать!

— Милорд, ты ведь понимаешь, что больше не можешь распоряжаться мной. Мне нужно уехать, и я сделаю это, хочешь ты этого или нет. — Джейми был настроен решительно и радовался оттого, что может говорить Уилли что хочет.

— Если ты не останешься… — Парнишка не мог быстро выдумать сколько-нибудь серьезной угрозы, поэтому использовал первое грозное оружие, бывшее в его распоряжении. — Если ты не останешься, я перепугаю всех лошадей, буду кричать, визжать и топать, вот!

— Ах ты негодник! Вот попробуй только — ты у меня получишь!

Джейми уже мог не заботиться о том, как воспримут тот или иной его поступок в Хэлуотере, поэтому мог поступать как считал нужным и в самом деле отшлепать избалованного графа. Пуганые породистые лошади были достаточным основанием для телесного наказания.

Маленький граф рассердился, наверное, еще пуще Джейми: пытаясь повлиять на принятое решение, он вдохнул побольше воздуха и понесся по конюшне, визжа изо всех сил.

Гнедая Миллз Флер была недовольна тем, что ее копыта трогали и что-то там делали с ними, а когда паршивец Уилли промчался мимо нее с оглушающим писком, она громко заржала и встала на дыбы.

Другие лошади услышали ее тревожный призыв и также заржали; некоторые били копытами по стойлам. Малец бежал, выкрикивая ругательства — к удивлению Джейми, он знал их предостаточно, — пиная ногами загородки и тем самым еще больше пугая лошадей.

Нельзя было допускать, чтобы переполошилась вся конюшня. Джейми схватил гнедую под уздцы и едва смог вывести ее наружу. К счастью, от этих манипуляций никто не пострадал. Когда Миллз Флер была привязана к изгороди загона, Фрэзер отправился на поиски Уилли.

Тот орал и продолжал бегать по конюшне, не замечая ничего вокруг.

Когда юный граф, в очередной раз пробегая мимо входа, выдал новую порцию ругательств, Джейми легко подхватил его за шиворот — тот брыкался и орал во всю мочь, — поднес к колоде, служившей для подковки лошадей, положил Уилли себе на колени, хорошенько врезал ему несколько раз и рывком поставил на ноги.

— Ненавижу!

Уилли принял вертикальное положение, тяжело дыша. У него было заплаканное лицо; в ярости он сжал кулаки.

— И я не рад тебе, негодник, маленький бастард! — Джейми не выбирал выражений.

Мальчонка покраснел еще больше.

— Нет! Я не бастард! Извинись! Не называй меня так никогда, не имеешь права! И никто не имеет! Я не бастард! Забери свои слова!

Джейми не ожидал такой реакции. Выходит, Уилли был свидетелем какого-то неприятного разговора, и… Он слишком долго пробыл в Хэлуотере, чтобы это прошло бесследно для мальчика.

— Извините, милорд. Я был не прав, мне не следовало говорить этого. Я беру свои слова обратно.

Джейми очень хотел крепко обнять Уилли или хотя бы взять его на руки, но… Но он был конюхом, пускай и бывшим, а мальчик был графом, пускай и юным.

Уилли честно пытался принять вид, хоть отдаленно напоминающий графский: он сдерживал вновь набежавшие слезы и утирал исподволь высыхавшие.

— Милорд, разрешите мне.

Джейми сделал то, что ему давно хотелось: встал перед мальчиком на колени и достал грубый платок, чтобы утереть им нос Уилли. Тот смотрел на него очень грустно.

— Мак, ты совсем никак не можешь остаться?

— Совсем…

Синие-синие глаза Уилли опечалились еще больше. Они так напоминали самого Джейми, что он не стал сдерживаться — в конце концов не все ли равно, увидит их кто-то или нет? — и прижал изо всех сил мальчика к себе. Правильно это было или нет, но малыш хотя бы так получил часть отцовской ласки. Джейми мог приласкать его только так, чтобы ребенок не видел слез отца.

Уилли обнял его и дрожал от сдерживаемых рыданий. Джейми гладил его по голове, по спине и утешал по-гэльски.

Он первый прекратил их трогательную близость, отстраняя мальчонку.

— Идем ко мне. Я хочу подарить тебе кое-что.

Сеновал больше не был единственным прибежищем Фрэзера: он давно жил в каморке у кладовки, принадлежавшей раньше главному конюху Хью, который больше не занимался лошадьми. Там было мало места, но было главное — тепло и возможность побыть одному, когда хотелось.

Скромное убранство комнаты составляли койка, табурет, ночной горшок и небольшой столик, на котором размещались все необходимые предметы: книги, большая тонкая свеча в глиняном подсвечнике и маленькая толстая свечка перед статуэткой Богоматери. Деревянную фигурку Святой Девы прислала Дженни, заказав ее у французских мастеров.

— Зачем здесь эта свечка? — полюбопытствовал мальчик. — Бабушка сказала, что так делают только грязные паписты. Мы не жжем свечей перед языческими образами!

— Выходит, я грязный папист, — ухмыльнулся Джейми. — Но это вовсе не языческий образ, это Дева Мария.

— Да? — Уилли казался заинтересованным. — А зачем жечь свечи перед ней?

Джейми задумался, почесывая буйную шевелюру.

— Ну-у… Для того чтобы помнить, наверное. Когда начинаешь молиться, зажигаешь свечу. А пока читаешь молитву, вспоминаешь тех, кто тебе дорог, кого ты любишь. Свеча горит и будто запоминает тех, кого ты помянул в своей молитве.

— И о ком ты молишься?

Мальчонка походил на воробья после драки — такой же взъерошенный и неприбранный. Но его все еще красные глаза уже горели от любопытства.

— Ой, об очень многих людях, всех сразу и не перечислишь. О тех, кто находится на моей родине, далеко отсюда, и о тех, кто сейчас вдали от дома. О родных, они живут в горах в Шотландии. Там моя сестра и семья. О друзьях. О жене.

Иногда Джейми зажигал свечу, чтобы помянуть юную прекрасную Джиниву, чья жизнь была такой короткой, но, разумеется, Уилли не узнал этого.

Мальчик нахмурился, обдумывая услышанное.

— Но ты ведь не женат!

— Я был женат. И я всегда помню об этом.

Уилли потрогал деревянную фигурку, словно боясь нарушить ее покой и в то же время желая удостовериться в ее силе. Дева Мария была кротка подобно голубке, она ласково протягивала к нему руки.

— Мне тоже хочется делать как ты. Хочу быть грязным папистом! — выпалил юный английский граф.

— Нет, что ты! Разве тебе можно? — Джейми был напуган и растроган этим неожиданным признанием. — Бабушка и тетя сойдут с ума.

— Что, у них тоже пойдет ртом пена? Помнишь бешеную лису, которую ты убил? Будет так, да? — ничтоже сумняшеся спросил малютка.

— Что ж… вполне может быть.

— Я хочу быть папистом! — Уилли уже забыл недавние шалости перед лицом новых. — Я никому не расскажу об этом, правда! Ни бабушке, ни тете Изабель. Мак, прошу тебя! Ну пожалуйста! Мне хочется быть таким, как ты! Я хочу быть похожим на тебя! — канючил мальчик.

Джейми одолели сомнения. Вправе ли он так поступать, не зашел ли он слишком далеко? Не будет ли это для избалованного наследника многочисленных земель всего лишь очередной ничего не стоящей забавой, о которой забывают на следующий день? И все же Уилли был настолько искренен в своих заверениях и Джейми так хотелось подарить ему что-то кроме деревянной лошадки, которую он было приготовил для него, что он решился. Отец Макмюррей говорил им в школе, что верующий мирянин вправе совершить обряд крещения, если случай крайний, а священника нет.

Был ли это крайний случай? Как знать. Джейми взял с подоконника кувшин.

Уилли таращил глаза и был серьезен, словно они и правда находились в церкви. Джейми убрал его мягкие волосы с высокого лба, окунул в воду три пальца и вывел ими крестное знамение.

— Нарекаю тебя Уильям Джеймс во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь.

Вода покатилась по носу Уилли, и он смотрел на ее бег, пытаясь поймать ее языком. Это было забавно, и креститель засмеялся.

— А почему Уильям Джеймс? — задал каверзный вопрос новоокрещенный. — Мое полное имя Уильям Кларенс Генри Джордж.

Второе имя ему не нравилось, и он скривился, произнося его.

Джейми принял важный вид.

— Когда человека крестят, его называют по-другому. Вот Джеймс, например, будет твое особое папистское имя. Меня тоже так нарекли при крещении.

— Да? Вот здорово! Теперь я тоже грязный папист, да?

— Выходит, что так.

Джейми снова улыбнулся. Сегодня он все делал, подчиняясь зову сердца, и сейчас он достал из-за пазухи буковые четки.

— Держи. Будешь носить их в память обо мне.

Он надел их на Уилли.

— Только носи так, чтобы никто не видел. И ни в коем случае не говори, как я посвятил тебя в паписты.

— Я буду нем, как могила, — торжественно пообещал мальчик.

Пряча подарок под сорочку, он проверил, чтобы четки были незаметны под тканью, проведя по ним рукой.

— Я рад.

Прощаясь, Джейми взъерошил волосы мальчика. Пускай, он причешется потом.

— Беги, малыш, не то к чаю опоздаешь. Бабушка и тетя будут переживать.

Мальчик уже уходил, когда встал как вкопанный. Вновь расстроенный, он трогал четки, висевшие под сорочкой.

— Ты говорил, чтобы я хранил их как память… А что же я подарю тебе? У меня ничего нет с собой!

Джейми попытался улыбнуться, хотя это далось ему очень тяжело. Казалось, что он не сможет ничего ответить сыну, но он очень тихо проговорил:

— Не бойся, я всегда буду помнить о тебе.

Лох-Несс, август 1968 года

Яркие рыжие волосы на ветру лезли Брианне в глаза, оплетая ее лицо паутиной.

— Вот как выглядит солнце. Мне казалось, что я уже забыла о его существовании. — Она смотрела на небесное светило, вовсю жарившее над Лох-Нессом.

Озеро похищало тепло; над ним всегда веял ветерок, радовавший сейчас Клэр.

— А воздух? Без него я была словно бледная поганка, склизкая и тощая. Вот что значит выползти из душных комнат!

— Наука потеряла в вас замечательных исследовательниц, — заметил улыбающийся Роджер.

Радость переполняла троицу, неделями упорно корпевшую над тюремными архивами. Теперь было ясно, что искать нужно в Ардсмьюире, в его документах. Это была крупная удача: во-первых, круг поисков существенно сузился, во-вторых, архивы этой тюрьмы были прекрасно организованы не в пример другим, в-третьих, они предоставляли исчерпывающую информацию по делу Джейми.

Пятнадцать лет Ардсмьюир служил тюрьмой — довольно немного. Его узники подправили здание и перестроили, а после он сделался гарнизонной крепостью. Заключенные очутились в других местах лишения свободы, но большая их часть попала в колонии Америки, то есть навсегда покинула Шотландию.

— Все равно не понимаю, почему же Фрэзер не попал туда вместе с остальными. Неужели он был такой особенный? — недоумевал Роджер.

Именно он изучал список пленных якобитов, отправленных из Ардсмьюира за океан, в Америку. Фрэзера среди них не было, и Роджеру стало не по себе. Неужели он что-то пропустил или не может найти? Или… Джеймс Фрэзер умер в заключении? Как сказать об этом Брианне и ее матери? Но, по счастью, он посмотрел далее и увидел пометку, содержащую сведения о том, что Джейми направлен в Хэлуотер.

— Конечно, особенный! — улыбнулась Клэр. — Но это хорошо, потому что, во-первых, нам легче искать, во-вторых, он страдает… страдал от морской болезни. — Ее оговорку услышали все. — Причем страдал так, что даже такая тихая вода приводила его в ужасное состояние. — Она кивнула на озеро.

— А что насчет тебя? Такое озеро может тебя смутить? — спросил у Брианны парень.

Она отрицательно помотала головой, и ее волосы подхватил ветер.

— Не-е-ет, я — нет. Здесь кованое железо, и никакая ржавчина его не возьмет!

Она игриво постучала по плоскому животу.

Роджер улыбнулся, глядя на ее голое пузо.

— Тогда давай возьмем лодку. У тебя каникулы, времени предостаточно, и можешь делать что хочешь.

— Да? Можно взять? А рыба здесь водится?

Девушка сощурилась, чтобы солнечные блики, отражавшиеся от водной глади, не мешали смотреть на озеро Лох-Несс.

— Ну да. Я сам ловил здесь лососей и угрей. Лодку мы найдем на пристани в Друмнадрохите.

Посетить Друмнадрохит — это была счастливая мысль. День был погожим, а солнце было именно таким, за каким туристы охотятся в августе и сентябре, приезжая в Шотландию. Все шло как нельзя лучше: утром Фиона сготовила сытный завтрак, а в корзинке лежал не менее сытный ленч, к тому же — этому Роджер радовался больше всего — рядом была Брианна Рэндалл. Любуясь ее длинными волосами, парень думал, что в этом лучшем из миров все идет к лучшему.

Он мог без зазрения совести похвастаться своими успехами в том, что касалось поиска Фрэзера. Ради этого пришлось отпрашиваться в колледже, взяв еще один отпуск, и его отпустили со скрипом, но он ни о чем не жалел.

Пометка о высылке Джеймса Фрэзера дала ключ к дальнейшим разысканиям, которые длились еще две недели. Роджер и Брианна даже побывали на выходных в Озерном крае — месте ссылки Фрэзера. Но самое важное ждало их в библиотеке Британского музея. Увидев это, Брианна не сдержалась, отчего читальный зал, где всегда царила чопорная тишина, огласился ее визгом. Находка стоила того, чтобы пройти под ледяными осуждающими взглядами библиотечных работников и читателей.

Королевский акт о помиловании Джеймса Алекса Маккензи Фрэзера за печатью Георга Третьего. Год тысяча семьсот шестьдесят четвертый.

— Чудесно! — Роджер сделал фотокопию акта и теперь пристально изучал ее. — Уже очень близко, осталось совсем немного!

— Близко? — недоуменно отозвалась Брианна. Ее внимание отвлек подъезжающий автобус, и она не стала расспрашивать подробно.

Клэр недоверчиво взглянула на парня, убеждаясь, что он говорит о том, о чем ей подумалось.

Брианна интересовалась поисками, для нее это было забавным приключением, имевшим к ней непосредственное отношение. Она могла надеяться раскрыть тайну своего происхождения и узнать судьбу своего отца, но для ее матери это было жизненно важно. Каменный круг в Крэг-на-Дун в тысяча девятьсот сорок пятом году перенес ее в год тысяча семьсот сорок третий — она провалилась в прошлое. Три года жизни с Джеймсом Фрэзером закончились ее возвращением в тысяча девятьсот сорок восьмой. Итак, после ее таинственного исчезновения здесь, в настоящем, тоже прошло три года.

Выходило так, что, если вернуться в прошлое — она не сбрасывала со счетов эту возможность, — воспользовавшись каменным кругом, вероятно, она попадет в Шотландию тысяча семьсот шестьдесят шестого года, то есть двадцать лет спустя памятных событий. Найденные документы подтверждают, что за два года до тысяча семьсот шестьдесят шестого года, в тысяча семьсот шестьдесят четвертом, Фрэзер был жив. Возможно, Роджеру удастся найти другие документы, где будут содержаться сведения о том, что Джейми прожил еще два года…

— Смотрите, вот оно! — Брианна обратила на себя внимание радостным возгласом. — «Прокат лодок».

Услугу предлагал держатель паба на пристани. Троица направилась туда; Роджер припарковал машину.

— Удивительное дело: коротышки всегда липнут к рослым девушкам!

Роджер тоже думал об этом, но Клэр озвучила его мысли, которые он не успел высказать. Как ей удавалось так точно угадывать чужие мысли?

— Мотыльки, желающие сгореть в огне? — мрачно проговорил парень, наблюдая, как низенький бармен пожирает глазами Брианну.

Девушка отправилась за коричневым элем к ленчу и кока-колой, а ее мать и Роджер ожидали перед стойкой разрешения на прокат лодки.

Бармен был маленьким — едва мог дотянуться до подмышек Брианны, — но очень старался обратить на себя внимание: он во все глаза смотрел на девушку и предлагал ей маринованные яйца и копченый язык, нарезанный ломтиками. Та смеялась, не желая обижать парня отказом.

— Я убеждала ее не иметь дела с низенькими мужчинами, — заметила ее мать.

— Да? Кажется, она не очень прислушивалась к вашим советам. Или советы были неубедительные, — съязвил Роджер.

Он надулся, но Клэр, как и ее дочь, только рассмеялась.

— Да я и не стремилась быть суровой матерью, если честно. Но вообще говоря, нужно напомнить ей, это важно.

— А чем вам не угодили низкорослые?

— Не то чтобы не угодили, но с ними нелегко. Если им не доставить удовольствия общаться с ними, они могут отомстить. Как маленькие собачки: когда все хорошо, они милые и пушистые, но если что-то идет не так, они злятся и могут укусить.

Роджер отреагировал смехом.

— Вы много лет наблюдали за этими мужичками?

— Можно сказать и так. Все дирижеры оркестров не выше пяти футов, и почти все они — те еще образчики. А все высокие… — Она хитро посмотрела на парня. Роджер как раз был высоким — шесть футов три дюйма. — Все высокие нежные, спокойные и надежные.

— Нежные? — Роджер не переставал наблюдать за барменом и развитием его отношений с Брианной.

Девушка, поддавшись на уговоры, недоверчиво пробовала заливное из угря, протянутое ей на вилке.

— Они нежны по отношению к женщинам. Мне думается, что это связано с тем, что высоким ничего никому не нужно доказывать. К чему ломать копья, если видно, что мужчине не нужна санкция на тот или иной поступок? Им нечего доказывать.

— А невысоким…

— А невысокие понимают, что им нужно тянуться изо всех сил, иначе никто не будет воспринимать их всерьез. Они понимают, что очень зависят от общественного мнения, и вынуждены ждать, пока им позволят что-то сделать. В итоге получается, что они разбрасываются по мелочам только ради того, чтобы доказать самим себе и всем, что они могут делать что хотят, как высокие.

— Ммфм.

Роджер издал своеобразный горловой звук, которым шотландцы выражают очень разные чувства. Сейчас он оценил так умные выводы Клэр и снизил до нуля шансы бармена, признав, что хоть он коротышка, но ничего не будет доказывать Брианне.

Клерк наконец выписал им квитанцию. Роджер забрал ее и позвал Брианну, забирая ее из паба.

Рыба не клевала, на озере не было волн, но все равно было хорошо, потому что теплое солнце августа дарило последнее тепло перед осенью и пахло сосновой хвоей и малинником, росшим на берегу. Ленч и вправду оказался сытным, и друзей скоро начало клонить в сон. Брианна первой пала в неравной борьбе со сном и свернулась на носу. Подушкой ей служила куртка парня. Клэр боролась со сном, сидя на корме.

— Ну хорошо, а что скажете о женщинах? — продолжил Роджер, взглядывая на ноги девушки. Брианна была достаточно высокой, чтобы неловко чувствовать себя в лодке, так что она подогнула ноги. — Тоже так же: высокие хороши, низкие плохи?

Клэр раздумывала, не спеша отвечать.

— Нет, не так же. Не думаю, что в случае женщин эти наблюдения верны. Наш характер зависит скорее не от биологии, а от отношений с мужчиной. Если мужчина является для нас врагом, он всегда будет таковым, независимо от роста. А если он друг или просто нейтрален, тогда все в порядке.

— Ого, вы феминистка?

— Нет, я веду речь не об освобождении женщин. В тысяча семьсот сорок третьем году, к примеру, мне удалось увидеть то же самое. То есть отношения между полами и все, что с этим связано, не меняются. Различия обусловлены скорее изменениями в поведении, сменой этикетных норм, даже модой, но модели поведения почти неизменны, к сожалению или к счастью.

Она уже не хотела спать и смотрела на озеро, поставив ладонь над глазами. Со стороны могло показаться, что она изучает воду, рассматривает бобров или смотрит, чтобы под лодку не попало бревно, но Роджер думал, что так только кажется и что Клэр смотрит даже выше горных утесов.

— Вы любите высоких мужчин, да? — негромко спросил он, правя лодкой.

Клэр улыбнулась утесам:

— Я люблю одного из них.

— Если я найду его… вы пойдете к нему?

Он отложил весло, чтобы не пропустить, что она скажет и как будет смотреть.

Она вздохнула. Роджер видел, как горят ее щеки, как обтягивающая белая блузка не скрывает ее прелестей, делая акцент на высокой груди и красивой талии.

«Она не вдова, нет: для этого она слишком молода. И красива. Она не будет долго одинокой».

— Пойду ли я к нему? Сколько раз я думала об этом! И я передумала многое, да, многое. Я хочу найти его… но пройти сквозь камни…

Зажмурившись, она подняла плечи.

— Я даже не могу как следует рассказать об этом. — Было заметно, что видит и чувствует сейчас камни, стоящие на Крэг-на-Дун. — Это… не могу описать. Это очень страшно, это ужасно. Легко сказать — «ужасно». Никто не сможет ощутить этот ужас, не испытав его на себе, понимаете? — Теперь она посмотрела на него. — Я могла бы рассказать вам, как я рожала, что испытывала при этом. Но вы ведь не поймете, не сможете понять при всем своем желании. Мужчина может понять, что рожать больно, и это будет правдой, но в то же время это полуправда. Только женщина поймет это, потому что почувствовала это на себе.

Роджер фыркнул, забавляясь аналогией.

— Нет, я так не думаю. Я знаю, каково это, потому что сам слышал, как говорят эти проклятые камни в круге.

Роджер тоже поднял плечи и нахохлился, вспоминая, как Джилиан Эдгарс три месяца назад прошла через круг. Парень даже схватил весла, чтобы ее образ не мучил его: он видел его в кошмарных снах.

— Вы чувствовали, что кто-то рвет в клочья ваше тело, да? — пытливо взглянул он на мать Брианны. — Тебя тянут, мнут, волокут в неведомую даль, кажется, что ты сейчас лопнешь, ведь давление изнутри равносильно давлению снаружи. Каждую секунду ты разлетаешься на атомы. Голова раскалывается, а в ушах стоит противный ор и гул.

Клэр побледнела, глядя на ежившегося парня.

— Вы не рассказывали мне этого… Вы тоже слышали?

— Я не придавал этому значения. — Парень пронзил ее взглядом, доверительно сообщая: — Бри тоже… знает. Она слышала камни.

— Ясно…

Женщина отвернулась от парня и не стала смотреть на спящую дочь. По красивой глади озера расходился оставляемый кильватером лодки след — буква «V». Большие лодки оставляли более заметный след: волны, расходясь крыльями, отталкивались от утесов и возвращались в центр озера. Получался длинный выпуклый вал, который многие принимали за вздохи мифического чудовища из озера Лох-Несс.

— А ведь оно там. — Клэр указала глазами на темные глубины.

Роджеру хотел уточнить, правильно ли понял ее, но уточнения не потребовалось. Было ясно, что она говорит о том самом ужасном звере, который будто бы живет в озере. За свое детство, проведенное возле озера, он вдоволь наслушался этих сказок, которыми пугали друг друга пьяницы и балагуры в пабах Друмнадрохита и Форт-Августуса, и забавлялся, ведь никакого чудовища за все эти годы на глаза ему так и не попалось, разве угри да лососи.

Но сейчас Роджер не считал это бреднями выпивох и чудаков. Сидя в мирной лодке, они находились в самом центре легендарного озера, обсуждая, стоит ли Клэр подвергать себя такому риску, вновь отправляясь в прошлое, и если да, то каким образом лучше это сделать.

С большой уверенностью, непонятной ему самому, он мог сказать, что торфяные воды, всегда темные, какое яркое солнце бы ни светило, что-то скрывают. Это было так. Почему — он не смог бы объяснить. Но тайна несомненно существовала, хоть люди до сих пор не смогли раскрыть ее.

— Что именно? — Ему хотелось, чтобы Клэр сама охарактеризовала то, что могло находиться в озере, облекая его догадки в словесную форму. Но он спросил еще и потому, что перед лицом пугающей неизвестности хотелось заполнить пустоту хоть чем-то, пусть и глупыми словами.

Женщина проводила взглядом бревно, поравнявшееся с лодкой.

— Наверное, то был знаменитый плезиозавр. — Она долгое время смотрела в воду, тщетно надеясь разглядеть что-то в темной воде. — Но тогда я не вела дневника, поэтому не могу сказать наверняка.

Губы было изогнулись, но нарождающаяся улыбка тут же умерла.

— А сколько таких каменных кругов, вы не знаете? Прежде всего в Англии, да и в Европе? Ограничимся хотя бы этим.

— Я не могу назвать точное количество… Вероятно, несколько сотен. — Роджер начинал понимать. — А вы хотите сказать, что…

— Нет, пока я ничего не хочу сказать, — порывисто произнесла Клэр. — Пока я только предполагаю, а не утверждаю. Если их так много и если они все стоят вот так, по кругу, то это не может быть простым совпадением. Значит, они выполняли какую-то неизвестную нам функцию, для чего-то служили, например указывали на что-то… А если их так много, то и этого «что-то» раньше было предостаточно и люди об этом знали.

Закончив излагать свои предположения, переросшие в утверждения, она тряхнула головой и наконец улыбнулась по-настоящему.

— Это объясняет если не все, то многое.

— Многое?

Теперь Роджер не смог проследить логического перехода от одного суждения к другому.

— Да, конечно, многое. И прежде всего появление странных зверей или чудовищ, как принято говорить. Возможно, что под озером находится что-то похожее на круг из камней.

— Там — коридор времени? Можно перейти из прошлого в настоящее? — Парню никогда бы не пришла в голову подобная мысль, и он уставился на такое знакомое озеро, которое увидел с новой, неожиданной стороны.

— Неплохая мысль, а? — Мысль и правда была хороша, но по выражению лица женщины было неясно, так ли она думает на самом деле или просто шутит. — Знаете, я здесь подумала: описание зверя, живущего здесь, очень напоминает страницы из учебника, где описаны древние твари, вымершие давным-давно. Но если Лох-Несс — это аналог камней, тогда вопросов не возникает.

— Если так, тогда понятно, почему животное описывают по-разному, — Роджер включился в игру. — Каждый раз в коридоре может оказаться кто-то другой, вот и получается, что никак не могут определиться, как же выглядит тот, кто живет в озере!

— Да, именно так. И если так, то понятно, почему никто не смог поймать тех, кто появляется в озере или живет в нем постоянно. Вполне может быть, что озеро населяется время от времени, ведь животные могут попадать в свое время через другие коридоры.

— Прекрасно! — Роджер уже полностью был убежден, что дело обстоит именно так, и оценил идею Клэр.

— Впрочем, мне кажется… нет, я уверена: мне никто не поверит, а коль кто-то и поверит, то массы не оценят моей теории.

Роджер засмеялся этому горькому, но справедливому выводу и разбудил Брианну, брызнув на нее водой. Та вскочила, отряхнулась, зло посмотрела на парня, потревожившего ее сон, и снова легла, красная со сна.

— Вчера нам пришлось подбирать архивные документы: Лидсский университет затребовал их обратно, и мы готовили комплект. Сидели до глубокой ночи, вот она и устала. — Роджер заступился за девушку, хотя в этом не было особой необходимости, ведь никто не упрекал ее.

Клэр скользнула взглядом по фигуре дочери.

— Джейми тоже был таким — мог спать где хотел и когда хотел.

Она снова погрузилась в воспоминания. Роджер направлял лодку к суровым руинам замка Уркварт.

— Вся сложность в том, что это очень трудно, и физически, и морально, — заговорила Клэр. — В первый мой проход я думала, что это конец и что хуже не бывает, но второй… мне было в тысячу раз страшнее и тяжелее.

Она неотрывно смотрела на замок.

— Возможно, повлиял день возвращения. Я не могла выбирать. Пришлось вернуться на две недели раньше празднования Праздника костров.

— Джейлис… Джилиан ушла как раз в Праздник костров.

Роджер до сих пор вспоминает тот памятный день, когда он со страхом увидел силуэт женщины, бывшей его предком и его современницей одновременно. Свет пылающего костра очерчивал ее фигуру и слепил глаза. Тогда парень почувствовал, что его трясет от холода. Она скрылась навсегда в камнях.

— В записной книжке было написано, что дверь открыта по праздникам Солнца и Огня. Думаю, она хотела сказать, что ближе к этим дням преодолеть переход намного легче, чем в обычное время. Хотя не стоит исключать ошибки, ведь Джилиан полагала, что пройти можно только убив кого-то.

Клэр вздохнула, вспоминая, как полиция в майский праздник толклась по камням, доставая из круга сожженные останки Грега Эдгарса: Джилиан облила мужа бензином, чтобы пройти через камни. Чиновники записали, что она скрылась в неизвестном направлении.

Женщина опустила руку в воды Лох-Несса, ставшего внезапно серым от облака, которое скрыло солнце. Ветер вызвал многочисленные волны на поверхности водоема. Известно, что озеро имеет глубину семьсот футов и вода в нем ледяная. Кто же или что может находиться в его свинцовых водах?

— Роджер, скажите, вы бы нырнули туда? — задала вопрос парню Клэр. — Стать на борт и прыгнуть в озеро, погружаясь как можно глубже, так глубоко, что начнут разрываться легкие? А в темноте могут скрываться невидимые, неведомые твари, которые тут же проглотят вас, как только заметят?

Парень ощутил неприятный холодок у сердца. Это не ветер вызвал на его коже мурашки, а рассказ Клэр, вперившей взгляд во тьму Лох-Несса.

— Но самое главное — если бы там была Брианна? Вы бы прыгнули, будь она там, в озере, в глубине таинственных и смертельно опасных вод? — Она отвела взгляд от воды и посмотрела на Роджера. — Прыгнули бы?

Янтарь ее глаз жег его; женщина казалась ястребом, налетавшим на беззащитную жертву.

Парень провел языком по сухим губам, треснувшим от ветра, повел глазами на Брианну, крепко спавшую в лодке, и ответил:

— Да. Думаю, да.

Она молча кивнула.

— И я.

Сентябрь 1968 года

В сидящей подле меня даме было по меньшей мере триста фунтов. Во сне она посапывала; ее внутренним органам приходилось нелегко: легкие едва справлялись, и грудь натужно вздымалась. Я чувствовала противную теплоту ее влажной руки, прижимавшейся к моей, и тяжесть ее бедра.

Между ней и стальным телом фюзеляжа оставался узкий промежуток, где я и помещалась. Ничего не попишешь. Кое-как я достала до кнопки, включающей верхний свет. Часы показывали десять тридцать по Лондону. Согласно расписанию, мы должны приземлиться в Нью-Йорке часов через шесть.

Счастливчики, которым удалось заснуть, сопели. Остальные стоически вздыхали и не теряли надежды погрузиться в блаженную дрему. Что до меня, то я и не имела такой надежды и загодя положила прочитанный до половины роман одного из любимых авторов в кармашек на спинке кресла, находящегося перед моим. Оставалось только сунуть руку, чтобы насладиться чтением, но я не сделала этого. Мои мысли были далеко от книги: позади, в Эдинбурге, я оставила Роджера и Брианну, собирающихся продолжить поиски, а впереди, в Бостоне…

Но я и сама не знала, что ждет меня в Бостоне, а это не могло не тревожить. Необходимо было вернуться домой хоть на время, ведь срок отпуска давно истек и нельзя без конца брать отгулы за свой счет. У меня было множество забот — привести в порядок дела в больнице, уплатить по счетам, взглянуть на дом, оставшийся без присмотра (лужайка на заднем дворе, наверное, уже напоминает джунгли), навестить друзей…

Одного, в общем-то, — Джозефа Эбернети. Он был моим самым близким другом еще с той поры, когда я училась в медицинской школе, и я хотела бы посоветоваться с ним, прежде чем принять окончательное решение, имеющее все шансы стать необратимым. Улыбаясь, я закрыла книгу и начала водить рукой по завитушкам заглавия — ведь это Джо пристрастил меня к любовным романам, как и ко многому другому.

Я познакомилась с Джо в самом начале учебы. Мы были не похожи на других интернов Центральной больницы, и это сблизило нас.

Я, например, была единственной девушкой, а он — единственным чернокожим. Конечно, нам давали понять, что мы отличны от других, хоть мы и не акцентировали внимание на этом. На работе я отлично ладила с Джо, но не спешила предлагать личной дружбы и участия и уж тем более не выказывала симпатии, да и он тоже. Вплоть до самого окончания интернатуры мы были приятелями, но не более.

Первой операцией, которую я провела сама, было удаление аппендикса. Пациент — крепкий подросток. Все сложилось удачно, и я не боялась, что могут быть осложнения. И все же как хирург я отвечала за состояние его здоровья. Как уйти, не поинтересовавшись, как у него дела? Мальчик еще не отошел от наркоза и спал, поэтому я переоделась и ждала в ординаторской на третьем этаже, хотя вправе была пойти домой.

Кроме меня, там находился Джозеф Эбернети. Судя по всему, он был увлечен журналом «Юнайтед стейтс ньюс энд уорлд рипорт», потому что коротко кивнул мне и продолжил чтение.

Здесь, в ординаторской, было что почитать. Журналы из залов ожидания, вынесенные зачитавшимися либо нерадивыми, дешевые затасканные книжки выписавшихся, оставленные в наследство больнице, «Вопросы гастроэнтерологии» полугодичной давности, изрядно потрепанный «Тайм», даже «Сторожевая башня», аккуратно сложенная башенкой, — я перебирала наугад, чтобы отвлечься.

Наконец меня заинтересовала книга без обложки, название — «Пылкий пират» — было написано на титульной странице. Неизвестный автор уверял: «Любовные приключения, возбуждающие желание! Безбрежная, как Карибское море, страсть!» Вот это да, «Карибское море»! Кажется, именно то, что нужно, чтобы развеяться.

Я открыла книгу наугад — на сорок второй странице.

«Надменно передернув плечиками, прекрасная Тесса отстранилась. Движение юной девушки заставило опуститься декольте ее дорогого платья, от чего ее груди предстали обозрению.

Изумленный Вальдес расширил зрачки, однако больше ничем не выдал своего восхищения хорошенькой блондинкой.

— Сеньорита, нам представляется чудесная возможность узнать друг друга получше. — Страсть, передавшаяся его голосу, вызвала в Тессе волну невольного сладострастия.

— Я не вожу знакомств с господами пиратами — вы отпетые негодяи! — Девушка бесстрашно обличила его.

Вальдес сверкнул жемчугом зубов и коснулся запоясного ножика, блестевшего благородной сталью. Прекрасная пленница впечатлила его отвагой и силой чувства, но более всего прельстила своей красотой».

Удивленная, я продолжила читать: все-таки текст захватил меня.

«Вальдес повелительно прижал девушку к себе, беря губами ее нежное ушко.

— Сеньорита, вы, должно быть, запамятовали, что являетесь трофеем и пиратский предводитель сам решает, как с вами поступить, — вкрадчиво проговорил он.

Тесса, сжатая силой его рук, не смогла освободиться, и он легко поднял девушку. Оказавшись на расшитой ткани, покрывавшей кровать, она ужаснулась, представляя, что ждет ее. Тем временем Вальдес снимал с себя одежду, вначале бархатный плащ цвета лазурита, затем тонкотканую белую рубашку с кружевами. Наблюдая за ним, Тесса отметила его прекрасное телосложение; мышцы пирата играли под гладкой кожей. Дотронувшись до застежки пояса, бронзовой, как и его тело, Вальдес остановился, и испуганная девушка замерла, впрочем, желая почувствовать эту бронзу пальцами.

Пират учтиво произнес:

— Мой кодекс не позволяет предоставлять даму скуке. Разрешите…

Он склонился над девушкой, улыбаясь, и Тесса ощутила, как его сильные ладони сжимают ее груди. Вальдес наслаждался их упругостью, нимало не смущаясь тем, что от чувственной плоти Тессы его отделял легкий шелк. Девушка вскрикнула и попыталась спастись в кружеве пуховых подушек.

— Изволите мне противиться? Я сожалею, но ваше прелестное одеяние будет безнадежно испорчено.

Он резко рванул шелк ее корсажа, разведя ладони в стороны, и альпийский пейзаж, доселе скрываемый жадеитом, предстал взору вполне».

Пфф! Мне не удалось скрыть недоумения, и доктор Эбернети вопросительно взглянул на меня. Пришлось принять подобающий строгий вид. Однако события не располагали к строгости.

«Вишневые соски Тессы, похожие на нежные розы, трепетали под губами Вальдеса. Чувствуя жар его рта и шелковое прикосновение его темных локонов к своим перстам, девушка изнемогала от мучительного желания. Его вожделение вызывало в ней ответное стремление, но одновременно сковывало и обездвиживало ее. Отдавшись новым ощущениям, Тесса не противилась, почувствовав, что рука Вальдеса касается ее подола и движется вверх, обжигая изгибы ее бедер.

— О, моя девочка, — Вальдес постанывал от сумасшедшей страсти, охватившей его. — Ты так хороша, так нежна, так невинна. Впервые увидев тебя на палубе отцовского корабля, я возжелал тебя. Тогда ты казалась холодной гордячкой. Однако теперь это не так, правда?

Тесса и впрямь не была холодна: очарованная поцелуями и ласками пирата, она, задыхаясь, жаждала того, что последует за ними, изгибаясь и предоставляя Вальдесу дарить ей еще большее наслаждение, нежели доселе. Однако же Тесса была удручена тем прискорбным фактом, что ласкает ее убийца и насильник, потопивший не один десяток кораблей и загубивший не одну сотню душ. Как ей следовало вести себя, думала девушка, со страхом понимая, что Вальдес все более распаляется.

— Моя девочка, мы больше не можем медлить, — Вальдес готовил ее к неминуемому. — Я не причиню тебе боли. Ты мне веришь? Я буду нежен, как рассвет над морем…

Тесса ощутила его любовный мускул, стремящийся в ее лоно.

— Нет! — Она бессильно забилась под Вальдесом, с силой прижимавшего ее к кровати. — Пожалуйста, не надо! Прошу тебя!»

О да, пришло время для протеста, ну разумеется.

«— Любовь моя, положись на меня.

Непрестанно ощущая на своем теле ласки Вальдеса, возымевшие гипнотическое влияние, девушка расслаблялась. Он ласкал ее груди губами, жарко дыша и шепча ей на ухо слова страсти. Тепло, появившееся в ее лоне, распространялось по телу, заставив ее раскрыть бедра навстречу пылкому Вальдесу. Божественно неспешно он похитил девственный цветок ее сада, обретя божественное блаженство».

Ха! Я не удержала книгу. Она упала как раз у ног доктора Эбернети.

— Простите. — Я потянулась за историей пирата и его прекрасной пленницы.

Наверное, я была пунцовой от смущения. Руки вспотели, и на книге остались следы пота. Вопреки моим ожиданиям, доктор, обыкновенно суровый, был мягок и доброжелателен.

— Пять из десяти: Вальдес похитил девственный цветок, — Эбернети широко улыбался.

— Именно. — Я тоже рассмеялась. — Как ты угадал?

— Легко: либо страница сорок два, либо семьдесят три.

— А что на семьдесят третьей?

— Там он ненасытно скользит по ее холмику языком.

— Да ну?!

— Читай.

Он быстро нашел нужный эпизод и отдал мне книгу.

О боже!

«…отбросив покрывало в сторону, Вальдес наклонился над Тессой, щекоча низ ее живота кудрями цвета воронова крыла, и ненасытно скользнул по ее трепетному холмику языком. Девушка издала стон и…»

Я и сама издала стон.

— Вот это да! Ты правда читаешь такое? — Я еле оторвалась от захватывающих дух отношений Тессы и Вальдеса.

— А что здесь такого? — Эбернети улыбнулся еще шире. — И перечитывал, дважды или трижды. Неплохая вещь. Но есть и лучше.

— Ого, здесь есть и другие?

— Ну да. Но чтобы найти получше, нужно искать книги без обложек.

Эбернети занялся поисками лучшего.

— Не ожидала от тебя. Думала, ты читаешь разве что «Ланцет» и «Медицинский вестник».

— Ага. «Методика резекции желчного пузыря» или что там у нас. И это после тридцати шести часов смены, включающей в себя и эту резекцию? Нет уж! Прокачусь-ка я с Вальдесом, поглазею на красоты Карибского моря. Да ведь и ты, леди Джейн, ты тоже должна читать только «Новый английский медицинский журнал». Не так ли?

— Наверное. — Мне было не очень приятно слышать о таких ограничениях. — А почему леди Джейн?

— Это твое прозвище, — Эбернети откинулся в кресле и сцепил руки на коленях. — Обусловлено акцентом. И манерами. Ты не только отлично держишься сама, но и других держишь в рамках. Иногда кажется, будто ты только от стола королевы. Если бы Черчилль был леди, он бы говорил как ты. Это настораживает. Однако это еще не все.

Он начал раскачиваться в кресле, подбирая слова.

— Когда ты говоришь… создается впечатление, что ты знаешь, что тебе все удастся. Если же не удастся — то и это учтено, ты знаешь причину неудачи. Кто тебя научил?

— Война. — Он забавно описал, и я не сдержала улыбки.

— Корея?

— Нет. Сороковые. Я была медсестрой во Франции во Вторую мировую. Тамошние сестры-хозяйки могли превратить интернов и санитаров в жалкую желеобразную массу — и это одним взглядом.

Полезное умение. Без лишних слов помогает указать людям их место. В том числе тем, кто имеет положение и связи. Так что куда там интернам больницы в Бостоне! Эти так, мелкая сошка.

Джо молча согласился.

— Верно. А мне помогал Уолтер Кронкайт.

— Уолтер Кронкайт?

Я не верила своим ушам.

Эбернети улыбнулся. Я увидела его золотой зуб.

— Да, он. Притом бесплатно и каждый вечер. Радио или телевизор. Мама хотела, чтобы я был проповедником, ну, я и потакал ей. — Он опечалился. — Но если бы я и правда говорил как он, худо бы мне пришлось. Навряд ли бы я поступил сюда. И вообще куда-нибудь.

Я заинтересовалась жизнью Джо Эбернети.

— А как отреагировала мама, когда ты поступил сюда?

Джо продолжал улыбаться.

— Честно говоря, она не сказала толком. Помолчала, повздыхала и сказала, что теперь у нее хотя бы будет дешевая мазь от ломоты в костях.

Я вспомнила свое и улыбнулась.

— Мой муж тоже не прыгал от восторга, когда я сказала, что буду врачом. Уставился, тоже помолчал и сказал, что если мне настолько скучно, то можно помогать писать письма старикам из богадельни.

Джо расхохотался. Его глаза, похожие на ириски, карие с золотым отливом, тоже смеялись.

— Ну да, ну да, переживания родных, забота близких! Эти точно знают, чего ты хочешь и на что способен. «Девочка моя, оставь эти глупости! Задача женщины — вить гнездышко и растить детей. Ты ведь хочешь деток, не так ли» — Эбернети отлично справился с этой маленькой пародией. — Забудь, они скоро отстанут. — Он коснулся моей руки. — Многие считали, что я прирожденный уборщик и должен мыть туалеты. Мне стоило больших усилий отстоять свой выбор. — И они умолкли.

Пришедшая санитарка сказала, что прооперированный мною мальчик пришел в себя. Мне пришлось уйти, но наша дружба, так неожиданно начавшись на сорок второй странице, продолжилась. Кажется, только Джо Эбернети понимал и принимал то, что я делала. Он стал лучшим моим другом.

Рельефные буквы на обложке книги были гладкими и приятными на ощупь. Я еще немного посидела с книгой в руках, так и не открыв ее, а потом снова спрятала. Неохота читать.

Из иллюминатора открывался вид на облака, залитые лунным светом. Они отделяли нас от земли, от ее суеты и хлопот. Там, где были мы, было тихо, спокойно и очень красиво, даже величественно.

Казалось, словно я не могу пошевелиться. Меня будто подвесили, лишили всего, оставили одну. Все заполнил «белый шум». Он был в окружающем безмолвии, в спокойном жужжании кондиционера и в прохладе, нагоняемой им, в шагах стюардессы, заглушаемых ковром, и даже пыхтение той грузной дамы тоже было его частью. Однако мы покрывали сотни миль, приближая конец полета. Но только ли полета?

Мои глаза закрылись. Роджер и Бри ищут Джейми в Шотландии. Джо и больница ждут меня в Бостоне. Как быть с Джейми? После, после, я решу после. Потом.

Прядь волос коснулась моей щеки, будто лаская меня. Это ветер, конечно. Показалось. Но показалось и то, что пахнет уже не спертым дыханием, духами и сигаретным дымом, а шерстью и вереском.

Слава богу — я на Фэйри-стрит! Это мой дом. С Фрэнком и Брианной мы прожили здесь около двадцати лет. Да, давненько меня не было: лето, как и всегда в Бостоне, было жарким, вот уже полтора месяца, с августа, стояла сушь, и клумба с азалиями почти вся выгорела. Казалось, даже от опавших листьев исходил жар.

Оставив сумки у входа, я включила шланг, похожий на резиновую змею с изумрудной спинкой. Она нежилась на солнышке довольно долго и вобрала в себя столько тепла, что я обожглась.

Пришлось брать шланг как настоящую змею — то одной, то другой рукой. Зажурчала вода, и похолодевшая резина стала быстро терять схожесть с пресмыкающимся, вернувшись к своей обыденной жизни.

Кстати говоря, азалии мне никогда не нравились. Без клумбы было бы лучше, но я не стала их вырывать: мне хотелось, чтобы дом выглядел как при жизни Фрэнка. Брианна была признательна, ведь Фрэнк умер, когда она только поступила в университет, и для нее было бы нелегко видеть, что после гибели отца все меняется. В сущности, именно благодаря дочери в доме ничего не изменилось, ведь мне было все равно, выглядит он так или как-то иначе.

— Напились?

Азалии протестующе затрясли мокрыми листьями. Я выключила шланг.

— На сегодня все. Теперь моя очередь купаться.

Вода лилась в ванну подобно Ниагарскому водопаду. Пена образовывала приятно пахнущие облачка. Будет горячо — воздух наполнился паром.

Я закрыла кран, но осталась сидеть на краю ванны. Из всех звуков в доме был слышен только слабый треск пенных пузырьков. Будто грохот далеких битв. Я вновь вполне сознательно проверяю себя, как тогда в Инвернессе, только тогда меня качал экспресс «Летучий шотландец».

Поездом до Эдинбурга, самолетом в Бостон, из аэропорта на такси. Быстрота и удобство — вот преимущества современной технической цивилизации. Каждый день нас окружают сотни мелочей, которых мы обычно не замечаем в силу привычки: разнообразные торговые автоматы, светофоры, подъемники. Сияющие чистотой туалетные раковины и унитазы обезопасили нас от микробов, заблаговременно смытых специальным средством. Ресторанные сертификаты Министерства здравоохранения дают гарантию качества пищи. Мой дом тоже полон маленьких помощников: я включаю свет, зажигаю газ, звоню в дверной звонок…

Но полно, нуждаюсь ли я в этом? Приятно погрузить руки в душистую теплую ванну, осторожно раздвинуть толщу таинственных вод, управлять стихией поворотом крана. Эти привычные комфортные условия, насколько они поработили меня?

Смогу ли я обойтись без кнопок, облегчающих жизнь? Да. Захочу ли купаться в реке, а не в ванне? Да. Откажусь ли от автомобиля? Да! Антураж эпохи — еще не вся эпоха. Да и к тому же этот антураж доступен далеко не всем. Даже здесь, в городе, многие живут без удобств, а что уже говорить о странах, где нет электричества?

Удобства никогда не составляли сколько-нибудь заметную часть моей жизни. Родители умерли, когда мне было пять, и я жила с моим дядей Лэмом. Он был известным археологом. Мы часто отправлялись в экспедиции — какие уж там удобства? Конечно, здорово иметь возможность выкупаться как следует в большой ванне или спокойно заниматься своими делами, не поправляя свечу. Но во время войны у нас не было ни ванн, ни ламп накаливания. И нельзя сказать, чтобы от этого нам плохо жилось. Скорее от другого.

Ванна обещала быть приятной. Сняв халат, я окунулась. Меня сперва пробрала дрожь, но обвыкшись, я расслабилась и легла. Да, а в восемнадцатом веке можно было рассчитывать разве что на бочку, да и то мылись в ней по частям — вначале тело, потом ноги. А большинство жителей мылись в тазу, вместо мочалки используя тряпицу, а вместо душевого шланга — кувшин.

Нелегко им приходилось. Однако комфорт двадцатого века не несет в себе ничего такого, чем нельзя было бы пожертвовать.

Спору нет, он приятен, но жизнь не ограничивается бытовыми удобствами. Мы тщеславно полагаем, будто добились всего, будто человеческая цивилизация достигла вершины развития и будто ужасы прошлого навсегда остались позади. Но разве мы обезопасили себя от ужасов современности? Две войны, одна страшнее другой, и готовящаяся третья — это ли вершина развития?

«Цивилизованная», «современная» война — я слишком хорошо знаю, что это значит. Радости нашей обыденной жизни, возможно, более утонченные, чем двести лет назад, но кварталы Роксбери так же опасны, как и парижские аллеи двухсотлетней давности.

Дотянувшись ногой до затычки, я вытащила ее, и она с хлопком открыла выход томящейся воде. Ванны, войны, виселицы — не все ли равно? Бочка ли, таз ли, изысканная ванная комната… Люди и их влияние на происходящее — вот главное. И так будет всегда. Я, Брианна, Джейми — и ход истории, направляемый нами.

Булькнув в последний раз, вода скрылась в сливном отверстии. Встав, я посмотрелась в зеркало: ну словно креветка! Осталось стереть с себя воду и подождать, пока рассеется пар. Пока можно поглядеться в зеркало, поиграть мускулами, словно заправский атлет.

Атлет не атлет, но в общем ничего. Полных у нас никогда не было, к счастью, а дядюшка Лэм, тот и вовсе был сухопар. Стройный старик, умерший в семьдесят пять, — таким он запомнился. Отец, наверное, тоже был таким же подтянутым. По крайней мере, мне хотелось, чтобы это было так. Мама… Скорее всего, у мамочки было неплохое заднее декольте, как и у многих женщин.

Тело еще не высохло, и зеркало отобразило привлекательный блеск кожи, когда я стала изучать себя сзади. Талия есть, и даже тонкая. Не оса, но вполне.

Ниже…

— По крайней мере, нет ямочек, — приободрила я себя вслух. — Нам далеко до рубенсовских красоток, а значит, можно жить. — Отражение улыбнулось.

Надев ночную сорочку, я отправилась в ночной дозор по дому. Хорошо, что на пути нет голодных кошачьих или собачьих глаз. Старый пес Бозо был последним из наших четвероногих; его не стало в прошлом году. Было бы глупо заводить кого-то еще: Брианна оканчивала школу, я работала в больнице, так что ни у кого не было времени заниматься собаками.

Итак, термостат готов, замки целы, плита выключена. Еще можно заглянуть в комнату Брианны, как я делала это восемнадцать лет подряд, пока она не поступила в вуз.

Что ж, зайдем. Я зажгла свет. Здесь меня встретили привычные вещи, принадлежащие дочери. Вещи, она наполняла свое пространство вещами, так что свободного места в комнате почти не было. Плакаты, фотокарточки, гербарий, различные блестящие и бархатные лоскутки, записочки, рамочки — для нее это было важно, хотя мне подчас казалось мусором.

Она умела жить среди вещей так, чтобы они не поглощали ее, а были отображением ее личности. Удивительное умение. Каждый предмет по-своему значим и находится на своем месте. Я была уверена, что это сговор: все эти лоскутки и бумажки гордо заявляли: «Мы здесь по воле Брианны. Ей лучше знать, зачем мы есть. Она не может обойтись без нас».

И правда, откуда это у нее? Фрэнк был таким же. Его личный кабинет в университете, куда я пришла после похорон, был похож на ископаемый скелет, обладавший разумом и индивидуальностью при жизни своего владельца и внезапно потерявший их. Фрэнк наделял книги, бумаги, документы, канцелярские принадлежности частью себя, и они еще хранили след его рук, еще лежали там, куда он положил их, еще были его книгами, его бумагами.

Мне недаром вспоминался Фрэнк: в своем обращении с вещами Брианна была очень похожа на него. Важные для нее фотографии запечатлевали нас втроем в компании с Бозо, ее с друзьями — это и вправду были частички жизни. Яркие лоскуты поочередно напоминали ее любимые наряды: вот яркость бирюзы, глубина индиго, ясность желтого, крикливость пурпурно-красного. Хорошо, а остальное? На бюро лежат ракушки, почему они заставляют думать о Брианне? Пемза с пляжа в Труро — она-то как соотносится в моем мозгу с дочерью? Просто потому, что она когда-то коснулась этого камешка?

Мне все было непонятно. Я не умела копить, собирать, любовно коллекционировать. Фрэнк говорил, что у меня спартанское воспитание, и успокоился только тогда, когда подросшая Брианна смогла перенять его таинственную эстафету. Будучи самодостаточной, я не испытывала потребности что-то менять вокруг себя, делать предметы своими, заставлять других вспоминать себя, перебирая принадлежащие мне безделушки, — мне вполне хватало самой себя.

Джейми тоже был таким. Носильные вещи, мелочи повседневной необходимости, талисманы — вот и весь набор его шотландской сумки. К чему что-то еще?

Когда мы жили богачами в Париже и когда мы были скромными жителями Лаллиброха — никогда он не был накопителем, трясущимся над хрустальными сервизами или серебряными ложками. У него не было тяги к приобретательству.

В период ранней юности он имел при себе только оружие. Наверное, это оставило неизгладимый след на его характере, как-то особенно определило его личность: доверяй только себе и своей руке. Изолировав себя от окружающего, он обрел себя. Да, верно — заполняя свое пространство вещами, ты становишься их частью; решив познать себя, ты исключаешь сторонние влияния. А познав себя, сможешь познать других. Мы сделали это.

Удивительно — Брианна походила и на Фрэнка, и на Джейми одновременно.

— Спокойной ночи, Брианна. — Я выключила свет.

О Фрэнке я продолжила думать в спальне. Большая, на полкомнаты, двуспальная кровать, аквамариновый атлас покрывала — все напоминало о нем, ярко и зримо.

По сути, здесь мы и попрощались. И сейчас, в преддверии второй разлуки, я вновь вспоминала все, будто снова — и теперь уже действительно навсегда — прощаясь.

— Клэр, уже начало первого. Ложись-ка спать.

Фрэнк выглянул из-за книги. Она лежала у него на коленях — наверное, не очень удобно читать лежа. Но свет — мягкий, ласковый — падал так, что Фрэнк находился словно в надежной шлюпке посреди окружающей темноты и холода. И нельзя сказать, что ему хотелось покидать эту шлюпку: январь, едва начавшись, уже накрыл морозами, и хоть батареи работали вовсю, тепло и комфортно было только под тяжестью одеял, в постели.

Поднявшись с кресла, я принялась раздеваться. Халат, хоть и шерстяной, не согревал.

— Мешаю? Извини — опять думаю о той операции.

— Ну разумеется. — Голос был сух и недоволен. Немигающий взгляд, устремленный в одну точку, разинутый рот, туповатый вид — о чем же она думает, как не о работе?

— В следующий раз я позабочусь о том, чтобы мой вид тебя не смутил. Правда, тогда я не смогу думать.

Я тоже ответила сухо.

— Ты думаешь, твои мысли что-то изменят? — Фрэнк закрыл книгу. — Ты провела операцию, выполнила свои обязанности, твоя совесть чиста. Чего же еще? Неужели ты надеешься помогать пациентам силой мысли? — Он передернул плечами. — Сколько можно об этом говорить. Эти переживания бессмысленны.

— Да. И все же.

Я залезла в кровать, закутав ноги халатом — до такой степени было холодно. По привычке Фрэнк обнял меня. Я уткнулась носом ему в плечо. Не то чтобы мы были так близки, как раньше, но вместе было по крайней мере теплее.

— Черт, забыла о телефоне.

Пришлось снова преодолевать долгий путь шерстяного царства, на этот раз из тепла обратно в холод. Нужно было отнести телефон на свою тумбочку, чтобы Фрэнк не сердился, если ночью позвонят из больницы. Он любил по вечерам общаться со студентами и коллегами, сидя под одеялом. Я тоже была рядом — читала либо готовилась к завтрашним операциям. Но настойчивые позывные телефона посреди ночи выводили его из себя.

Я была вынуждена просить, чтобы меня беспокоили по ночам только в исключительной ситуации, когда требовалось мое безотлагательное присутствие. Либо если я просила накануне сообщать о состоянии того или иного пациента, как сегодня, например. Резекция на кишечнике грозила ухудшением состояния больного, и, судя по всему, вероятность ночного звонка и возвращения в больницу была выше, чем обычно.

Выключив свет, я снова принялась преодолевать бескрайнюю пустыню одеял. Впрочем, она была обитаемой: я услышала ворчание недовольного Фрэнка, но вскоре почувствовала на себе его руку и сформировала привычный клубочек. Пальцы постепенно согревались, становилось теплее.

Однако ноги вновь озябли, а руки почувствовали тревожный жар — я снова была в сегодняшней операционной. Хитросплетения кишечника не вызывали опасений, но одна из кишок… Она была полна кровоточащих прободений. Худо дело.

— Знаешь… — Фрэнк вернул меня в реальность, такую же холодную, как и в операционной, но темную в отличие от нее.

— Я слушаю…

Реальность не до конца обрела меня. Стол, яркий свет, прободение. Но нужно было отвечать.

— Так что я должна знать? — Я попыталась отвлечь себя от тягостных переживаний, снова и снова напоминающих о себе.

— Мой научный отпуск. Я думаю…

Научный отпуск Фрэнка будет через месяц. Он продлится год, в течение которого Фрэнк побывает в ряде северо-восточных штатов, где соберет материал — на это уйдет три месяца, — а на следующие полгода уедет в Англию. Потом — три месяца на обработку собранного, осмысление и написание работы.

— Видишь ли, я хотел бы сразу отправиться на Британские острова.

— Отлично. Гулять погода не позволит, но ты прекрасно проведешь время в библиотеках.

— Я хочу поехать с Брианной.

Горло сжалось, я не издала ни звука. В животе похолодело.

— Погоди, ты не можешь… Ты не можешь взять ее с собой: через несколько месяцев она окончит школу и, может быть, тогда… — Говоря, я обретала уверенность. — Летом мы приедем к тебе куда скажешь — в Англию или где ты тогда будешь. Я буду в отпуске, смогу позволить себе…

— Нет. Мы уедем без тебя. Насовсем.

Я мгновенно села на кровати, щелкнула выключателем. Фрэнк прищурился. Он был растрепан, виски были седыми — наверное, это привлекало студенток, не раз названивавших по вечерам. Импозантный университетский дядечка, занимавшийся наукой и молоденькими девчонками. В груди я чувствовала спокойный холод, лед потихоньку таял, и его место занимало презрение.

— Теперь? Почему? Любовница больше не может ждать?

Фрэнк не на шутку испугался. Он был до того забавным, что я с трудом сдержала хохот и только горько усмехнулась.

— Боже, ты думал, я не знаю! Настоящий ученый — рассеян донельзя!

Фрэнк сел на кровати. Видимо, ему стоило больших усилий сдержать себя.

— Я был скромен и не давал повода для ревности.

— Ну да, конечно. За десять лет было по меньшей мере шесть «поводов», — я не удержалась от подколок. — Ну а если в два раза больше — это, разумеется, тоже не повод ревновать.

Фрэнк, сколько я его знала, редко давал волю чувствам. Но он закусил губу, и я поняла, что он зол не на шутку.

— Этот «повод», вероятно, уникальный в своем роде.

Я легла на кровать и закинула руки за голову, являя собой образец язвительной небрежности.

— Но зачем так спешить? Какая роль Бри в этом всем? Зачем она тебе?

— Бри сможет доучиться в школе-интернате, — сказал как отрезал. — Смена обстановки ей не помешает.

— Интернат — это не та обстановка, ради которой нужно уезжать из страны. Ей нужно окончить школу, и она вряд ли захочет бросить друзей. К тому же подобные английские школы…

Ух, чопорный английский интернат, место, где ты, как никогда, чувствуешь свое бессилие и невозможность что-либо изменить, — дядюшка Лэм как-то хотел отправить меня в подобное заведение. Я так жалко пыталась протестовать, на всю жизнь запомнила. Иногда больничный кафетерий напоминает о таком бессилии.

— Знаешь, дисциплина никогда не была лишней, — Фрэнк, по всей видимости, долго готовился к разговору и пытался настоять на своем. — Кстати, тебе тоже.

Мне не нравились такие морали, и он решил быть откровенным.

— Скажу прямо: в Кембридже есть неплохое место для меня. Я уже дал свое согласие. Останусь в Англии. Из больницы ты не захочешь уходить, но я не брошу своей дочери.

— Твоей?

Вот это да! И правда готовился! Работа, любовница — все продумано. И для Бри нашлось место в его новой жизни… Но нет, я этого так не оставлю.

— Ну разумеется. Я буду рад видеть тебя в любое время, приезжай.

— Подонок… — Я шипела.

Фрэнк сделал вид, будто мне столько же лет сколько Брианне. Или какой-нибудь из его многочисленных увлеченных им и наукой — им в первую очередь — студенток.

— Клэр, будь умницей. Тебя почти никогда не бывает дома — кто будет заботиться о Бри?

— К твоему сведению, Бри скоро восемнадцать! Или ты думаешь, что ей все еще восемь?

— Ну и что из этого? Восемнадцатилетний нуждается в заботе не меньше восьмилетнего. На носу университет, а там попойки, наркотрипы и все остальное — я это вижу сам.

— И я. — Я не понимала его логики. — Не думай, что я оперирую только чистеньких старых язвенников. К нам привозят много ребят, которым нужна помощь. Бри не имеет отношения к попойкам и наркотикам.

— Пусть так! Но она в том возрасте, когда готовы спать с кем попало.

— Фрэнк! Она не из таких! У Бри есть голова на плечах. Неужели тебе нужно объяснять, что молодежи нужно личное пространство? Им нужно набить свои шишки. Взрослые дети не могут и не будут ходить по струнке. Или ты хочешь, чтобы она всю жизнь держалась за юбку?

— Лучше юбка. Иначе она будет спать с черными, как и ее мать! — Фрэнк смутился и покраснел. — Я не позволю такого.

Я была вне себя.

— Немедленно прекрати нести чушь!

Взбешенная, я едва могла сдержаться, чтобы не ударить его.

— Живи с кем хочешь, хоть с любовницей, хоть без нее. Но не смей говорить в таком тоне об Эбернети! Ты ведь о нем, не так ли?

Фрэнк отвернулся, пристыженный.

— Это не только мое мнение. Все видят тебя с ним. Ты ставишь под удар Бри. Она может быть в опасности из-за… — Он замялся. — Из-за определенных субъектов…

— Из-за чернокожих, да? Ты чего-то боишься?

— А как ты думаешь?! — Фрэнк закипал. — Хорошо, твой… гм… коллега регулярно посещает вечеринки у нас. У него есть образование, это важно. А тот толстый татуированный негр, когда он последний раз мылся? Он ходит вразвалочку и растягивает слова. Думает, наверное, что так выглядит умнее. Как бы не так!

У него сверкали глаза от злости.

— Младший Эбернети шляется возле Брианны, таскает ее на их марши… Наверное, знакомит с вонью негритянских забегаловок.

— Разумеется, лучше набираться лоску в приятно пахнущих борделях для белых. — Мне не хотелось слушать дальше, хоть некоторые друзья Леонарда Эбернети и правда были своеобразными. — Нужно отдать им должное — они интересуются своей культурой. Ленни, например, просит называть себя Мухаммедом Измаилом Шабазом.

— Да уж знаю. — Фрэнк был сух. — И я не желаю, чтобы Брианна просила называть себя миссис Шабаз.

Я почувствовала раздражение.

— Вряд ли Бри настолько влюблена.

— Слава богу. В Англии у нее повыветрится дурь из головы.

— Нет, Фрэнк. — Я была непреклонна. — Бри поедет, только если захочет этого сама. Не следует ей указывать.

— Мне тоже не нужно указывать. Я не нуждаюсь в твоей санкции, чтобы поехать с дочерью куда захочу. — Фрэнк, видимо, понял, что я останусь стоять на своем, и вылез из-под одеял, начав шарить под кроватью, ища тапочки. — Поскольку она несовершеннолетняя, я имею право распоряжаться ее жизнью. Пожалуйста, поищи ее медицинскую карту — в интернате она будет нужна.

— Дочь? Она моя дочь! И она никуда не поедет!

Я вспотела от гнева.

— Поедет, — спокойно произнес Фрэнк, беря халат.

— Как бы не так. Развод? Отлично. Причина? Любая, кроме измены — я тебе не изменяла. Зато ты — еще как. И расскажу об этом на суде, если ты не оставишь Бри со мной. Твои любовницы пачками приходили ко мне, требуя развода, ты знал это?

Фрэнк ошарашенно воззрился на меня.

— Я говорила, что не против, если ты согласен жить с ними.

Я остыла и вновь почувствовала холод комнаты. Поеживаясь, ждала ответа, но Фрэнк молчал.

— Странно, что этот разговор произошел только сейчас. Это из-за Бри, да? — Он странно побледнел. — Ты не пыталась меня остановить. Поэтому я не ожидал такой бурной реакции.

Фрэнк старался быть привычно спокойным.

Дела… Я переспросила:

— Остановить? Но каким образом? Что-нибудь из серии «семейная сцена ревности»? Вскрытые письма? Проявление слов, написанных там молоком? Сцены на общем собрании? Может, лучше на университетской вечеринке в честь Рождества? Жалобы декану? Хлопанье дверью?

Фрэнк скорчил гримасу.

— В твоих силах было дать понять, что тебе не все равно.

Я ответила так же тихо, но, в отличие от него, пересиливая себя:

— Мне было не все равно.

— Не так, как мне бы хотелось.

Он задумался, стоя в призрачном свете по ту сторону кровати, бледный и молчаливый. Глаза казались темными и запавшими. Фрэнк подошел ко мне, кровать уже не разделяла нас.

— Знаешь, я не раз думал, есть ли здесь твоя вина. Он… тот… Бри на него похожа?

— Да, — выдавила я, услышав, как он дышит — тяжело, с натугой.

— Да. Когда я вижу, как ты глядишь на нее, я читаю у тебя на лице мысли о нем. И мысль о том, что Бри похожа на него. Клэр Бошан, черт тебя побери. Проклинаю тебя за это. Ты никогда не могла утаить чувства.

В доме стало так тихо, как бывает, когда происходит что-то страшное, необратимое, когда в воздухе разливается неуловимое предчувствие беды. В такие минуты слышно, как ветер шелестит шторой или как муха бьется об окно. Все, кроме этих страшных слов.

— Я любила. — Пауза затягивалась. — Тебя. Давно.

— Давно… Мне нужно благодарить?

Я потихоньку приходила в себя.

— Я ведь рассказала. После… после уже нет. Но я пыталась. — Он замер. Мне стало его жаль. — Пыталась, — прошептала. — Как могла. Я ведь не держала, ты мог бы уйти. Если хотел.

Фрэнк, не глядя на меня, пошел к зеркалу. Перебирал помады, трогал пальцем торчащие кисточки, поднимал лежащие тюбики.

— Как я мог уйти — ты была беременна. Так делают только законченные негодяи. Потом родилась Бри…

Он проводил рукой по краю стола, едва ли чувствуя, что тот сделан из стекла.

— Я не смог бросить ее, хотя она не моя дочь, потому что…

Фрэнк повернулся. Я совсем не видела его глаз, потому что они были в сумраке, и почти не слышала его, потому что он говорил очень тихо. Он был похож на призрак.

— Потому что… у меня не может быть детей. Врачи сообщили пару лет назад о бесплодии.

Я не верила своим ушам.

— Бри моя, — Фрэнк словно говорил сам с собой. — Она моя, и больше никого никогда у меня не будет, понимаешь? Я не могу оставить ее. И она всегда напоминает тебе о нем, ведь так? Скажи, если бы не Бри, ты бы помнила?

— Да. — Я еле слышно шепнула, но ему хватило этого, чтобы мгновенно оживиться. Фрэнк буквально взвился, словно его ужалила змея. Он всего на секунду замер, оценивая сказанное, а потом бросился к шкафу, выворачивая оттуда одежду, натягивая ее на себя без разбора. Он надел пальто и бросился к выходу.

Я подошла к окну, держа себя за плечи. Было холодно. Дверь осталась открытой — воспитание Фрэнка не позволяло ему хлопнуть, но и прикрыть он тоже не мог. Он надел пальто поверх пижамы. Небесный шелк и шелковистый каракуль.

Машина долго не разогревалась, и я знала, что Фрэнк сейчас буквально молится, чтобы она завелась поскорее. Когда она развернулась, меня обдало светом фар.

Он не возвращался и едва ли вернулся бы сегодня. Я лежала на сбитом комке одеял и думала, фразу за фразой прокручивая в голове произошедший разговор. В конце концов я все-таки ждала звука подъезжающего автомобиля, но нет — было тихо. Ждать было глупо. Я заставила себя встать. Для Бри на столе положила записку.

Ночного звонка не последовало, но ведь пациент все еще был в больнице. Вполне можно его навестить, пусть и ночью. Ночью тем более стоит навестить. Все равно я уже не усну. Да и было бы неплохо, если бы Фрэнк, вернувшись, не застал меня — пускай переживает.

Январские улицы, склизкие, предательски блестящие льдом, были похожи на медуз. Кажущийся в свете фонарей желтым снег летел с неба. Скоро лед покроется этой сахарной пудрой и станет еще больше угрожать прохожим. Правда, в четыре утра прохожих, кроме меня, нет, значит, и бояться некому.

Больница встретила привычно — пахнуло духотой. Здесь я почувствовала себя дома. Среди болезней в безопасности.

Медсестра полушепотом, боясь разбудить пациента, сообщила, что все в норме, включая анализы и необходимые показатели.

Больной был бледен, но кожа, слегка розовая, похожая на лепестки белых роз, давала знать, что кровотечения нет. Пульс был нормальным, ровным — я видела бьющуюся жилку.

Я кивнула.

— Отлично. Можно быть спокойными за него.

Но я с трудом успокаивалась: комок в горле оттаивал только сейчас, когда я увидела пациента, улыбающуюся утомленную сестру, когда меня обступили обыденные заботы привычного мне мира больницы.

Я не захотела ехать домой. Все остальные пациенты — я совершила короткий обход — спали и были в полном порядке. Можно было быть спокойными, как только может быть спокоен врач. Больничное кафе тоже встречало запахом английской школы, и все же здесь было лучше, чем дома. Я заказала кофе и стала думать о дочери.

Через полчаса я услышала приближающиеся шаги — это сестра быстро проходила через двери-вертушку. Она не ожидала увидеть меня здесь и сбавила шаг. А потом и вовсе остановилась. И пошла ко мне.

Я знала. Я знала этот шаг и это выражение лица, когда врачебный персонал уведомляет родных о смерти пациента. Я навсегда запомнила скол на чашке, и полустертую букву «Б», и аромат невыпитого кофе.

Идя по больничным коридорам, я спиной чувствовала сочувствующие взгляды сестер на постах и слышала несмолкаемое журчание взволнованной сестры:

— …был при себе паспорт… дорогу притрусило снегом, машину занесло… полиция сообщила, что вы в больнице… Мгновенная смерть.

Каталка, где лежал Фрэнк, находилась будто в безвоздушном пространстве. На улице была машина «Скорой помощи», привезшая его. Из двойных дверей тянуло холодом и был виден свет мигалки, алый, как артериальная кровь. Он то вспыхивал, то снова угасал, пульсируя.

Тело Фрэнка было уже холодным, но все еще податливым — я коснулась его. Он был как живой. Я смотрела, пытаясь понять свои ощущения, и в то же время чувствовала, что привычно отмечаю признаки смерти, не переставая и в горе быть врачом, выполняя знакомые служебные обязанности. Простыня закрывала тело, поэтому ранений не было видно, голова и лицо не были повреждены. Но на загорелой шее жилка не билась — пульса не было.

Я провела по его груди. Он не дышал, но я глядела на него так, будто он мог взволноваться от моего взгляда, открыть глаза и обнять меня. Отметила, что он был красив — я давно не всматривалась. Морщины не портили его, хоть и были горькими; среди них были новые, появившиеся от перенесенного разговора. Нашего последнего разговора. Привлекательная линия рта не была затушевана ими. Нос был ровным и не портил профиля. Фрэнк был красив, неудивительно, что студентки обращали на него внимание. Здесь было на что посмотреть — мужественная красота, которую не смогло убить время. Даже смерть.

Я не двигалась. Сирена еще одной кареты «Скорой» пела по ком-то свою страшную мелодию. Наверное, опять несчастный случай: полицейские трещали рациями, скрипела тележка с пострадавшим, жужжала флуоресцентная лампа.

Я слушала… дыхание Фрэнка, которого не было. Это было глупо, но объяснимо. Мы не договорили тогда, и он умер, не простив меня, может быть, гневаясь.

В мигающем свете Фрэнк, неподвижный, мертвый, был бело-красным. Красно-белым. Бело-красным. Я отвернулась.

— Фрэнк… дорогой… — я не могла согреть воздух дыханием, он был холодным, как и Фрэнк теперь. — Если ты меня слышишь, если ты здесь… я… любила тебя, слышишь? Пусть недолго, но любила. Все-таки любила.

Коридор был полон людей, но я не замечала их, пока один из них не приблизился ко мне. Это был Джо. Он был встревожен. На зеленом халате были пятна крови, на груди, да и на очках тоже — прямо от операционного стола.

— Клэр, бог ты мой!

Меня затрясло. Он назвал меня Клэр, хотя все это время — десять лет, сколько я его знала, — называл только Джейн. Или леди Джейн, иронически.

Значит, все по-настоящему, если он назвал меня так. Он взял меня за руку — к бело-красному присоединился черный. Моя рука казалась мертвенно-белой, потом снова ярко-красной, цвета алой артериальной крови. В мигающем свете и холодном воздухе Джо был реален и вселял надежную уверенность, не давая мне пропасть. Я уткнулась ему в плечо и зарыдала. Впервые я плакала о Фрэнке и — по Фрэнку.

На Фэйри-стрит было душно. За окном, к которому я прижалась, был мягкий вечер сентября, голубой, стрекочущий сверчками, плещущий водой из брызгалок на траве, шумящий листьями деревьев. А я вспоминала другие цвета — черный и белый, зиму, ту январскую стужу, черный лед, покрытый невесомой белой снежной порошей, на котором поскользнулся Фрэнк, белые простыни, на которых он лежал потом, мертвенно-белое солнце, встающее в немом ледяном молчании…

И красный, алый, багровый свет мигалки кареты «Скорой», заливающий холодный воздух, клубящийся в нем, растворяющий все в себе. Мои глаза снова наполнились слезами, как и тогда.

Сейчас уже не было так больно, но я так же чувствовала бессилие что-либо изменить. Сейчас не было так невыносимо горько, скорее была светлая печаль. И все же я понимала, что расплатилась Фрэнком за свой выбор — по сути, мы с ним расстались еще на холмах Шотландии.

Я коснулась шелка покрывала. Оно струилось под подушку — подушку, когда-то принадлежащую Фрэнку.

— Прощай, Фрэнк.

Мы прощались в последний раз. Я больше не хотела оставаться в спальне и спустилась вниз.

Я постелила себе на диване, но толком не выспалась — и оттого, что было неудобно, и оттого, что в дверь позвонили. Пошла открывать как была, в ночной рубашке. Почтальон принес телеграмму.

Такие послания, приходящие по утрам, запечатанные в конвертики, желтые, как канарейки, действуют на организм так же, как и жирный утренний омлет с щедро нарезанным беконом, — инфарктообразующе. Я почувствовала холодок у сердца.

Почтальон, получив чаевые, ушел. Я отправилась в ванную комнату. Не лучшее место для чтения писем, но мне хотелось именно сюда. Конечно, телеграмма — это не бомба, под водой ее не обезвредишь, разве что смоешь буквы и размочишь бумагу, но я боялась.

Упершись спиной в кафель, я села на край ванны. Нужно было прочесть послание, и я дрожа вскрыла конверт.

Телеграмма, как и все телеграммы на свете, была короткой. И ее отправитель, как и все шотландцы на свете, тоже был немногословен.

«ОН НАЙДЕН. ПРИЕДЕТЕ? РОДЖЕР».

Я выдохнула. Сложив телеграмму и спрятав ее назад в конверт, смотрела на веселую его яркость. Солнечный, он вмещал в себе так много для меня и так мало для постороннего взгляда. Эти несколько слов преодолели полмира, чтобы дойти до меня. Я поднялась и вышла из ванной — одеваться.

Кусочек картона прыгал в руках Джо. Когда я зашла, он продолжал вертеть его в руках, недоуменно разглядывая и будто надеясь отгадать какую-то загадку.

Я уселась на стол.

— Что у тебя в руках?

— Гм. Это, должно быть, визитная карточка.

Он резко сунул ее мне в руки, отчаявшись найти ключ к ней.

Бумага «верже», светло-сероватая, красивое тиснение, шрифт с засечками. Это и правда была визитка. Но то, что удивило Эбернети, было посередине карточки. Над адресом и номером телефона, обычными для всякой визитки, было написано «Мухаммед Измаил Шабаз III».

— Ого. Это визитка Ленни? Он желает, чтобы к нему так обращались?

Джо был, с одной стороны, удивлен, с другой — его занимал комизм ситуации.

— Ну да. Говорит, что имя как у белого — рабское имя. А потому он не будет больше его носить и просит отныне называть себя так, как на визитке. Зов предков, ха-ха! Поиск корней. Голос крови и прочая чушь.

Эбернети начинал язвить.

— Я предлагал ему кое-что получше. Почему бы не вставить в нос кость, не надеть травяную юбку и не пройтись по улице с тамтамом? Все лучше, чем раздавать европейские визитки. Ленни… простите, Мухаммед, разумеется, считает, что если нужно быть африканцем, то уж непременно африканским. Отрастил патлы до пояса, будто девица, скоро землю будут мести!

Джо кивнул на парк, виднеющийся из окна.

— «Малыш, послушай-ка, покажи мне львов, — говорю ему. — Тигров. Страусов, на худой конец. Только в зоопарке, верно? Это не Африка, и нечего выпендриваться». Но он не слышит.

Эбернети потянулся и расстроенно покачал головой.

— А почему Мухаммед Третий? Где двое первых?

Джо печально улыбнулся.

— Потому что возвращение к корням и восстановление традиции. И все такое в этом роде. Он говорит, что не может общаться со всякими чопорными йельцами, которых встречает, разными Кадваллонами Четвертыми и Сьюэллами Лоджами-младшими, потому что не знает ни своей родины, ни того, как звали его деда.

Джо неодобрительно повел плечом.

— «Парень, — говорю ему, — для того, чтобы узнать свою родину, тебе достаточно поглядеться в зеркало. Твой дед приплыл на «Мейфлауэре», неужели не ясно?»

Я увидела золотой зуб Эбернети.

— Но наш Ленни парень не промах — заявил, что раз уж дед был безымянным, так он сам назовет его, как сочтет нужным. Мол, нужно знать и почитать своих предков. Неплохо, а? Только я вот будто между двух огней нахожусь. Если Ленни — гордый афроамериканец Мухаммед Измаил Шабаз III, я, выходит, Мухаммед Измаил Шабаз-младший, иначе никак.

Джо вскочил и уставился на злополучную визитную карточку, словно она была виновата во всех его бедах.

— Хорошо тебе, — он безапелляционно резанул воздух, вскидывая руку. — Брианна не донимает тебя, непрестанно спрашивая, кем был ее отец, дед, прадед и прапрадед. Да уж, леди Джейн… Сиди и радуйся жизни. Разве что дочка заявится домой обкуренная и под руку с каким-нибудь лохматым: «Мама, мы любим друг друга, я беременна, мы уезжаем в Канаду!» — а больше нечего бояться.

Смешно, право.

— Ты даешь, Джо.

— Разве не так?

Эбернети лукаво взглянул на меня, снял очки и взялся вытирать их галстуком. Оправа поблескивала золотом. Справившись, он спросил:

— Как там Шотландия? Что говорит о ней Брианна?

Я ответила ему в тон:

— Слушает голос своих предков. Бри все еще там.

Джо, видимо, хотел что-то сказать, но его прервал стук в дверь, довольно настойчивый.

— Доктор Эбернети?

В дверном проеме торчала голова молодого человека приличных габаритов. Он был в свободной рубашке, а в полных руках держал картонную коробку, прижимая ее к животу.

Джо добродушно парировал:

— Измаил к вашим услугам.

Парень недоуменно огляделся. Он не рассчитывал на такой прием и ждал пояснений.

— Извините…

С надеждой он обратился ко мне, полагая, что Эбернети — это женщина.

— Доктор, скажите…

— Я доктор, но не Эбернети, — сказала я, мягко улыбаясь. — Доктор Эбернети, если он разрешит так называть себя, перед вами.

Я поднялась и расправила юбку.

— Джо, я зайду позже.

— Нет, пожалуйста, останься, ты можешь нам понадобиться.

Эбернети официально поприветствовал вошедшего.

— Добро пожаловать, мистер Томпсон. Извините за наш маленький перформанс. Мне говорил о вас Джон Уиклоу, и я рад видеть вас.

— Гораций Томпсон, — парень был смущен. — Да, у меня… в некотором роде, образец…

Он сделал неопределенный жест в сторону коробки.

— Я знаю, спасибо. Я ждал вас. Сейчас мы и приступим к осмотру. Надеюсь, доктор Рэндалл посмотрит вместе с нами.

Улыбаясь, Джо бросил на меня быстрый взгляд.

— Интересно, леди Джейн, под силу ли тебе справиться с мертвецами.

— В каком смысле справиться?

Эбернети не ответил — он раскрыл коробку и удовлетворенно забормотал, доставая то, что было внутри.

Это был человеческий череп.

— Отлично, именно то, чего я ждал…

Не знаю, чего ждал Джозеф, но меня череп не впечатлил. Он был явно старый: характерные пятна, расслоившиеся кости, бледный цвет. Эбернети любовно гладил его пальцами, осторожно проводя по надбровным дугам. Потом он подошел к свету и стал смотреть его в солнечных лучах.

— Это была хорошая девушка, впрочем, скорее леди — около пятидесяти лет… — Он говорил и с нами, и одновременно будто общался с духом девушки, с тем, что осталось от нее.

— Скажите, а ноги имеются? — Джо обратился к Горацию Томпсону.

— Разумеется, — не растерялся тот. — Здесь весь скелет.

Ясно, Гораций Томпсон — помощник коронера. Я знала, что Джо часто помогал полиции установить причину смерти. Обычно это были сложные случаи — неопознанные трупы либо плохое состояние покойного. Судя по всему, так было и на этот раз: плохо сохранившийся скелет был, скорее всего, именно таким скелетом.

Джо подался в мою сторону, давая мне череп.

— Доктор Рэндалл, что вы можете сказать о состоянии покойницы? Какое здоровье она имела при жизни? Вообще, что вы скажете о причине смерти? Я пока осмотрю ногти, там тоже может быть интересно.

— Разве я похожа на судебного эксперта? Впрочем…

Череп был стар. Либо на него очень повлияла погода, значительно ухудшив его состояние. Пигмент выщелочился, обесцветив череп и придав ему такой жалкий вид. К тому же на нем имелись пятна, говорящие о многом. И достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что поверхность черепа слишком гладка, чтобы быть поверхностью более свежих образцов. Да, скорее всего, это погода. Все это я уловила в одно мгновение. Взяв череп в руки, можно было сказать что-то более определенное.

Подобно школьнику или нерадивому студенту, только начавшему изучать анатомию, я называла кости, внимательно глядя на каждую из них. Теменная была традиционно покатой, височная — гладкой. Их соединял нарост, где была прикреплена челюстная мышца. Вне сомнения, девушка имела красивые высокие скулы. Сохранившиеся зубы тоже свидетельствовали о былой красоте — они были ровными и белыми.

Глаза посажены глубоко, в затемненных глазницах, куда не достигал свет, казалось, пряталась мысль. Я повертела легкий череп, ощущая его хрупкость. Коснулась высокого лба, потрогала затылок, ища месторасположение нервного канала, проводящего все импульсы в мозг и назад. Все это время Томпсон и Эбернети молча наблюдали за мной.

Какова причина смерти? Я прижала череп к себе, прикрыв глаза. Его полость внезапно наполнилась странным чувством, тоскливым и тягостным, как картина осенней реки с темной водой, уносящей листья. Легкое удивление и печаль.

Я сделала свое заключение:

— Ее убили. Она не по своей воле перестала жить.

Тишина кабинета, прежде уважительная, стала другой, удивленной. Гораций Томпсон, не веря то ли глазам, то ли ушам, молча пялился на меня, странно побледневший. Я отдала череп ему.

— Откуда она? Что-то такое щемяще-старинное.

Он побледнел еще сильнее и взглянул на Эбернети, будто ища поддержки или объяснения происходящему.

— Она найдена в карибской пещере среди множества других черепов и артефактов. Ученые считают, что ей около двухсот лет, возможно, меньше.

— Что-о?

Эбернети выглядел довольным.

— Сэр Гораций Томпсон работает в Гарварде на факультете антропологии. Он пришел ко мне по совету нашего общего друга Уиклоу. Моя задача — рассказать о скелете все, что я могу, облегчая задачу исследователям.

— Ничего себе! — Я была ошарашена неожиданным поворотом событий. — Я была уверена, что это полиция попросила тебя помочь.

Джо был спокоен.

— Полиция здесь ни при чем. Она не сможет помочь в опознании. Понять, кем была эта женщина, используя найденное, — в данном случае это наша задача.

Эбернети принялся извлекать на свет божий — в буквальном смысле слова — остальные секреты, таящиеся в коробке, надпись на которой гласила «Сладкая кукуруза».

— Что же мы имеем? — Он как раз доставал один из мешочков.

Гораций спохватился объяснить:

— Фрагменты скелета, а именно позвонки.

Короткие руки Джо один за другим брали из мешочка позвонки. Умело орудуя пальцами и что-то приговаривая, Эбернети клал их на стол, составляя подобие позвоночника.

— Здесь и правда есть чем любоваться, — сказала я заинтересованному Томпсону. — Хорошим врачом всегда можно любоваться.

— Внемлите гласу Господнему! — выпалил доктор Эбернети, закончив работу. — Ого, взгляните. Что скажете? Гораций? Леди Джейн?

На столе был выложен весь позвоночник, идеально ровный, как со страницы учебника. Но в одном месте линия прерывалась — сочленовный отросток, почти разломанный, нарушал ось.

— Перелом шеи, да? — Гораций Томпсон высказался первым.

— Хорошо, молодой человек, — Джо был напыщен, как университетский профессор, окруженный стайкой юнцов. — Но это не все. Смотрите — кость вмята. А что это значит? Женщина подверглась усекновению главы. Правда, неудачному, потому что убийца намеревался отрубить голову, располагая тупым клинком.

Антрополог уставился на меня.

— Вы знали это? Но откуда?

Я покраснела, мучительно подыскивая удовлетворяющее объяснение.

— Я… почувствовала. Когда взяла череп в руки.

Томпсон моргнул, растерянно почесывая нос.

— Удивительно.

— Да. Именно потому я и попросил ее остаться, — пояснил Джо. — Доктор Рэндалл — отличный диагност, один из лучших в своем роде. И с мертвецами она справляется ничуть не хуже, чем с живыми людьми.

Эбернети закончил измерять бедренную кость кронциркулем и потянулся за линейкой.

— Значит, ее нашли в пещере?

Гораций Томпсон зарделся.

— Да. Скорее всего, там были похоронены… гм… рабы…

Он вел себя так же, как когда узнал, что доктор Эбернети — Джо. Теперь я поняла причину его смущения.

Эбернети коротко взглянул, не говоря ни слова, и продолжил работать, измеряя тазовый вход и кости ног, рассматривая большеберцовые. Мурлыкая «Эти сухие кости», он закончил мерить и помолчал, раздумывая. Потом поднял голову от стола, решительно изрекая вердикт:

— Она не была рабыней.

Томпсон опять почесал нос и смутился.

— Но как же, постойте… Нельзя не принять во внимание ряд артефактов, указывающих на то, что… африканское влияние, его нельзя сбрасывать со счетов.

Джо был непреклонен.

— Ничуть. — Он тронул бедренную кость. — Сбрасывать нельзя, ваша правда. Но черной она не была.

Антрополог был взъерошен.

— Как, неужели вы считаете… Работа Янсена, она… ее давно опровергли. Я не думал, что вы ее сторонник. Неужели физические различия между расами можно установить по костям?

Эбернети указал было на книжную полку, но после счел нужным достать саму книгу — «Таблицы вариаций скелетов».

— Не тревожьте Янсена и не тревожьтесь сами, — успокоил он Томпсона. — Лучше дайте себе труд ознакомиться с этой книгой. В ней ясно написано: скелеты представителей разных рас различаются и прежде всего различны кости ног. Соотношение бедренных и большеберцовых костей — одно из решающих. И именно оно дает мне основания судить о расовой принадлежности данного скелета. Она была белой, это совершенно определенно.

На протяжении этой тирады Томпсон чесал нос.

— Я не знал, спасибо… — он снова был смущен. — Спасибо, что вы не отказали нам… нашему институту в помощи. Я благодарен за вашу поддержку и за… совет. Книгу обязательно прочту.

Он хотел что-то добавить, но ничего не придумал и склонил голову в неуклюжем знаке внимания.

Собрав все кости и сложив их в «Сладкую кукурузу», гарвардский антрополог обернулся и вновь почтительно кивнул. Мы кивнули в ответ. Забавная фигура — толстяк с тривиальной коробкой, на самом деле полной тайн.

Я услышала смешок Джо.

— Десять из десяти — он уже думает, к кому еще обратиться за экспертизой. Знаю я таких.

Я не думала об этом, но это было вполне возможно.

— Ну и что? Типичный чудаковатый ученый, Фрэнк тоже жил в своем мире. К тому же такие едва ли откажутся от выстраданных мыслей, скорее дадут руку на отсечение. Пускай идет — мы уверены в своем заключении.

— Хорошо, пусть наше заключение подтвердится, — хмыкнул Джо. Он не сомневался в своей правоте, но ему было неприятно, что в ней сомневается кто-то другой. — Так что, леди Джейн, зачем я тебе понадобился?

Я набралась решимости.

— Хочу знать твое мнение по одному вопросу. Я могу доверять тебе и считаю тебя непредвзятым. Хотя не только это, — решила уточнить я. — Мнение мне нужно слышать, но кроме того, я спрошу и совета в случае надобности.

— Всегда пожалуйста. И совет, и мнение — все, чего пожелаешь. Я изрядный советчик. И потом, пришел мой черед оказывать услуги.

Джо надел очки и откинулся в кресле, приняв позу, выражающую готовность слушать.

— Я желанна как женщина? — сказала я на одном дыхании.

Эбернети вытаращил глаза, и они в самом деле походили на ириски своим золотистым отливом.

Внимательно изучив меня, он сощурился. Он не спешил с ответом.

— Как я должен отвечать? Сказать правду и получить за это по голове от особо рьяной поборницы женских прав — сейчас таких хватает? Мне не особо хочется попасть под раздачу от такой особы, какими бы благами намерениями она ни руководствовалась. А ведь она с удовольствием предложит кастрировать меня как сторонника мужского шовинизма.

— Ни в коем случае. Никаких феминисток — я как раз хочу знать твое мнение как сексиста и шовиниста.

— Ну хорошо, будем говорить без обиняков. — Джо снова изучал меня. — Ты — плоская девица с кучей лишних волос. Но у тебя классная попка. Я ответил на твой вопрос?

— Угу. — Я успокоилась и усмехнулась.

Джо торжествующе захохотал.

— Вот это победа! Леди Джейн ищет себе кавалера!

Я раскраснелась.

— Ну… можно и так сказать.

— Ну разумеется!

Я села на стул — место, где обычно сидели те, кого принимал доктор Эбернети.

— Прекрати, пожалуйста. Тебе в твоем возрасте это не идет. — Ко мне возвращалось достоинство.

— Ты говоришь о возрасте? — Что-то сообразив, Джо посмотрел внимательнее. — Ты старше его?

— Да, и что? Меня это ничуть не беспокоит, я не ханжа. — Я держалась почти вызывающе. — Но мы не виделись около двадцати лет. Ты знаешь меня довольно долго, а потому я обратилась к тебе — моя внешность сильно изменилась за это время? Говори как есть.

Я с нетерпением ждала ответа, слегка волнуясь.

Джозеф протер очки и снова надел.

— Нет. Когда располнеешь, тогда изменишься.

— Нет?

— Да, нет. Ты видела своих одноклассников?

— У меня их не было — я не училась в школе.

Брови Эбернети поползли на лоб.

— Ну надо же. Везет некоторым. Так вот: когда ты снова видишь тех, с кем учился много лет назад, с кем сидел за одной партой, в первое мгновение, смотря на них, думаешь, насколько они — фатально — изменились. А потом вдруг понимаешь, что ничего и не произошло, нет никаких изменений. Как бы это объяснить…

Джо, судя по всему, впервые делился этими наблюдениями с кем-то и теперь подбирал слова.

— Когда смотришь на них, видишь морщины, седину, все то, что появилось за время вашей разлуки, и кажется, будто это другие люди. У тебя перед глазами стоят одни, а вспоминаешь других, молодых, и трудно наложить портреты один на другой. Но потом привыкаешь и понимаешь: да, это те же люди, просто прошло двадцать лет и им уж не по двадцать. Сперва тяжело, но потом нормально. Требуется немного времени, чтобы понять. — Джо явно увлекся. — Когда видишь располневшего человека… Лицо меняется, и непонятно, каким он был в молодости. Ты-то не располнеешь, — он вновь бросил на меня взгляд, — у тебя нет расположенности.

Я рассматривала свои руки. Тонкая линия запястий, четко обозначенные суставы пальцев. Солнце отражалось в кольцах, освещая их ровным таинственным светом. Разумеется, я не располнела!

Джо нарушил установившуюся тишину:

— Он — отец Брианны?

Я вздрогнула.

— Откуда…

Эбернети с готовностью принялся объяснять:

— Брианну я знаю около десяти лет, где-то так. Тебя и того больше. Что же в ней от Фрэнка? Да ничего. И очень много от тебя. Ее отец рыжий, так? Рыжий и рослый, плечистый. Генетика проявила себя, это стопроцентно. Иначе я отказываюсь практиковать.

— Ты прав, — я взволнованно теребила волосы.

Я не говорила о Джейми двадцать лет, уже забыв о возможности упоминать его имя. Сейчас, когда Бри и Роджер знали о нем и можно было ничего не бояться, мне хотелось всем рассказать, какой он.

— Ты прав, он рослый и рыжий. Рыжий шотландец.

Эбернети округлил глаза.

— Бри сейчас там, у него?

— Да. Бри там. Там, где она должна быть.

Выйдя из больницы через два часа, я оставила заявление об уходе и документы о распоряжении собственностью — там были указания, как вести дом до совершеннолетия дочери, и фиксация моей воли на перевод всего имущества на нее. Я закончила все формальные дела и заводила машину с сожалением об отъезде и с радостью от предстоящей встречи. В конце концов теперь было ясно, что делать дальше, и я не останавливалась на полпути.

Инвернесс, 5 октября 1968 года

— Передаточный акт, я отыскал его!

Роджер был возбужден, радуясь находке. Уже на вокзале Инвернесса ему не терпелось рассказать мне все новости, но Брианна упорно вела меня к машине. Роджеру пришлось терпеть, пока мы погрузимся в его махонький «Моррис», и только потом начать рассказ.

— Акт, передающий права на Лаллиброх?

Мотор ревел, и мне пришлось нагнуться вперед — Роджер и Бри заняли передние сиденья.

— Этот ваш Джейми передал право собственности своему племяннику, Джейми-младшему.

— Акт в доме пастора, — уточнила Бри. Ей тоже хотелось поделиться открытиями, сделанными в мое отсутствие.

— Мы не стали брать его сейчас. — Доступ к нему ограничен и сопряжен с трудностями, так что Роджер был готов расписаться кровью, лишь бы документ разрешили взять домой из хранилища.

Я давно не видела Брианну. Любая мать считает, что ее дочь одна из лучших, если не самая лучшая, но я была уверена, что Бри лучшая: светлокожая, с нежным румянцем, рыжеволосая, она не могла не быть красавицей. Я любовалась ею.

Мое сердце пело от счастья и сжималось от страха — неужели придется расстаться с ней? В своем ли я уме?

Брианна сочла, что я улыбаюсь рассказанным новостям, и продолжала делиться подробностями, повернувшись ко мне лицом.

— Ни за что не угадаешь, что нам удалось найти!

— Тебе удалось, — Роджер нежно тронул ее колено.

Брианна украдкой взглянула на него, и я почувствовала укол в сердце. Ее взгляд был полон доверия и чего-то очень личного, того, что позволяет понимать друг друга с полуслова. Тень Фрэнка словно встала за моей спиной. Роджер не чернокожий, верно. Но я не ожидала такой быстрой перемены.

— И что же вы нашли? — Мне с трудом далось это «вы».

Здесь молодежь не стала сдерживаться и довольно рассмеялась.

— Повремени немного, — назидательно сказала Бри. Наверное, Роджеру она так не говорила.

Дом покойного преподобного пастора Уэйкфилда встретил тишиной, которую бесцеремонно нарушила Брианна:

— А вот и находка!

Стопка старой бумаги лежала посреди обшарпанного стола в кабинете. Листы были желты от времени, на них были бурые пятна — то ли плесень, то ли грязь, то ли следы пролитой на них жидкости. Уложенные в специальные пластиковые папки, сейчас они были бережно хранимы, но так было не всегда — об этом свидетельствовали затасканные неаккуратные края, один из листов был почти разорван. Все листы содержали примечания и исправления, дописанные на полях и помещенные в самом тексте. Это был какой-то черновик, судя по всему, большого текста.

Роджер охотно отозвался, помогая мне понять, что за документ они нашли.

— Статья. — Он изучал тома, в беспорядке лежащие на диване. — Журнал «Форрестер», Эдинбург, тысяча семьсот шестьдесят пятый год. Его издавал печатник Александр Малькольм.

Я издала вздох. Тысяча семьсот шестьдесят пятый год! К этому времени прошло двадцать лет, как мы с Джейми расстались. Английская блузка на мне показалась тесной, не вмещающей грудь и давящей подмышки.

Листы, лежащие на столе, едва можно было прочесть: старая, бурая бумага, темные каракули. К тому же почерк писавшего оставлял желать лучшего — казалось, что это левша вынужден писать правой рукой и не справляется с непривычки. И как только работают историки?

Роджер принес фолиант и раскрыл его на нужной странице.

— Здесь опубликованное. Дата — тоже тысяча семьсот шестьдесят пятый год. Текст почти тот же, что и в черновике, кроме нескольких примечаний, вынесенных на поля. Все совпадает.

— Здорово. А что с актом передачи?

— Он здесь.

Брианна залезла рукой в стол, доставая из верхнего ящика старую мятую бумагу в пластике, похожую на черновик статьи. Она выглядела еще хуже: заляпанная дождем, запачканная, местами разорванная, вместо некоторых слов были пятна. Историкам, которые захотят работать с ней, придется трудно. Но на помощь им могут прийти три подписи внизу, которые еще можно было разобрать.

Первая подпись свидетельствовала, что документ собственноручно подписан Джеймсом Александром Малькольмом Маккензи Фрэзером. Аккуратная и четкая — не верилось, что черновик статьи написан этой же рукой! И все же это была она — ее выдавал наклон букв и их особенности.

Две следующие строчки содержали подписи свидетелей — завитушки «Мюррей Фицгиббонс Фрэзер», и… «Клэр Бошан Фрэзер».

Я присела. Бумага явственно указывала на то, что это была правда. Это был мой почерк и моя подпись.

Роджер подошел к столу, положив новые бумаги возле акта. Несмотря на тремор рук, он говорил спокойно.

— Это то, что мы искали, не правда ли? Ваша подпись на старинном документе — именно то, что нам было нужно. Доказательство вашего пребывания там…

Брианна неодобрительно мотнула головой.

Нам не нужны были доказательства, чтобы поверить в подлинность произошедшего, — достаточно было уже исчезновения пять месяцев назад Джейлис Дункан среди камней, выложенных по кругу. Но документ из хранилища, старый, со следами пятен, — и моя подпись на нем… Это впечатляло. Я, сидящая здесь, и мой почерк оттуда, из восемнадцатого века. Я всматривалась в почерк автора статьи и в первую подпись под актом.

— Мама, пишущий — один и тот же человек?

Бри наклонилась, чтобы рассмотреть поближе, коснувшись меня мягкими волосами.

— Статья без авторства, есть только псевдоним — «Q. E. D.»[7]. Мы думаем, что один и тот же. Но нам хотелось, чтобы посмотрела ты, прежде чем обращаться к специалистам-графологам.

От нахлынувшего восторга захватило дух. Все складывалось. Если наши догадки правдивы, значит, Джейми выжил!

— Q. E. D. — это он. Да, это он!

Мне так и захотелось вытащить желтую бумагу из пластика, оставить ее себе, чтобы каждый день смотреть на буквы, выведенные им, на его замечания на полях, следить за ходом его мысли, касаться бумаги, которой касался он, представлять, где и в каких обстоятельствах написана статья…

Роджер прервал мои радостные размышления.

— Мы имеем и косвенные доказательства. — Он говорил подобно ученому, представляющему на суд общественности свое открытие и раскрывающему логические умозаключения, благодаря которым и произошло открытие. — Это статья, критикующая указ об акцизах, принятый в тысяча семьсот шестьдесят четвертом году, и ее черновик. Ее автор предлагает отменить запрет на ввоз алкоголя в Британию, приводя шотландскую фразу «ибо все давным-давно знают, что виски сопутствует свободе».

— Это я сказала ему эту фразу. Когда он занимался портвейном принца Карла.

— Ого! — пришла пора удивляться Роджеру.

— Правда, это не столько фраза, сколько цитата — это мысль Роберта Бернса. Значит, она могла быть известна Джейми и без моей помощи.

Бернс ведь жил как раз тогда.

— Разумеется, — вмешалась Бри, — но время написания статьи — тысяча семьсот шестьдесят пятый. Великому шотландцу тогда было шесть.

— А другому великому шотландцу, Джейми, все сорок четыре…

Джейми жив. Был жив. Это было так, и это не могло не вызывать странных, смешанных чувств. Дрожа, я потрогала черновик. Он словно здесь и в то же время там, в своем времени. Я здесь, но одновременно там, с ним.

— Если наши расчеты верны и время совпадает…

Роджер вернул нас в реальность и побудил действовать.

Медь волос Брианны стала еще заметнее, настолько та побледнела. Но моя дочь не утратила самообладания — она взяла меня за руку, и ее пальцы не дрожали.

— Если так, то он ждет тебя, мама. Он ждет, и ты должна отправиться к нему, назад во времени, если оно идет параллельно нашему.

— Здесь две гинеи, шесть соверенов, шиллинги, числом двадцать три, восемнадцать флоринов по девять пенсов, десять полупенсов. Еще двенадцать фартингов. Минутку…

Роджер со звоном выкладывал монеты. Видимо, это было еще не все — он что-то искал в нагрудном кармане клетчатой рубашки.

— Вот и они.

Зажурчали махонькие медяки, высыпаясь из кулька, принесенного Роджером невесть откуда.

— Да, пришлось нелегко, но я достал сколько мог. Мелочь — а это самая мелкая тогдашняя монета — пригодится, ее можно тратить не считая. Золото придется поберечь, тем более что его трудно разменивать. Разве что захотите купить лошадь.

— Да уж знаю.

Я стала перебирать монеты. Сколько же их здесь! Роджер и Брианна потрудились на славу, ограбив не одного нумизмата. Здесь было целое состояние, одни соверены чего стоили — увесистые, дюйм в диаметре. Наверное, редкий шотландец имел за свою жизнь столько денег сразу.

— Интересно, сейчас номинальная стоимость этих монет намного больше, чем тогда. Но на них можно приобрести столько же, сколько и сейчас, — мелкий фермер получает такие деньги за шесть месяцев своей работы.

Я любовалась золотым блеском гинеи.

— Ну да, вы же знаете тогдашние расценки. Я бы не упомнил. — Роджер поставил себя на место Клэр.

— Поневоле запомнишь…

Вдруг Брианна села поближе к парню. Он незаметно привлек ее к себе, но это не укрылось от моих глаз.

Вздохнув, я предложила:

— Поужинаем в каком-нибудь пабе?

Утренний туман пробирал до костей, но шерстяной плащ надежно защищал от рассветного холода. В последний раз я надевала что-то похожее двадцать лет назад. Впрочем, инвернесский портной не удивился, когда я заказала ему плащ с капюшоном: современные нравы такие свободные, что можно носить все, что заблагорассудится.

Туман скрывал вершину холма, и снизу она была недоступной взглядам любопытных.

— Мэм, вам точно сюда? — недоумевал водитель.

Кругом не было ни души.

Я собралась с духом.

— Да, мне именно сюда.

— Уверены?

Банкнота не развеяла его сомнений.

— Вас подождать? Или мне заехать спустя время?

Мне вдруг захотелось ответить утвердительно. Это была последняя возможность остаться здесь, и я малодушно хотела воспользоваться ею. И все-таки я взяла себя в руки.

— Спасибо, не нужно.

Нельзя распускать себя. Но если я не решусь, не смогу, то вернусь пешком в дом пастора. Или дождусь Бри — наверняка она захочет приехать. Это было бы облегчением. Или позором?

Я поднималась на холм. Все-таки поднималась, сбрасывая вниз камешки и землю. У бедра был прицеплен мешочек с деньгами, и я чувствовала тяжесть монет. Они оттягивали пояс и напоминали о моем решении.

Мое решение, неужели его нельзя отменить? Как будет жить без меня Бри, такая доверчивая и беззащитная? Он так сладко спала вчера. С ней Роджер, пусть так, но как я могу бросить дочь? Камни начинали притягивать меня. Я чувствовала растущее беспокойство и вспоминала тот древний ужас, который ощутила тогда, — безумный, животный страх, бессилие, ужасающий крик, раздирающий на части рот и тело.

Нет, только не это! Но тем не менее я поднималась, трепеща, чувствуя мокрые ладони и тяжелые ноги, механически несущие меня вперед.

С холма был виден рассвет. Туман рассеялся, оставшись позади, и контуры камней обрисовывались графически ясно. Ладони взмокли еще больше, когда я увидела камни. Сердце сжалось от испуга — я понимала, что ждет меня впереди. Между тем я уже стояла в круге.

Роджер и Брианна были здесь. Они смотрели друг на друга, но, почувствовав мое присутствие, обернулись.

Бри была одета в платье производства все той же Джессики Гуттенберг — ярко-зеленое, цвета спелого лайма, расшитое блестящими камешками. Я онемела.

— Оно тебе не к лицу! — Платье очень шло Брианне, но я попыталась как-то воздействовать на нее, чтобы вконец не растеряться и оставить за собой право выбора.

— Мама, больше у них не было одежды в стиле ретро. То есть не было моего размера. Это единственный шестнадцатый, который нам удалось найти. — Бри отвечала так спокойно, будто ждала вопроса и заранее готовила ответ.

— Наверное, мы принесли неплохую прибыль госпоже Гуттенберг… Продавщица очень рада процентам с продаж? — Я понимала, что так не может долго продолжаться, и строго спросила напрямик: — Бри, зачем ты здесь?

Я уже могла что-то соображать, оправившись от изумления.

— Провожаю. — Она слегка улыбнулась.

Невеселый Роджер, заметив мой взгляд, развел руками, будто говоря: «От меня ничего не зависело, я не смог ее остановить».

— Интересно. Ну пусть будет так.

Брианна касалась камня, в несколько раз превышающего ее рост. Он был треснувший; образовавшаяся трещина, шириной с фут, пропускала солнечный свет, освещая траву, растущую возле каменного круга.

Дочь не стала больше ждать.

— Иди. Иначе в круг войду я.

— Бри! — Я не находила слов. — Ты в себе?

— Вполне, мама.

Она отошла от камня, еще раз взглянув на него. Платье давало зеленоватый отблеск, делая ее лицо бледным и осунувшимся. Или она правда была бледна?

— Я знаю, что я смогу. У меня получится, понимаешь? Я слышала камни, сквозь которые прошла Джейлис Дункан. И Роджер их слышал.

Брианна просительно посмотрела на парня, а потом перевела глаза на меня. В них светилась решимость.

— Возможно, я не найду Джейми Фрэзера. Наверное, это под силу только тебе. Но если ты боишься, тогда пойду я.

Ошарашенная, я молчала.

— Мама, пойми, ему нужно узнать об этом. Узнать о нас, узнать, что он сделал это.

Она почти плакала, но стиснула губы.

— Он должен знать. Знать, что я родилась. Кому-то нужно известить его. Это будет правильно. — Дочь провела рукой по моему лицу.

— Бри, дорогая… — Я не знала, что говорить, да и я едва могла говорить от душивших меня слез. — Бри… Ох, Бри!

Брианна стиснула мне ладони.

— Я живу благодаря ему. — Она шептала. — И он не знает об этом. Но теперь ты будешь с ним, ты расскажешь ему. Так нужно, ты должна вернуться. Я должна вернуть тебя. — Ее красивые глаза, глаза Джейми, наполнились слезами. — Поцелуй папу за меня, вот так, крепко.

Бри коснулась моих губ долгим поцелуем. Ее губы были солоны от слез, катившихся по щекам. Потом она оттолкнула меня, указав в сторону круга.

— Пора. — Ее голос срывался. — Мама, пора, иди же! Я люблю тебя. — Последние слова были почти не слышны из-за всхлипываний.

К Брианне подошел Роджер — я увидела это боковым зрением.

Шаг, еще шаг. Откуда-то появились звуки, грохот, что-то заревело. Сознание туманилось. Еще шаг — и мира не стало.

Дождь. Наверное, я в Шотландии. Это первое, что подумалось. Следующей мыслью было то, что этого явно недостаточно, чтобы прийти в себя и осознать происходящее. У меня в мозгу все еще вертелся хаос образов, связанных с путешествием сквозь камни.

Я приоткрыла глаза. Это было нелегко: мешали слипшиеся ресницы, а лицо показалось чужим, ледяным и распухшим. Поняв, что похожа на утопленницу, я передернула плечами и благодаря этому наконец почувствовала свое тело.

Над зеленью вереска и вправду шел дождь, создавая сетку из капелек. От травы поднимался легкий пар. Я заставила себя подняться и хотя бы сесть, но это не удалось — я тут же плюхнулась назад, как бегемот в болото.

Капли падали в глаза, щекоча лицо, и я зажмурилась. Постепенно я начинала понимать, что случилось и где я нахожусь. Внезапно перед глазами появилось лицо дочери. Я вспомнила ее, и сердце екнуло. Путешествие сквозь камни давало о себе знать: странные загадочные образы, возникая и исчезая, мешали окончательно осознать реальность.

Джейми — моя опора. Да. Нужно вспомнить, как он выглядит. Я могла надеяться теперь только на него. Больше мне не за кого держаться. Я потрогала грудь, будто пытаясь утихомирить неспокойно бьющееся сердце, и вдохнула поглубже.

Одно время я потеряла его, не могла вспомнить, забыла. Но постепенно черты его лица выплывали из памяти, составляя портрет родного человека.

Силясь встать на ноги, я едва удержалась от падения и тем не менее ухватилась рукой за траву.

Разумеется, я в Шотландии. Впрочем, она ли это? Ведь меня могло унести совершенно в другое место. Но я надеялась быть в Шотландии восемнадцатого века, не больше и не меньше.

По крайней мере, она отличается от той, где я жила. Та выглядела иначе, например, тамошняя растительность отличалась от той, которую я помнила: деревья и кустарники были расположены по-другому, а на склоне холма была кленовая роща.

Когда же я попала сюда — сегодня или несколько дней назад? Я не знала, когда вступила в каменный круг. Наверное, несколько дней я провела без сознания на холме. Об этом свидетельствовал плащ и платье: они были насквозь мокрыми и я чувствовала стекавшую по телу воду.

Падая, я поранилась, и на щеке остались царапины. Она ныла, ушибленная и припухшая.

Подо мной были опавшие ягоды рябины, покрывавшие землю. Круглые красные пуговички с маленькими черными швами. Это кстати — среди горных шотландцев бытует поверье, что ягоды рябины хранят от злых колдуний.

Инвернесс был на северо-востоке, покрытом, словно ватой, пеленой дождя. До него было не более часа пути — по асфальтовой дороге. Взявшись за ствол дерева, я поднялась, смотря из-за веток на горизонт.

Дорога была — она вилась лентой вокруг холма, темная от влаги. Но она была грунтовой, а значит, размытой водой. Идти пешком было бы трудно, ведь предстояло покрыть в общей сложности около сорока миль. То ли дело ехать в автомобиле, оснащенном по последнему слову техники!

Я могла потихоньку передвигаться, а это было главное. После пережитого ноги, еще слабые, начинали слушаться, а сознание больше не помрачалось. Образы, преследующие меня на протяжении перехода сквозь камни, отступили и не возвращалась. Путешествие выдалось трудным, труднее, чем в последний раз. Теперь, думая о том ужасе, которым оно сопровождалось, я невольно вздрагивала.

Ступив в каменный круг, я не знала, найду ли Джейми, пройду ли между камней — я только верила и держалась именно верой. Сейчас я знаю, что найду его. Пусть моя уверенность и мала, но я выжила, выжила благодаря мысли о нем, а это значит, что я найду его. Джейми не дал мне погибнуть, вытянув меня из пучины первобытного хаоса камней.

И впрямь меня словно вытащили из воды, мокрую насквозь, замерзшую, исцарапанную, но полную решимости довершить начатое. Я обязана найти его во что бы то ни стало, здесь, среди чужих людей и чуждого мне мира. Мира, в котором живет он. Выбор сделан. Прочь сомнения — пора на поиски!

Вряд ли я смогу вернуться в привычный мир, увидеть снова Бри. Новый переход сквозь камни станет разрушительным и сломает меня. Нет, назад дороги нет.

А уж если нет, то нужно идти вперед. Сомневаться и рассуждать, оказавшись здесь, глупо и не к месту. Меня наполняло спокойствие.

И почему только я не догадалась усовершенствовать плащ? Достаточно было бы одной просьбы вшить слой ткани, не пропускающей воду, между шерстью снаружи и подкладкой внутри, чтобы не мерзнуть сейчас. Теперь придется кутаться в надежде, что шерсть сохранит оставшееся тепло, а быстрый шаг согреет. Правда, были и хорошие новости: сэндвичи, спрятанные в одежду, не потерялись, а это обещало какой-никакой завтрак на предстоящем длинном пути.

На худой конец, идти придется пешком. Так или иначе, нужно добраться до Инвернесса. Конечно, хотелось бы раздобыть лошадь — купить у крестьян ближайшей деревни или у фермера, если мне продадут. Сесть на дилижанс до Эдинбурга уже не составит труда.

Мне было известно, где я нахожусь. Но я не располагала точными указаниями местонахождения Джейми. Да, он публикуется в Эдинбурге. Но он может быть где угодно, мы ведь не договаривались о встрече! Если не Эдинбург, тогда… Лаллиброх. Родные должны знать, где он, хотя бы приблизительно. Должны, если они живы. В противном случае… Я отогнала от себя эту мысль.

Когда я работала в больнице, то, идя на работу, миновала книжный магазинчик, расположенный между парковкой и моей работой. В нем всегда продавали яркие постеры психоделического типа. Джо накупил их, и я ознакомилась с его коллекцией, когда покидала его кабинет во время нашей последней встречи.

Абсолютно глупого вида цыпленок, разбивающий скорлупу. Его взъерошенная головка. Надпись: «Сегодня первый день вашей оставшейся жизни». Плакат с претенциозной фразой «Дорога в тысячу миль начинается с первого шага» содержал такую иллюстрацию: цветок, на стебле цветка гусеница. Она ползет вверх. Над цветком — и соответственно гусеницей — порхает кислотного цвета бабочка.

Забавно, но эти избитые фразы, клише, предназначенные для названий школьных сочинений на дурацкие темы или для творений бездарных морализирующих журналистов, очень часто содержат долю истины. А может, и больше. Я оторвалась от рябины и пошла вниз по склону. Передо мной простирались дороги в тысячи миль.

Дилижанс на Эдинбург был заполнен до отказа. Кроме меня, в нем находились две леди (рядом с одной из них сидел хныкающий мальчонка, ее сын) и четверо джентльменов. Всю дорогу, долгую и тряскую, я могла изучать их, настолько они различались между собой и габаритами, и характерами.

Сидевший возле меня мистер Грэм был немолод и невысок, но боек и жизнерадостен. От него исходил запах камфары. Все пассажиры дилижанса мучились от этой жути, вытирая слезившиеся глаза.

Мистер Грэм охотно объяснил:

— Камфара — средство от инфлюэнцы. Я беру этот мешочек с собой в холодное время года, — мешочек летал перед моими глазами, как кадило, — и никогда не болею. Тридцать лет — и ни разу не заболел, шутка ли!

— Поразительно! — Я была вежливой, сколько можно было быть сидя рядом с ним.

Да уж, микробы ему не угрожали. И не только они — камфара пахла так ужасно, что все старались держаться от мешочка и его владельца подальше.

Мальчонка страдал особенно сильно. Поначалу он привлекал к себе внимание нелестными замечаниями в адрес мистера Грэма и его благовония, хныкая и капризничая. Затем мастер Джорджи умолк, позеленев и уцепившись за мать. Я была готова немедленно реагировать, имея в распоряжении ночной горшок, стоящий под сиденьем дилижанса, впрочем, надеялась, что потребность в действиях такого характера не возникнет.

К услугам сего скромного сосуда, как я полагала, прибегали в случае крайней нужды — ненастья, например. В обычное время остановка дилижанса происходила ежечасно, что радовало пассажиров, хотя и разъединяло их на время, разводя в стороны леди и джентльменов. Соблюдая эту добрую традицию, наш дилижанс покидали все, отчасти чтобы размять онемевшие члены, но прежде всего чтобы избежать малоприятной встречи с мистером Грэмом и его мешочком, обладающим поразительной силой.

Я счастливо избежала общества мистера Грэма вплоть до окончания путешествия: после нескольких часов езды моим соседом стал мистер Уоллес — молодой юрист внушительного вида. Он устраивал дела миссис преклонных лет, своей родственницы, и отправлялся теперь из Инвернесса в Эдинбург. Я не чувствовала большого желания интересоваться подробностями этого его дела, как и других, однако мистер Уоллес оказывал мне знаки внимания, что ободряло меня и вселяло надежду не разочаровать Джейми. Мы играли в шахматы до конца пути — маленькая шахматница имелась у мистера Уоллеса.

Однако же меня занимал Эдинбург и предстоящие приключения — или злоключения? — там. Меня ждал А. Малькольм.

А. Малькольм. Торжественное и многообещающее имя. Разумеется, под ним скрывается Джеймс Александр Малькольм Маккензи Фрэзер.

Роджер Уэйкфилд пояснил, что необходимость использования псевдонима обусловлена обстоятельствами, ведь после Каллодена отношение шотландцев изменилось, и в большом городе типа Эдинбурга для Джейми, осужденного изменника, не было другого варианта. Статья с критикой пошлин на крепкие напитки походила на призыв к бунту — как было не прибегнуть к псевдониму?

Порыжевшая бумага с каракулями Джейми, содержавшая резкую критику и могущая вызвать не менее резкую реакцию, заставляла задуматься о сложности тогдашней жизни.

Попав в эту жизнь и касаясь спрятанного в моей одежде черновика статьи по дороге на Эдинбург в тряском дилижансе, я думала об этом и, конечно же, об авторе статьи.

Вопреки ожиданиям, Шотландия встречала меня не по сезону хорошо: в течение двух дней путешествия дождь почти не сыпал, так что лошади не были измучены дорогой и мы всего четырежды сменили их, попутно подкрепляясь в почтовых трактирах.

Главная эдинбургская улица, Королевская Миля, встретила солнцем, показавшимся нам, невольным узникам темного дилижанса, выедающим глаза. Мы остановились во дворе трактира «Белая Лошадь» и понемногу покидали наше транспортное средство. Наверное, пассажиры — и я вместе с ними — походили на гусениц, мгновение назад ставших бабочками.

От длительного сидения я чувствовала, что двигаюсь с трудом, но нужно было спешить, чтобы не попасться на глаза другим пассажирам и не обращать на себя лишнее внимание. Впрочем, уйти незаметно мне не удалось: я попала в поле зрения мистера Уоллеса.

— Миссис Фрэзер, не нуждаетесь ли вы в помощи? Я бы с радостью разделил с вами остаток вашего пути, неся ваш багаж.

Во дворе конюхи, переговариваясь и время от времени что-то выкрикивая, обслуживали пассажиров — отдавали тем вещи. Правда, они не особо разбирали, кто является владельцем той или иной сумки, что, возможно, и вызывало восклицания.

Я замялась, думая, как лучше избавиться от внимания мистера Уоллеса.

— Нет, спасибо… Я донесу сама… Я… отдам трактирщику. Мой… — что же выдумать, — люди моего мужа позаботятся о багаже.

Мистер Уоллес не ожидал услышать упоминание о моем супруге, а потому поначалу в его взгляде было заметно разочарование. Оправившись, он сказал, целуя мне руку:

— Понимаю. Тогда примите мои наилучшие пожелания, миссис Фрэзер. Мне было чрезвычайно приятно разделить с вами часы нашего путешествия. Надеюсь вновь увидеть вас.

Что-то сообразив, он стал вглядываться в толпу.

— Я бы счел за честь узнать вашего мужа лично.

Мне порядком надоело выдумывать объяснения, и я отрезала:

— Мы условились встретиться в другом месте. Я рада встрече и буду счастлива продолжить наше знакомство. — Нужно было поблагодарить за интерес к моей персоне.

Крепкое рукопожатие смутило стряпчего, и он поспешил откланяться. Вскоре я потеряла его из виду.

Нужно было поскорее покинуть каретный двор, чтобы избежать повторной встречи с мистером Уоллесом. Был базарный день, на дворе и вне его толпилась уйма народу: пассажиры и их дилижансы, конюхи и их кони, разносчики и их лотки, — и я могла быть уверена, что пройду незамеченной, хотя и мела пышными юбками крутой подъем Королевской Мили.

Я сочла нужным передохнуть посредине своего пути, потому что шла так быстро, как только могла, словно спугнутый воришка.

Да, то был Эдинбург. Я взаправду здесь, в сердце Шотландии. Сидя на краю общественного фонтана, я могла видеть роскошный Эдинбургский замок вверху и дворец Холируд впереди.

Да уж, в последний мой визит сюда здесь стоял Красавчик принц Чарли, стараясь вызвать в сердцах добрых эдинбуржцев жажду подвигов. Видимо, само появление августейшей особы должно было ободрить их, не говоря уже об атлетических упражнениях, которые он демонстрировал толпе, перескочив с обода фонтана на центральный фиал. «На Англию!» — возопил он тогда, стоя в чаше.

Добрые эдинбуржцы приняли этот трюк за проявление юношеской пылкости принца и прониклись энтузиазмом. Однако вода не била из головы фигуры в фонтане, как обычно, — отчего бы такое удачное совпадение? И здесь, как и во многом, энтузиазм шотландцев был подлинным, не в пример деланому энтузиазму Красавчика: тот вернулся в Италию после каллоденских событий. Молодой Претендент наверняка не поменял своих привычек и продолжил жить как особа королевской крови, правда формально будучи изгнанным. Я не знала этого доподлинно, но и не хотела знать, ибо ни в истории, ни в моей жизни принцу не было места. Он оставил после себя руины, но я не теряла надежды что-то возродить из пепла.

Оголодав, я вспомнила, когда ела в последний раз. Почтовая станция в Дундаффе. Каша и часть сваренного барашка. В складках юбки помещался сэндвич, последний из тех, что я взяла с собой. Я не могла позволить себе съесть его в дилижансе, где это могло вызвать ненужные расспросы.

Сейчас я не боялась есть — внимательные взгляды не достали бы меня. Сняв обертку, я поняла, что мысль съесть сэндвич сейчас, а не погодя была удачной: он был мокрый от растаявшего желе и совершенно потерял форму, а возможно, и вкусовые качества. Я не обращала внимания, ведь это был прощальный привет из прошлой жизни — белый хлеб с арахисовым маслом и желе. Маслянистое масло, мягкий хлеб, насыщенный вкус — когда я еще попробую такое и можно ли достать здесь подобное? И когда еще Брианна будет брать с собой в школу для завтрака сэндвичи, сделанные мной… Я стала смотреть по сторонам, избегая этой некстати посетившей меня мысли. Шотландцы, окружавшие меня, кое в чем были не похожи на шотландцев, живущих два века спустя, в моем времени: более низкий рост и лица недоедающих людей. Впрочем, говор выказывал в прохожих именно шотландцев, говорящих иначе, чем остальные, не так гнусаво, как, например, бостонцы. Поразительно, но мне казалось, будто я попала домой, вернулась после длительной отлучки. Да так оно и было.

Доев наконец бутерброд, нежный и удивительно вкусный, я одним движением руки смяла бумагу, в которой он находился.

К счастью, на меня никто не смотрел, и я могла бросить обертку прямо на камни мостовой, где та катилась, влекомая ветром, раскрываясь и сморщиваясь. Вскоре ветер подул сильнее, и ее отнесло подобно опавшему листу.

Следовавшая по мостовой подвода переехала бумагу, затянув ее под колеса, и та больше не появлялась. Казалось, что это символ моей судьбы: я появилась здесь нежданно и, ведомая слепыми силами судьбы, могу исчезнуть так же незаметно, не оставив по себе следа.

«Бошан, прекрати философствовать. В путь!» — подбодрила я себя, вставая с обода фонтана.

Мальчишка — помощник пекаря как раз шел мимо меня. Надеясь разговорить его, я дернула его рукав.

— Печатник мистер А. Малькольм, Александр Малькольм, ты знаешь такого? Где он живет?

Я со страхом ждала ответа — что делать, если такого человека нет в Эдинбурге? Где искать его печатню и его самого? Маленький пекарь раздумывал, и эти секунды казались мне вечностью.

— Он живет в тупике Карфакс, вперед и налево.

Сжав крепче пакет, бывший у него в руках, он кивнул, исчезая в толпе, — Эдинбург был людным городом.

Тупик Карфакс. Следовало идти ближе к строениям, что я и делала, дабы не быть облитой помоями: пара тысяч эдинбуржцев, жившие здесь, привыкли выливать грязь из окон, усложняя жизнь прохожим. Мощеные улицы содержали помои по краям, в сточных канавах. Правду говоря, от чумы и прочего Эдинбург спасали лишь частые дожди и то, что он высился на холмах.

Тупик Карфакс начинался темным проходом по другую сторону главной улицы — Королевской Мили. Я всматривалась в темноту, слушая оглушительный стук сердца, бившегося, как мне казалось, настолько громко, что меня можно было слышать за ярд. Близился дождь: волосы начинали виться, как в детстве, и приобретали спиралевидную форму. У меня не было зеркала, чтобы им воспользоваться и привести себя в надлежащий вид, однако зеркалом могла служить стеклянная витрина ближайшего здания.

В запотевшем стекле я все же смогла рассмотреть свое отражение. В общем, оно было неплохим, хотя лицо от быстрой ходьбы раскраснелось. А вот волосы… Они делали меня похожей на Медузу, торча во все стороны. Заколки не помогали, и я стащила их с головы. Приглаживая кудри, я одновременно могла видеть, что происходит в здании, перед которым я стояла.

В лавке женщина и трое ее детей выбирали товар. Строго говоря, выбирала только мать, а дети — как все дети — вертелись и, видимо, раздражали ее, потому что она крикнула на них, а среднему мальцу дала подзатыльник: находчивый ребенок сунул в ведро, стоявшее на полу, стебли свежего аниса и попытался изобразить в нем водоворот.

Наличие свежего аниса в лавке объяснялось просто — это была аптека. Над дверью на табличке значилось имя Хью, при виде которого я почувствовала волну радости, ведь это был тот самый Хью, у которого я покупала снадобья и целебные травы, когда жила в Эдинбурге. В витрине за это время кое-что изменилось, например, появилась банка, содержащая что-то заспиртованное. Это что-то — свиной эмбрион? маленький бабуин? — имело непрезентабельный вид, поскольку стекло ограничивало пространство и мордочка существа скалилась, будучи прижатой к банке.

Да, я выглядела много лучше! И, кстати говоря, лучше женщины, стоявшей в лавке. Она купила все, что хотела, и сзывала детей, пихая купленное в сумку. У нее было хмурое выражение лица; носогубные складки резко обозначались, и морщины были глубоки.

— Гаденыш, ты посмотри на него! — На пороге лавки она проводила воспитательную работу со средним сыном, любящим море, пускай и представленное в виде аптечного ведра. — Я говорила тебе не соваться куда не следует! А ты опять распустил лапы, тащишь что ни попадя…

Неожиданно для самой себя я захотела разговорить матрону и сделала учтивый шаг в ее сторону.

— Простите, леди…

— Да-а?

Она вытаращилась на меня, не зная, как реагировать на обращение незнакомки. С близкого расстояния она выглядела еще хуже: уголки поджатых губ смотрят вниз, что выказывает отсутствие зубов.

— Я увидела ваших замечательных деток и восхитилась ими. — Я старательно играла восторженную дамочку, широко улыбаясь, чтобы расположить к себе женщину. — Чудесные, чудесные детки! Сколько же им лет?

Мать семейства приоткрыла рот от удивления. Все как я и предполагала — нет нескольких зубов.

— Спасибо, мэм, вы так любезны… Э-э… Мэйзри десять. — Старшая девочка вытирала нос рукавом. — Джою восемь… засранец, не ковыряйся в носу! Младшенькой Полли в этом мае стукнуло шесть. — Полли, в отличие от других детей, не получила тумаков — мать погладила ее по голове.

— Что вы? — изобразила изумление я и подпустила лести: — Вы слишком молода, чтобы вашим детям было столько лет, сколько вы говорите. Наверное, вы были совсем юной невестой.

Женщина порадовалась, что незнакомая леди придерживается такого мнения о ней и о ее детях, и выпрямила спину.

— Нет, мэм, я не была такой уж юной. Мне было девятнадцать, когда родилась старшенькая.

— Подумать только. — Я и впрямь была удивлена и презентовала каждому ребенку, включая сорванца, по пенни. Они забормотали благодарности щедрой леди. — Храни вас Бог, вас и вашу чудесную дружную семью.

В довершение всего я помахала рукой.

Мэйзри десять, а она родила ее в девятнадцать… Ей двадцать девять, а выглядит она как старуха. Я старше ее, но кажусь моложе, потому что имела возможность хорошо питаться, чистить зубы, придерживаться правил гигиены, не работать на земле или, по крайней мере, не заниматься физическим трудом. К тому же я не рожала детей каждые два года.

Итак, в тупик Карфакс можно было идти со спокойной душой. Я выглядела достаточно хорошо, чтобы произвести на Джейми хорошее впечатление, хотя бы первое. Набрав воздуха в грудь, я еще раз провела рукой по волосам и направилась в нужный тупичок.

В тупике Карфакс громоздились разнообразные лавки и доходные дома, но в поле моего зрения, разумеется, сразу попало то, за чем я отправилась сюда, — белая табличка, висевшая над дверью печатни.

«А. Малькольм, печатник и книгопродавец», — прочитала я заветные слова. Ниже значилось: «Книги, визитные карточки, плакаты, письма и другое».

Я провела рукой по буквам имени.

А. Малькольм. Александр Малькольм. Джеймс Малькольм Маккензи Фрэзер. Это должен быть он. Иначе…

Моя уверенность и смелость таяли на глазах. Перед возможной встречей с Джейми после стольких лет разлуки у меня подгибались колени и потели ладони. Нужно было зайти в печатную мастерскую во что бы то ни стало, кто бы ни был ее владельцем. И я вошла.

В мастерской были все принадлежности для занятия печатным делом: лотки со шрифтами находились на полке, у стены напротив лежал ворох плакатов и объявлений, судя по всему, образцов печатной продукции; через всю комнату тянулся прилавок. В задней комнате через открытую дверь можно было видеть печатный станок. Над ним стоял Джейми.

— Джорджи, ты вернулся, наконец? — Он не обернулся на звук открываемой входной двери.

Джейми что-то делал со станком, ковыряясь в нем каким-то инструментом. На нем были штаны и рубашка.

— Долго ходишь. Принес…

— Это не Джорджи, — звонким от волнения голосом возразила я. — Это Клэр.

Джейми поднял голову от станка и очень медленно выпрямился. Его густые каштановые волосы были завязаны в длинный хвост с помощью зеленой ленточки, красиво оттенявшей медь его волос.

Он так же медленно обернулся и смотрел на меня не мигая. Тяжело сглотнув, продолжал молчать.

Джейми ничуть не изменился — широкое лицо, на котором отражалось спокойствие силы, высокие плоские скулы викинга, всегда улыбавшиеся вздернутые кончики губ, синие глаза.

Разумеется, за эти годы на его лице появилось больше морщинок, а нос вовсе изменился: утолщенный у основания, он был когда-то сломан. Благодаря этому Джейми выглядел более свирепо и сурово, но это добавляло его облику грубоватого очарования, сменившего юношескую сдержанность.

Доска прилавка была откинута, и я прошла в заднюю комнату. Джейми все так же молчал, и я прокашлялась.

— Ты успел сломать нос. Когда?

Губы его дернулись, и он ответил:

— Спустя три месяца, как мы расстались, англичаночка.

Последнее слово в его устах обрело вопросительный оттенок. Между нами был всего фут воздуха.

Я протянула руку и несмело потрогала то место, где когда-то был перелом.

Джейми дернулся, будто я ударила его током.

— Ты настоящая, — пораженно прошептал он.

Когда я сказала, что я не Джорджи, и он обернулся, он был бледен, но сейчас он и впрямь потерял сознание, закатив глаза и осев в ворох бумаг. Рослый Джейми мог наделать больше шума, но бумаги, упавшие со станка, смягчили его падение.

Он довольно быстро пришел в себя, потому что, когда я присела рядом, развязывая шейный платок, Джейми уже открывал глаза. Хотя обморок оказался легким, я хотела удостовериться, что все действительно в порядке, и расстегнула рубаху, обеспечивая его воздухом. Да, конечно, маленький шрам над ключицей — след ножевого ранения, нанесенного Джонатаном Рэндаллом, эсквайром, капитаном восьмого королевского драгунского полка.

Лицо Джейми порозовело. Тогда я села на пол рядом с ним и положила его голову себе на колени, трогая его волосы. Когда он открыл глаза, я спросила:

— Совсем плохо, да? — Это были те самые слова, которые он сказал мне в день свадьбы, когда я лежала на его коленях.

— Ага. Совсем худо, англичаночка. — Он слабо заулыбался, не веря своим глазам.

Внезапно он рывком сел на полу и вскрикнул:

— Господи Боже, ты настоящая! Ты здесь!

— И ты. Я была уверена, что ты погиб.

Я думала сказать это как бы между прочим, уверенным возражением подтверждая ошибочность своего мнения, но мой голос сорвался, и я зарыдала в голос. Джейми обнял меня, и я основательно промочила его полотняную сорочку своими слезами.

Спустя какое-то время я почувствовала, что дрожу и что Джейми тоже дрожит. Я не смогла бы сказать, сколько прошло времени, — вероятно, мы долго сидели так на полу, плача, обнимаясь и радуясь встрече после двадцати долгих лет разлуки.

Джейми запустил руки мне в волосы. Они падали мне на плечи и спину, осыпая пол градом заколок. Я вцепилась в запястья Джейми, боясь отпустить его, боясь снова потерять, как будто то, что я держусь за него, в самом деле могло его удержать, вздумай он исчезнуть.

У Джейми были те же страхи, что и у меня, так что схватил меня за плечи, наклонил голову и всматривался в мое лицо. Он был напряжен и мучительно пытался увидеть на моей физиономии ответы на интересующие его вопросы, а их было множество — в этом я не сомневалась. Затем он стал водить пальцем по моему лбу, носу, щекам, будто рисовал мой портрет.

Мое мокрое от слез лицо отреагировало соответствующим образом: я отчаянно шмыгала носом, из которого текли реки, а от нежности к Джейми я издала особенно громкий звук, приведший его в чувство. Он быстро нашел носовой платок и помог мне вытереться и вытерся сам.

— Дай-ка.

Мне необходимо было срочно высморкаться, и я с удовольствием испортила Джейми платок. Он последовал моему примеру, но намного громче, отчего я нервно засмеялась.

Джейми неотрывно смотрел на меня, утирая глаза тыльной стороной ладони.

Глядя на него, я поняла, что не могу сдержанно сидеть рядом, не могу не чувствовать его тепла, не касаться его тела. Я сжала его в своих цепких объятиях, а он обнял меня. Когда первый порыв прошел, я услышала, что он зовет меня по имени.

В конце концов я села немного поодаль от него.

Джейми хмурился, рассматривая пол.

— Что случилось? Что-то уронил?

Он смутился.

— Я было испугался, что сошел с ума и обмочился. Но нет, слава богу, нет. Я раздавил кувшин.

И правда, из-под ног Джейми тек эль, распространяя приятный терпкий аромат. Я вскочила и стала тянуть его за руки, чтобы он мог подняться. Его штаны были все выпачканы, но Джейми не мог как следует увидеть этого, не имея зеркала, поэтому он пожал плечами и начал стягивать с бедер штаны. Сообразив, что он не один в комнате, он замер и взглянул на меня, краснея.

— Ничего. — Я тоже смутилась и покраснела. — Ведь ты мой муж. — Здесь я смутилась еще больше и стала смотреть в пол. — Или когда-то был им…

Джейми молчал, и я остерегалась встретиться с ним взглядом, ведь сейчас я снова заявила на него права. Но потом я почувствовала, что он улыбается.

— Да, англичаночка.

Он наконец стянул штаны и подошел ко мне.

Я выставила вперед руку, останавливая его, защищаясь и в то же время призывая его. Очень хотелось по-настоящему коснуться его, но сейчас это почему-то было страшно.

Впрочем, страх был объясним: мы так долго были в разлуке, что робели, оказавшись вместе.

Джейми тоже испытывал подобные чувства и не стал подходить слишком близко, то есть, конечно, он стоял близко, очень близко, но не касался меня, разве взял меня за руку. Затем он поцеловал ее, а целуя, задержался взглядом на серебряном кольце.

— Я всегда носила его. — Мне хотелось, чтобы он знал, что значила для меня эта полоска светлого металла.

Джейми сжал мои пальцы.

— Я…

Он держал меня за руку и не мог выговорить того, что хотел. Он снова потрогал палец, на котором было надето кольцо.

— Я хочу поцеловать тебя. Можно я это сделаю? — тихонько попросил он.

Внутри меня что-то оборвалось, и я не смогла сдержать набежавших слез, немедленно потекших по щекам.

— Можно. — Я чувствовала теплоту мокрых щек.

Джейми прижал свою руку, держащую мою ладонь, к своей груди, привлекая меня к себе другой рукой.

— Я так давно этого не делал.

В его взгляде отражались надежда и страх, смешиваясь воедино. В моем, наверное, было то же самое, и я ответила:

— И я.

Джейми взял мое лицо большими ладонями удивительно нежно и припал к моим губам долгим поцелуем.

Как я представляла себе эту встречу, отправляясь сюда? Я не знала, чего хочу — точнее, не знала, как именно хочу быть с ним — и чего жду от него. Последняя ночь с ним была полна неистовой страсти, она была очень жаркой и потому не могла больше повториться. Я вспоминала ее со сладким содроганием, боясь и желая повторения этой ослепляющей, убивающей страсти. Лежа на кровати, бывшей нашей с Фрэнком кроватью, я вспоминала то звериное желание, охватившее нас тогда в ночь расставания, то дикое взаимное обладание и дрожала от желания, не находившего себе выхода.

Между нами пролегла пропасть в двадцать лет, за которые мы отдалились друг от друга, но не забыли друг друга. Теперь мы вели себя как влюбленные школьники, неловко, несмело, робко касаясь друг друга, ища желаемое, прося, давая и обретая. Нам было страшно смотреть друг на друга в эти минуты, и мы не открывали глаз. Даже так я знала, что Джейми не видит, но ощущает меня.

Стоя с опущенной головой, он принялся проводить руками по моему телу, не стягивая с меня одежды, вспоминая меня сквозь ткань. Все равно он возвращался к моей правой руке, той, на которой было серебряное кольцо. Горский узор за столько лет истерся, но был еще хорошо виден. Джейми держал мою ладошку в своей ладони, поглаживая мои пальцы.

— Ты столько раз являлась мне во сне. И наяву, — шептал он мне на ухо. — Эти сны были прекрасны. И когда я был в жару, в горячке, когда мне было очень плохо. Когда мне было так горько и одиноко и я понимал, что скоро умру. Ты всегда являлась мне, когда я нуждался в тебе, англичаночка, ты приходила ко мне, я видел, как твои волосы обвивают лицо или развеваются на ветру. Я хотел говорить с тобой, но ты молчала, никогда не вступала в разговор, а просто улыбалась. И никогда не касалась меня.

— Теперь я могу это сделать.

Я подняла руку и вела ею по его вискам, ушам, щекам. Теперь я обводила контуры его лица, как он делал до этого со мной. Затем я потянулась к его затылку, желая найти себе уютное местечко в космах его волос. Джейми снова взял мое лицо руками и поднял доселе опущенную голову. Он был счастлив.

— Все хорошо, не бойся. Мы вдвоем, — проговорил он.

Если бы никто не мешал нам, мы бы так и стояли до глубокой ночи в печатне, отрываясь друг от друга, а может, и дольше, но у двери звякнул колокольчик — кто-то вошел в мастерскую. Я быстро отступила на шаг от Джейми, оборачиваясь, чтобы посмотреть на вошедшего. Это был невысокий темноволосый мужчина. Он остановился в дверях, держа в руках пакет.

— Слава богу, ты пришел, Джорджи! Отчего так долго?

Слуга молчал, изумленно смотря на Джейми. Да и было от чего изумиться: печатник стоял посреди мастерской без штанов (они валялись вместе с чулками на полу), вокруг была разбросана бумага и разлит эль. Хозяин печатни обнимал патлатую девицу. Ее платье было измято. Было от чего прийти в изумление. Лицо Джорджи выражало гнев и осуждение.

— Я оставляю печатню. — Акцент выдавал в нем западного горца. — Я люблю печатное дело, здесь наши взгляды совпадают, это правда. Но я принадлежу к свободной церкви[8], и такими были мой отец и дед. Я не прочь работать на папистов, ведь папа платит теми же золотыми, что и все, а их можно потратить, как и любые другие, но когда паписты забывают приличия… Вы лучше знаете, как поступить с собственной душой, можете продать ее черту, если хотите, но раз уж вы устраиваете оргии прямо здесь… Я такого не понимаю и отказываюсь понимать. Я оставляю печатню.

Джорджи положил принесенный сверток прямо посреди прилавка, гордо повернулся и хотел толкнуть дверь, как раздался бой городских часов на башне Толбут. Тогда он снова взглянул на нас и с осуждением заявил:

— Нет даже полудня! — После этих слов, исполненных гневного обличения, он покинул печатную мастерскую.

Джейми ошалело смотрел за захлопнувшуюся дверь, а затем сел на пол и до слез расхохотался.

— Нет даже полудня! Каково, а? — он утер слезы. — Ах Джорджи!

Бывший хозяин Джорджи сидел на корточках, умирая от смеха. Чтобы не упасть, он обхватил колени руками. Меня тоже позабавило поведение Джорджи, но оно могло иметь нежелательные для меня и для Джейми последствия. Мне, человеку из двадцатого века, было забавно видеть такую реакцию, но что скажут суровые шотландцы?

— Знаешь, мне бы не хотелось доставлять тебе неприятные минуты. Он ведь вернется, да?

Джейми не стал доставать платок и вытерся подолом рубашки.

— Наверное. Джорджи живет напротив печатни, в переулке Уикем. Придется пойти к нему и объясниться. Правда, не знаю, что я смогу сказать в свое оправдание.

Казалось, что тень улыбки, мелькнувшая на его лице, скоро превратится в полноценный смех, но Джейми справился с приступом смеха и поднялся с пола.

— У тебя есть запасные штаны? — деловито задала я скользкий вопрос. Мокрые я уже подняла и положила на прилавок, чтобы они просушились.

— Наверху есть. Минутку.

Он пошарил под стойкой, где находился ящик, достал оттуда табличку и повесил ее снаружи на дверь. Надпись гласила «Вышел». Затем он запер дверь.

— Пойдешь наверх в мою обитель? — Он согнул руку как галантный кавалер и блеснул лукавым глазом. — Если не боишься безнравственного паписта в моем лице.

— Могу и пойти. — Я была почти пьяна от счастья видеть его и принимать участие в забавах влюбленных, на ходу выдумывая их. — Ты вроде как мой муж.

Наверху, куда пригласил меня Джейми, было две комнаты; посередине была лестничная площадка, разделявшая их. От нее отходил чуланчик, в котором хранилась всякая всячина, необходимая для работы в мастерской, — сколоченные из деревянных досок ящики с книгами, какие-то издания, походившие по размеру на памфлеты (вероятно, это они и были), обвязанные бечевкой, бочки, в которых был спирт и порошковые чернила, но больше всего обращала на себя внимание старинная металлическая конструкция, судя по всему, детали станка.

Комната же, где жил Джейми, напротив, содержала в себе минимум предметов и в этом смысле походила на жилище инока. Комод, умывальник, стул, неширокая койка да подсвечник на комоде, только и всего. Завидев кровать и оценив ее — она была очень узкой, — я утешилась: кровать выглядела как походная, двое людей не уместились бы на ней.

Да, комната была монашеской, холостяцкой, ничто не указывало на то, что здесь жила или, по крайней мере, бывала женщина. Значит, Джейми жил здесь один. У меня отлегло от сердца: можно было не переживать, что он живет с женщиной. На это указывало и содержание импровизированной вешалки, устроенной за занавеской. Там были только мужские вещи: рубашки, камзол, серый длинный жилет и запасные штаны, которые он рассчитывал здесь найти.

Джейми одевался, встав ко мне спиной. По тому, как он горбился, было заметно, что он растерян и слегка смущен, хотя сам позвал меня сюда. Человек, бывший моим мужем, стоял ко мне спиной, стесняясь того, что я вижу его без штанов. Я не обижалась, потому как понимала, что он не ожидал увидеть меня настоящую, да и я, как ни готовилась, все равно была удивлена видеть его. Кроме того, я тоже чувствовала робость и неловкость и не знала, как вести себя, видя его без штанов, что говорить — было ясно, что скоро придется приступить к разговору. Справившись с одеждой, Джейми повернулся. Он все еще был красен от недавнего смеха. Думаю, я выглядела так же.

— Клэр, я так рад тому, что ты здесь. Мне казалось, что это невозможно… никогда…

Он дернул могучим плечом и вперил в меня взгляд.

— Малютка?

Этим единственным словом он выразил все, что накопилось в его душе за эти годы. Задав этот простой вопрос, он отчаянно надеялся услышать, что все в порядке, отчаянно боялся услышать обратное и так же отчаянно пытался скрыть от меня эти чувства.

Ответом ему была моя загадочная улыбка и приглашающий жест.

— Иди ко мне.

Собираясь предпринять это рискованное путешествие, я тщательно продумывала, что взять с собой в дорогу и что удастся пронести сквозь камни, не вызвав подозрений у шотландцев восемнадцатого века. В прошлый раз меня справедливо обвинили в колдовстве, найдя при мне вещи, каких в то время не было ни у кого на земном шаре. В этот раз следовало предпринять меры безопасности, но несмотря на всю свою осмотрительность, я все же взяла, рискуя, возможно, жизнью, найди ее кто из охотников на ведьм.

Я села на узкую койку, приглашая Джейми сесть рядом. В кармане у меня лежал пакетик, тщательно запакованный в специальную водонепроницаемую бумагу. Я привезла его из Бостона в Эдинбург сквозь столетия.

— Держи.

Я вручила ему содержимое конверта — фотографии маленькой Брианны. Джейми взял их очень осторожно, не зная, что это, для чего предназначено и что с ним следует сделать. Он протянул мне сложенные ладони, и я вложила карточки туда. Таким образом получилась как бы живая рамка, в которую отец заключил фотографии дочери. На первой карточке Брианна была совсем малюткой: она держала ручки поверх одеяльца, закрыв косые глазки, и спала, раскрыв губки, усталая от навалившегося на нее нового, незнакомого мира.

Джейми реагировал своеобразно, но понятно: он прижал руки к груди, не выпуская фотографий, а на его лице был написан благоговейный ужас. В целом он выглядел так, словно в него выпустили стрелу из арбалета и он, удивляясь, смотрит, как из тела вытекает кровь.

— Твоя дочурка прислала тебе эти вещи. — Я повернула лицо Джейми к себе и подарила ему поцелуй.

Это вывело его из транса.

— Это… она… — сипел он, волнуясь и спеша расспросить все. — Моя дочь. Она. Она знает?..

— Да, знает. Смотри дальше.

Он держал в рамочке из ладоней карточки, и я сняла верхнюю, открывая другие, чтобы можно было смотреть поочередно, — своего рода диафильм. Эта фотография представляла девочку, которой исполнился год, подтверждением чему служил торт, изображенный тут же. Брианна вымазалась в глазури, поедая его, и сидела над остатками, улыбаясь на все четыре зуба и размахивая над головой игрушечным зайцем.

Джейми издал слабый, неясный по содержанию звук и выронил фотографии. Подняв их, я стала давать ему их поочередно.

Два года. Зима. Брианна основательно поправилась по сравнению с первым годом жизни, и на ее пухлых щечках играл румянец от мороза.

Когда Брианне исполнилось четыре, мы заказали профессиональный снимок. Она сидит нога на ногу и горделиво улыбается, сознавая свою привлекательность.

Вот и первая коробочка для завтраков — это уже в пять лет. Дочь ждет автобус, чтобы ехать в детский сад.

— Подумать только, она хотела ехать туда сама! Она до сих пор такая же, ее невозможно запугать.

Я старательно объясняла Джейми как можно подробнее, чтобы он понял, что означают те или иные реалии, о которых он ничего не знает. Но его больше интересовала дочь, чем мои толки. Он хватался за новую карточку и бросал старую, которую я бережно подбирала.

— Бог мой! — Джейми увидел фотографию, где десятилетняя Бри обнимает Смоуки — нашего ньюфаундленда.

Эта фотография была сделана в цвете. На ней можно было видеть, как черная шерсть собаки оттеняет медные волосы девочки.

От волнения Джейми не мог ничего держать и дальше смотрел из моих рук.

Следующие фотографии показывали, как Брианна показывает результаты рыбалки — связку рыбин, как задумчиво опирается на рукоять топора, оставив на минуту поленья. Бри была разной, здесь были представлены ее фотографии в разном возрасте, в разных ситуациях и в разное время года, но я намеренно поступила так, желая дать Джейми как можно более полное представление о дочери. Но всюду было одно и то же — длинный тонкий нос, широкий рот, высокие скулы викинга и синие раскосые глаза. Более грубую версию представлял ее отец, плачущий рядом со мной на койке и что-то беззвучно шептавший.

Он кончиками пальцев тронул глянцевые фото, повернулся, отстранившись от них, и ткнулся мне в плечо, падая, как подрубленное высокое дерево, и рыдая.

Я гладила его по голове и обнимала за вздрагивавшие плечи. Мои слезы падали на его рыжую гриву, пока я нашептывала ему слова утешения, более подходившие для ребенка, чем для взрослого мужчины. Это было больно, но так было нужно — прямо хирургическое вмешательство.

— Как назвала?

Джейми удалось подняться и сесть. Он утер глаза и нос и взял снимки, стараясь их не запачкать.

— Как ее имя?

— Брианна. — Я была горда назвать отцу имя дочери.

— Брианна. — Джейми неожиданно для меня нахмурился. — Как ужасно! Она же девушка!

В сердце кольнул холодок.

— Что же здесь ужасного?! Я считаю, что это очень красиво. И ты сам просил дать ей такое имя. В чем ужас?

Джейми растерянно захлопал ресницами.

— Я просил? Когда?

— Когда… когда мы с тобой… тогда, когда в последний раз…

Я поджала губы, борясь с плачем, но сдержалась.

— Ты просил дать такое имя в честь своего отца, Брайана. Получается Бриан — Брианна. Теперь ясно?

— А, верно. — Его лицо прояснилось. — Да, я просил, правда. Но я ведь думал, что будет парнишка.

— Ты хочешь сказать, что сожалеешь о том, что у тебя дочь?

Разозлившись за такую неблагодарность, я принялась собирать карточки.

— Нет. Нет, не жалею. — Он взял меня за запястья, останавливая. — Только я потрясен твоим возвращением. И дочерью.

Я молча уставилась на него. У меня много времени, чтобы обдумать все в мелочах, задать самой себе вопросы, которые мог задать мне Джейми, и тут же ответить на них, но я все равно чувствовала, что меня будто пришибли мешком из-за угла. Желудок свернулся в узел, а ноги стали ватными. Джейми не ждал меня, это ясно. Естественно, он жил своей жизнью, и вдруг — я. Впору было с ума сойти.

— Ты хочешь… чтобы я вернулась к себе? Тебе жаль, что я здесь?

Он сильно сжал мои плечи, и я почувствовала боль.

Джейми чуть отпустил меня, когда я пискнула, но держал меня руками. Мой вопрос поразил его не меньше, чем мое негаданное возвращение. Бледный, он сделал несколько вдохов.

— Нет. Нет, не думай так. Я рад тебе.

Он дал безапелляционный ответ.

Джейми поднял фотографии, которые я не успела взять, сложил их на коленях и смотрел, спрятав от меня лицо.

— Брианна. Нет, англичаночка, нужно говорить по-другому — Брина.

Это было сказано по-горски — акцентуирован первый слог и почти съеден второй.

— Брина?

Он подтвердил свой вариант имени кивком.

— Ну да. Но можно и Брианна. Хорошо назвала.

— Спасибо.

Джейми поднял глаза от снимков, тая улыбку.

— Расскажи о ней.

Он водил пальцем по той фотографии, где ей было два года.

— Каким младенчиком она была, а? Как лежала в кроватке? Что сказала, когда выучилась словам?

Повинуясь его жесту, приглашавшему меня сесть ближе, я придвинулась к нему. От Джейми пахло свежевыстиранным полотном и чернилами для печатания, а также возбуждающим запахом мужчины.

— Первое слово — «собака». А вторым было «нет».

Джейми заулыбался, кивая.

— Это они хорошо знают. Ей нравятся собаки, верно? — Он нашел среди вороха фотографий ту, где Бри была со Смоуки. — Прекрасный пес! Какой он породы?

— Ньюфаундленд. — Я нашла еще один, где она тоже была со щенком. — Вот еще, здесь песик подарен моим другом.

День угасал, постепенно сменяясь вечерней мглой. Дождь уже шел, но за разговором мы не замечали его, как тут другой звук отвлек наше внимание — у меня жестоко бурчало в животе, и расшитое кружевами платье от госпожи Гуттенберг не могло сдержать этих звуков. Последний раз я ела, когда приземлилась у камней.

— Хочешь есть, англичаночка?

— Ну да, — честно призналась я, не видя смысла скрывать очевидные вещи. — Снедь в верхнем ящике, как тогда?

В первые дни и месяцы нашего брака у меня появилась привычка хранить еду — булочки, пирожки и сыр — в комоде, в верхнем ящике.

Джейми потянулся.

— Да, как и тогда. Но сейчас там будет разве несколько сухих от старости лепешек. В таверне можно…

Лицо моего любимого шотландца очень точно отображало все его чувства. Сейчас он испугался, и на лице отобразилась тревога.

Она стала сильнее, когда Джейми взглянул в окно, где вечер уверенно вступал в свои права.

— Таверна! Бог мой! Мистер Уиллоби ждет меня! Как же я забыл!..

Он рывком вскочил с койки, нашел свежие чулки в комоде и лепешки для меня, которые торопливо сунул мне, а сам одевался, сидя на стуле.

— Что за мистер Уиллоби?

Поедаемая мной лепешка не мешала мне задавать вопросы.

— Черт побери! Мы условились встретиться в полдень, а я забыл, совсем забыл! Сколько же времени утекло? Должно быть, на часах уже четыре?

— Должно быть. Недавно били куранты.

— Черт побери!

Он быстро обул туфли с оловянными пряжками, рванул с крючка камзол и побежал к дверям, но потом остановился.

— Ты идешь со мной в таверну? — обеспокоенно поинтересовался он.

— Даже табун диких коней не смог бы мне помешать сделать это. — Облизав пальцы, я взяла свой плащ.

— А кто это, мистер Уиллоби?

Мы выходили из карфаксской арки на мостовую.

— М-м-м… компаньон. — В голосе Джейми послышалась неуверенность, будто он не знал, стоит ли доверять мне тайны, или не хотел доверять их. — Надень-ка капюшон.

Содержимое хлябей небесных извергалось прямо на нас. Отбросы несло водой; по сторонам мостовых образовывались водовороты грязи. Было свежо, промозгло и сыро, но я не замечала этого, ведь рядом был Джейми. Я была бы рада любой погоде, лишь бы быть с ним, чувствовать его уверенную силу.

Это был безумный вечер: я была с моим Джейми! Какая разница, что ждало нас в ближайшем будущем, если мы нашли друг друга? Все трудности отступали перед нами, по крайней мере, должны были отступить. Его присутствие наполняло меня какой-то безрассудной отвагой, энтузиазмом и внушало желание преодолевать всевозможные трудности.

С благодарностью пожав его руку, я подняла на него глаза. Он проделал то же самое, улыбнувшись.

— Куда ты меня ведешь?

— На «Край света». Не струсишь дойти до края земли?

Удивительно, но название таверны, куда мы направлялись, очень точно передавало мою готовность идти за Джейми куда бы то ни было. Он не стал перекрикивать шум дождя и, помогая преодолевать камни мостовой, потащил за собой вниз по Королевской Миле.

Нам повезло: на край света идти не пришлось, потому что не прошли мы и ста ярдов, как таверна очутилась перед нами, — я даже не успела замерзнуть. Оставалось пройти узкий холл и попасть внутрь.

Таверна была полна дыма и людей. Здесь приятное тепло разливалось по членам сидящих, что привлекало сюда прохожих, ищущих укрытия от дождя. Публика была разнообразная: служивые, докеры, мастера и подмастерья, колоритные забулдыги и купцы — преимущественно мужчины, но в «Краю света» было и несколько женщин, сиротливо ютившихся на скамьях. Словом, здесь проводили время люди бедные и простые, а добропорядочные отцы семейств и дельцы средней руки наблюдали дождь из окон каменных строений, сидя по домам.

Джейми, судя по всему, был завсегдатаем таверны, потому что, увидев его, многие обрадованно заулыбались и огласили чад «Края света» криками приветствий. Ему тут же нашли место, потеснившись. Мое появление тоже не укрылось от наблюдательных глаз, однако все промолчали, не сочтя нужным что-либо говорить либо решив повременить с расспросами. В любом случае я была им благодарна: мне было неловко обращать на себя внимание, и я шла за Джейми, завернувшись плащом.

Джейми как раз говорил с подошедшей к нему девушкой — наверное, хозяйкой таверны.

— Мы ненадолго. Мне назначена встреча.

— Какая встреча — времени уж сколько! — В ее выговоре на шотландский манер слышалось удивление. — Он уже внизу.

— Знаю, это моя вина. — Джейми извинялся за опоздание. — Я… не мог прийти… раньше. Обстоятельства.

Хозяйка бросила на меня лукавый взгляд и мягко улыбнулась, показывая ямочки на щеках.

— Но Гарри не скучал без вас — он коротает время в обществе жбанчика бренди. Так что все в порядке, сэр.

Джейми с облегчением вздохнул.

— Бренди — это хорошо… Он хоть не спит?

Девушка подставила руки, и Джейми сунул ей пару монеток.

— Недавно он еще распевал непристойные песни. Думаю, он примет вас, не клюя носом. — Она спрятала монеты. — Спасибо, сэр, храни вас Бог.

Джейми молча распорядился, чтобы я шла следом, и направился в заднее помещение, пригнувшись перед невысоким косяком. Там, куда мы шли, была расположена кухня. В очаге весело трещали поленья, а котелок издавал аромат похлебки из устриц. Хотелось бы рассчитывать на ужин с мистером Уиллоби.

У очага вымазанная в саже женщина поправляла огонь, добавляя в него дров. Увидев Джейми, она молча кивнула, но не поднялась с колен.

Джейми поднял руку в приветственном жесте и последовал в угол кухни, где виднелась деревянная дверка. Когда он отпер засов, я увидела спуск — вниз вела лестница, похожая на таинственные подземные ходы гномов.

Из-за широких плеч моего мужа я не могла видеть всего, что находилось дальше. А дальше были стропила из дуба и бочки — все массивное, под стать Джейми. Вдоль стены тянулся ряд досок, составляющих подобие поддона, где стояли бочки.

Сумрак подвала не рассеивался одним фонарем у подножия лестницы. Оттуда не доносились звуки, и, казалось, подвал был пуст: голоса пирующих в таверне не нарушали царящего здесь безмолвия. Он был похож на глубокую пещеру. Разумеется, здесь никто не пел.

— Он точно спускался сюда?

Мне пришло в голову, что если общение мистера Уиллоби с бочонком бренди и закончилось плачевно, то он, должно быть, спит где-то между большими бочками, где никто не может потревожить его.

— Он спрятался. Чертов мужеложец! Знает, шельма, что я не переношу его в пьяном виде, и прячет свою физиономию.

Странный компаньон был у Джейми! Пока я раздумывала об этом, Джейми тщетно искал мистера Уиллоби, шаря в темноте. Через какое-то время я слышала уже только его бормотание, но не могла никого видеть, ведь подвал был довольно просторным.

Я решила рассмотреть то, что могла увидеть в свете фонаря, висевшего под лестницей. Итак, кроме бочек в подвале также были ящики, тоже деревянные. Они размещались у стены высотой около пяти футов — она отгораживала часть подвала и тянулась дальше.

Я знала о том, что эдинбургские подвалы не походят на обыкновенные — в последнее мое посещение Эдинбурга, когда я была здесь с его высочеством принцем Чарльзом, мне рассказали об этом. Но теперь я убедилась в этом сама. Эту стену построили в тысяча пятьсот тринадцатом году, после битвы при Флоддене. Отцы города поняли, что англичане, жившие на юге, не принесут счастья соседям (и это было правдой), а потому решили возвести стену. Она долженствовала обозначать границу Эдинбурга и всего мира шотландцев — край света. Эта красивая метафора и дала впоследствии название таверне, менявшей внешний облик, но не менявшей названия.

Появление Джейми нарушило мои размышления.

— Проклятый старик! — Он был зол. — Неужели он за стеной?

Джейми повернулся и стал кричать в темноту, сложив руки рупором. Я не могла разобрать, что он кричал, потому что даже гэльский был понятнее. Может, это камни повлияли на мой слух?

Я смотрела на его запыленную одежду и паутину в волосах, но от меня не укрылось странное движение — со стены падал клубок голубого цвета. Я не успела крикнуть, как он ударил Джейми в спину.

Джейми тяжело повалился на камни.

Я бросилась на помощь.

Он лежал уткнувшись носом в пол и ругался по-гэльски, очевидно, грубо. Пока Джейми вставал, щупая исцарапанной рукой шишку на лбу, я во все глаза смотрела на упавший клубок. Было чему удивиться: клубок превратился в миниатюрного китайца, снова прыгнувшего в воздух и, покувыркавшись там вдоволь, аккуратно ставшего на ноги с широкой улыбкой триумфатора.

— Проклятая блоха!

Отряхнув ладони, Джейми — он уже был на ногах — мгновенно поднял китайчонка в воздух, выше, чем тот прыгал.

— Пошевеливайся. — Он поставил китайца в голубом на первую ступеньку лестницы.

Карлик сел на ступеньку, внезапно потеряв силу и гибкость.

Джейми, взяв его плечо, пояснил:

— Когда он не под мухой, он другой. Пьет по-черному.

— Я вижу. Где ты нашел его?

Это и был мистер Уиллоби. Джейми нес его, и длинная косичка размеренно двигалась подобно стрелке метронома — на серой шерсти плаща это было особенно заметно.

— В порту.

Не успев договорить, мы уже поднялись по лестнице, вернувшись в кухню. Полная женщина — та, что возилась у очага, — набросилась на нас, высказывая Джейми свое негодование:

— Мистер Малькольм, имейте совесть! Я всегда рада видеть вас здесь, да и все мы тоже. Я вам ничего не говорю — когда держишь таверну, всякое видишь, и не всегда нужно распускать язык. — От гнева она раздулась еще больше. — Но этот ваш карлик, он…

— Ну хорошо, миссис Паттерсон, разойдемся полюбовно! — Джейми не стал дослушивать.

Он снова запустил руку в кошелек и вынул монетку, тотчас исчезнувшую в складках платья миссис Паттерсон.

— Благодарю вас за неиссякаемое терпение. Надеюсь, что мы больше не доставим вам неудобств. — Джейми отвесил поклон, опустил пониже шляпу и прошел в главный зал.

На этот раз нас встретили не так добродушно, как в первый: посетители умолкли, многие надулись и зыркали исподлобья, насторожившись. Таверна наполнилась молчанием, прерываемым тихими ругательствами. Что ж, значит, мистера Уиллоби здесь не любили.

Стоящие не спешили пропускать нас, и мы пытались пробраться как можно скорее — и так привлекли столько внимания. Мне, давно позабывшей нехорошие запахи восемнадцатого века — откровенно говоря, вонь грязных тел, — было не по себе от забивавшего дух амбре.

Возле двери стояла хорошенькая молодушка, похожая на сдобную булочку. Она была одета в платье такого же невнятного цвета, что и миссис Паттерсон, но ее декольте было намного ниже и глубже, что сразу выдавало ее с головой. Я не ожидала, что встреча с ней обещала нам неприятности.

Поначалу она не видела нас, хихикая с подмастерьями. Но стоило нам пройти мимо, как воздух огласился ее истошными криками.

— Он! Это тот негодяй! — Женщина тыкала пальцем в Джейми, не замечая лившийся по столу эль, опрокинутый ею.

Подмастерья вперили взгляды в Джейми. Указующий перст взлетал, подобно палочке вдохновенного дирижера. Судя по всему, перед этим девушка хорошо приняла на грудь.

— Это он, тот чертов недоносок, он проделал со мной все те вещи, о которых я вам рассказывала.

Внимание таверны всецело было приковано к происходящему. Я поняла, что негодяй и недоносок вовсе не Джейми, а его китайчонок. Это было забавно, но в то же время вызывало опасения по поводу нашей безопасности.

Девица не унималась.

— Подлец! Прохвост! Негодяй! Проклятый пьяница! У-у-у, подлая скотина!..

У нее появились защитники: детина, прежде говоривший с ней, был готов вступиться за поруганную честь. Он вскочил из-за стола, насколько позволяло его состояние, и предложил:

— Так, значит, вот этот гаденыш? Мэгги, пырнуть его?

Джейми попытался увещевать его, одновременно перекладывая китайца на другое плечо.

— Пей-ка ты дальше, парень. У нас дела, мы спешим.

— Ого-го, что я слышу! — раскрасневшаяся от выпитого физия подмастерья расплылась в глумливой улыбке. — А вот и сводничек! Эй, слышите — у клопа есть сводник! А вторая шлюха не китайская, не косая!

Он дернул мой плащ, раскрывая его. Показался низкий лиф платья.

— Ничего так, вполне себе розовенькая, — гоготнул его сотоварищ. — Везде, как думаешь?

Он полез в кружева. Оторопев, я смотрела, как разрывается изделие Джессики Гуттенберг. Все-таки платье оказалось слишком тонким для того, чтобы долго носить его в условиях позапрошлого века.

— Ты, вонючка! Ну-ка убери лапы. — Джейми повернулся к моему обидчику. — Ты что это сейчас сказал? — Он сжал кулаки.

Первый подмастерье был слишком пьян и не мог ввязаться в драку как следует, поэтому он влез на стол, чтобы обрушиться оттуда на Джейми. Тот увернулся, оставив нападавшего лежать в крови у стены. Второй получил сильным кулаком в челюсть, от чего тоже упал. Джейми, поняв, что дело худо, мигом вытолкнул меня из заведения, и мы пустились бежать.

— Быстрее, пока они не сообразили, что к чему! — Бессознательный китаец болтался на плече Джейми. — Давай скорее! Уходим от погони.

И правда, уже были слышны крики погони, желающей, но едва ли могущей настигнуть нас. Самые драчливые из тех, кто еще держался на ногах, сгрудились у дверей таверны, размышляя, как лучше нас поймать. Нужно было спешить, и мы скользнули в первый попавшийся проулок, ближайший к Королевской Миле. Слыша чваканье грязи в темноте под нашими ногами, мы ринулись в арку, ведущую на другую улицу. Эта улочка находилась в сердце города, извилистая, с основательно попорченными стенами из дерева. Следующим нашим пристанищем стал какой-то внутренний дворик за углом.

— Что он сделал? — пропыхтела я.

Ума не приложу, что мог сделать карлик этой Мэгги. Во-первых, он был слишком мал и она легко могла убить его одним щелчком, а во-вторых, Мэгги и сама могла сделать что угодно с кем угодно.

— Ноги во всем виноваты. Одни они. Ну и алкоголь, конечно. — Джейми был раздражен, но в то же время смотрел на свою ношу на плечах понимающе.

— Как ноги?

Они были махонькими. На них были туфли черного атласа на подошве из войлока. Джейми перехватил мой взгляд и уточнил:

— Женские ноги.

— Женские?

— Ну да. — Из арки никто не появлялся, но Джейми все равно наблюдал за ней. — Пока ноги веселых девушек типа Мэгги. Может, скоро будут и других, но это было бы слишком. Сумасброд, каких поискать. Хотя не знаю, может, у них так принято и он ни в чем не виноват.

Я обдумывала это объяснение, которое ничего не объясняло, пытаясь понять хоть что-то. Мои размышления прервал торжествующий вопль.

— Они там, держи их! — ожила улочка.

— Опять! Я думал, они попадали по дороге. Давай сюда! — распорядился Джейми.

Ринувшись вперед, мы пропетляли по улочке и с легкостью взбежали на Королевскую Милю, прячась в проход сбоку нее. Погоня отстала, ее крики доносились где-то сзади. Джейми, в который раз таща меня за руку, вскочил в какой-то двор, находившийся перпендикулярно главной улице. Это было надежное укрытие — захламленный дворик был полон бочонков, тюков и ящиков. Джейми быстро смекнул, куда можно сунуть мистера Уиллоби, и припрятал его в мусорный бак. Наспех набросив сверху на бак парусину, шотландец толкнул меня в сторону, где стояла груженая подвода. За ящиками, лежавшими на ней, нас не должны были заметить, но мы все же присели на землю.

Давненько я так не бегала! Я задыхалась от натуги, сердце бешено билось и от быстрого бега, и от волнения — теперь Джейми отвечал и за меня тоже, а это уменьшало шансы улизнуть незаметно. Сам Джейми, казалось, нисколько не устал, только раскраснелся и был взлохмачен.

— Послушай, ты что, постоянно вот так вот бегаешь? — Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди.

— Иногда, — последовал короткий ответ.

Джейми наблюдал за пьянчугами, пустившимися за нами. Некоторые из них протопали в опасной близости от нашего схрона. Впрочем, может быть, что это гулкие стены донесли до нас звук. Пометавшись, наши преследователи вынуждены были прекратить погоню, не найдя нас.

— Уф! Мы легко отделались. — Шум стихающего дождя усилил голос Джейми. — Давай посидим еще — авось они вздумают вернуться.

Он достал с телеги два ящика — один для себя, другой для меня. Используя их в качестве стульев, мы наконец уселись на сухое.

— Что ж, англичаночка. Пришлось тебе немножко поразмяться. — Уставший от волнений Джейми убрал со лба волосы, криво усмехаясь. Он будто извинялся передо мной за дикость царящих здесь нравов. — Вот уж не думал, что…

— Что из таверны мы будем убегать? Дело житейское. Я не держу на них зла.

Вытирая пот платком, я услышала возню. Бак, а точнее мистер Уиллоби, находящийся там, постепенно приходил в себя.

— Так что он там делает с женскими ногами?

Джейми тоже посмотрел на бак.

— Видишь ли, он не дурак выпить. А в таком состоянии он начинает городить черт-те что о ножках прелестных дам. Все разглагольствует, что бы ему хотелось с ними проделать. Ужас просто.

— В чем же ужас? — полюбопытствовала я. — Какие такие штуки можно проделывать с женскими ногами? Выбор вроде невелик.

— Всякие, Клэр, всякие! — отрезал Джейми. — Я не хочу говорить о таком здесь.

Наконец я услышала пение мистера Уиллоби. Не в подвале, так в мусорном баке! Казалось, что фразы, произнесенные им нараспев, содержат просьбу, обращенную к нам. Однако Джейми отреагировал на нее очень резко.

— Ты, проклятый червяк! Если ты не закроешь рот, то я сам потопчусь по твоей физии! Узнаешь, каково это.

Бак, доселе певший голосом мистера Уиллоби, прервал мурлыканье и издал пьяный смех, а после этого умолк насовсем.

— Неужели ему нравится, когда ходят по его лицу? — удивилась я.

— Вот именно. И он хочет, чтобы это сделала ты.

Джейми раскраснелся: ему было неловко за товарища.

— Он думает о тебе не то, что следовало бы. Я не успел ему объяснить, извини.

— Он знает английский?

— Немножко. Правда, говорит очень путано и непонятно. Поэтому между собой мы говорим на его родном языке.

Я не поверила.

— Ты и китайский знаешь?!

Джейми слегка улыбнулся, словно извиняясь.

— Не так хорошо, как китайцы. На самом деле я говорю по-китайски так же, как он по-английски. Но поскольку я один из немногих шотландцев, кто может поговорить с ним на родном языке, он не прочь послушать меня.

Я наконец перевела дух и смогла дышать не задыхаясь. Дождь все не прекращался и противно моросил, поэтому я натянула на нос капюшон, опершись о телегу.

— Но ведь Уиллоби — это не китайское имя. — Я продолжала расспросы.

Китаец, видимо, занимал заметное место в жизни Джейми. Интересно, кто он и откуда, а особенно как они познакомились. Кем они были друг для друга? Все это было занятно, но я не знала, можно ли напрямик спрашивать об этом. Джейми долгое время жил своей жизнью, и он не был обязан отчитываться мне в том, как и с кем проводил эти годы.

— Конечно не китайское. Он — И Тьен Чо, «Склоняющийся перед небом». — Джейми потрогал нос.

— Э, да вот оно что! Твои соплеменники — обыкновенные лентяи и не могут выговорить его настоящее имя!

Местные шотландцы совсем не интересовались проблемами произношения иностранных слов и, конечно, упростили имя китайца, назвав его по своему разумению.

Джейми не был типичным шотландцем: его знание языков давало фору многим.

Улыбнувшись, он поправил меня:

— Так, да не так. При желании можно и выговорить, и даже правильно произнести. Только… Его имя по-гэльски называет нехорошую вещь. Ты понимаешь меня. Лучше было бы назвать его по-другому; я и предложил «Уиллоби».

— Угу. — Я не до конца поняла, что за нехорошая вещь скрывается под певучим именем китайца, но не стала продолжать расспросы.

Выглянув из-за телеги, я не заметила ничего подозрительного. Джейми уловил мое желание и встал на ноги.

— И правда, пойдем. Они отправились допивать свой эль.

— А… мы ведь опять будем проходить трактир? Или существует какая-то другая дорога? Джейми, есть кружные пути до печатни?

Перспектива нарваться на очередную или, быть может, на ту же самую пьяную компанию и снова давать деру в потемках совершенно не улыбалась. Впрочем, как и пробираться эдинбургскими задворками, кишащими крысами.

— Э-э-э… Мы не пойдем туда.

В этом быстром смущенном объяснении прозвучало что-то такое, что заставило меня встревожиться. Значит, Джейми имеет не одну комнату и живет в тиши печатни не всегда, только время от времени. Где же тогда его постоянное место жительства? Какая-то съемная квартира? Возможно, даже дом? Дом, где он живет со своей семьей… Как же я не подумала об этом! Я приняла уединенную типографскую келью за его жилище, но… Я совершенно не знала его. Я не ведала, что он делал все это время без меня и что он собирался сделать, не появись тут я. Я успела только рассказать о Брианне.

Радость Джейми от первых мгновений встречи со мной обнадеживала. Но чем объяснить эту меланхоличность, овладевшую им сейчас? Он был мрачен и задумчив — с чем это связано? С моим появлением и связанными с этим неудобствами или с происшествием в таверне?

Джейми в это время общался с мистером Уиллоби, наклонившись над баком — бочкой, выполнявшей функцию мусорного бака. Шотландский акцент ли был тому причиной, но он издавал удивительные, не похожие ни на что звуки. Правда, их можно было сравнить с пищащей волынкой, которую отчаянно пытаются настроить.

Я не знала смысла слов Джейми, адресованных бочке, но та с готовностью отвечала, издавая еще больше разнообразных звуковых колебаний, чирикая, хихикая и фыркая. Разговор, судя по всему, закончился, потому что мистер Уиллоби стал вылезать из своего укрытия. Фонарь, один из немногих, бывших на следующей улице, слабо освещал происходившее: китаец покинул бочку, спрыгнув на землю, и пал ниц передо мной.

Я опешила от такого знака внимания и отшатнулась, отойдя от греха подальше. Джейми поспешил успокоить меня:

— Не бойся. Он не причинит тебе вреда. Он извиняется, потому как ничего не знал о тебе и принимал тебя не за ту женщину.

— Ммм… да.

Я не представляла, как нужно реагировать в таком случае, да еще и согласно правилам поведения в китайском обществе. Коленопреклоненный мистер Уиллоби рассыпался в извинениях, и эта подлинно китайская церемония тянулась без конца. Не зная, что мне делать, я погладила его по голове, осуществив этим, как мне казалось, разрешение. Интуиция меня не подвела — обрадованный мистер Уиллоби поднялся и принялся кланяться уже стоя на земле. Джейми рассердило это пристальное внимание к мелочам, и он заставил прекратить представление. Мы пошли в сторону столь полюбившейся нам сегодня Королевской Мили.

Над церковью Пушечных Врат в тупичке размещался наш будущий приют на эту ночь. Внизу, в четверти мили, был дворец Холируд с освещенным входом — наш бывший приют. Месяц с небольшим мы жили в нем, когда Карл Стюарт одерживал первые свои победы.

Именно здесь почил в бозе Колум Маккензи, дядя Джейми. Я вспоминала все это, пока нам не открыли дверь. На пороге стояла невысокая элегантная брюнетка, держа свечу. Рассмотрев, кто стучал, она радостно воскликнула и принялась целовать щеки Джейми. Я не находила себе места, пока не услышала, как он обращается к ней. Мне казалось, что худшие мои опасения подтвердились и что это и есть тот самый семейный дом. «Мадам Жанна» — вряд ли это может быть жена или любовница.

Я принялась рассматривать ее. Она была непохожей на других женщин как своей внешностью, так и поведением. Скорее всего, она родилась во Франции либо прожила там долгое время. Хотя и ее английский был на высоте. С другой стороны, многие эдинбуржцы, живя в портовом городе, были космополитами в этом смысле и могли свободно изъясняться по-английски. Скромное платье, придающее ей шарм, облегало фигуру тяжелым шелковым коконом. Кстати, шотландки обыкновенно употребляли намного меньше пудры и румян, нежели она. Словом, я нервничала, да и она увидела во мне соперницу и не скрывала неприязненного выражения лица.

— Месье Фрэзер, могу я сказать вам несколько слов наедине?

Произнося это, она прикоснулась к Джейми жестом собственницы. Я напряглась, ожидая словесного поединка.

Подоспевшая служанка забрала у Джейми плащ. Отдавая его, он взглянул на меня, увидел мои побелевшие губы и оценил ситуацию.

— Ну разумеется, мадам Жанна. Вернувшись, вы сможете ближе познакомиться с мадам Фрэзер, моей женой.

Он обнял меня и подтолкнул вперед.

Замерев от страха, я слушала удары своего сердца, бившегося слишком громко, чтобы этот звук не был слышен за милю. Казалось, что вся прихожая вслушивается в них. Я оглянулась на Джейми, прося помощи взглядом. Он, улыбаясь, пожал мне руку.

— Женой?! — Мадам Жанна опешила не меньше меня и не знала, гневаться ли или изумляться такому повороту событий. — Месье Фрэзер… Зачем вы привели ее сюда? Разве вы не знаете, что наши девушки, наши jeune filles будут уязвлены? Приводить сюда женщину — это по меньшей мере странно. Но приводить жену…

Рот мадам Жанны открылся, и я увидела ее вовсе не белоснежные зубы. Она тем временем пыталась совладать со своими чувствами, прорвавшимися наружу, и попыталась поклониться мне, сглаживая первое впечатление.

— Мадам… Bonsoir… Добро пожаловать.

— Добрый вечер. — Я тоже проявила вежливость.

— Если моя комната готова, то мы пойдем наверх. Мы переночуем там. — Это Джейми оборвал наш неудавшийся разговор, идя к лестнице и таща меня следом.

Мистер Уиллоби не пошел за нами — он уселся на полу, как только мы вошли в дом. Видимо, он был здесь не первый раз и хорошо знал место либо не захотел нам мешать и упал где стоял. Он был занят своими мыслями и не замечал, как на полу образовывается лужа от его мокрого одеяния.

— Ммм…

Джейми не стал подбирать слов и просто указал на китайца мадам Жанне, будто спрашивая, знает ли она, что с ним делать. Мадам секунду поразмышляла, стоит ли оказывать ему услуги, затем позвала служанку.

— Полин, пошли за мадемуазель Джози, если она не занята. И отнеси наверх воду и полотенца месье Фрэзеру… и его жене.

Мадам Жанна все еще сомневалась, достойна ли я называться женой Джейми, а потому снова запнулась.

Джейми обратился к ней, стоя на лестнице:

— Мадам, вы обяжете меня, если сможете принести нам женское платье. — Джейми послал вниз улыбку. — Моя жена попала в переплет, и ей требуется новое платье. Мы были бы очень признательны, если бы вы нашли что-то к утру. Спасибо. Bonsoir!

В молчании мы поднялись по винтовой лестнице на последний этаж — четвертый. Я брела позади, ошалев от происходящего. В таверне Джейми назвали сводником. Эта мысль не давала мне покоя. Почему, почему я не придала этому значения тогда? Вероятно, я сочла, что это было сказано в пылу драки, ради оскорбления. Но если…

Джейми тяжело ступал впереди. Косая сажень в плечах, темно-серый камзол. Что я знала о нем? Джейми, каким я знала его двадцать лет назад, не мог быть сводником. Но теперешний Джейми?!

Комната, куда мы пришли, была небольшой и аккуратной. Я ожидала чего-то другого и немало удивилась. Разумеется, здесь было довольно чисто, не в пример другим подобным заведениям. Наверное, там было куда хуже. В комнате были кровать, комод и стул. На комоде размещались таз, кувшин и подсвечник. Джейми зажег имевшуюся свечу пчелиного воска от своей.

Он вел себя как дома: швырнул промокший камзол на стул, в штанах уселся на кровать, снимая обувь.

— Черт побери, как же хочется есть! Если повариха уже уснула, придется разбудить ее.

— Джейми… — Я подбирала слова, стоя у двери.

— Раздевайся, англичаночка. Или тебе приятно стоять в мокрой одежде? Смотри, лужу наделаешь, — небрежно распоряжался он.

— Сейчас… Джейми, я… Скажи… Послушай, ты что, живешь здесь, в борделе? — Я не сдержалась и спросила о наболевшем.

Он был немного смущен и тер бороду.

— Нет, конечно. — Джейми поспешил пояснить: — Извини, что мы здесь. Наверное, было нехорошо идти сюда, вот и мадам Жанна огорчена. Но только здесь можно раздобыть тебе платье, не вызывая лишних расспросов. И нормально поесть без шумных компаний. Да и мистеру Уиллоби здесь будет намного лучше, потому что можно ручаться, что его никто не тронет. — Он посмотрел на постель. — И эта постель шире койки в печатне. — Джейми попытался пошутить, хотя не был уверен, что шутит удачно. — Но если тебе не нравится здесь, давай уйдем, — великодушно промолвил он.

— Все в порядке, я не отказываюсь ночевать здесь. Но, Джейми, откуда тебя знают в борделе? Да так, что выделяют целую комнату! Ты такой знаменитый клиент?

— Я — клиент? — Джейми искренне удивился.

— Англичаночка, опомнись! Ты спятила. Кто я, по-твоему?

— Откуда же мне знать. Может, и спятила. Я ведь ничего не знаю. Но имею право знать, как мне кажется. Или я ошибаюсь?

Джейми на секунду опустил голову, взглядывая на босые ноги в чулках. Он провел большим пальцем линию по полу, будто подводя черту, и терпеливо обратился ко мне:

— Имеешь. Жанна — моя клиентка, — он сделал ударение на имени женщины, — причем одна из лучших. Мы условились, что она выделит для меня комнату, куда я могу прийти в любое время дня и ночи, и обеспечит пищей и чистым бельем, ни о чем не спрашивая. Это удобно, потому что я часто нахожусь в разъездах. Считай, что она трактирщица.

Только сейчас я окончательно успокоилась, но все же задала еще вопрос:

— Положим, что это так. Но какое ей до тебя дело? Что вас связывает?

Я не смогла не спросить этого, потому что полагать, будто Джейми печатает рекламу для мадам Жанны, было бы крайне наивно. Подобные заведения не нуждаются в рекламе.

— На этот вопрос легко ответить. — Джейми говорил медленно, решаясь на что-то.

— Легко?

— Да.

Он поднялся с постели и неожиданно очутился очень близко, вырастая прямо передо мной.

Я невольно хотела отпрянуть, чтобы не видеть его оценивающих глаз. Но поскольку я так и стояла у двери, мне было некуда идти.

— У меня тоже есть вопрос для тебя. Только он будет посложнее.

Мне хотелось смотреть на Джейми вызывающе, но следующая его фраза свела на нет мой порыв.

— Зачем ты вернулась?

Я поудобнее переложила руки, опирающиеся на косяк.

— Угу, на меня стрелки перевел. Ну ладно. Твоя версия?

— Не знаю.

Джейми говорил очень спокойно, но его пульс — я видела шею — стучал как сумасшедший.

— Чтобы быть моей женой? Чтобы показать карточки Брины?

Он отвернулся и отошел к окну. Мне стало легче: я могла говорить спокойнее, не видя его лица. Но то, что он повернулся ко мне спиной, было плохим знаком.

— Англичаночка, ты родила мне дочь. Это многое значит для меня. Теперь я знаю, что жил не напрасно. Брина в безопасном месте — это многого стоит.

Джейми повернулся лицом. Оно было напряжено; голубые глаза были холодны.

— Я видел тебя очень давно. Многое изменилось. Каждый из нас жил своей жизнью эти двадцать лет. Тебе ведь неизвестно, чем я занимался все это время. Ты не знаешь, кто я теперь. Но ты здесь. Зачем? Хочешь или считаешь, что обязана мне?

Я сдерживала подступавшие слезы, смотря ему в глаза.

— Да, я здесь. Потому что… Я была уверена, что тебя уже нет. Что ты погиб, сражаясь тогда у Каллодена.

Джейми стал шарить руками по подоконнику.

— Ясно… Да, я должен был погибнуть. — Он взял с подоконника какую-то щепку и рассматривал ее, грустно улыбаясь. — Но не погиб, хотя и нарывался на неприятности. — Джейми внимательно взглянул на меня. — Ну хорошо, а откуда ты узнала, что я жив? И что я в Эдинбурге, например? Что у меня своя печатня, а?

— Я искала. Мне помогали историки, в частности Роджер Уэйкфилд. Мы работали в архивах, там много документов. Кое-что удалось узнать, потом стали искать дальше. И следили за твоими действиями. — Я попыталась улыбнуться. — Узнали, что ты в столице Шотландии. Прочли «А. Малькольм» на одном документе, и… я сразу подумала на тебя.

Я объясняла путано, но это было не самым главным. Главное — я говорила честно.

— Угу. И тут же вернулась. Зачем?

Он в который раз задал тот же самый вопрос, и я не нашлась что сказать. Джейми снова отвернулся. Найдя защелку, он открыл окно. Я не знала, задыхался ли он или избегал встречаться со мной взглядом. Запавшее в комнате молчание нарушилось шелестом моросящего за окном дождя. Запахло свежестью.

— Ты… не желаешь знать меня? Я правильно понимаю? — очень тихо спросила я. — Теперь понятно… Я понимаю… Ты теперь живешь по-другому, возможно, с другой…

Наверное, дождь шумел сильнее, чем я произносила такие тяжелые для меня и сбивчивые фразы. Сердце снова бешено билось, но сквозь его стук я слышала даже возню на третьем этаже: я не хотела пропустить ни слова из того, что должен был сказать Джейми. Пока он не мог видеть моего волнения, я тихонько вытерла потные руки о платье.

В это мгновение Джейми вытаращился на меня.

— О мой бог! Ты взаправду спятила. С чего ты взяла, что я гоню тебя? — Его страшная бледность бросилась мне в глаза. Наверное, я выглядела не лучше. — Как ты не можешь понять — я хотел тебя все эти двадцать лет! — Глаза Джейми странно блеснули.

Порыв ветра из распахнутого окна набросил космы ему на лоб, но Джейми тут же убрал их нетерпеливым жестом.

— Но пойми, англичаночка, сейчас я не тот, каким был двадцать лет назад. Да что тут говорить, теперь мы почти не знаем друг друга. То ли дело, когда мы поженились. — В его голосе явственно слышалась досада.

— Джейми… мне нужно уйти? — выдавила я.

Сердце мое замирало.

— Хватит!

Джейми ринулся ко мне, до боли хватая за плечи. Я попыталась отстраниться, хотя дверь мешала сделать это.

— Нет. Я не хочу, чтобы ты уходила. Я хочу, чтобы ты осталась. — Он говорил спокойно, но на его лице отображалось сомнение, глодавшее его, смешанное с раздражением от моих расспросов. — Я ведь уже сказал, что не гоню тебя. Но…

Теперь был его черед выталкивать из себя сложные фразы, не теряющие своей важности и облеченные в словесную форму.

— Англичаночка, скажи мне… Ты не откажешься от меня? Ты сможешь принять меня таким, какой я есть сейчас? Сможешь заново узнать меня, не испугаешься?

Я почувствовала, как то, что держало меня в напряжении все это время с момента моего появления в Шотландии, испаряется, уступая место расслабленности и облегчению. Маленький червячок сомнения и страха все же оставался, но он скорее был связан уже с беспокойством о нашем общем прошлом.

— Джейми Фрэзер, ты опоздал — я уже здесь. — Мои руки уже не дрожали и не были потными, и я смогла погладить Джейми по щеке. Его щетинки были плюшевыми на ощупь. — Джейми, я пожертвовала всем ради тебя, я даже оставила дочь. Я очень рискую, но это потому, что я хочу быть с тобой, где бы ты ни был и кем бы ты ни был.

Джейми протянул мне обе руки, раскрывая объятия. Огоньки свечи весело плясали в его глазах. Я ткнулась в него носом. Наконец-то мы вместе. Джейми — настоящий Джейми, а не мое воспоминание о нем — здесь, можно коснуться его, вдохнуть его запах. Наконец-то.

Он погладил меня по щеке, ласково улыбаясь.

— Англичаночка, ты чертовски смелая. Такая, как двадцать лет назад.

Я дрожала от нахлынувшего счастья и не смогла наградить его ответной улыбкой.

— Да неужто? Да что ты вообще знаешь обо мне, а, Джейми Фрэзер? Вдруг я все это время проделывала всякие ужасные вещи? Может, я конченый человек, а ты и не знаешь?

Джейми понял, что я провоцирую его, и с готовностью включился в игру.

— Ага, англичаночка. Точно конченый. Только это неважно.

Я перестала лукавить и дурачиться и, помолчав, смогла произнести:

— Да. И мне.

Вздохнув, я смутилась. Мы так хорошо знали друг друга когда-то и так плохо знали сейчас, что не знали, как вести себя. Все было ново, все приходилось открывать заново — как здесь было не смутиться? Даже эти объятия напомнили нам, что наши тела отвыкли друг от друга. Будущее было неясным, и мы, хотя и продолжали быть вместе, не могли отделаться от странного чувства узнавания и открывания заново. Будем ли мы снова единым целым, как раньше, даже если приложим к этому все усилия?

В дверь постучали — то была служанка с ужином, состоявшим из холодной баранины, горячего супа и теплых булочек из овсяного теста. Она подкинула дров в очаг, бывший в комнате, и разожгла его.

Мы ужинали неспешно и остерегались говорить о чем-то важном, поддерживая необязательный разговор о мелочах. Я, например, поведала смешные и малозаметные детали в духе рассказа о своем пути от Крэг-на-Дун до Инвернесса или о путешествии в дилижансе до Эдинбурга и мешочке мистера Грэма. Джейми тоже угостил меня рассказом о своей встрече с мистером Уиллоби — тот умирал с голоду и мучился с похмелья в порту Бернтисленд. Джейми нашел его среди ящиков и бочек.

О наших чувствах за едой мы не обмолвились. И тем не менее можно было кое-что заметить. Я, например, все более и более смущалась присутствием Джейми, невольно рассматривая его тело. Подливал ли он вино в бокал, доставал ли салфетку — я замечала гибкость его рук, покатость плеч, мощь груди. Джейми, казалось, смотрит на меня так же — украдкой, мельком отмечая то, что интересует его, или замечая то, что попадает в поле его зрения. Он тоже прятал глаза, как и я, поэтому нельзя было сказать ничего определенного, но после ужина мы встретились глазами. В них горело одно, соответствующее месту нашего пребывания. Я вздрогнула от желания.

Джейми допил вино и стал буравить меня взглядом.

— Мы…

Его взгляд говорил больше, чем он сам.

— Мы будем спать вместе?

Джейми зарделся и поспешил пояснить:

— Здесь не жарко, одежда мокрая, и нужно согреться как следует…

— Да и здесь только один табурет, правда? — помогла я. — Да.

Я услышала, что мое дыхание сбилось. Смотря на постель, я чувствовала желание и стеснение одновременно.

Джейми снял штаны и чулки одновременно.

— Что же ты молчишь, англичаночка? Тебе ведь нужно разобраться с кружевами. — Он окинул меня взглядом.

Ага, женщина в доме Джейми — нечастый гость. Поразительно. Мне было приятно думать о том, что он раздевал немногих, и я не сдержала улыбки.

— Кружева — это не самое трудное. Помоги-ка расстегнуть мне платье.

Убрав плащ, я подставила Джейми спину, заранее взяв волосы рукой, чтобы не мешать ему.

Он молчал, проводя пальцем мне по спине.

— Что с этим делать? — Он не скрывал недоумения.

Как же я не подумала предупредить его!

— Расстегнуть. Потяни за язычок, он там, сверху. Это так называемая молния. Очень удобно, у нас много таких застежек.

Молния заскользила вниз с характерным звуком, который я слышала сотни раз, но как следует, до дрожи, распознала только сейчас. Изделие госпожи Гуттенберг опускалось все ниже, пока не упало на пол, тяжело шурша. Чувствуя, что если я буду медлить еще, то испугаюсь окончательно, я тут же посмотрела на Джейми.

Бедняга, от неожиданности он даже отступил назад. Взяв себя в руки, он стал смотреть на меня.

Я стояла нагая, словно покинув свой кокон. Платье лежало на полу; из одежды на мне остались только чулки розового шелка да обувь. Очень хотелось стыдливо прижать к груди платье, но нет — я стала поровнее, подняла повыше подбородок и стала смотреть на Джейми.

Он молчал, недоверчиво покачивая головой. Свеча освещала его лицо, но на нем нельзя было прочесть мысли Джейми, так надежно они были спрятаны.

Я не выдержала:

— Нечего сказать? — Голос выдавал меня: хотя смысл фразы был претенциозный, но я произнесла ее дрожа. Я и правда не умела скрывать чувства.

Джейми хотел было что-то сказать, но промолчал, все так же качая головой.

— Клэр… — обрел он дар речи. — Бог мой, ты красавица. Я никогда не встречал женщины красивее.

— Ты плохо видишь. Скорее всего, глаукома, потому что катаракта появляется позднее. — Я неуклюже попыталась скрыть свое волнение.

Губы Джейми дернула нервная ухмылка. Когда он улыбался, свет свечи колебался в слезах — он был ослеплен. Придя в себя, он дал мне ладонь, ведя к кровати.

— С глазами все в порядке. Они ястребиные. — Он был уверен в себе. — Иди сюда.

Волнуясь, я взяла его ладонь, переступая одежду. Джейми сел на постели, ласково привлекая меня. Я встала между его колен. Он легонько поцеловал мои соски и ткнулся лбом между моих грудей, выдыхая воздух на меня.

— Твои груди цвета слоновой кости. — Я услышала горский говор. Он всегда давал о себе знать, когда Джейми волновался.

Джейми положил руку мне на грудь. Его загар отчетливо виднелся в свете свечи, зато я была бледна.

— Да, смотреть на тебя — уже удовольствие. Если б я мог всегда касаться тебя… Это так неожиданно, так волнующе. Англичаночка, у тебя кожа как бархат, а тело какое нежное…

Он заскользил рукой вниз по моей талии и бедрам, останавливаясь на ягодицах. Вскоре я снова услышала его взволнованный голос:

— Это волшебство — я хочу все время смотреть на тебя. Все время касаться тебя, все время ласкать. Я желаю тебя.

Джейми опять поцеловал меня в грудь, под сердцем. Затем он провел рукой по животику, заметив шрамы — они появились, когда я родила дочь.

Я смутилась и прикрыла живот рукой.

— Это не очень красиво.

Джейми странно посмотрел на меня и потянулся к подолу рубашки — он не успел снять ее.

— А это?

У него был ужасный шрам. Рваный, кое-как залеченный, побелевший, он тянулся по бедру до паха. Восемь дюймов. Охнув, я встала на колени.

Артерия была рядом с рубцом. Отделенная от затянувшейся раны всего лишь дюймом, кровь медленно текла по жилам Джейми. Я погладила его бедро и прижалась к нему, словно удерживая. Разумеется, нужно было удержать Джейми раньше, теперь было слишком поздно.

— Страшно, англичаночка? — Джейми погладил меня по затылку. — Я отвратителен?

Я подняла голову.

— Что ты! — выдохнула я, хотя зрелище было не из приятных.

— Ну да, ну да.

Джейми наклонился и снова погладил мой живот, смотря мне в глаза.

— У тебя тоже есть шрамы твоих битв, — тихо произнес он. — И у меня — своих. Так нужно, хоть это и больно.

Он поднял меня с колен, взял на руки и отнес на кровать, ложась рядом. Быстро разувшись, я прижалась к нему, желая раздеть его. Пока Джейми целовал мои губы, моя рука тянулась к его воротнику.

— Позволь мне снять с тебя одежду.

— Эх, англичаночка, на что там смотреть. — Джейми явно волновался. — Но как хочешь, что найдешь — то твое.

Он не стал искать пуговицы, а просто стащил с себя сорочку, не расстегивая ее. Она присоединилась к моему платью, его одежде и нашей обуви на полу. Джейми отодвинулся, показывая себя.

Наконец я смогла увидеть его! Я задержала дыхание от нахлынувшего чувства и тотчас же принялась изучать Джейми. Его тело будто излучало свет, хотя я знала, что это лишь отражение света от свечи.

Что изменилось за это время? Все — и ничего. Джейми всегда был высок и подтянут, и он остался таким. Мышечный рельеф стал еще краше: кожа, казалось, прилегала к телу плотнее — загар только способствовал этому впечатлению, — линии мышц четко прорисовывались, и в целом Джейми был еще симпатичнее, чем тогда. Он был словно сгустком энергии и силы, несмотря на высокий рост и возраст, и это было еще привлекательнее, чем раньше, когда он был слегка нескладным.

Загар, приобретенный, конечно, не на пляже, лег очень красиво и ровно: тело было золотистым, а лицо и шея, получившие больше солнечных лучей, — почти бронзовыми. Бедра и ноги, особенно в паху, были мраморными с голубыми венозными прожилками. В паху торчал кустик жестких волос. Впрочем, не только он. Джейми желал меня.

Я перевела глаза на его лицо, и он гордо произнес:

— Видишь, англичаночка, я честен с тобой, как и обещал.

Я смутилась — в который раз за вечер — и почувствовала, что на глаза откуда ни возьмись набегает влага.

— И я.

Подавшись к Джейми, я почувствовала, что он берет мою ладонь. Он был сильным, как я и хотела. Его тело возбуждало, и меня пробрала дрожь. Я потянула его на себя, но Джейми поднялся и сел на постели. Тогда я тоже села.

Будучи вновь растерянными и неловкими, мы молчали и смотрели друг другу в глаза — удивительно прекрасная возможность после стольких лет разлуки! Мы были одни в комнате, это правда, но были одни в том смысле, что заполнили ее своими ощущениями и прежде всего желанием. Оно материализовалось, окутывая нас невидимой аурой. Я ощущала восторг и страх одновременно, бешеное биение сердца и боль желудка, как будто была на «американских горках».

Не выдержав, я хрипло спросила Джейми:

— Тебе тоже страшно?

Он удивился.

— Мне? Мне-то не страшно — зачем тебя бояться? А вот ты — да, боишься. Вон мурашки. Замерзла или правда страшно?

— Все сразу. — Я была как девочка.

— Иди ко мне, англичаночка, — засмеявшись, Джейми потянул одеяло, чтобы раскрыть постель.

Слегка согревшись под одеялом, я все равно не переставала нервно дрожать. Легший рядом Джейми был горяч.

— Да ты сущий кипяток! — Я прижалась к нему и почувствовала жаркую волну его тела.

Он растянул губы в растерянной улыбке.

— Ну да. Вообще-то это мне должно быть страшно.

Джейми привлек меня к груди, обнимая. Я водила рукой по его коже, и под моими пальцами один за другим появлялись мурашки, топорща рыжие волосы.

— Помнишь, — шептала я, — в нашу первую ночь мы очень боялись, и ты сказал тогда, что лучше будет, если мы коснемся друг друга. И взял меня тогда за руки.

Я нашла его сосок, тронула, и он вздрогнул.

— Да, конечно… Коснись меня так еще…

Он сжал меня в объятиях.

— Коснись и дай мне коснуться тебя, — серьезно проговорил он.

Он ощупывал меня, держа мою грудь в ладони. Теперь и он начал дрожать.

— Англичаночка, — горячо говорил он мне на ухо, — когда мы только поженились и ты стояла там такая красивая, вся в белом, я думал только о тебе, только о том, как ты снимешь с себя все эти кружева и будешь со мной в постели.

— А сейчас? Ты хочешь меня, Джейми? — Я тронула губами ложбинку над ключицей.

У него была солоноватая кожа, и можно было слышать запах дыма, исходившего от волос, но все перебивал запах мужского тела, манящий и возбуждающий.

Джейми тронул меня своей твердой плотью, и я все поняла без слов.

Я прижалась к нему, вожделея его. Я была готова раскрыться для него, чтобы он утолил жар своего тела в моей влаге. Я хотела принадлежать ему, хотела, чтобы он дал мне забыться в восторге.

Его руки, сжимавшие мои ягодицы, его вздрагивающие бедра выказывали, что он страстно желал меня, и мне хотелось, чтобы он быстрее проделал со мной все, что хочет, не тратя времени на предварительные ласки.

Но я не могла прямо сказать ему об этом, и Джейми тоже молчал. Мы слишком долго жили порознь и спали с другими людьми, чтобы можно просить о таком. Еще слишком рано и — слишком поздно.

Но я могла дать понять ему, чего хочу, с помощью языка тела, установившегося когда-то между нами. Он сжимал мои ягодицы, и я сделала то же самое, с силой обхватив их округлости, и подставила губы для поцелуя, но он тоже резко подался ко мне, желая поцеловать.

Удар был такой силы, что я заплакала. Я выпустила его тело, откатилась и схватилась рукой за нос.

— Ой!

— Боже, англичаночка, я ударил тебя?

Он встревоженно смотрел на меня.

— У меня, наверное, сломан нос, — пожаловалась я.

Он осторожно отвел мою руку и погладил переносицу.

— Нет, что ты, ничуть не сломан. Если он сломан, сразу натекает лужа крови, а сам нос противно хрустит. Так что все хорошо.

Я провела пальцем под ноздрями, но не обнаружила там ни кровинки.

Боль проходила, и я не стала придавать этой досадной случайности большого значения. Важно было другое: на мне лежал Джейми, касаясь меня твердым мужским началом.

Мы не шевелились, вслушиваясь в дыхание друг друга. Затем он вздохнул, взял оба мои запястья в ладонь и поднял их над моей головой. Я не двигалась, лежа под ним.

— Дай губы, англичаночка. — Он наклонился ко мне.

Свеча стояла за его спиной, и я не могла видеть света, когда он целовал меня. Джейми казался мне призрачным, и в то же время я ясно ощущала его массивное тело на своем. Он касался меня нежно, но все настойчивее, и я раскрыла губы. Его язык вошел в меня.

Я не сдержалась и укусила его.

— Джейми… Ох, Джейми! — шептала я в его губы.

Больше ничего я не могла сказать и подалась навстречу ему, замыкая свои бедра на его бедрах. Делая это, я кусала его плечо.

Он издал горловой звук и с силой вошел в меня, заставив меня закричать, как девственницу, становящуюся женщиной.

Изгибаясь под ним, я приказала:

— Не останавливайся! Продолжай, да, продолжай!

Он повиновался, подчиняясь моему желанию, совпадавшему с его желанием, и стиснул мои руки сильнее, входя в меня все глубже и настойчивее, не желая прерывать этого неистового движения ни на миг.

Затем Джейми отпустил мои руки и упал на меня. Я была неподвижной под мощной массой его мускулистого тела.

Пискнув, я попыталась завертеться, но он укусил мою шею.

— Не двигайся, — обжег он бурным дыханием мое ухо.

Я послушалась, потому что он придавил меня к кровати. Обоих нас била дрожь, а поскольку он лежал на мне, я не понимала, кто дрожит больше и чье сердце бьется сильнее.

Мое лоно отозвалось на его движения, и я затрепетала под ним в сладких судорогах. Он был готов присоединиться ко мне.

Джейми не отпускал моих бедер, но вытянулся на руках, удерживая так свое тело, выгнув спину. Он закрыл глаза и откинул голову, а затем очень медленно взглянул на меня, наклонив голову. Свеча осветила влагу на его щеках — то ли пот, то ли слезы.

— Клэр… Боже, Клэр…

Он содрогнулся и жалобно застонал, изливая в меня семя. Я благодарно откликалась на его спазмы, отвечая ему тем же, сливая свою плоть с его плотью в экстазе.

Он какое-то время еще держался на вытянутых руках надо мной, но потом опустился на меня и замер.

Когда я пришла в себя после удовлетворенного забытья, положила ладошку на его грудь, чувствуя, как мощно бьется сердце в его груди.

Я шепнула с иронией:

— Как на велосипеде, когда по кочкам едешь.

Я прильнула к Джейми как когда-то, положив голову ему на плечо, перебирая завитушки его волос на груди, ослепительно рыжие, с золотистым отливом.

— У тебя теперь больше волос, чем было. Видал?

— Ммм, англичаночка, я не веду им счет. — Джейми клонило в сон. — Скажи, а те… велоси…педы, у них сколько волос?

Я не ожидала такого вопроса.

— Как когда, по-разному бывает, — ответила я, смеясь. — Просто… кажется, у нас все получилось. Я думала, что забыла, как это делать.

Джейми удивленно скосил на меня один раскрытый глаз.

— Ты знаешь, англичаночка, я не знаю, кем нужно быть, чтобы запамятовать такое. Я, конечно, не мастер этих дел, но и не профан.

Мы долго лежали не шевелясь, просто слушая дыхание друг друга. Грудь Джейми мощно вздымалась; я смотрела на него как на неизведанную землю, требующую пристального внимания и исследования. Мне предстояло снова узнать его, уже знакомого и родного. Любое его движение фиксировалось моим вниманием, что было неудивительно: я лежала прижавшись к нему.

Дождь все не утихал, но его шум был плохо слышен нам, приглушенный каменными стенами. Много лучше мы слышали шаги и голоса жителей нижнего этажа. Там кипела своя жизнь, веселая и громкая: мужчина посмеивался, а женщина-кокетка уверенно шутила и, видимо, всячески привлекала внимание к своей персоне.

Джейми пошевелился.

— Ты была права, англичаночка. Нам не следовало сюда приходить, — виновато проговорил он.

— Нестрашно. — Я и правда не видела здесь ничего вызывающего. — Честно говоря, я не думала провести эту ночь в борделе, но если уж на то пошло, то это можно перетерпеть.

Минутку раздумывая, я все же спросила:

— Джейми, скажи… ты ведь не держишь этот бордель, правда?

Он вздрогнул от неожиданности, обидевшись.

— Англичаночка… за кого ты меня принимаешь?

— Лучше скажи сам, кто ты. — Я не сдерживала накопившихся наблюдений и сейчас высчитывала Джейми. — Увидев меня, ты теряешь сознание — с чего бы? Внезапно тянешь меня в подвал таверны, а оттуда летишь во весь дух, потому что тебя в чем-то подозревают местные пьянчуги, да еще и прихватываешь с собой какого-то непонятного китайчонка. А потом мы прячемся от погони в публичном доме! Кстати, мадам Жанну ты знаешь давно и очень хорошо, судя по всему.

Джейми не знал, как реагировать: ему было смешно, но в то же время он был раздосадован. Пока он краснел, я продолжала:

— А потом… потом ты говоришь, что ты ужасный человек и что я очень рискую, связываясь с тобой. И все равно тащишь меня в койку. За кого же тебя принимать?

Джейми расхохотался.

— Да, англичаночка, я ужасный человек. Но подозрения пьянчуг неоправданны. Я вовсе не сводничек, как они изволили выразиться.

— Слава богу. — Я решила сразу задать все волнующие меня вопросы и выпалила: — Ну так все-таки, кто ты теперь, Джейми? Расскажешь, чем занимаешься? Или мне нужно гадать, пока не угадаю?

— Что ж, погадай. Это интересно. — Джейми не потерял самообладания, что свидетельствовало о том, что он уверен в себе и, возможно, поделится хотя бы частью своих тайн со мной.

Я тоже не растерялась и выкладывала свои мысли в порядке их появления. Джейми слушал, заложив руки за голову, и скалился.

— Во-первых, я могу сказать, что, хоть и работаешь в печатне, ты не печатник.

Он ухмыльнулся.

— Ну-ка, ну-ка, излагай.

Я пихнула его в бок.

— Ты подтянутый и мускулистый. В твоем возрасте немногие выглядят так. Никакого пузика от выпитого эля, хотя и часто бываешь в тавернах.

— В тавернах я бываю часто, твоя правда. Но я ем в основном там, поэтому и не жирею. А многие любители эля живут у женушек под боком и едят куропаток. Не знаю, что ешь ты, но кушаешь неплохо.

Он ущипнул меня за попку. Я, будто бы обиженная, замахнулась для удара, но Джейми увернулся, хитро смеясь.

— Так, продолжим. Не оправдывайся, ты меня сбиваешь. Итак, ты подтянутый и мускулистый, не в пример другим печатникам.

Джейми укоризненно взглянул.

— Будто ты знаешь других печатников, англичаночка.

— Ммм, нет. — Я уже прорабатывала другие версии. — Можно еще попробовать разбой. Но как-то не верится, что ты в ночи с ножом в зубах останавливаешь перепуганных прохожих.

— Тоже нет, — оборвал меня Джейми, широко улыбаясь. — Еще?

— Мошенничество?

— Не угадала.

— Та-а-ак, что там еще. — Я вошла во вкус и начала перечислять самые невероятные вещи, какими, по моей мысли, мог бы заниматься Джейми. — Карманник? Слишком мелко, ты любишь размах. Процентщик? Не-е-ет. Морской волк? У тебя морская болезнь. Но если она прошла, то, разумеется, это самое вероятное. Эдинбург все-таки портовый город. Похититель, жаждущий выкупа?

Мне надоело фантазировать, и я решительно заявила:

— Раньше ты был предателем, но я не решаюсь отнести это к профессиям и способам заработка.

— Англичаночка, я самый предательский предатель из всех существующих. Не так давно мне снова напомнили об этом.

— Кто?

— Суд, а после тюремщики, — нахмурился Джейми. — Я ведь подстрекал к мятежу и сам был мятежником. Не так давно.

— Знаю.

Ошарашенный Джейми вскинул брови.

— Откуда тебе это известно?

— О, твоей англичаночке многое известно о тебе, рыжий шотландец. — Я наслаждалась произведенным эффектом. — Как-нибудь раскрою ведовские секреты. Скажи лучше, с чего ты живешь?

— С печатной мастерской.

— И получаешь сребреники, числом тридцать?

— Не совсем так, скорее теряю: шесть арестов за призыв к восстанию и два ареста имущества в течение двух лет. И это только в последнее время. Но судьи все равно остались с носом: нет доказательств.

— А если найдут?

— Ну-у… Разное может быть: прикуют к столбу позора, выпорют, посадят в тюрьму, сошлют в колонию… — Джейми перечислял, казалось нимало не заботясь содержанием слов. — В конце концов, повесят, что вряд ли.

— Ох, тогда я спокойна за твою судьбу, — отозвалась я раздумчиво.

В предвкушении встречи я не до конца продумала все и не озаботилась будущим Джейми, полагая, что того, что я буду рядом, вполне хватит для беззаботной жизни.

Джейми посерьезнел.

— Я говорил, что ты рискуешь.

— Да… — Я издала вздох.

— Ты… уйдешь?

Я увидела, как он напряженно схватил одеяло и зажал в кулаке — даже побелели золотистые от загара пальцы.

— Что ты. — Я тоже была напряжена, но попыталась придать голосу спокойствие. — Неужели ты думаешь, что я прыгну в твою койку и уберусь назад в свое время? Нет уж. У меня нет такой гнусной цели. Я хочу жить с тобой… если ты не против. — Насчет последнего я все-таки не была уверена вполне.

— Если я не против!

Джейми запыхтел, усаживаясь на постели, и коснулся моих ладоней.

— Англичаночка, пойми ты, наконец… Когда я смотрел на тебя, нагую, когда прикоснулся и сообразил, что ты не пригрезилась мне… Даже не могу объяснить, что со мной стало тогда. А сейчас ты говоришь, что я могу быть против. Как же я могу прогнать тебя, когда снова обрел?..

Он с натугой проглотил слюну.

Я ласково стала гладить его по лицу, проводя по скулам и бороде.

— Ты и не прогонишь меня, потому что я хочу быть с тобой. А я никогда не уйду от тебя. — Увидев, что Джейми растрепан, я легонько поправила его огненную шевелюру. — И пусть ты мне изменял или набирался элем так, что не мог потом подняться, — это все равно.

Джейми вздрогнул, и я вместе с ним.

— Что такое?

— Видишь ли… — он запнулся и недоверчиво посмотрел на меня, взвешивая слова.

— Что мне нужно видеть?

— Видишь ли, я печатно распространяю мятежные мысли. Но этого мало, чтобы прожить.

— Ну разумеется. — Я похолодела, ведь пришло время для признаний Джейми, которых я так ждала. Хватит ли у меня сил услышать правду? — Выкладывай уже.

— Я — контрабандист, — Джейми сказал это почти виновато. — Тяжеловато, зато прибыльно.

— Ты — контрабандист? — не поверила я. — Чем же ты промышляешь?

— Преимущественно виски. Отчасти ром, французские вина, ткани — батист, например.

— Теперь ясно… — протянула я. Все складывалось: Джейми неспроста нашел мистера Уиллоби в доках Эдинбурга и не просто так написал ту статью. — Так вот что связывает тебя с мадам Жанной?! — вскрикнула я, осененная догадкой.

— Ну конечно. Мадам Жанна — француженка. Она знает, когда из Франции доставят новую партию товара, и предоставляет в распоряжение свой подвал. Часть она покупает у нас — ведь публичному дому тоже нужно вино, — а часть перепрятывает. За той частью приходим мы, когда нам удобно, и тогда оно попадает в Англию и в другие страны.

— Джейми, а… — Я боялась спрашивать.

Он нахмурился.

— Прекрати, англичаночка. — Он сощурился, уязвленный подозрением.

— Прекратить что? Я подумала… — Я пыталась быть холодной и уравновешенной, хотя ответ был более чем исчерпывающий.

— …что не только мадам Жанна моя клиентка, но и я ее, да?

Джейми ждал ответа.

— В общем, да. Хоть это и не мое дело.

— Точно?

Он обнял меня за плечи.

— Так не твое дело, англичаночка? — пробормотал Джейми.

— Не мое. — Я тоже бормотала, сглатывая. — И если хочешь, то вполне можешь…

— Нет, я хочу только тебя.

Мы слились в поцелуе. Удивительно, но тело помнило Джейми лучше, чем мой мозг. Думая о его словах, переживая, ища объяснение его поступкам, мучаясь бесчисленными вопросами, я не могла дать волю своему желанию. Расслабившись и отдавшись на волю случая и Джейми, я почувствовала, что мной управляет желание и страсть, и тело инстинктивно искало объятий после долгой разлуки. Мы снова были единым целым.

— Знаешь, сейчас я боялась больше, чем тогда, после свадьбы. — Я тихо поделилась сокровенным, глядя, как бьется пульс Джейми на горле.

— Да? Англичаночка, ты боишься меня? — Он прижал меня к себе, словно проверяя, как я отзовусь.

— Я боюсь не тебя. — Я коснулась его шеи пальцем и одновременно губами. — Тогда… я хотела покинуть тебя, я не думала, что нам суждено вечно быть вместе.

Джейми издал удивленный звук.

— Да ты и бросила меня. И пришла опять. И это самое главное. Что может быть важнее твоего возвращения?

Мне захотелось увидеть Джейми. Он дремал и с закрытыми глазами походил на большого кота. Ресницы, которые я наконец видела воочию, были такими, какими столько раз снились мне: темные на концах и ярко-рыжие, почти бесцветные у самых глаз.

— Когда мы впервые были вместе…

Его ресницы дрогнули и открыли синь глаз, прятавшуюся под ними.

— Я думал, что так будет всегда. И запомнил тоже навсегда.

Дождь в ту ночь так и не перестал. Характерные звуки с нижнего этажа не помешали нам уснуть обнявшись.

Впрочем, как следует мы так и не уснули. Мне очень хотелось выспаться, но этому мешал страх — страх того, что я проснусь без Джейми. Он, казалось, тоже не мог спать по той же причине. Кроме того, наши объятия были тем, что также мешало спать, — мы с Джейми чувствовали друг друга.

Ворочаясь во сне, мы вольно и невольно касались друг друга, будто танцуя. Тела вспоминали ночи, проведенные вместе. Среди самой ночи в торжественной тишине Джейми повернулся ко мне лицом, и я тоже повернулась к нему. Эта ночь, как и все предстоящие, была нашей от начала и до конца. Утомленные и счастливые, мы с замиранием сердца постигали таинство любви.

Я нежно повела рукой по его бедру. Нащупав шрам, я легонько пробежала по нему пальцами, будто спрашивая, что произошло.

Джейми со вздохом накрыл мою ладонь своей, произнося только одно слово:

— Каллоден.

Смерть. Тщета. И ужас расставания, забравшего меня, казалось, навсегда.

— Я всегда буду с тобой. Никогда не уйду, — пообещала я.

Свеча давно догорела, и Джейми скрывал мрак. Он наклонился ко мне, целуя — поцелуй был похож на касанье крылышка бабочки, — и лег снова на спину. Рукой он придерживал мое бедро.

Вскоре Джейми завертелся, снимая с меня одеяло. Я почувствовала холод комнаты — очаг тоже давно погас, — но он сменился теплотой ладони Джейми. Он затих, и я не могла понять, чем он занят. Насколько я могла видеть в темноте, Джейми смотрел на мою руку, которая покоилась на одеяле. По правде говоря, темнота скоро должна была рассеяться: неясное марево, обычное перед рассветом, уже заполняло воздух за окном, обещая восход. В этом неверном свете моя рука выглядела серой.

Я ответила Джейми на языке тела. Он погладил мои пальцы, ласкающие его.

— Как она выглядит? — Я сразу поняла, что речь о Бри. — На кого она похожа? Вот руки, чьи они — твои или мои? Можешь описать ее?

Я могла видеть руку Джейми, лежащую рядом с моей. Изящная, с длинными пальцами и плоскими сочленениями, аккуратными ногтями, она таила в себе силу.

— Скорее мои, — хрипловато произнесла я.

Нижний этаж давно спал, но мой голос звучал глуше дождя за окном.

Я расставила пятерню и ткнула ее Джейми под нос, будто он мог хорошо увидеть ее в темноте.

— Руки Бри длинные и красивые. Больше моих. И шире, правда, есть изящный изгиб возле запястья. — Я показала на руке Джейми. — А пульс как у тебя, в том же месте.

Джейми лежал очень тихо, не шевелясь. Стук его сердца можно было чувствовать одним пальцем.

— Ее ногти квадратные, как у тебя. — У меня были овальные. — А на правой руке кривой мизинец, представляешь? У моей мамы был такой же, — я знала это по рассказам дяди Лэмберта, — и у меня такой.

Я потеряла мать в пятилетнем возрасте. Конечно, я почти не помнила ее. Зато палец всегда напоминал о ней — это было едва ли не единственным, что связывало нас напрямую. Мне хотелось рассказать Джейми все-все, рассказать так, чтобы он зримо увидел Брианну, и я продолжила показывать.

— Здесь точно так, — я вела пальцем от виска Джейми к щеке. — Глаза, брови и ресницы точь-в-точь как у тебя. Нос… фрэзеровский. — Я улыбнулась. — Рот широкий, как твой, но нижняя губа чуть больше, как у меня. Подбородок острее, чем мой. В Бри шесть футов роста, — гордо заявила я.

Джейми безмолвно удивился, и я пихнула его коленом.

— Ноги очень красивы — длинные, как твои, но девичьи.

— А такое есть? — Он приложил руку к моему лицу и указал на висок, где билась жилка. — А махонькие ушки, а?

— Она жаловалась, что лопоухая.

Эта деталь заставила меня вспомнить настоящую Бри — живую, слегка взбалмошную, но очень красивую девчонку, и я поняла, что сейчас зарыдаю навзрыд.

— У нее сережки в ушах, ты ведь не против? — Нельзя было раскисать, и я лихорадочно начала говорить. — Фрэнку не нравилось, он считал, что проколотые уши — дешевка, а я поначалу не знала, что делать, и разрешила на шестнадцатилетие. Знаешь, я сама ношу серьги, все ее подружки носят, это модно, и я сочла, что было бы нечестно запрещать…

— Все правильно. — Джейми насильно оборвал меня, иначе бы я впала в истерику. — Ты все сделала правильно. — Он обнял меня нежно и крепко. — Ты прекрасная мать, это уж наверняка.

Я не сдержала слез, рыдая без звука. Джейми гладил меня по спине, уверенно приговаривая:

— Все правильно. Ты все сделала правильно.

Через несколько минут я успокоилась.

— Ты родила от меня, mo nighean donn. — Он поцеловал мою голову. — Теперь нас ничто не разлучит. Дочь в надежном месте, ей ничто не угрожает, а мы вечно будем вместе. После казавшейся вечностью разлуки, — добавил он.

Джейми отпустил меня и положил голову рядом с моей.

— Брианна. Брина. — Он произнес оба имени, словно раздумывая, какое выбрать, затем набрал воздуха в легкие и тихонько выпустил его.

Он спал улыбаясь. Улыбка была счастливой. Я облегченно закрыла глаза и тоже провалилась в сон.

У меня была привычка просыпаться резко, не отходя ото сна. Конечно, приобретению ее способствовало то, что, с одной стороны, я была врачом, а с другой — мамой. Вздрогнув, я вспомнила, что нахожусь в публичном доме Эдинбурга. С крыши глухо падали капли дождя. На улице было свежо — кто-то приоткрыл окно. Пахло этой дождевой свежестью и теплым фрэзеровским духом.

Даже не взглядывая на постель — а мои глаза были еще закрыты и я чутко вслушивалась, — можно было понять, что она пуста и Джейми не лежит подле меня. Зато кто-то ходил недалеко от кровати, стараясь заглушить шаги. Я послушала еще, повернувшись туда, и стала смотреть.

Светало. Неясное предрассветное свечение понемногу рассеивало сумрак, но цветов еще не было — только силуэты. В комнате находилась фигура, чьи линии были четко обрисованы. Это был Джейми. Он достал из-под умывальника известный сосуд и стоял перед ним, так что я могла любоваться Джейми со спины.

У него были небольшие красивые ягодицы, казавшиеся беззащитными, когда он стоял спиной. Линии тела были великолепны: неведомый художник прорисовал мужественный рельеф изгибов. Позвоночник выгибался под мышцами, давая возможность понять, как устроено это волшебство. Спина была исполосована зарубцевавшимися шрамами.

Джейми, видимо, почувствовал мой взгляд и обрадованно обернулся, хотя до этого был занят своими мыслями.

Я не знала, что нужно говорить, и молча улыбнулась ему, глядя в глаза. Он также улыбнулся, разделяя мое чувство. Не говоря ни слова — слова были не нужны, — он сел на постели рядом со мной; я услышала, как скрипнули пружины кровати. Джейми протянул руку, и я дала ему свою.

— Как спалось? — Я глупо нарушила нашу тишину, не зная, как следует вести себя.

Он ухмыльнулся.

— Вашими молитвами. А тебе?

— И мне так же.

Было свежо, но от Джейми исходило тепло.

— Тебе не холодно?

— Нет.

Мы умокли, восстановив общение языком улыбок. Занимался рассвет, и первые лучи солнца касались окна нашей комнаты. Теперь мощную фигуру Джейми можно было рассмотреть, и это было куда лучше тоскливых воспоминаний и невозможности дотянуться до него. Солнце увеличивало его загар, придавая телу бронзовый оттенок. В этом свете Джейми был еще величественнее, чем вчера, и еще красивее.

— Ты выше, чем тогда, — очарованная зрелищем, пробормотала я.

Джейми был в хорошем настроении и взглянул на меня, как птица — одним глазом.

— А ты и вовсе миниатюрная, англичаночка.

Он взял меня за запястье.

Я почувствовала сухость во рту.

— Когда-то ты задал мне вопрос… Известно ли мне о том, что происходит с нами.

О, я очень хорошо помнила этот вопрос! И Джейми тоже, потому что его глаза потемнели.

— Да. — Он снова взял меня за руку. — Что происходит, когда мы в постели и я трогаю тебя.

— Тогда я ответила, что неизвестно.

— И мне.

Джейми спрятал улыбку, загнав ее в уголки рта.

— Мне и сейчас неизвестно. И все же…

— И все же это происходит каждый раз, когда мы вместе, правда? — Улыбка снова расцвела на его губах.

Да, это была правда. Как человек инстинктивно чувствует бомбу подле себя, так я чувствовала Джейми — властно и сильно. Но на сей раз это было по-другому: нас связывала Бри, и мы говорили о ней ночью, чтобы вызвать ее образ, присоединить также и ее к себе. Но утреннее пробуждение внесло что-то новое в наши отношения.

— Брианна тому ли причиной?

Джейми сжал мою руку.

— Ты думаешь, что мы спим, потому что у нас общий ребенок? — Он нахмурился. — Нет, этого было бы слишком мало. — Джейми поспешил исправиться: — То есть я не хочу сказать… что я не признателен тебе.

Он пристально взглянул мне в лицо. Я увидела, как на кончиках его ресниц вспыхивают маленькие солнышки, по одному на каждой — это встающее солнце бросало свой свет.

— Дело в том, что я хотел бы непрестанно смотреть на тебя, англичаночка. Это захватывающее занятие — видеть, какой ты стала, и вспоминать, какой была. Глядеть на линии подбородка, например. И на всякие другие. — Джейми положил руку мне на затылок и стал водить свободным пальцем по мочке уха. — Ушей, к примеру. Они такие же, как и были. Или вот волосы. Моя каштановая головка — mo nighean donn.

Он говорил очень тихо, гладя мои локоны.

— Ну, уже не вся каштановая.

Возраст давал о себе знать, и, хотя я еще не поседела, волосы уже постепенно меняли свой цвет, становясь светлее, золотистее, теряя насыщенный темный пигмент; местами сверкали серебряные нитки.

— Это похоже на бук: идет дождь, и капли катятся на кору, пробегая по листьям. — Он провел по волосам сверху вниз. Удивительное сравнение. Как и все в Джейми.

Я коснулась его бедра и не смогла не провести по шраму.

— Я совершила фатальную ошибку, когда ушла, — сдавленно промолвила я. — Бросить тебя на верную смерть… Я все время думала об этом, и мне было очень стыдно и горько.

И мой поступок, и мысли о нем были ужасными.

— Я очень старался, чтобы меня убили. Но, как видишь, этого не произошло, хоть я и старался изо всех сил. — Джейми ухмыльнулся, говоря об этом периоде своей жизни с юмором. Я попыталась улыбнуться, понимая, что на самом деле это бравада, что за ухмылкой прячется перегоревшая горечь и боль. — Что ж, видимо, я плохо старался. — Он оглядел шрам будто бесстрастный врач или будто этот шрам был на теле кого-то другого. — Тот англичанин тоже очень старался, идя в штыковую атаку.

Теперь была моя очередь пристально изучать след на его бедре.

— Это был штык?

— Да, англичаночка. Распорол штыком. Потом там начал скапливаться гной.

— Да, это было написано в журнале лорда Мелтона. Отправив тебя домой тогда, он написал, что ты не выживешь и умрешь по дороге. Мы нашли этот документ.

Я сильно схватила колено Джейми — и чтобы справиться с нахлынувшими чувствами, радостью и волнением, и чтобы еще раз ощутить рядом с собой его живое тепло.

Он вскинул брови.

— Отчасти так и было. Те, кто снимал меня с повозки в Лаллиброхе, думали, что я отдал богу душу. Да я и сам так думал.

Джейми насупился, как грозовая туча. Ему было нелегко вспоминать.

— Меня везли двое суток. Адская дорога, скажу я тебе, англичаночка! Меня бил озноб и мучила горячка — иногда все вместе. Когда временами вижу это во сне, всегда просыпаюсь в поту…

Сено, оно было повсюду — телега была полна им, и оно лезло мне за шиворот. Я был исколот, и к тому же меня мучили вши, кусая до крови. Но самое веселое было то, что я считал каждый ухаб на дороге, а их было предостаточно. Тогда мне казалось, что лучше умереть, чем продолжать такой путь, непрестанно терзаясь от боли.

— Ужасно. — Я отдавала себе отчет, что нужно сказать что-то другое или уж промолчать.

Джейми сделал вид, что пропустил мимо ушей мое восклицание.

— Всю дорогу я представлял, как отомщу Мелтону за то, что он не убил меня. Только это меня и держало на свете.

Я издала нервный смешок, и Джейми посмотрел на меня с осуждением.

— Джейми, пойми, мне не весело. — Я чувствовала необходимость оправдаться. — Я расплачусь, если буду реагировать как-то иначе, прости. А к чему плакать, когда все закончилось и мы снова вместе?

— Конечно, я не сержусь.

Он крепко пожал мою ладонь.

— Я… мне… Мне казалось, что произошло неминуемое и что я ничего не смогу исправить, — вздохнула я.

Казалось, словно я оправдываюсь, тем самым еще раз предавая Джейми.

— Я знаю, я должна была узнать, что с тобой… Поверь, я никогда не забывала тебя, я бы не смогла забыть…

Я всегда думала о тебе…

— Не мучайся, англичаночка. — В голосе Джейми не слышались обида или великодушие. Он погладил мою ладонь. — Я все понимаю. Я не мучаюсь прошедшим, так что ты не должна переживать.

— Но если бы я… — Я потупилась, разглядывая смятые простыни. — Если бы я тогда оглянулась… Мы бы могли встретиться раньше!

Джейми молчал. Мы думали об одном и том же — о том, сколько времени провели в разлуке, и о том, можно ли было этого избежать. Джейми выдохнул и поднял меня за подбородок.

— Когда это раньше? После Каллодена? Когда я должен был спасать свою шкуру и не имел возможности устроить тебя в безопасное место? А если бы ты умерла? Я ведь не мог гарантировать того, что у нас будет еда и жилище. А болезни? Нет, я бы не смог. И потом — неужто бы ты бросила дочь?

Он будто ждал ответа, покачивая головой.

— Я ведь сказал тогда, чтобы ты ушла. И чтобы забыла обо всем. Это было правильно. Ты не должна была нарушать моего приказа. Я все понимал, когда отдавал его.

— Но… можно было бы…

Я слабо пыталась возразить, хотя понимала, что Джейми поступил тогда мудро. Сейчас он ласково поцеловал меня, чтобы я не продолжала дальше. Я почувствовала колкость его щетинок.

Наконец комната осветилась не призрачными рассветными лучами, а настоящим солнцем. Цвета и краски вернулись, и Джейми был медно-бронзовый — щетина, пробивающаяся сквозь загар.

Он снова глубоко вздохнул.

— Конечно, можно. Можно было бы. — Джейми сделал ударение на «бы» и посмотрел мне в глаза, твердо говоря: — Не нужно все время возвращаться мыслями к этому, англичаночка. Мы живем сейчас, и смотреть нужно вперед. Даже если у нас будет только эта ночь и это утро, мне хватит и этого.

— А мне нет! — Мой протест прозвучал комично.

— Ненасытная! — Джейми захохотал.

— Какая есть.

Я перестала нервничать, по крайней мере, мне уже не было так мучительно больно, потому что я повинилась Джейми и он простил меня или хотя бы не осудил. Можно было расспросить о том, чем кончилась та поездка на телеге.

— Как ты доехал тогда?

— Да, я не договорил. — Джейми сощурился, смотря на шрам. Перед его взглядом мысленно вставали события той жаркой поры. — Я всем обязан Дженни. Помнишь ее?

Дженни была сестрой Джейми. Внешне она ничем не походила на брата, будучи намного ниже его ростом и имея темный цвет волос, но характер у нее был такой же упрямый, как и у Джейми.

— Она заявила тогда, что не позволит мне умереть, — слегка смутился Джейми, говоря о таком проявлении сестринской заботы. — Не позволила, подумать только… Я не очень-то верил, но она не спросила моего мнения.

— Узнаю ее.

Уф, Джейми был окружен заботой моей золовки! Это многого стоило. Я была уверена в Дженни Мюррей — она бы вызвала на бой все темные силы, если бы это потребовалось.

— Ох, она кормила меня всякими порошками и пилюлями, которые должны были избавить меня от горячки, обтирала припарками и обворачивала компрессами, но все было напрасно: пошел отек, из раны шло зловоние… Потом она почернела и стала загнивать. Намеревались отнять ее.

Джейми говорил об ужасных вещах спокойно, даже отстраненно. Поначалу я удивлялась, но потом вспомнила — разве врачи не делают того? Правда, разница была в том, что говорим так о чужих ранах.

— И не отняли. Почему же? — Профессиональный интерес соседствовал во мне с беспокойством.

Он ладонью поднял наверх космы, лезшие в глаза.

— Эуон. Он категорически запретил. Не хотел, чтобы в семье стало калекой больше. Говорил, что не потерпит, чтобы мне отрезали ногу, мол, хоть он и безногий, но я должен ходить на своих двоих, хватит с меня и всего, что произошло.

В глазах Джейми появилась горечь, и я поняла, что с него и правда хватит. Произошедшего хватило бы не на одного человека. Здесь Эуон понял все верно.

— Ну, Дженни и взялась за дело. Попросила троих арендаторов держать меня, чтоб не дергался, а сама взяла тесак и посрезала всю гниль вплоть до кости. Ошпарила кипятком и перевязала.

У меня вырвалось восклицание. Не знаю, смогла ли бы я поступить так же.

Джейми позабавил мой ужас.

— Веришь ли, это возымело действие.

Я почувствовала горечь во рту.

— Но ты мог потерять ногу!..

— Да. Но Дженни все зашила. Говорила, что не позволит умереть, — не позволила. Она вообще многое говорила: что не позволит потерять ногу, что будет заставлять меня двигаться…

Он вскинул одно плечо.

— Многое говорила, всего не перечислишь. Когда я дослушал наконец, пришлось выкарабкиваться оттуда, куда я попал или мог попасть. Другого она бы и не позволила.

Джейми улыбнулся, и я тоже облегченно рассмеялась, теперь по-настоящему, не нервно.

— Она и правда заставила меня двигаться, чтобы я не жалел себя. Наказала Эуону, чтобы тащил меня на прогулку. В потемках, правда, чтобы было не так стыдно, а то бы всякий испугался: шутка ли — двое хромоножек плетутся по дороге, один с деревяшкой вместо ноги, другой с палкой!

Я представила это себе, и здесь мои глаза увлажнились. Было трогательно думать, что эти люди, поддерживая друг друга, честно шли по дороге, борясь со стыдом и болью…

— Скажи, это правда, что ты жил в пещере?

Джейми удивился.

— Откуда ты знаешь? Об этом тоже есть в твоих документах?

— Почти. Эта история передавалась из уст в уста — прямо легенда! Горцы были горды тобой. Или будут — как знать?

— Легенда? Я? — Джейми явно смутился, однако же был горд услышанным. — И вся шумиха только потому, что я жил в пещере? Думаю, что этого маловато для легенды. Слишком глупо.

— Но это же еще не вся история! А тот твой договор с англичанами?! То есть не с ними, но в результате которого тебя выдали им, а твоя семья получила деньги, назначенные за твою непутевую голову?

Джейми покраснел.

— Понимаешь… Я не страшился тюрьмы — вряд ли бы она сломала меня. А потому…

— Джейми, да ведь ты мог кончить на виселице! По сравнению с этим тюрьма — сущая шутка! И тем не менее ты сделал это!

Мне хотелось задать ему хорошую трепку, хотя это было очень глупо. Разумеется, он заслуживал взбучки, но не двадцать же лет спустя.

Он рассудительно ответил:

— А что мне было делать? Торчать в этой дурацкой дыре, как отшельник? О нет, англичаночка, я вовсе не отшельник. Тем более что те англичане были так глупы, что неплохо заплатили, лишь бы сцапать меня. А что мне — если можно продать себя за мешок золота, почему бы не сделать этого?

Джейми победно просиял, радуясь проделанному. Мне очень хотелось осуществить свое желание задать трепку и в то же время хотелось броситься ему на шею. Но я придержала свои желания и запустила руки не в глаза Джейми, а себе в волосы, пытаясь причесаться.

— Какой же ты продажный. — Я злилась, но говорила примирительным тоном. — И Бри еще гордится таким отцом!

— Что-о?

Он не верил своим ушам, опешив и уставясь на мой рот, словно размышляя, как уместились там эти слова. Я невольно растянула губы в улыбке.

— Ты ведь совершил героический поступок.

Эти слова я произнесла уже искренне, безо всяких подколок.

— Англичаночка… — Джейми совсем смешался.

Он стал яростно теребить шевелюру. Это был верный знак того, что я застала его врасплох, — он делал так в минуты растерянности или раздумий.

— Понимаешь, англичаночка, это не героизм, — с расстановкой заговорил Джейми. — Это не героизм, если не можешь видеть голодных глаз Дженни, Эуона, детей, арендаторов, их семей… У меня не было другой возможности помочь им. — Он посмотрел мне в глаза, ища поддержки. — В такой ситуации тебе безразлично, кончится дело виселицей или чем другим. Судя по тому, что ты рассказывала тогда, меня вряд ли бы вздернули. Да если бы и так — что с того? Я все равно поступил бы так, как поступил, без раздумий. Так что никакой я не герой, если вы так думали.

Он отвернулся, пряча лицо.

— Ясно, — повременив, сказала я.

Джейми бросил испытующий взгляд в мою сторону.

— Да?

— Ну а как же. Как бы ты еще мог поступить, Джейми Фрэзер? Уж я тебя знаю, — закончила я не без гордости за него.

— Точно? — улыбнулся Джейми.

— А то! — Впервые с моего появления в Шотландии я могла сказать что-либо настолько определенное.

Джейми хотел что-то сказать в ответ, но его прервал раздавшийся стук — стучали в дверь нашей комнаты.

— М-м-м, хотелось бы верить, что это дружественные нам силы — мадам Жанна или на худой конец служанка. Впрочем, с равной возможностью это может быть и констебль. В любом случае мы семейная пара и ничего предосудительного не делали.

Он лукаво прищурился.

— Ты смутишь их голой натурой?

Я попыталась спросить как можно быстрее, потому что Джейми уже взялся за ручку двери.

— Их? Их ничто не смутит, тем более в таком месте.

Он гордо осмотрел свою голую натуру, найдя ее вполне удовлетворительной для смущения кого бы то ни было, и все-таки решил променять мужскую непосредственность на кусок холста, служившего нам полотенцем.

В дверях стоял какой-то мужчина, и я сразу спряталась под одеяло, не желая светить телом. Если бы там на самом деле был доблестный блюститель порядка, не думаю, что одеяло бы помогло мне остаться незамеченной, так что как ни крути, а я поступила довольно глупо. Тем более что на Джейми было надето не намного больше.

Голос, принадлежавший вошедшему, был удивлен и прозвучал соответствующе.

— Джейми?

Да, я знала, кто был обладателем сего голоса! Подтверждая догадку, я высунула нос из-под одеяла.

— Он самый, — съехидничал Джейми. — Забыл, как я выгляжу? Или не можешь узнать меня без одежды?

Это был его зять, Эуон. Джейми жестом пригласил его войти, что тот и сделал.

— Видеть-то я вижу и вижу, что это ты. А еще вижу, что находишься ты… гм… в таком месте.

Эуон Мюррей, это и правда был он. Разумеется, он выглядел старше, чем я его помнила, — на голове серебрилась седина, на лице было множество морщин, — да он и был старше. Но Джо Эбернети сказал все верно: не прошло и двух минут, как я наложила теперешний образ Эуона на образ из своих воспоминаний.

— Я искал тебя, и вот поиски привели меня сюда. В печатне ты не ночевал — это сказал твой помощник. А еще — славный малый! — он дал мне этот адрес, мол, Дженни адресует письма на твое имя сюда. — Эуон подозрительно осматривал комнату, проверяя, какие еще сюрпризы она таит.

— Удивил ты меня, зятек! — Джейми в это время поправлял холстину, скрывающую его наготу. — Местные девушки сказали, что ты здесь, но я не поверил…

— Эуон, ты ошибаешься, — смиренно заверил Джейми.

— Да что ты?! Что ж, обрадую Дженни, а то она проявляет сестринскую заботу о тебе: говорит, что негоже так долго быть без женщины. А ты, оказывается, не грустишь. И здоровье твое в порядке. А что, Эуон-младший тоже где-нибудь здесь, веселится с девочками?

— Его и не было здесь.

Эуон-старший уже не гневался — он не на шутку испугался:

— Как? Не было, говоришь?

— Конечно нет! Неужели я бы потащил сюда мальчонку? Ему ведь четырнадцать! Нет, на такое меня не хватило бы.

Эуон тяжело опустился на единственный в комнате стул.

— Видишь ли, Джейми, я уже не знаю, на что тебя хватило бы, а на что — нет, и кого куда ты таскаешь. Уже не знаю. Раньше знал.

— На что ты намекаешь?

Джейми резко бросило в краску.

Эуон взглянул на кровать и отвернулся, увидев, что она не пуста. Джейми нервно улыбнулся и язвительно произнес:

— Присутствие дамы требует сохранять приличия. Тебя нужно представить. Прошу…

С этими словами он взялся за одеяло.

— Не нужно! — Бедняга Эуон мгновенно вскочил со стула и отошел подальше от кровати, чтобы не видеть, кто там.

— Отчего же не нужно? Очень даже нужно. Прошу любить и жаловать — моя жена…

— Кто-о-о? — Эуон оторвался от скромного интерьера, который разглядывал, чтобы спрятать глаза. — Твоя жена — девица из публичного дома?

— Отнюдь. — Я не выдержала и вступила в разговор: все равно рано ли поздно Эуон увидел бы меня.

Он метнул взгляд на кровать.

— Сколько лет, сколько зим. — Я тоже занервничала и потому махала рукой, говоря неестественно бодро. — Как поживаете?

Когда Джейми увидел меня после двадцатилетней разлуки, он потерял сознание. Эуон впал в ступор. Было очевидно, что они держат меня за призрак, мираж, галлюцинацию, плод воображения, результат умственного расстройства, признак душевной болезни — словом, за что угодно, кроме меня самой. Разумеется, они и представить себе не могли, что я вернусь, и вернусь в обличье живой, настоящей женщины, могущей говорить с ними. Наверное, так реагируют люди, увидевшие привидение.

Эуон не мог вымолвить ни слова, хватая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Какие-то звуки ему все же удалось извлечь из себя, но они не были похожи на слова. Джейми злорадствовал.

— Думаю, я вознагражден за нанесенные тобой обиды, — изрек он, наливая Эуону бренди — тот никак не мог прийти в себя.

Эуон щедро полил свои штаны бренди — до того дрожали его руки, — но отхлебнул оставшееся в стакане и наконец смог говорить членораздельно, хоть и не совсем понятно.

— Ты… Как… — Он пожирал меня глазами, отчаянно пытаясь объяснить себе мое появление.

— Я обязательно расскажу, но только не сейчас.

Джейми одобрительно кивнул. Мы совсем не подумали об этом, говоря обо всем, кроме того, как получше представить мое возвращение публике.

— Ваш сын, Эуон… Кажется, я не имею чести быть с ним знакома? — вернула я разговор в прежнее русло.

Старший Эуон понемногу оправлялся.

— Он исчез на той неделе, в пятницу. Сбежал из дому. На столе — записка: «Еду к дяде». — Он отхлебнул еще бренди, прокашлялся, очистил нос и снова взглянул на кровать. — Он поступает так не впервые. — Отец младшего Эуона явно искал сочувствия.

Это значило, что он уже вполне может обойтись без нашей помощи, раз справляет физиологические потребности и даже говорит на отвлеченные темы. Слава богу, а то бы мне пришлось доказывать, что я не умею проходить сквозь стены и снимать с плеч собственную голову, как это делают привидения. Джейми уселся подле меня. Он переживал за судьбу пропавшего парнишки и говорил рассудительно, ища, за что бы зацепиться:

— Шесть месяцев тому назад я поручил его Фергюсу, чтобы тот отвез его домой. Больше младшего Эуона я не встречал. Он точно написал, что едет ко мне?

— Других дядь не имеем, — пробурчал Эуон, вливая в себя остаток бренди.

— Фергюс? У него все хорошо?

Фергюс был француз, сирота. Мы пользовались его услугами в Париже — тогда он был мелким карманником, — а позже он прислуживал Джейми.

— Да, более чем. Конечно, сейчас он чуточку другой, чем ты его помнишь, но Фергюс чертовски красив. — Джейми был занят размышлениями, когда я встряла в разговор, но все же с увлечением рассказал все, чем я интересовалась. — Он будет чрезвычайно рад видеть тебя, англичаночка. — Джейми хмурился мыслям, одолевавшим его, но не выпускал моей ладони из своей руки.

Эуон, не вытерпев, принялся ходить по блестящему полу.

— Лошади при нем нет. Следовательно, разбойники не позарятся на его добро, — успокаивал он себя.

— Джейми, когда вы впервые пришли сюда, как попали в Эдинбург? По суше, по морю или вы обошли лиман?

Джейми насупил брови, вспоминая.

— Я тогда не забирал парня из Лаллиброха, у меня были там другие дела. Он и Фергюс прошли перевал Кэрриарик, а я был над Лох-Лагганом, там мы и встретились. Потом все вместе спустились через Струан и Уим… Да, мы не хотели идти через Кэмпбелл и пошли на восток, через Форт возле Донибристла.

— Думаешь, сейчас он сделал то же самое? Других путей он не знает?

Джейми раздумывал.

— Не знаю, может, и знает. В любом случае ему известно, что на побережье опасно.

Эуон опять заковылял по комнате. Руки его были сцеплены в замок за спиной.

— Ну и получит же он у меня! Ходить несколько месяцев не сможет, не то что из дому улепетывать!

Эуон-старший сурово хмурился. Значит, парнишка был тот еще сорванец.

— Считаешь, что таким образом дуралей прекратит каверзничать? — В голосе Джейми все-таки послышались сочувственные нотки. — Эуон, когда ты знал, что тебя выпорют за какую-то проделку, ты что же, пытался избежать наказания или делал что считал нужным?

Эуон уселся, но не успокоился.

— Нет, конечно. Да только папаша чувствовал себя спокойнее, когда порол меня.

Он невольно улыбнулся, а Джейми рассмеялся от такого честного признания.

— Мальчишка не пропадет, поверь. — Он встал, беря штаны, и от его движения упало полотенце. — Я расспрошу знакомых. Если он здесь, мы найдем его.

— Я с тобой. — Эуон бросил быстрый взгляд на кровать, где лежала я, и тоже поднялся со стула.

Казалось, Джейми на миг неудовлетворенно скривился, сомневаясь, но потом он взял рубашку и сказал:

— Идет. — Он уже нацепил на себя сорочку и согласился, уже когда натянул ее на тело. — Англичаночка, ты будешь здесь — иначе нельзя, — нахмурившись, проговорил он.

— Буду, потому что мне нечего надеть. Вчера я отдала платье, а нового не принесли, хоть мы просили мадам Жанну найти что-нибудь к утру. Хотя бы по этой причине я буду здесь.

Для Эуона услышанное стало еще одним потрясением — слишком много для одного утра. Но на этот раз он озадаченно молчал, только и всего.

— Хорошо, англичаночка, я напомню ей. — Джейми задумался, прикидывая, сколько он будет в отлучке. — Видишь, у нас безотлагательное дело. Оно займет…

Он пожал мне руку, не став договаривать.

— Я с радостью остался бы с тобой. Но не могу, сама видишь. Будь добра, подожди меня. — Он говорил мягко.

— Конечно. Так я уж точно никуда не уйду. — Я указала на полотенце, служившее Джейми одеждой в момент прихода Эуона.

Я услышала, как топот мужских сапог отдаляется от моей комнаты. На смену ему пришли разнообразные звуки просыпающегося дома. Эдинбуржцы вставали засветло, поэтому обитатели места, где я находилась, по праву могли считаться сонями, хотя, разумеется, это было связано со спецификой их работы, слишком своеобразной, чтобы быть общепринятой.

Постепенно открывались окна, наружу выливались помои, внутрь входил утренний воздух. В холле говорили, входили и покидали здание. Дом просыпался, потягиваясь всеми членами и издавая треск и скрип. Ступеньки поскрипывали под ногами сновавших служанок, где-то зажгли камин, и очаг в моей комнате пылал теплом.

Я снова прилегла. Конечно, мне бы хотелось еще побыть с Джейми, но нужно было и обдумать происходящее, а также произошедшее и могущее произойти. Думая, я чувствовала, как приятно болят бедра и расслаблено мое довольное тело.

Сейчас я представляла человека, разыскавшего утерянную драгоценность, скорее даже человека, которому преподнесли эту драгоценность в закрытой коробке. Можно сколько угодно ликовать по поводу находки, но нельзя точно быть уверенным, что в коробке именно твоя драгоценность, да и что она вообще там есть.

Разумеется, я хотела знать все-все о Джейми: чем он жил после меня, где бывал, что думал, чем занимался, с кем общался? Пережив Каллоден, он не мог не измениться — на его месте изменился бы любой. Значит, все это время он как-то жил, и жил совсем не просто, будучи Джейми Фрэзером. Это было ясно и без размышлений; я думала об этом еще до путешествия к камням. Но думать и видеть — это разные вещи.

Мне казалось, будто я запомнила Джейми неподвижным, однотонным, хотя и ярким — подобно насекомому, попавшему в янтарь и застывшему в нем навсегда. Но я не знала того, как перемещалось это насекомое, как летало, как двигались его крылья, — все это я смогла узнать только благодаря работе Роджера с архивными документами. Тогда насекомое обрело дух и плоть, стало деятельным и зашевелилось, разбивая камень. А теперь и вовсе перемещалось с бешеной скоростью, так, что тяжело было ухватить взглядом движение крылышек.

Я не знала еще очень многого: что происходит в Лаллиброхе, как поживает Дженни и ее дети. Это предстояло узнать. Эуона я уже видела, но увижу ли всех остальных? Горы Шотландии должны были обезлюдеть после Каллодена. Что стало с родовым гнездом Фрэзеров? Почему он не там?

И — что немаловажно — что сказать родным Джейми? Ведь я буквально свалилась с неба. Я попыталась придумать несколько более или менее удовлетворяющих объяснений, но понимала, что это зависит не так от меня, как от того, как объяснил это Джейми. Как по мне, то вполне можно было сказать, что я погибла при Каллодене, то есть после того, что произошло под Каллоденом. Потеряла все и умерла голодной смертью, была замучена англичанами и еще что-нибудь в этом роде.

На самом деле это было не таким уж и жизненно важным. Отвечу, когда меня спросят, вот и все. Мне куда больше хотелось подумать о занятиях Джейми, точнее о его контрабандной деятельности. Интересно, как долго и как серьезно он промышляет этим? Разумеется, шотландцы не гнушаются этим родом занятий, для них он естественен, подобно угону скота, так что в этом смысле Джейми настоящий шотландец. Но нельзя забывать и о том, что его неоднократно судили, а это грозило обвинением в подстрекательстве, принимая во внимание его печатную пропаганду.

Теперь ясно, почему он печатался под псевдонимом, — на это были причины, и, наверное, их было больше, чем я могла предположить. Мадам Жанна, увидев Джейми, назвала его по имени, я запомнила. Следовательно… следовательно, существует контрабандист — и мятежник — Джейми Фрэзер и печатник Александр Малькольм! Получается, всю издательскую деятельность Джейми осуществляет этот Малькольм, якобы совершенно другой человек. Неглупо придумано.

Да, Джейми Фрэзер, каким я его запомнила, чуть выше или чуть ниже ростом, был и есть. То, что он есть, подтверждали наши ночные и утренние разговоры; здесь Джейми был прав — этого времени хватило, чтобы удостовериться в том, в чем я хотела. Теперь же передо мной стояла куда более сложная задача — узнать, кто еще есть в Джейми, кроме Малкольма.

В дверь тихо постучали.

«Наконец-то пришла служанка! Хоть можно поесть и одеться», — думала я, усаживаясь в кровати.

— Не заперто.

Только спустя минуту дверь отворилась, но отворилась ровно настолько, чтобы можно было заглянуть в комнату не заходя. Очень осторожно, будто улитка после дождя, в дверном проеме нарисовалась голова. Ее владелец — а это был парень — был лопоухим брюнетом; шевелюра свисала ему на глаза. В целом он был вполне хорошеньким. Здоровенные, вполлица, глаза делали его похожим уже не на улитку, а на оленя. Паренек увидел меня, лежащую на кровати, и не решался войти.

Я тоже не знала, как вести себя, и молча глядела на него, пока он косил на меня из-за двери.

— Это вы… живете с мистером Малькольмом? — изрек олененок.

— Ну, я, — ответила я, подумав, что глупо скрывать очевидное, тем более что этот парень, видимо, что-то знал о Джейми.

Я не могла сообразить, с кем говорю. Кажется, он напоминал кого-то, но кого — я не могла вспомнить. Я не могла понять и того, что он делает здесь. Вряд ли он был сотрудником борделя. Возможно, ищет Джейми? Тогда тем более как мне стоит говорить с ним? Я решила спросить напрямик:

— Ты кто?

Он снова повременил с ответом, но все же представился:

— Я — Эуон Мюррей.

— Кто-о-о?

От неожиданности я села на постели, забыв о том, что не одета. Хорошо, хоть опомнилась и успела натянуть на себя одеяло.

— Иди-ка сюда. Как ты здесь оказался? Зачем пришел?

Расспросами и повелительным тоном я напугала его больше: малец хотел дать деру, пока не поздно, и уже намеревался было приступить к осуществлению своего желания.

— Не двигайся! — Я хотела вылезти из кровати, замотавшись в одеяло. Увидев мою ногу, стоящую на полу, Эуон-младший и в самом деле остолбенел.

— Войди в комнату.

Я снова забралась в постель, чтобы не смущать его. Парнишка, робея, бочком прошел в дверь.

Эуон-младший был тощий и нескладный — шесть футов в высоту и девять стоунов в весе. Он очень походил на отца, но бледностью лица напоминал Дженни. Парнишка стеснялся и своего визита, и моего общества, но когда он понял, что под одеялом на мне ничего нет, а он стоит так близко, он густо покраснел и наконец выдавил из себя цель визита:

— Я за… Я пришел к моему… к мистеру Малькольму. — Младший Эуон усердно рассматривал пол.

— Дяди Джейми нет.

— Ага…

Теперь парнишка был похож на журавля: он отставил ногу, словно хотел вжать ее в себя, как это делают птицы. Он по-прежнему смотрел вниз, не зная, что говорить и как вести себя в обществе женщины своего дяди, на которой ничего нет под одеялом.

— А где… — Он, конечно, хотел спросить, где Джейми, но тут, как на грех, он поднял глаза на кровать — и замолчал.

— Дядя Джейми ушел искать тебя вместе с твоим папой. Где-то с полчаса тому назад. Ты опоздал.

Эуон-младший ошалело посмотрел на меня, так же как и его отец, когда увидел меня.

— Отец? Он приходил сюда? Вы знакомы?

— Ну конечно. Я знаю его не первый год, — не подумав, поведала я.

Да, Джейми мог быть скрытным, когда хотел, не в пример своему племяннику. Бедный парнишка! На его долю за короткое время выпало слишком многое. Во-первых, он посетил публичный дом. Во-вторых, увидел женщину, с которой спит его дядя, да еще и почти голую. В-третьих, узнал, что отец отправился за ним в Эдинбург. В-четвертых, ужаснулся тому, что и отец, подобно дяде, водит знакомства с гулящими девками. Наконец, в-пятых, он почувствовал отвращение от того, что узнал эти постыдные тайны членов своей семьи и был вынужден прикоснуться к ним. Вся эта гамма чувств, от робости до отвращения, отразилась на его личике, и я поняла, что мои последние слова были лишними.

— Эуон, ты не так понял меня. То есть я хотела сказать, что… Мы с твоим отцом… то есть с твоим дядей…

Я совсем запуталась, и мальчишка все более округлял глаза, пока не метнулся к двери, уже распахнув ее.

— Эуон!.. — Мне мучительно хотелось сгладить впечатление от сказанного, но я не знала, как это сделать.

Парень остановился в дверях, стоя ко мне спиной. Я видела, как трогательно розовеют его уши, улавливая солнечные лучи.

— Тебе правда четырнадцать? — Я не придумала ничего лучше.

Тут Эуон повернулся и гордо заявил:

— Мне почти пятнадцать. Исполнится через полмесяца. — Он покраснел опять, думая, что моя реплика содержит какой-то унизительный намек. — Мне достаточно лет, чтобы… чтобы понимать, где я нахожусь.

Эуон-младший наклонил голову на худой шейке, чтобы поклониться мне.

— Не принимайте на свой счет, мэм. И если дядя… я хотел сказать… — Паренек не смог подобрать слова и решил прекратить свои мучения: — Рад встрече, мэм. Мое почтение.

Он наконец юркнул в дверь, оглушительно хлопнув ею, словно с силой ставя точку на этом досадном инциденте.

Я захохотала, упав на постель. Разумеется, мальчонку было жалко, но ситуация вызывала улыбку. Старшему Эуону придется несладко — нужно ведь объяснить, откуда он знает девок из публичного дома, да еще и не первый год. Но почему Эуон-младший пришел именно сюда, в бордель? Судя по его испугу, это его первое посещение заведений подобного рода. Но откуда-то он знал, что Джейми бывает здесь.

Возможно, его направил Джорджи, поскольку Джейми не было в печатне? Скорее всего, нет. Значит, маленький Эуон откуда-то знает это, но откуда? Быть может, его дядя повелел ему искать себя здесь?

Но тогда… Тогда Джейми было известно, что Эуон-младший отправился к нему! Почему же он не сказал этого его отцу? Старший Эуон — его закадычный друг, друг детства. Или так нужно ради какой-то не ясной мне цели?

Мои размышления прервали — я опять услышала стук.

— Пожалуйста. — Я надеялась, что наконец смогу позавтракать, и уже предвкушала, как поставлю поднос поудобнее.

Когда в комнату сунул нос младший Эуон, я была вынуждена задрать голову, так как смотрела в дверной проем на высоте пяти футов, а паренек оказался выше. Сейчас я все-таки надеялась увидеть служанку, а потому посмотрела, как и в прошлый раз, но все равно не угадала — вошел мистер Уиллоби.

Сказать, что он вошел, было бы натяжкой, потому что китаец буквально вполз на четвереньках. Я не горела желанием его видеть, а потому строго спросила:

— Ты-то что здесь делаешь?

Памятуя рассказы Джейми, я подоткнула под себя и одеяло, и простыню, сев на кровати.

Мистер Уиллоби подполз на фут к постели и бахнулся головой об пол, отвесив мне нижайший поклон. И еще раз. Звук был глухим, я ужаснулась. Мало того, что мне было неприятно видеть такое раболепие, так еще и неизвестно было, чем все это кончится.

— Немедленно встань! — распорядилась я, потому что китаец уже занес голову, чтобы снова ударить ею.

— Тысяча извинений. — Мистер Уиллоби уселся, опираясь на колени, и молча смотрел на меня.

Мне вовсе не хотелось, чтобы он тысячу раз стучал головой об пол, даже если так было нужно: я видела, что ему было плохо с похмелья. С него бы стало и трех поклонов. Тем более что мерить расстояние до пола лбом пагубно влияло на здоровье — на китайском лбу уже образовался ушиб.

— Ничего страшного не произошло. — Я на всякий случай отодвинулась от него. — Я не сержусь.

— Тысяча, тысяча извинений! — возопил мистер Уиллоби. — Жена, Дзей-ми сказать — жена. Его жена, моя госпожа. Наконец жена, не грязная девка.

— Спасибо… — Я была польщена. — Дзей-ми — это Джейми Фрэзер, ты так его называешь?

Китаец опустил голову в знак согласия и тут же пожалел об этом: вероятно, она затрещала, потому что он зажмурился, как от боли. Странно, неужели стучать ею об пол было проще?

— Почтенная госпожа, первая жена. Дзей-ми просить извиниться. И Тьен Чо — покорнейший слуга.

Мистер Уиллоби поклонился, на этот раз не коснувшись пола. И все же это было тяжело для него, потому что он не отнимал рук от головы.

— И Тьен Чо, покорный слуга, — счел нужным представиться он, ударяя себя в грудь, — жест, понятный во всех странах.

Такая рекомендация меня позабавила: будучи госпожой, я не имела множество слуг, а тут еще и покорнейший.

— Я рада видеть тебя, — сказала я ободряюще.

Китаец улегся на пол.

— Госпожа повелевать И Тьен Чо. Госпожа ходить по И Тьен Чо, да?

— Нет уж, этого не будет. Джейми рассказал мне все про «ходить». Нет, не нужно, — я решительно пресекла его попытки получить свою долю удовольствия.

И Тьен Чо хитро ухмыльнулся, его глаза еще больше сузились, и зрачки блестели черными жучками. Я тоже улыбнулась.

Он сел, снова замышляя что-то. Его волосы торчали ежиком и правда делали его похожим на зверька.

— Я мыть госпожа?

Вот еще!

— Никаких «мыть». Чтобы послужить мне, поди кликни служанку — она должна прийти с завтраком. — Про одежду я предпочла умолчать. — Хотя погоди. Знаешь что, расскажи-ка мне, откуда ты знаешь Джейми. Если это возможно. — Я не хотела навязываться.

Китаец собрался с мыслями.

— Год назад, еще год. — То есть два, сообразила я. — Моя ехать Китай, нет кушать. Спал бочка. — Он вытянул руки, показывая обод бочки, чтобы я лучше поняла.

— То есть ты ехал зайцем… м-м-м… бесплатно?

И Тьен Чо молча согласился.

— Корабль, большой. Доки. Моя красть еда. Красть бренди, пить бренди. Моя пить очень много, потом спать, спать сыро. Моя умирать, о! Дзей-ми моя найти.

Поведав историю своего знакомства с Джейми, китаец опять указал на себя.

— Моя служить Дзей-ми. И служить госпожа.

Он осторожно нагнул корпус, кланяясь, хотя это далось ему нелегко. Так же осторожно его туловище приняло обычное положение.

— Зачем же ты столько пьешь? Можно пить, но не напиваться. — Он улыбнулся, не понимая. — Нельзя пить много бренди, — терпеливо пояснила я. — Тебе же плохо от него. Но я не смогу сейчас помочь тебе.

Я не взяла с собой ни таблеток, ни порошков — ничего. Поздно жалеть об этом.

— Госпожа не переживать — моя есть хорошие яйца.

— А-а-а, это хорошо, что хорошие…

Я была бессильна понять, что он хотел сказать этим. Было ли то мужское бахвальство или виной всему бренди?

Вполне возможно, что китайцы связывают общее состояние здоровья с половыми органами. Тогда мне точно стоит остерегаться покорнейшего слуги. Вдруг он захочет продемонстрировать качество своих яиц на мне, как знать? Невольно я стала шарить глазами по комнате, ища что-нибудь потяжелее.

Пока я подозревала И Тьен Чо в нехороших намерениях, он достал белый шелковый мешочек, находившийся у него в рукаве (тот был тоже шелковый, только синий; нельзя не сказать, что шелк был очень красив). Оттуда выкатились шарики, больше, чем обычные, но меньше тех, которыми играли в бейсбол, — они были как раз такие, какими обычно бывают яички мужчин. Материалом служил отполированный зеленоватый камень.

— Хорошие яйца. — Китаец начал катать их, держа оба в одной ладони.

Что-что, а звук, с которым они перекатывались, был хорош — приглушенное щелканье, да и цвет радовал глаз.

— Кантон, жадеит в полоску. Отличный хороший яйца, здоровье.

— То есть полосатый жадеит приносит здоровье? Я правильно понимаю? Такие шарики полезны для здоровья? — уточнила я.

И Тьен Чо радостно затряс головой, не преминувшей немедленно разболеться. Тогда он положил шарики между пальцев руки и принялся вращать их в разные стороны. Я засмотрелась, как они бегают в руках китайца. Было видно, что он проделывал это много раз.

Он увидел мою заинтересованность и стал показывать второй рукой на ладонь с шариками.

— Туловище — одна часть, одна рука — все части. Голова, живот, печень, почки… — Мистер Уиллоби перечислял органы и части тела, показывая, где находятся точки, отвечающие за работу этих органов и частей. — Шарики бегать — ничего не болеть.

— Да уж, в плане удобства они могут поспорить с «алказельцером»…

Китаец вспомнил о животе, и мой живот живо отозвался, издав соответствующий звук.

— Госпожа хотеть кушать. — Звук, разумеется, не укрылся от слуха покорнейшего слуги.

— Да, хотеть, и хотеть очень сильно. — Я решила воспользоваться обещанием И Тьен Чо «служить госпоже». — Пожалуйста, попроси кого-нибудь принести мне завтрак.

Радуясь возможности проявить усердие, он мигом спрятал шарики, дающие здоровье, встал и ответил, кланяясь:

— Моя служить госпожа, моя идти просить.

Бедняга честно пошел, правда, на выходе слегка промахнулся и ударился о дверь.

Наверное, было глупо рассчитывать на его помощь. Даже если он знал здесь кого-то и даже если бы ему дали завтрак для меня или принесли мне по его просьбе, ему нужно было преодолеть целую лестницу, а то и спуститься на первый этаж, что в его нынешнем состоянии было непосильно.

Очевидно, я должна была взять судьбу в свои руки, иначе ко мне весь день будет кто-то ходить, а я буду прятаться под одеяло, стесняясь своей наготы. Я выглянула за дверь — там никого не было. Тогда стащила одеяло, натянула его на себя и, прикрыв таким образом свое тело за неимением другой одежды, покинула комнату.

На этаже, где мы ночевали, было три комнаты. Обитателей двух других я не увидела, зато заметила, что наверху находятся стропила, то есть это был чердак. Тогда отсутствие соседей объяснялось просто: там жила прислуга, занятая сейчас утренними хлопотами.

Внизу были слышны звуки разговора. Я учуяла запахи, среди которых ясно различила запах жареного мяса. Живот дал санкцию спускаться вниз, потому как сэндвич и миска супу — это слишком мало для двадцати четырех часов с лишком.

Я придала одежде — или тому, что ее заменяло, — если не приличный вид, то хотя бы сколько-нибудь удобный для меня. По крайней мере, грудь была закрыта, а что конец одеяла тащился по полу, то я взяла его в руку.

Мясо жарили на первом этаже. Оттуда же доносилось звяканье посуды и звук пережевываемой еды. Я открыла дверь, попав в длинную комнату, служившую здесь столовой.

Разумеется, завтракали только девушки и женщины. Всех было около тридцати, и большинство сидели почти голышом, впрочем, кое-кто был в платьях. Мое появление не осталось незамеченным: одна из девушек, сидящая в конце стола, помахала мне рукой, показывая, что для меня есть место.

— Новенькая? — Она рассматривала меня с профессиональным интересом. — Мадам, вообще-то, принимает только до двадцати пяти, а тебе больше. Но мордочка твоя хороша, так что не переживай — все получится. Да уж, наверное, получилось, раз ты ходишь в одеяле.

— Да, смазливенькая, зубы белые, кожа в порядке… — вмешалась брюнетка, сидящая напротив нас. — Сиськи, кажется, тоже.

Она перегнулась через стол, взглядывая на верх одеяла. Невольно я оказалась в центре внимания.

— А вообще, не бери одеял и ни простыней, ни покрывал — мадам ругается. Ходи в своей рубашке, но с кровати не тащи, — консультировала девушка, позвавшая меня.

— И смотри, чтоб на белье ничего не оставалось. Это тоже не нравится мадам, да и с тебя высчитают потом. — Брюнетка следила за мной, пока я молча осматривалась по сторонам.

— Миленькая, как тебя звать? А то мы тебя усадили и заговариваем. Я, к примеру, Доркас, — низенькая улыбчивая девушка, похожая на булочку, встряла в разговор, — а это Пегги, — ею оказалась брюнетка, — а вот и Молли. — Блондинка Молли была позвавшей меня.

— А я Клэр, — кутаясь в одеяло, произнесла я.

Что ж, девушки сочли меня своей товаркой, а я не представляла, как разубедить их. Но сейчас превыше всего было мое желание плотно покушать. Объяснить все можно будет потом. Не обидятся же они, в самом деле, что я съела чей-то завтрак. Все желающие поесть были уже внизу, когда я пришла.

Мне даже не пришлось просить: Доркас, догадавшись, чего я хочу, вынула из шкафчика тарелку из дерева и поставила ее передо мной, одновременно указывая на тарелку, полную вкусно пахнущих колбас. Я мысленно поблагодарила поваров, постаравшихся на славу. Вне сомнений, я была готова съесть и менее вкусное блюдо.

«Отлично, не то что больничная еда». — Я поедала картошку, которая тоже была жареной, как и мясо, памятуя кафе по месту моей работы.

— Нелегко же тебе пришлось в первую ночь-то!

Это была Молли. Она показала куда-то на мое одеяло, и я ужаснулась, опустив глаза. На груди виднелись пятна крови. Судя по всему, и на шее тоже, потому что Молли смотрела и туда.

— Нос тоже немножко припух, — это Пегги посмотрела на мое лицо.

Тут она снова наклонилась ко мне, от чего бывшая на ней одежда упала на стол, нимало не смущая ее владелицу.

— Чай, больно? Не нужно терпеть такое. Если дело доходит до рукоприкладства, то визжи что есть мочи. У нас на этот случай есть Бруно. Мадам сама велит нам так поступать, она бережет нас.

— Кто есть?

— Бруно, привратник. — Доркас со смаком ела вареное яйцо. — Но вообще это у него прозвище. Он огромный, и силищи в нем что в медведе, потому и Бруно. А как его там величать по-настоящему? — Доркас запрокинула голову, ожидая ответа от всех. — Гораций, что ль?

— Теобальд. — Ответившая Молли произнесла имя Бруно-Теобальда нараспев, подчеркивая его редкость. — Джейни, эля нам еще! — Она кликнула служанку и обратилась ко мне: — У нас отменный эль, ты должна его попробовать. — Молли не была симпатичной, черты ее лица были неправильны, кроме четкой линии губ, но она неуловимо располагала к себе. — Пегги говорит верно. С такими клиентами мы дела не имеем. Но если мужчине хочется почувствовать себя главным, пощипать тебя да пошлепать — за чем же дело стало? Таких много, оно и понятно: не каждому доводилось на самом деле насиловать девушек, а вот почувствовать в своих руках жертву многие не прочь. Их нельзя гнать, они много платят. А выгонишь — сама потом заплатишь, раз не умела заработать. Но коль видишь, что дело худо, — не стесняйся, зови Бруно. Он ночью бдит. На, держи. — Молли прервала монолог, чтобы сунуть мне в руки кружку эля.

— Так-то, птичка, могло быть и хуже, — Доркас закончила осматривать меня и, видимо, не нашла ничего, стоящего беспокойства. — А между ногами, уж верно, болит и жжет? — Она лукаво посмотрела мне в глаза, понимая, что не ошиблась.

— Ой, девочки, ей стыдно! Вот это новость! — захохотала Молли, обращая внимание сидящих на мой конфуз. — А, вот я недотепа! Ты ж впервой так, наверное?

Я совсем смешалась от такого пристального внимания и от того, что не могла отвечать на их вопросы, так что пила эль молча, благо кружка была такой широкой, что закрывала мне пол-лица. Эль и правда был отменный, темный и крайне вкусный.

— Ладно, ладно, не красней. Никто из нас здесь не родился, так что стыдиться нечего. Давай ешь, и я отведу тебя к кадкам, мы там моемся. — Молли распоряжалась, касаясь меня рукой. — Попаришь свою мохнатую норочку и уже ночью сможешь снова принимать гостей.

— Кувшины, кувшины не забудь! — напомнила Доркас. — Они у нас на травах настояны. Как полезешь в лохань, добавишь чуток воды из кувшина, — проинструктировала она меня. — Это мадам их поставила — хочет, чтобы мы пахли душистым, а не смердели, как остальные шлюхи.

— Хорошие господа предпочитают хорошеньких девушек, а кому все равно, с кем спать, — милости просим в порт. Портовые девки не стоят за ценой, — вторила ей Пегги. По тому, как она старательно гнусавила, я поняла, что она цитирует мадам Жанну или по крайней мере подражает ей.

Товарки Пегги легли на столы от смеха, оценив шутку. Внезапно сама мадам возникла в дверях, находившихся в конце комнаты. Смешки затихли.

Хозяйка борделя, казалось, ничего не слышала, будучи крайне озабоченной, и растерянно смотрела по сторонам.

— Ша, стихните! — шикнула Молли при виде недовольной мадам. — Пришел клиент. В такую-то рань! Терпеть таких не могу, не сидится им дома, вот и волокут ноги сюда. Куда уж тут есть и пить — беги ублажать.

— Молли, не ной. Его возьмет Клэр. — Пегги убрала волосы с лица. — У нас правило: новенькая обслуживает тех, кого никто не берет.

— Знаешь что, хочешь совет? Когда мне нужно поскорее избавиться от клиента, я пихаю палец ему в задницу. Верное средство! Мигом кончает и уходит довольный. — Доркас заулыбалась, вспоминая свою хитрость. — Так что иди занимайся, а я оставлю тебе лепешку.

— Благодарю… — проблеяла я.

Краем глаза я увидела, что мадам Жанна заметила, что я сижу в конце стола. Она была слишком далеко, и я не могла слышать звука, но видела, как с ее губ слетело «О!».

— Зачем вы здесь?! — Она ринулась ко мне, пытаясь говорить как можно тише, но было поздно: многие девушки удивленно смотрели на нас.

— Спустилась, чтобы поесть, — ответствовала я.

Мадам держала меня за руку, видимо, желая оттащить от стола, словно непослушного ребенка, дорвавшегося до праздничного стола, предназначенного для гостей. Я понимала, что кончить завтрак мне уже не удастся, поэтому вытащила руку из ее цепких объятий и потянулась за элем, не теряя надежды его допить.

— Merde![9] — вскрикнула мадам Жанна. — Разве служанка не поднялась к вам?

— Она не приходила. Я осталась без еды и платья, — развела я руками, чтобы она убедилась, что, кроме одеяла, на мне ничего нет.

— Nez de Cleopatre![10] — Мадам не привыкла сдерживать эмоции. Несмотря на то что содержание ее возгласов было вполне приемлемым, интонации, взятые отдельно от слов, годились для площадной брани. — Я выпорю гадюку служанку! Тысяча извинений, мадам!

— Не стоит так беспокоиться. — Я была великодушна. — Меня угостили вкуснейшим завтраком, и я очень рада познакомиться с этими премилыми девушками. Благодарю.

Я отвесила поклон, стиснув одеяло в кулак.

— Мадам Жанна, я могу рассчитывать на платье?

Мадам утащила меня прочь из столовой, поминутно рассыпаясь в извинениях. Она просила простить ее, что мне пришлось провести утро так беспорядочно, включая компрометирующее знакомство, и отчаянно надеялась, что Джейми не узнает об этом. Мы поднялись на третий этаж, где находились владения портнихи. Ткань была свернута в рулоны — это были неначатые платья. Готовые же и полуготовые размещались на вешалках.

— Секунду. — Мадам куда-то исчезла. Я принялась осматриваться.

Посреди комнаты стоял манекен, утыканный булавками. Развешанные наряды впечатляли: здесь были ладно сшитые платья с огромными вырезами, выходившими за все рамки благопристойности, разнообразные пеньюары из эфемерных тканей и ночные рубашки.

То, что я сняла, скорее походило на платье-рубашку или рубашку-платье тонкого хлопка. Изделие отличалось низким воротом и своеобразной вышивкой — на груди, бедрах и ягодицах виднелись ладони, намекая, какие части женского тела наиболее привлекательны.

Подол не был подшит и волочился так же, как и мое одеяло, но здесь я хотя бы могла не бояться потерять одеяние.

Натягивая на себя новую одежду, я услышала голос мадам Жанны и бас какого-то мужчины. «Вероятно, это Бруно», — предположила я. Мадам снова была недовольна.

— Какая разница! Что мне до ее сестры! Жена месье Джейми сегодня утром не получила ни еды, ни одежды, соображаешь?

— Да полно, жена ли она? — загудел Бруно. — Что-то я сильно сомневаюсь…

— Знаю. И все же он представил ее как жену. Следовательно, мы должны относиться соответствующе, — властно положила конец сомнениям мадам Жанна. — А бедняжку Мадлен…

— Мадам, она ни в чем не виновата, — Бруно защищал девушку. — Об этом все говорят, неужто вы не знаете? Этим утром Изверг…

Мадам Жанна испустила испуганный вздох.

— Не может быть… Опять?!

— Именно, — помрачнел рассказчик. — Совсем недалеко, трактир «Зеленая сова». Убитая — сестрица Мадлен. Священник известил перед завтраком. Как здесь быть…

— Да, мне ясно, — дрожащим голосом произнесла мадам. — Разумеется, она не виновата. А убили… так же?

— Да, в том-то и дело, снова какой-то тесак или топор.

Вышибала заговорил так, как дети, когда пугают друг друга страшилками: тихо и заговорщически.

— Он снова отсек несчастной голову, а саму покойную нашли возле входа в ее комнату — так говорит священник.

Бруно зашептал:

— А голову, мадам, он прибил к доске над камином, чтобы она глядела в комнату. Когда это увидел хозяин, он потерял сознание.

Мадам Жанна последовала примеру неизвестного мне хозяина — об этом свидетельствовал звук, какой сопровождает упавшее тело. Я тоже изрядно испугалась. Недаром Джейми не хотел оставлять меня здесь…

Не желая больше быть свидетельницей разговора, не предназначенного для чужих ушей, я пошла туда, где находились говорившие. Это была гостиная. Мадам уже прилегла на диван. У ее ног находился коренастый, грустный донельзя мужчина.

Мадам Жанна заметила мое присутствие.

— Мадам Фрэзер, простите, ради бога! У меня и в мыслях не было мучить вас ожиданием, но… — она замялась, — но я узнала страшную весть.

— Это в самом деле очень страшно. Кто этот Изверг? — полюбопытствовала я.

— Вы уже знаете?

Вдруг мадам Жанна побледнела еще больше и в отчаянии заломила руки.

— Мой бог! Он будет взбешен!

— Кто? — я недоумевала. — Изверг?

— Да нет же, месье Фрэзер. Ведь ему же скажут, что вы остались без должного ухода, без ничего, к тому же вас сочли fille de joie[11]… Это позор!

— Нет, думаю, не стоит беспокоиться. Джейми не станет придавать значение таким мелочам. — Теперь утренний прием показался мне досадной мелочью. — Расскажите, кто он, Изверг.

— Рассказать?

Мой интерес озадачил Бруно. Я поглядела на него: крепыш, покатые плечи, руки до пола, низкий лоб — точь-в-точь горилла! Лучше вышибалы не найдешь во всем Эдинбурге, мадам Жанна угадала. Это занятие должно быть ему по душе.

Он посмотрел на мадам, ожидая ее согласия. В поле зрения мадам Жанны попали эмалированные часы на камине. Она одним махом села на диване:

— Черт побери! Я опаздываю!

Мадам убежала, махнув мне — то ли чтобы я оставалась, то ли чтобы нашла себе занятие.

— Точно. Его привозят ровно в десять, мы и запамятовали, — промямлил Бруно.

На часах было пятнадцать минут одиннадцатого. Я рассчитывала, что «им» занялась мадам Жанна, а привратник сможет поведать мне леденящую душу историю.

— Так кто такой Изверг?

Бруно охотно выполнил мое желание, и я услышала не одну устрашающую деталь кровавого действа, которым он щедро потчевал меня. На поверку Изверг был тем же, чем в свое время станет Джек Потрошитель: он убивал потаскушек секачом или чем-то подобным, иногда разрубая их на куски. Орудие убийцы явно имело режущее или рубящее острие, иначе бы ему не удалось достичь таких «повреждений», как называл их Бруно, на телах жертв. Но эдинбуржцы еще не знали, что деяния Изверга повторит Джек Потрошитель в Лондоне.

Пока местный охотник до мертвых женских тел орудовал уже два года, наводя ужас на девиц, торгующих собой, и держателей публичных домов, потому что две из восьми убитых были найдены мертвыми именно в домах терпимости. Остальные принимали клиентов на дому и были убиты прямо там. Все они жили одни, кроме одной девушки.

— Кто была эта девушка? — поинтересовалась я.

Рассказчик осенил себя крестным знамением.

— Монашка! — выпалил он, округлив глаза. — Сестра милосердия. Она прибыла из Франции. Кроме нее, с корабля сошли на берег монахини, чтобы из Эдинбурга добраться до Лондона. Так вот, никто не видел, куда она исчезла. Верно, ее выкрали, а потом убили. Нашли бедняжку ночью в грязном закоулке уже мертвую. — Бруно был потрясен случившимся и явно сочувствовал девушке.

— Над ней надругались? — Во мне говорил профессиональный интерес.

— Чего не знаю, того не знаю. — Он то ли действительно не знал, то ли оскорбился моим вопросом.

Правда, его вид свидетельствовал в пользу банальной физической усталости, что было неудивительно, если он не спал ночами.

— Мадам, простите, но мне пора, — сухо сказал он и вышел, отвесив поклон, словно и не было здесь никаких страшных рассказов.

Усевшись на кушетку, обитую бархатом, я попыталась оценить ситуацию трезво. Вне сомнений, мне это не удавалось: я никак не могла предположить, что жизнь публичного дома содержит столько тайн, подчас страшных. Жизнь кипела здесь и днем, и какая жизнь! Значит, мадам Жанна и Джейми недаром беспокоились за меня.

Оглушительный стук заставил меня подняться. Казалось, что дверь тотчас же разлетится на куски — такой силы он был. Стучавший не стал утруждать себя ожиданием и распахнул дверь настежь; это был красивый мужчина, привыкший распоряжаться. Он начал сыпать словами, произнося их со значительным акцентом, видимо, выговаривая мне за задержку.

— Мадам Жанны здесь нет. — Я не понимала, что он говорит, и решила направить гостя сразу к ней.

Акцент выдавал в нем иностранца, скорее южанина. Темноволосый, чернобровый, стройный и молодой, он был очень привлекателен, а строгость придавала ему неотразимость. Мой ответ раздосадовал его, и он собирался дать мне отповедь, как тут что-то произошло.

Страх, удивление, благоговение смешались воедино и отразились на его лице. Он побледнел.

— Миледи! — Неожиданно он пал на колени передо мной и, обхватив мои ноги, ткнулся мне в межножье.

— Что вы делаете?! — пытаясь высвободиться, вскричала я. — Отстаньте немедленно! Я не проститутка. Уйдите!

— Миледи! — не унимался он. — Бог явил чудо! Это вы! Вы снова с нами, вы здесь!

Блистая улыбкой — она была прекрасна, — он восхищенно смотрел на меня, не пряча слез. Я растерялась от такой пылкости, сочтя, что мужчина принял меня за кого-то другого, но, всматриваясь, узнала, кто этот незнакомец.

— Да это ты, Фергюс! — обрадовалась я узнаванию. — Фергюс, брось стоять на коленях, дай-ка я полюбуюсь на тебя.

Он послушно вскочил и принялся обнимать меня. Я с радостью последовала его примеру, хотя и не могла обнять его так крепко, как он меня, и прижималась к Фергюсу, трогая ладошкой его могучую спину. Последний раз мы виделись перед Каллоденом. Тогда он был десятилетним мальчиком, сейчас же передо мной стоял мужественный парень с бородкой.

— Миледи, это вы? Вы не призрак, не чудитесь мне?

— Это я, Фергюс, тебе не кажется, — счастливо рассмеялась я.

— Милорд знает о вас?

— Я видела его сегодня утром.

— О!

Он выпустил меня из объятий, что-то соображая.

— А… Что же…

Фергюс смешался.

— Говори, не стесняйся, я не обижусь.

— Фергюс, ты здесь! А я ищу тебя.

Джейми заслонил собой дверной проем. Найдя Фергюса, он не ожидал найти меня, и теперь его брови ползли вверх.

— Здесь не нашлось других платьев? — резонно поинтересовался он, тут же забыв свой вопрос. — Фергюс, немедленно уходим: бренди в восемнадцатом проходе, а за мной увязались акцизные чиновники.

Фергюс, слушаясь приказа, убежал вслед за Джейми. Я снова слушала звук отдаляющихся шагов.

Мне вовсе не хотелось оставаться одной, отсиживаясь в спокойном месте, — я желала быть там, где был Джейми, хоть это было рискованно и небезопасно. Красноречивая сорочка не могла служить одеждой, поэтому я подыскала себе в комнате портнихи большую шаль в розоватых штокрозах.

Вчера, ясное дело, я не осматривалась даже в самом борделе, не говоря уже о том, чтобы обращать внимание, где находятся черные выходы или какие-либо потайные двери, ведущие, например, на соседние улицы. Впрочем, понять, где главная улица, было легко — там был шум и гомон голосов. Значит, восемнадцатый проход, о котором говорил Джейми, находился на задворках, следовательно, мне нужно идти в сторону, противоположную главной улице. С другой стороны, я могла и ошибаться, если принять во внимание особенности застройки шотландской столицы: Эдинбург был полон различных крыльев, флигелей и пристроек, а стены домов не были ровными. Таким образом можно было экономно использовать имеющееся пространство — в изобретательности горожанам нельзя отказать.

Слушая, как грохочут бочки по мостовой, и думая, куда в таком случае нужно идти, я стояла под лестницей. Откуда-то взялся сквозняк — оказалось, ветер дул из открытой двери кухни.

Ее открыл мужчина, смотревший на меня во все глаза. Вскоре он заулыбался и вцепился мне в руку на уровне локтя.

— Не спится вам? Ну да, куда уж там. Но вообще ваши дамочки выходят много позже. Слишком рано для вас.

— А как же изречение «Кто рано ложится, тот рано встает»? — пыталась увернуться я и словом, и рукой.

— Не знаю таких изречений.

Он оскалился, показывая плохие зубы.

— Ну-у-у… Это американская поговорка. — Цитировать Бенджамина Франклина было неудачной мыслью: верно, его здесь никто и не читает, а то и слыхивать не слыхивали. Впрочем, его работы могли были быть еще не опубликованными.

— Строишь глазки, девочка? Не трудись, я знаю — ты здесь по ее приказу. Хочешь запудрить мне мозги, пока там обделывают делишки, да?

— По чьему приказу?

— По приказу мадам, чьему же еще! — мужчина повертел головой. — Где она сейчас, не скажешь?

— Откуда же мне знать. Я пойду, пустите. — Он все еще держал меня за руку, намереваясь куда-то утащить.

Мои надежды высвободиться были напрасными. Здоровяк ухватил меня за плечо и горячо зашептал:

— Кошечка, я знаю, ты любишь звонкие монетки. Поможешь мне? Мы накроем контрабандистов и получим награду, процент от того, что будет при них. Неплохой куш, скажу я тебе. Об этом будем знать только мы с тобой. — Я чувствовала запах из его рта. — Так что, киска? — Он пихнул меня под бок; под подобием моей одежды стал виден сосок.

Я призадумалась.

«За мной увязались акцизные чиновники», — всплыли в памяти слова Джейми. Стало быть, меня держит служитель короны, борец с контрабандой. И он настроен решительно. А Джейми… В случае поимки Джейми ждут столб позора, ссылка, порка и тюрьма — то есть все те кары на его голову, о которых он говорил мне так легкомысленно.

— Звонкие монетки? Куш? Я не понимаю… — прикинулась я глупышкой. — Да пустите же!

«Он явился не в одиночку. Сколько же их может быть и где?»

— Пусти же, — сказал кто-то позади нас.

Мы разом оглянулись и поразились увиденному. Китаец целился из внушительного револьвера в чиновника, смотря на нас с лестницы. На нем была пижама небесно-голубого цвета.

— Это не грязная девка. Это уважаемая жена, госпожа. — Он моргал и щурился, но говорил спокойно.

Чиновник не ожидал такого и оцепенел, тараща глаза на странного человечка в пижаме. Посмотрев на меня, он хмыкнул.

— Жена? Она жена тебе?

Китаец услышал «жена» и кивнул.

— Да, она жена. Пусти.

Противник мистера Уиллоби был слишком удивлен, чтобы заметить гнев в глазах китайца, но я видела, как тот угрожающе щурится.

Страж закона еще сильнее сжал мою руку, не желая уступать:

— Знаешь что…

Это были его последние слова. Мистер Уиллоби не стал больше ждать и выстрелил, считая, что церемония окончена.

Звук выстрела был громким, но поднявшийся визг был еще громче. Наверное, визжала я — мне плохо удавалось что-то соображать. Лестницу накрыло дымом от пороха. Акцизный сборщик удивленно захлопал глазами, отступая назад. На его груди появилось и все увеличивалось пятно крови.

Я вспомнила свои врачебные обязанности и схватила его под руки, чтобы он не упал, укладывая на лестницу. Население публичного дома, заслышав выстрел и шумиху, высыпало из комнат посмотреть.

Также были слышны торопливые шаги, грохотавшие по ступенькам. Сюда несся Фергюс, держа пистолет. Наверное, он пришел из подвала.

— Миледи! — Он видел, что я сижу с раненым, держа его голову на коленях. — Это вы? Что вы сделали?

— Я? — Меня накрыло возмущение: почему я должна отвечать за их грязные разборки? — Я ничего не сделала, спроси у китайца, что стряслось.

Я кивнула на мистера Уиллоби. Тот спокойно смотрел на нас, положив пистолет в ногах.

Фергюс чертыхнулся по-французски. Судя по свирепому выражению лица, он хорошо прошелся по персоне мистера Уиллоби и по его родственникам. Взбежав по ступенькам, он встряхнул китайца. Левая рука Фергюса заканчивалась блестящим металлическим крючком.

— Фергюс!

Я даже оставила попытки помочь перевязать рану чиновника шалью.

— Как… что… — Я не могла сформулировать вопрос. Как было спрашивать о таком?

— Миледи? — поначалу не понял вопроса он. Но, поймав мой взгляд, добавил: — А!.. Как-как — англичане, канальи, будь они прокляты! Но, миледи, у нас мало времени, давайте поспешим. А ты шуруй вниз!

Он опять тряхнул мистера Уиллоби, наставляя его на путь истинный, и поволок его вниз, пнув в придачу. Звуки указывали на то, что мистер Уиллоби считает своей умной головой ступеньки, не успев сгруппироваться и принять вертикальное положение.

Фергюс тем временем занялся раненым — он поднял его голову за волосы и спросил:

— Сколько вас? Ну-ка, свинья, говори, иначе тебе конец!

Он зря старался: едва ли можно было что-то выудить у умирающего. Честный служитель короны на последнем издыхании смог ухмыльнуться и шепнуть:

— Мне повезет… я увижу… тебя в смоле ада.

Он закашлялся и залился алой кровью, умерев с ухмылкой на губах.

Кто-то еще бежал по лестнице. На этот раз вернулся Джейми, вбежав к нам через подвал, но, увидев мертвого, он остолбенел.

— Англичаночка, боже мой, что это? — Он уставился на меня.

— Это не миледи, это та желтая блоха. — Фергюс помог мне, кратко сообщив Джейми, кто виновник происшествия. Он взял пистолет и спрятал его, а мне предложил правую руку. — Пойдемте, миледи.

Джейми быстро раздал указания.

— Я сделаю все сам. Фергюс, иди туда, — он указал на холл. — Сигнал привычный. Оружие припрячь до времени.

Фергюс послушно скрылся в направлении холла.

Джейми замотал труп в шаль, стараясь не слишком пачкать лестницу, но это уже было запоздалыми мерами: большая часть крови и прочих выделений из трупа попала на мою одежду, так что я вся была вымазана, как подобает заправскому хирургу.

— Кажется, он мертв! — крикнули сверху.

Наверху стояли девушки известного поведения. Сейчас, снизу, они, одетые в полупрозрачные одежды, казались херувимами, наблюдавшими за земными заботами.

— Быстро по комнатам! — гаркнул Джейми.

Это возымело действие, потому что фальшивые херувимы с визгом исчезли.

Джейми еще раз бросил внимательный взгляд на лестничную площадку — ничего ли не осталось, что может навести стороннего зрителя на размышления о бренности жизни? Но нет: все осталось на моих шали и сорочке.

— Пошли.

На лестнице было полутемно, а ближе к подвалу царила тьма. Я ждала пыхтевшего Джейми.

— Давай к дальней стороне! Там ложная стена. Возьми меня за руку, — распоряжался он.

Здесь не было ни лучика света, а после того как дверь наверху закрылась, вовсе было темно и страшно. Джейми же, видимо, был здесь не раз, потому что он со знанием дела, даже не на ощупь, а по памяти, шел по подвалу, вовремя предостерегая меня, куда повернуть, чтобы не натолкнуться на бочки. Несколько бочек я все-таки посчитала лбом. В нужном месте он остановился.

Я потрогала стену — она была сырой и холодной.

Джейми громко проговорил какую-то фразу — должно быть, гэльский аналог арабского заклинания «Сезам, откройся». Вслед за этим стена разверзлась и открыла взору маленький проход, постепенно увеличивающийся в размере. Слабый лучик света стал щелью, затем все расширялся, и наконец открылась дверь. Итак, стена была просто маскировкой, очень умелой: деревянную дверь облицевали камнем.

— Англичаночка, все хорошо?

Подвал был не так темен, там будто даже горели свечи, маня слабыми огоньками.

— Холодновато у вас. — Мне было очень холодно, но держалась я мужественно. — Еще я вся в крови, но это же нестрашно, правда?

— Жанна! — На зов Джейми одна из фигур, маячивших в конце подвала, приняла очертания мадам Жанны и явилась перед нами.

Джейми коротко посвятил ее в тайну исчезновения королевского слуги. Я не могла видеть ее лица, но по восклицаниям ее чувства были ясны.

— Horreur! Ужас! Что вы! Мертв? У меня в доме! Есть свидетели?

— Не знаю насчет свидетелей, но он убит, — спокойно констатировал Джейми. — Я сделаю все, чтобы вы оставались вне подозрений. Мы все расскажем вам, а пока идите к себе. Так будет лучше.

Спокойствие Джейми передалось ей, она смогла понять, что все худшее уже случилось, поэтому нужно подчиниться приказаниям шотландца. Тот держал ее руку, и это вконец успокоило ее. Она собиралась было уйти, когда Джейми остановил ее:

— Мадам Жанна! Прошу вас, позаботьтесь, чтобы моя жена смогла одеться в приличное платье, а не ходить в сорочке. Если ничего нет, можно попросить Дафну одолжить платье — у нее похожий размер.

— Платье?

Мадам Жанна плохо видела меня в потемках, и я шагнула вперед, чтобы она воочию убедилась в плачевном состоянии моего убранства.

Увидев кровь и прочие вещи, мадам торопливо перекрестилась, кивнула и исчезла через очередную дверь.

В подвале было холодно, и я стала дрожать. Переживания также сказались на моем состоянии, и хотя я была врачом и вид крови был мне не в новинку, а умирающие были моими пациентами, которым я столько лет пыталась помочь по мере сил, это плохо подействовало на меня, никогда не бывшую брезгливой. Скорее даже я реагировала так на все эти события именно потому, что была врачом и все происходящее так напоминало мой больничный быт.

— Пошли, англичаночка. Вымоешься. — Джейми отвлек меня от мрачных мыслей, тронув меня за поясницу.

Да, его касания волшебным образом действовали на женщин, успокаивая их и даря спокойное осознание безопасности.

— Вымоюсь? Где? В бочке с бренди?

Джейми рассмеялся.

— Да нет, без излишеств — в обычной воде. Здесь есть… подобие ванной. Правда, вода холодная, так что будь осторожна.

О да, вода была обжигающе ледяной.

— От-откуд-да у вас это? С Северного полюса?

Импровизированная ванна наполнялась из трубы, вделанной в стену. Ужасающего вида затычка, в грибках и плесени, замотанная такой же тряпицей, закрывала трубу, когда вода не была нужна.

Я не захотела долго наслаждаться ледяной струей и отдернула руку. Полотенцем мне служила все та же рубашка, хранившая теперь следы всевозможных жидкостей.

Джейми поставил лохань, долженствовавшую быть ванной, и сообщил:

— Вода с крыши — там стоит бак, где собирается дождевая вода. Сделано мастерски: сточная труба проходит сбоку здания, а мы пристроили к ней свою, так что труба от бака находится внутри сточной.

Да, это могло быть предметом гордости на то время, но Джейми просто распирало, и он так надулся, взирая на меня, что я засмеялась:

— Да, ничего не скажешь, мастерски! Но зачем это устройство? Для чего столько стараний?

— Для нашего дела. Мы разбавляем таким образом спирт, — принялся объяснять он. Теперь я начала смутно понимать, что происходит в подвале и для чего стоит множеств пузатых бочек, вокруг которых суетятся люди. — Мы покупаем чистейший спирт. Намеренно, потому как, если он очень крепкий, он занимает мало места и его легко перевозить с места на место. Так к нам попадает спирт самой высокой крепости, а мы разбавляем его чистой водой. И зарабатываем, ведь качество товара отменное.

Джейми набрал воды в лохань, оттолкнул ее подальше и заткнул трубу.

— Встань где-нибудь здесь. Сейчас как раз занимаемся спиртом, я не хочу перекрывать доступ к трубе.

В самом деле, к нам подошел какой-то мужчина, набирая воду в бочку, но только кивнул Джейми и посмотрел на меня.

Чтобы никто не мог видеть меня, я сделала ширму из пустых бочонков и стала глазеть на лохань, наполненную пусть очень чистой, но очень холодной водой. Джейми принес мне свечу, но она, разумеется, не могла разогнать тьмы, таившейся в глубинах лохани. Я вспомнила свое купание в душистой ванной, где теплая вода текла прямо из крана, и подумала, что блага цивилизации можно оспаривать только тогда, когда они есть.

Джейми вытащил из рукава носовой платок — правда, он был внушительных размеров — и стал рассматривать его, думая, стоит ли предлагать его мне.

— В любом случае твоя сорочка более грязная. — Он вручил мне платок, ставший губкой, и отправился к людям, занятым работой, — он не оставлял никого своим вниманием.

Это было самое рискованное омовение в моей жизни: температура воды была еще ниже, чем температура подвала. Ткань намокла и холодила руку, а потом и все тело, когда я стала водить ею по себе.

Моясь, я думала о том, что может происходить в борделе. К холоду воды прибавился холод страха. Что, если мадам Жанна сейчас общается с нагрянувшей полицией? Здесь, в подвале, был свой мир, кипела работа, все были заняты делом, даже я сейчас, но так было потому, что нас отделяла от внешнего мира стена, точнее дверь, замаскированная под стену. Это создавало иллюзию безопасности, но что будет, если кто-нибудь узнает о тайной стене? Мы могли попасть сюда только через этот тайник, и если его перекрыть — нам не выбраться. Когда явятся представители власти, они увидят, что мы тайком делаем контрабандный бренди, прячась в подвале публичного дома, да еще и убив акцизного чиновника.

То, что один из слуг короны отправился по делам и внезапно пропал, не могло остаться незамеченным. Его, конечно, будут искать и найдут, а вместе с ним и нас… Моему воображению рисовались страшные картины — как толпы стражников врываются в бордель, как распугивают девиц, как хватают их и тащат на допрос, как те в слезах рассказывают, как выгляжу я, и мистер Уиллоби, и Джейми… Невольно я посмотрела на мертвеца, но он не шевелился, конечно же.

О мистере Уиллоби тоже ничего не было слышно. Наверное, он снова напился и лежит под одним из бочонков.

— Держи, англичаночка. А то под твой стук зубов я скоро начну приплясывать.

Джейми принес мне бренди в кружке. «Очевидно, так поступают псы-спасатели в обители Святого Бернарда», — подумала я, беря протянутую кружку.

Она была полна, и мне не хотелось пролить ни одной капли, так что пришлось взять сосуд в ладони. Огненная струя вошла в меня, обжигая горло, небо и язык, но внутренности уже почувствовали тепло, начавшее распространяться по телу. Чувствовать, как задубевшее тело снова становится теплым, как бренди жжет желудок, будто туда попал горячий уголек, как напиток извивается внутри меня, даря тепло, растекающееся по всем моим членам, было чудесно.

— О, как хорошо. — Я оторвалась от кружки, но только для того, чтобы вдохнуть воздуха, иначе перехватывало дыхание. — Это тот легендарный неразбавленный спирт?

— Нет, англичаночка, — рассмеялся Джейми, — тот легендарный сразил бы тебя наповал. Давай допивай, отставляй лохань и надень что-нибудь.

Выполнить последнее распоряжение было тяжеловато, но я честно заканчивала мыться, то есть размазывать по себе грязь не совсем чистым мокрым носовым платком. Делая это, я не могла не смотреть на Джейми и видела ответный взгляд, но он был омрачен раздумьем. Джейми хмурил рыжие брови, оценивая сложную ситуацию, в которой мы — а он прежде всего — оказались. Что ни говори, а мое возвращение прибавило хлопот к его и без того суетливой эдинбургской жизни. Мне хотелось знать, о чем он размышляет, и я спросила напрямик:

— Джейми, что у тебя на душе?

Темная вода в лохани красиво блестела в свете свечи, а прибавившаяся к ней кровь сделала воду еще темнее и таинственнее.

Джейми взглянул на меня, и его лицо, сколько можно видеть в свете свечи, прояснилось.

— Ты так красива.

— Ну, если ты считаешь, что женщину очень красит гусиная кожа, то да, я согласна с тобой. — Я захотела отпить еще бренди.

Джейми радостно оскалился.

— О, англичаночка, я единственный шотландец, который реагирует на ощипанную гусыню подобно гусю.

Он так рассмешил меня, что я чуть не захлебнулась напитком. Нервное напряжение этого дня разрядилось.

Джейми догадался снять с себя камзол и укутать меня в него. Я прижалась к нему, дрожа от холода и задыхаясь от возбуждения.

— Когда видишь гусятинку, так и представляешь ее лежащей на блюде. Тяжело соблюдать приличия, — шептал он мне, растирая мою кожу. — Молчи, все будет в порядке.

Я благодарно прижалась к нему.

— Со мной все в порядке, спасибо. Но я отчасти виновата в его убийстве: мистер Уиллоби подумал, что акцизный чиновник пристает ко мне, и убил его. Так что это из-за меня.

Джейми выдохнул носом воздух.

— И да, и нет. Мистер Уиллоби вряд ли бы фантазировал. Впрочем, это не твоя вина, потому что в пьяном виде он за себя не отвечает. Уж поверь, я насмотрелся его выходок, впору за голову схватиться. Он всегда такой, когда напьется. Не кори себя.

Вдруг он помрачнел, вспомнив одно из слов, произнесенных мной.

— Как сказала? К тебе приставал акцизный чиновник?

— Ну да.

Джейми отпустил меня, почти отталкивая, схватил свечу и ринулся к трупу, лежащему под окровавленной шалью.

— Посвети.

Поскольку я последовала за ним, он передал мне свечу и встал на колени, отбрасывая шаль.

Частью моей профессии были мертвецы, поэтому я оставалась спокойной, не голосила и не падала в обморок. Конечно, смотреть было не на что: незакрытые веки, закатившиеся глаза, отвисшая челюсть и восковая бледность, в конце концов, кровь. Джейми что-то бормотал, глядя на труп.

— Что такое?

После ледяного обтирания мне думалось, что я обречена навсегда чувствовать только холод, но бренди, а теперь и плотный камзол Джейми, хранивший тепло мужского тела, заставили меня сменить свое мнение.

— Он не занимается акцизными сборами, — мрачно констатировал Джейми. — Я их всех знаю, всех акцизников, всех таможенников и сборщиков налогов. Этого парня я не знаю. Он не принадлежит к их братии.

Сообщив эти наблюдения, он стал шарить по телу убитого в поисках подтверждения своих наблюдений. Но мужчина не имел при себе ничего, кроме перочинного ножика и книжицы в самодельной обложке из красной бумаги.

— «Новый Завет», — удивилась я.

Джейми тоже не ожидал такой находки.

— Да, согласись, что обычный человек не берет Святое Письмо, идя в бордель.

Он вытер книжечку, испачканную кровью, о шаль и накрыл лицо умершего.

— Это все наши находки. А ведь акцизный соглядатай или таможенный чиновник обязан иметь при себе верительную грамоту, иначе он не может производить обыск и арестовывать товары. Погоди, а почему ты называешь его именно акцизным чиновником?

Я завернулась в камзол, вспоминая ход мыслей, приведших меня к такому выводу.

— Он говорил, что я послана, чтобы отвлекать внимание, специально. Спрашивал о мадам Жанне. Говорил о том, что за конфискованный товар донесшему полагается награда, да, предлагал донести вместе с ним и получить процент, — пояснила я, видя, что Джейми заинтересованно слушает. — Вот я и подумала — кому как не чиновнику такого рода этим заниматься. А когда пришел мистер Уиллоби, все и решилось.

Джейми кивал, но думал о чем-то своем.

— Теперь отчасти проясняется. Конечно, мы не узнали, кто он, зато знаем теперь, что это не чиновник и не служитель короны. Я тут было подумал, что все нарушилось, но нет, слава богу.

— Нарушилось?

Он блеснул улыбкой.

— Видишь ли, англичаночка, я договорился с главным таможенным надзирателем округа.

Чего-чего, а такого я от него не ожидала.

— Как договорился?

Джейми недоумевал, что здесь можно не понимать, и раздраженно отрубил:

— Да, я дал ему взятку. Подмазал.

— Не сомневаюсь, что львиная доля дел в Эдинбурге сопровождается этой нехитрой деловой процедурой, — сухо отозвалась я, в то же время входя в его положение.

Губы Джейми дернулись.

— Таможенный надзиратель — известный тебе сэр Персиваль Тернер. Мы, если хочешь, достигли полюбовного соглашения и теперь работаем в связке. Если бы кто-то из его людей появился здесь, я бы встревожился.

— Ну допустим. — Все было так запутанно, что мне потребовалось время, чтобы соотнести встречу в таверне с тем, что я видела здесь, чтобы воссоздать хотя бы приблизительную схему деловых операций Джейми. — Хорошо, почему же ты говорил Фергюсу, что за тобой гонятся акцизные чиновники? И вообще, почему здесь все суетятся, как куры, увидевшие лиса?

— А, вот ты о чем.

Джейми потрогал мою ладонь, и я забыла, что мы стоим возле человека, лишившегося из-за нас жизни.

— Мы договорились кое о чем, в том числе и о том, что сэр Персиваль время от время будет вести себя как предписывает ему лондонское начальство, то есть накрывая контрабандистов и поставляя в Англию захваченный бренди. Таким образом мы работаем в паре: он помогает мне зарабатывать, я помогаю ему держать лицо. Для этого мы поступаем хитро: Уолли и ребята привозят с побережья две подводы, на одной бренди самого лучшего качества, а на другой просто прокисшее вино. В него мы доливаем еще парочку анкеров спиртового пойла, чтобы пах как бренди. Дальше я встречаю их у городской черты, и мы въезжаем в город и, конечно, попадаемся на глаза таможне. Надзиратель выезжает на объезд; с ним отряд драгун. Ну а там ясно что: мы бежим, они в погоню, шум, гам, крик. Через время в маленьком проулке главная подвода сворачивает, а Уолли бросает ту муть и еще какое-то время улепетывает что есть мочи. Представляешь, как хорошо? Он убежал, зато солдаты получили винище. О, в отчетах это будет прекрасно…

Тут Джейми надулся и стал говорить громко, как законник:

— Контрабандистам удалось бежать, хотя доблестные солдаты его величества преследовали их по пятам. Подвода незаконно доставленного в город спиртного стоимостью шестьдесят фунтов десять шиллингов захвачена отрядом драгун. Здорово придумано, а?

— Да, неплохо. Выходит, ровно в десять утра мадам Жанна…

— Да, — перебил меня Джейми. — В десять утра она должна была открыть дверь и поставить скат из досок, чтобы мы сгрузили бочки, — так быстрее, ведь в любой момент могут нагрянуть, ты понимаешь. Я был вынужден дважды объезжать вокруг заведения, иначе драгуны попали бы прямо на нее, а этого нельзя допускать ни в коем случае, потому что сэр Персиваль, конечно, не посвящал солдат в наши тайны и они могут поступать, как положено по закону.

— Мадам Жанна узнала нехорошие вещи. — Я вспомнила о рассказе Бруно и передала его Джейми, не знавшего о серийных убийствах в Эдинбурге.

— Бедняжка…

Я снова почувствовала себя неуютно, передавая все детали этой печальной истории. Джейми обнял меня, но его поцелуй был невнимательным — моего мужа занимал убитый мистером Уиллоби человек.

— Мы не знаем, кто это, но кем бы он ни был, следует убраться отсюда. Я не думаю, чтобы у него были сообщники, но осторожность не помешает.

— Разумеется.

Камзол, которым одарил меня Джейми, достигал мне до колен, но под ним на мне ничего не было. Я не могла не замечать взглядов, которыми меня награждали работники подвала, и мне было не по себе.

— Мы пойдем в печатню?

Не хотелось задерживаться у мадам Жанны дольше, чем того требовалось. К тому же мы наделали шуму в ее доме.

— Пока не знаю. Может, на время.

Джейми полностью погрузился в свои мысли. Он механически прижал меня к себе на секунду, давая понять, что помнит о моем присутствии, но должен отвлечься от меня для моего же блага, отпустил и стал ходить по темному подвалу, опустив рыжую голову.

— А куда ты дел Эуона?

Он, видимо, не думал о друге, потому что секунду рассеянно моргал, вспоминая, о ком я говорю, но потом ответил:

— А… Я отправил его по тавернам над рыночной площадью — нужно навести кое-какие справки. Да, нужно встретиться с ним. — Последнюю фразу Джейми произнес так, будто записывал либо приказывал себе запомнить еще одно дело.

— А я видела и паренька, его сына. — Это должно было заинтересовать Джейми, и я нарочно сообщила ему это.

Джейми послушно поддался на провокацию:

— Он был здесь? Когда?

— Был. Когда ты уже ушел, прошло где-то четверть часа. Искал тебя, между прочим.

— Боже, благодарю Тебя за Твои милости! — Джейми дурашливо и слегка растроганно тронул свой роскошный хвост. — Я бы не смог объяснить отцу, что его сынок, этот длинный тощий отпрыск Мюрреев, делает здесь.

— А что же все-таки он здесь делает?

— Да я ума не приложу! Ему нужно было… ладно, потом. Есть дела поважнее.

Джейми опять ушел в свои мысли, но внезапно спросил о пареньке:

— Он сказал, куда идет? Маленький Эуон.

Я помотала головой, кутаясь в камзол. Джейми снова мерил шагами подвал.

Вода из лохани уже была вылита, я перевернула свою бывшую ванну и уселась на нее. Поразительно, но здесь, во всей этой кутерьме, среди убийств, угроз мне лично и всего того, что угрожало Джейми, где, казалось бы, нужно призывать на помощь все свое мужество, чтобы не потерять голову, я была счастлива, по-дурацки счастлива. Я не могла никак помочь Джейми, поэтому делала то, что умею и что давно мне нравилось, — смотрела на него. За все время, пока я находилась в Эдинбурге, я не могла рассмотреть как следует, а очень хотела это сделать.

Мыслями он был не здесь, но он не стоял на месте, рассекая воздух мощным телом, и мне нравилось изучать его уверенные движения. Кудри Джейми в неверном освещении подвала казались полосатыми: там чередовались золото и темные полосы, как у тигра.

Двумя пальцами он поскреб штаны, и я умилилась: он до сих пор делал это, как двадцать лет назад, всегда правой рукой, всегда один и тот же жест. Этот случайный жест напомнил мне, что, в сущности, наше расставание длилось день, и вот уже закатное солнце освещает наши склоненные головы — мы снова вместе.

Джейми почувствовал мое состояние и повернулся ко мне.

— Уже теплее, англичаночка?

— Не очень, но нестрашно, не умру. — Я подошла к нему, просунула свою руку под его рукой и стала сопровождать его. — Что придумал?

Он ухмыльнулся.

— Ничего. Мне хочется дать ответ на все вопросы сразу, а их набралось с полдюжины, так что я бессилен. Ну вот, к примеру: малыш Эуон там, где я наказывал ему, или нет? Как узнать?

Я остановилась.

— Где же ты наказывал ему быть?

— В печатне, — Джейми произнес это с нажимом. — Но мы с Уолли ждали его утром, а он не пришел. Куда же он делся?

— С Уолли? — удивилась я. — Выходит, когда Эуон-старший пришел сказать, что сорванец удрал из Лаллиброха, ты знал об этом уже давно?

Джейми смущенно потрогал нос.

— Знал… Я пообещал ничего не говорить его отцу — мальчик хотел объяснить все сам, когда доберется домой. Но не думаю, что отцовская рука с ремнем от этого дрогнет.

Младший Эуон хотел быть с дядюшкой Джейми, а потому самостоятельно отправился в Эдинбург. Родители ничего не знали об этом, и Джейми быстро раскусил племянника, но не стал прогонять его. Отправиться домой вместе с мальчонкой не находилось возможности.

— Он-то может и сам добраться, я в нем не сомневаюсь. — Джейми хотел быть строгим дядюшкой, но тем не менее улыбался, вспоминая о пареньке. — Это хороший мальчик. Но видишь ли, есть такие люди, которые сами редко что-то предпринимают, зато все события крутятся вокруг них, а они наблюдают.

— Кажется, я понимаю. Не думала раньше об этом, но раз ты сказал… Я сама такая.

Джейми заразительно расхохотался.

— Да, англичаночка, черт возьми, ты права! Это, похоже, одна из причин, почему я так люблю этого мальчонку: он слишком напоминает тебя.

— Угу, и мне — тебя.

Джейми не был польщен сравнением и перевел разговор на другое.

— Когда Дженни узнает, где был ее сын, она переломает мне ноги. Будем надеяться, что засранец не расскажет всех подробностей о своем замечательном путешествии.

— Будем надеяться, что он вернется домой целым и невредимым. — Я представила себе, как четырнадцатилетний парень в одиночку бродит по большому городу, где полно воров, пьяниц, проституток, контрабандистов и нечистых на руку чиновников.

Да еще и Изверг! Этого только не хватало.

— Повезло, что он парень. Ребят Изверг не убивает, его интересуют только девушки, — произнесла я.

— Зато парни интересуют множество других пройдох. Теперь у меня Эуон и ты, и я буду благодарить Бога, если не стану вконец седым, пока буду разбираться со всем этим.

— Я? — Я удивилась: неужели я похожа на четырнадцатилетнюю девушку? — Ты можешь не волноваться за меня.

— Да что ты говоришь! — Джейми с осуждением посмотрел на меня. — Не волноваться за тебя? Да? Скажи, как я могу не волноваться, когда ты утром ждешь завтрака в постели, а час спустя сидишь в прозрачной сорочке вся в крови и держишь на коленях труп! А сейчас ты вообще голая и те пятнадцать, вместо того чтобы заниматься спиртом, судачат, что за шлюху я откопал. Что им говорить?

Он сунул руку в волосы.

— Кровоточащие раны Христовы! Я должен через два дня быть на побережье. Как мне оставить тебя в городе? Мало того, что здесь всякие изверги, так еще и большая часть людей принимает тебя за проститутку. И вообще…

Он так отчаянно тормошил шевелюру, что зеленый шнурочек, собиравший его хвост, лопнул, и огненно-рыжие кудри рассыпались по плечам. Я заулыбалась, Джейми вначале дулся и нервничал, но тут же тоже улыбнулся.

— Ладно. Как-нибудь разберемся.

— Я точно знаю, что ты разберешься. — Я встала на цыпочки, чтобы пригладить его волосы.

Силы, притягивающие полюса магнитов, влияют и на людей, и он, наклонившись, поцеловал меня.

— Я все забыл.

— Что все?

Он был мягким и теплым, а лучшего тепла, чтобы согреться, мне не требовалось.

— Все, вообще все. — Я очень плохо слышала его, потому что он прижал губы к моим волосам и говорил шепотом: — Радость. Беззаботность. Ласку. Страх. Страх больше всего.

Он встал так, чтобы не касаться носом моих локонов, и теперь говорил громче.

— Мне так давно не было страшно. За себя я не боялся. А теперь снова боюсь, потому что мне снова есть что терять.

Я посмотрела ему в глаза — глубокая вода во тьме. Он обнимал меня, а затем поцеловал, и бездонная вода обрела дно.

— Пошли, англичаночка. — Он взял меня за руку. — Я представлю тебя ребятам как жену. Все остальное потерпит.

Платье было скроено на известный манер и, конечно, сильно открывало грудь, да и вообще было обтягивающим, но я не жаловалась. Нельзя сказать, чтобы оно так уж не нравилось мне — оно подходило по размеру и не делало меня уродливой, а это главное.

— Как ты угадал с размером? Ты давно знаешь эту Дафну? — Я ела суп и снова задавала вопросы Джейми.

— Видишь ли, англичаночка, я правда не спал ни с Дафной, ни с другими. В этом отношении я честен перед тобой. Но я не обязывался не смотреть на них и потому с удовольствием пользовался этой маленькой привилегией, — Джейми был дипломатом.

Ему захотелось сопроводить это умозаключение подмигиванием, но это ему не удалось: у него был некое подобие тика, вследствие чего Джейми мог подмигнуть только двумя глазами одновременно. Я засмеялась, увидев, что он походит на сову, растрепанную и рыжую.

— Тебе в этом платье хорошо. Дафне не так, — Джейми оценил мою грудь, видневшуюся в очень низком вырезе. Затем он сделал знак проходившей служанке, чтобы она наделила лепешками и нас.

На этот раз мы обедали в трактире Моубрея — заведении, славившемся именно обедами. Если «Край света» и подобные ему таверны были полны дыма и пивных испарений и оттого очень демократичными, то трактир Моубрея был чистенький и принимал зажиточных купцов и служителей короны, которые всегда сидели на втором этаже, и угощал их соответствующе.

— Джейми, как ты представляешься незнакомцам? Мадам Жанна говорила «месье Фрэзер». Выходит, ты все-таки Фрэзер? — Я донимала его расспросами.

Джейми смотрел, как куски лепешки падают в его суп.

— Для незнакомцев я Сони Малькольм. Печатник, издаю книги.

— Сони? Так сокращается имя Александр? Нет уж, ты песочник, а не печатник — Сэнди, — решительно заявила я, смотря на его песочную голову.

Впрочем, нет, она не была песочной, точнее, была не только песочной. Волосы Джейми напоминали мне локоны Бри — они были такими же густыми, с небольшой волной и содержали все цвета желто-золотого спектра, от медно-коричневого до янтарно-медового и огненного-рыжего.

Мне страстно захотелось вцепиться в прическу Джейми, купать руки в его волосах, сжимая его голову, и так же страстно захотелось видеть Бри. К огромному сожалению, я не могла сделать ни того, ни другого — первое потому, что мы были на людях, а второе… потому что просто не могла сделать этого, — поэтому я стала зачерпывать ложкой устриц из похлебки.

Джейми не видел, как у меня задрожали руки, — он отправлял в свою миску еще и сливочное масло вслед за лепешкой и объяснял происхождение своего уменьшительно-ласкательного имени.

— Это не Александр сокращается, это так говорят горцы и островитяне. А Сэнди, «песочный», говорят те, кто живет в низине. Ну или грубые англичане.

Улыбнувшись шутке, он стал с явным удовольствием есть похлебку с теми добавками, которые выдумал сам. Она приятно пахла и, наверное, была вкусна. Однако меня заботило другое.

— Хорошо, пусть я грубая англичанка. Но ведь я не смогу представляться так. Джейми, если ты печатник Сони Малькольм, тогда кто я?

Джейми наконец понял, что я хочу от него услышать, и слегка коснулся моей ноги своей.

— Кто ты, англичаночка? Ты — моя жена. Как бы то ни было, ты мне жена и так будет всегда, пока я жив. Какое бы имя я ни носил.

Я покраснела от того, что добилась своего. Вне сомнений, было очень приятно слышать это от Джейми. Я вспомнила нашу прошлую ночь и покраснела еще больше. Джейми, судя по всему, тоже вспомнил ее, потому что его щек коснулся легкий румянец.

— М-м-м, похлебка слишком перченая. Как думаешь, Джейми? Ты точно так думаешь? — осторожно объединила вопросы я.

— Ну да. То есть я точно так думаю, — решил уточнить он. — Нет, похлебка не перченая — мне нравится острое. И не только похлебка.

Я опять почувствовала прикосновение его ноги.

— Миссис Малькольм. Я — миссис Малькольм. — Я примеривала новое имя и себя к нему.

Миссис… Я взволновалась, как молоденькая невеста, которая сейчас принесет клятву, наденет кольцо и пойдет вокруг алтаря. Невольно я взглянула на кольцо из серебра, надетое на безымянный палец моей правой руки.

Джейми поднял кружку, ловя направление моего взгляда.

— Выпьем за миссис Малькольм. — От этих его негромких слов у меня захватило дух.

Между тем он отставил эль, беря меня за руку. Ладони Джейми были большими и очень теплыми, я буквально утонула в их тепле. Обручальное колечко тоже нагрелось от его тепла и даже быстрее меня, по крайней мере мне так казалось — кольца всегда кажутся чем-то отдельным.

— Хранить и беречь. — Джейми улыбался.

— Отныне и вовек, — победила возбужденное волнение я. Посетители трактира удивленно глазели на нас, но я не смотрела в их сторону.

Джейми перевернул мою руку и поцеловал тыльную сторону ладони. Почтенная публика была уязвлена.

Церковник сидел в конце зала, но увидел эту неподобающую, по его мнению, сцену, происходившую между нами. Насупившись, он, видимо, попросил своих соседей осудить этот срам, потому что после его слов они стали разглядывать нас. Первый сосед был низеньким стариком, второй заставил меня вспомнить дилижанс из Инвернесса в Эдинбург — то был мистер Уоллес. Эта встреча была неожиданной.

— Здесь есть номера, — Джейми властно вернул себе мое внимание.

Я увидела шальную искорку в его взгляде и перестала пялиться на мистера Уоллеса.

— Да-а, интересно… А как же твоя похлебка?

— Плюнь.

— Служанка несет нам эль.

— Пускай ее несет!

Джейми все еще держал мою ладонь, легонько кусая ее. Я вздрогнула.

— Мы же на людях!

— И что? Пускай любуются.

Он принялся водить языком по моим пальцам.

— К нам идет мужчина в зеленой одежде.

— Пускай… — Джейми осекся, увидев, как тень падает на наш стол.

— Мистер Малькольм, рад вас видеть, — начал мужчина в зеленом, учтиво кланяясь. — Я не помешаю?

— Помешаете. — Джейми с вызовом поднял голову, продолжая держать мою руку в своей. — С кем имею честь, сэр?

Мужчина был англичанином средних лет, около тридцати пяти. Поведение Джейми его не покоробило, или он не подал виду.

— Я не имею чести быть представленным вам, сэр, — он опять поклонился. — Я обращаюсь от лица моего господина, передавая его привет и просьбу разделить с ним трапезу. Предложение адресовано вам и вашей спутнице.

После слова «вашей» следовала секундная пауза, могущая оскорбить Джейми. И он был готов оскорбиться — он прищурился и так же учтиво ответил:

— Я и моя жена, — перед «женой» он также секунду помолчал, подчеркивая это слово, — сейчас заняты. Ваш господин…

— Я говорю от имени Персиваля Тернера, — уточнил секретарь. Мне подумалось, что это именно секретарь.

Забыв манеры, секретарь Тернера понизил голос, произнося имя пославшего его. Все же он не мог не дать понять, что его господин — значительное лицо и заслуживает уважения.

— Хорошо, я ценю внимание сэра Персиваля. Но, к сожалению, я не могу принять его приглашение в силу занятости. Передайте ему мою благодарность и принесите мои извинения.

Поклон Джейми был вызывающе дерзок: слишком демонстративный, он походил на нарочито нескрываемое пренебрежение. К тому же немедленно после поклона Джейми отвернулся от секретаря, давая понять, что разговор окончен. Тот взял себя руки и быстро ретировался, скрывшись за дальней дверью, — наверное, той, откуда пришел.

— О чем мы говорили, когда он пришел? — Джейми был намерен продолжить прерванный разговор. — Ну разумеется: пускай эти субъекты в зеленом и в любых других цветах занимаются своими делами. Здесь, наверху, есть номера…

— Джейми, как ты объяснишь, откуда я взялась? — перебила я.

Он удивился.

— Что же здесь объяснять — откуда берутся хорошенькие женщины? — Он бросил на меня оценивающий взгляд, проверяя сказанное. — Кто-то требует объяснений? В чем дело: ты не калека, не уродина, не больна чумой или другой заразой, увечий нет, зубы в порядке…

— Прекрати, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. — Я пнула его ногу, придавая вес своим словам и прекращая поток его глупых доводов.

У стены сидела пара. Леди и так смотрела на нас во все глаза, а теперь еще и вовлекла в наблюдение джентльмена, сидящего подле нее. Я послала ей улыбку, воздушную и беззаботную.

— Понимаю, англичаночка. — Пинок возымел свое действие на Джейми. — Понимаешь, все утренние события вкупе с мистером Уиллоби не способствовали размышлениям. Возможно, им хватит и…

— Друг мой, да вы женаты! Счастливчик! Я рад, душевно рад! Не знал, не знал. Это замечательно! Примите самые искренние пожелания. Позвольте также поздравить и вашу прекрасную избранницу — тешу себя надеждой, что я буду первым, кто выразит свое восхищение даме.

Это был невысокий старичок, сосед священника, сидевший с ним и мистером Уоллесом. Он опирался на золоченую трость, а его голову венчал красивый парик.

— Надеюсь, вы не сердитесь на Джонсона. — Так звали того, кого я сочла за секретаря. — Возможно, он был не в полной мере деликатен. Ну да бог с ним, я бы не посылал его, когда бы мог вполне хорошо ходить. Но если б я знал, что вам, влюбленные голубки, не нужны лишние глаза…

Джейми, увидев старика, поднялся и предложил ему сесть.

— Сэр Персиваль почтил нас своим присутствием, — пояснил он мне.

— Что вы, что вы, ни минуты не смею задерживать вас! — вскричал сэр Персиваль. — Теперь вы имеете вескую причину отказываться от всяческих приглашений, в особенности от таких стариков, как я…

Тем не менее он все-таки тяжело сел, пыхтя, вытянул больную ногу и пустился в объяснения.

— Дорогая леди, уж простите, но меня мучит подагра, и мучит жестоко… — обдал он меня несвежим дыханием, смешавшимся с запахом грушанки, которой была пропитана его сорочка.

Интересно, кто был этот сэр Персиваль и откуда он знал Джейми? Сэр не внушал опасений и не вызывал отвращения, но в нем что-то неуловимо напоминало мздоимца или другого нечистого на руку человека, в общем, не достопочтенного господина. Впрочем, мне ли судить о нем — некоторое время назад мне пришлось объясняться, что я не та, за кого меня принимают. Да и для посетителей этой таверны я тоже была гулящей девицей.

На этот раз Джейми был намного тактичнее: он взял вина за свой счет и дал старику выговориться.

— Дорогой друг, мне очень повезло свидеться с вами именно сейчас. — Сэр Персиваль кончил рассыпаться в любезностях и тронул руку Джейми ухоженной ручкой. — Я имею что сообщить вам, а в записке всего не скажешь. К тому же вас не было в типографии, когда мой человек отправился туда.

Джейми внимательно посмотрел на него.

— Мой друг, вы будто бы собирались на север, не так ли? Вы говорили, а я запамятовал — купить печатный станок или нечто подобное?

Сэр Персиваль, хотя был болтлив, не был желчным стариком, каковых можно видеть. Его слегка выцветшие голубые глаза по-прежнему излучали радушие и доброжелательность. В целом он был довольно симпатичен — изнеженность была ли тому причиной или что другое.

— Да, я собирался на север, в Перт. Мистер Маклауд хочет показать мне новые шрифты. Они только входят в употребление, но заслужили хорошие отзывы, и я хотел бы использовать их для своих текстов.

— Шрифты, конечно же, как же я забыл.

Старик потянулся в карман за табакеркой. Она, как и все его вещи, была изысканной и стоила денег: золото, обрамленное зеленой эмалью, аккуратная крышечка с херувимчиками.

— Вот что, мой юный друг, позвольте отсоветовать вам ехать. — Сэр Персиваль с этими словами, по-видимому, составлявшими цель разговора, собирался нюхать табак. — Мне не хотелось бы, чтобы с вами что-то приключилось в дороге, а может быть всякое, особенно если развезет и кони увязнут. Грядут дожди, а миссис Малькольм не будет рада такой экзотической поездке, правда ведь?

Он послал мне улыбку и занялся табаком, сидя с платком в руках, заботливый, как стареющий ангел.

— Сэр Персиваль, спасибо за беспокойство. — Беседа текла неспешно, и Джейми не нарушал ее тона, сдержанно ответствуя. — Видимо, у вас много сведущих людей, знающих о перемене погоды?

Чихание сэра Персиваля было ему под стать — тихое и не нарушающее приличий. Он утер нос, делающий его похожим на мышку, и продолжил разговор.

— Разумеется, у меня много агентов, — честно ответил сэр Персиваль. — Потому я много знаю и предупреждаю вас о грядущей перемене погоды. Мой друг, побудьте покамест в Эдинбурге, что вам стоит? А тем временем буря уляжется. Поверьте, у меня есть все основания настаивать на отмене вашей поездки. К тому же, — он ласково взглянул в мою сторону, — отныне и у вас есть основания, пусть и другого рода. Не смею больше вам мешать, коль уж вы заняты друг другом. Всего хорошего!

Невесть откуда взявшийся Джонсон помог старику встать, и мы слушали отдаляющиеся грузные шаги и стук трости.

— Кажется, неплохой старик, — сказала я, убедившись, что сэр Персиваль ушел.

Джейми издал звук, обозначающий несогласие.

— Он похож на старый пень — такой же трухлявый, но основательный с виду. — Он опрокинул в себя содержимое бокала. — Сдается мне, что старики должны вести себя несколько иначе, поскольку у них больше шансов попасть завтра на Судный день. Сэр Персиваль должен бы помнить о таких вещах. Хотя его не проведет сам черт, так что о Боге ему тем более не стоит беспокоиться.

— Но в этом он такой же человек, как и мы все. Многие считают, что кара Божья их не коснется, — откровенно призналась я.

Джейми улыбнулся, и шальная искра вновь запрыгала в его глазах.

— Знаешь, мне тоже кажется, что она меня не коснется, а коснется меня нечто совсем другое. Я уверен, что у нас впереди целая вечность, а это уйма времени. И все же допивай вино, mo nighean, и идем в номера.

— Post coitum omne animalium triste est[12], — не открывая глаз, сказала я.

Голова Джейми лежала у меня на груди, и я ощущала ее приятную тяжесть. Джейми посапывал и молчал, но издал короткий звук, похожий на смех, оценив таким образом произнесенное мной.

— Ого, англичаночка, как загнула. — Ему хотелось спать, но он не оставил меня наедине с моими мыслями. — Сама придумала?

— Нет, не сама.

Я коснулась рукой его мокрой шевелюры, убирая волосы с его глаз. Джейми благодарно задышал мне в плечо.

Номера, держателем которых был Моубрей, явно были дополнительным способом его заработка, тогда как основное внимание уделялось собственно трактиру. Здесь была всего одна кушетка, но в данной ситуации ее хватило с головой. Грех было требовать чего-то еще: спать на полу не пришлось — в моем возрасте это было бы не так легко, как раньше, — значит, этого было вполне достаточно.

— Наверное, эту фразу выдумал мудрый старец времен Рима. По крайней мере, я прочла ее в медицинском учебнике, а там не было указано авторство. Речь шла о воспроизведении рода человеческого с точки зрения анатомии и физиологии.

Джейми засмеялся.

— Выходит, училась ты хорошо.

Он провел рукой мне по бедру, запустил ее под мою ногу и сжал ладонь. Я радостно выдохнула.

— Знаешь, вначале нужно triste est, опечалиться как следует, а потом уж все остальное. Иначе тяжело, ни о чем не думается, — рассудил Джейми.

— И мне, — поддержала я, играя его волосами. — Потому и припомнила фразу. Честно говоря, не знаю, может, он и не был старцем, может, просто разочаровался в жизни, вот и сказал такое, а кто-то сохранил изречение.

— Скорее всего, те animalium, с которыми он водился, не подошли ему, не оценили его достоинств. Хотя как знать, может, он забавлялся не только с дочерями человеческими, если сделал такие категорические выводы.

Я смеялась, и голова Джейми качалась на моем теле, но моего бедра он не выпустил.

— Знаешь, англичаночка, когда собаки любят друг друга, они похожи на овец.

— Не знаю. А на кого похожи овцы?

— Овцы всегда похожи на самих себя. Но это касается только собственно овец.

— А что касается баранов?

— О, они пускаются во все тяжкие. Никого не стесняются: пускают слюну, подкатывают глаза и ужасно мекают. Зрелище не из приятных, короче говоря. Наверное, созерцать мужчин при такой оказии тоже неинтересно, м-м? Что скажешь, англичаночка?

Джейми ухмыльнулся — я ощутила движение его губ у себя на плече, а также ощутила движение его руки на своем бедре.

— Скажу, что каких-то ужасных звуков ты не издаешь, слюну не пускаешь и вообще держишься молодцом. — Я ущипнула его за ухо.

— Ну да, звуки получаются непроизвольно. Но, как ни стараюсь, не могу выдумать какого-нибудь устрашающего меканья или чего-нибудь такого. Но попытаюсь выдумать, — пообещал Джейми.

Отсмеявшись, мы умолкли, слушая тишину и наше дыхание, нарушавшее ее.

— Джейми… — я запустила пальцы ему в волосы, — мне так хорошо, как никогда не бывало.

Он приподнялся на мне, перекатываясь на бок, стараясь не причинить мне вреда.

— И мне… Моя англичаночка. — Он целовал мои губы долго-долго и очень ласково.

Потом он снова лег рядом.

— Это не только плотские утехи. Это что-то другое, большее, — решительно заявил Джейми.

Я посмотрела ему в глаза — голубые и теплые, похожие на волны южных морей.

— Да. — Я погладила его щеку, соглашаясь. — Это большее.

— Ох, англичаночка, ты не представляешь, что это такое — каждое мгновение знать, что ты рядом, иметь возможность говорить с тобой, раскрывать самое сокровенное, не боясь, что это узнает кто-то третий! Я будто снова молод, снова влюблен, снова безумствую и не могу удержаться, чтобы не заключить тебя в объятия, чтобы не коснуться тебя… не только руками, — он хитро заулыбался, — но самое главное — то, что я могу снова делиться с тобой всем, и хлебом, и мыслями.

— Мне было так тяжело одной. Слишком одиноко. — Я вздохнула.

— Мне тоже. — Джейми потупил взгляд и сказал: — Но я должен признаться, что… что я не был аскетом. Временами я не находил себе места, было слишком тяжело терпеть и тогда…

Я резко закрыла ему рот рукой.

— А Фрэнк? Я…

Джейми не дал мне возразить, сомкнув мои губы. Какое-то время мы просто обменивались взглядами, но потом одновременно заулыбались.

Я отняла руку от его рта.

— Неважно. — Джейми последовал моему примеру. — Все, что было до этой нашей встречи, — неважно.

— Неважно… — Я не удержалась и провела пальцем по его губам. — Да, неважно. Сейчас ты можешь делиться со мной чем захочешь. Если ты хочешь.

Джейми выглянул в окно. В пять нужно быть в типографии — там будет ждать Эуон-старший, он расскажет, нашел ли своего мальца. Сообразив, который час, Джейми огорченно стал собираться.

— Время терпит, до встречи еще несколько часов. Я схожу за печеньем и вином, а ты одевайся потихоньку.

Я была благодарна ему за заботу: за эти несколько дней в Эдинбурге я съела совсем немного, а аппетит только увеличивался. Платье Дафны было с таким вырезом, что мне никак нельзя было обойтись без корсета; его-то я и стала искать в нашей с Джейми одежде, лежавшей в беспорядке на полу.

Джейми разбирался с шелковыми чулками и анализировал свои чувства.

— Мне кажется, что я веду себя неправильно, хоть и не могу иначе. Мне даже несколько совестно.

— Перед кем и за что?

— Перед старшим Эуоном. Он ищет сына и, наверное, обегал уже весь город, а я словно в райских кущах с тобой.

— Ты тоже переживаешь за младшего? — Я затягивала найденный корсет.

Лицо Джейми омрачила тень.

— Переживаю ли я… Если он не даст знать о себе до завтра, я буду переживать.

— Почему до завтра? — невинно поинтересовалась я, но быстро вспомнила разговор с Персивалем Тернером. — Да, завтра ты отправляешься на север!

Кивок головы дал понять, что я права.

— Мы встречаемся в бухте Муллин. Будет темно — луна убывает. Французы доставят люггер, в нем вино и батист.

— Сэр Персиваль не хочет, чтобы ты приезжал. Почему?

— Очевидно, не хочет. Почему — не знаю. Возможно, кто-то из высокопоставленных таможенников хочет нагрянуть с визитом, и это стало известно. Либо что-то происходит на побережье, такое, что может помешать нам и лучше поберечься. Всякое может быть.

Джейми завязал чулки и выпрямился.

Он раскрыл ладони и положил их на колени. Затем не спеша стал сжимать их, наблюдая за движением пальцев. Левая рука сжалась быстро и хорошо, правая же сжалась не до конца: средний палец из-за кривизны отстоял от указательного, безымянный нельзя было согнуть. Указательный и мизинец с двух сторон замыкали искалеченных собратьев.

Джейми, улыбаясь, вспоминал что-то.

— Англичаночка, тебе приходит в снах та ночь? Та, в которую ты вправила мне руку?

— Приходит…

Я вспоминала ту ночь в самых страшных снах. Тогда я бежала из уэнтуортской тюрьмы и им не удалось казнить меня, но Джейми… Черный Джек Рэндалл пытал его, и с тех пор его пальцы не сгибаются.

Я взяла руку Джейми. Пока она лежала у меня на колене, приятно грея своей тяжестью, я проверяла его суставы — тянула сухожилия и смотрела, насколько можно согнуть тот или иной палец.

— Тогда я заделалась ортопедом. Да, пожалуй, тот случай можно считать полноценным ортопедическим вмешательством.

— А были и другие случаи? — заинтересовался Джейми, явно ревнуя меня к пациентам.

— Все остальные случаи связаны с моей работой, — успокоила я. — Я ведь хирург. Но другой, нежели ваши хирурги — я не вырываю зубов и не занимаюсь кровопусканием или прикладыванием пиявок. Я… в общем, я делаю то же, что делают ваши врачеватели, лекари, как вы говорите. Хирург имеет особые функции, а лекарь делает самые разные вещи, обычно более простые.

— А я и не рассчитывал, что ты возьмешься за простое, — похвалил Джейми. — Ты моя особенная англичаночка.

Он погладил мою руку неизуродованными пальцами.

— Так что все-таки ты делаешь?

Я постаралась подобрать самое простое объяснение.

— Прямо говоря, я режу людей. — Я попыталась смягчить произведенный эффект улыбкой. — Не убиваю, конечно. Пытаюсь помочь людям, орудуя ножом и скальпелем, вот так.

Джейми скривился.

— Как занятно… Знаешь, я почему-то ничуть не удивлен. Ты как раз любишь всякие непонятные вещи.

— Да? — Я поразилась его проницательности.

Он, кивая, внимательно глядел на меня, и я не знала, что могло так заинтересовать его. Немолодая всклокоченная женщина с неровным дыханием и красными пятнами на лице после близости.

— Англичаночка, сейчас ты красива как никогда. — Губы Джейми расплылись в улыбке. — Не нужно! — Он не дал мне убрать волосы с лица, забирая мою руку и целуя ее. — Хорошо, что ты рассказала мне — твой нож и есть ты. Он не только твое продолжение, он — твоя сущность. Его ножны, — Джейми очертил пальцем мои губы, — прекрасны. Они очень хороши, но их содержимое — крепкая сталь, не знающая жалости, разящее острие.

Я переспросила:

— Не знающая жалости?

— Да, именно так. Для врагов в тебе нет жалости. — Он продолжал изучать меня. — Хотя и не только для них… Если потребуется, ты призываешь на помощь холодную решимость и поступаешь так, как хочешь. Но ты не жестокая.

Я ухмыльнулась — нечем крыть. Джейми был прав.

— Я увидел эту твою особенность давно. — Он заговорил шепотом и сжал сильнее мою ладонь. — Но сейчас я вижу, что она проявляется еще сильнее. Тебе приходилось быть безжалостной для многих?

Джейми видел это во мне. И теперь я знала почему. А Фрэнк не замечал вовсе. И я тоже знала почему.

— Джейми, ты такой же. Это время не прошло для тебя бесследно. Ты тоже не знал жалости ни для себя, ни для других.

Инстинктивно я дотронулась до рубца на его среднем пальце, будто подтверждая слова действием.

Джейми снова согласился со мной кивком головы.

— У меня было время подумать. — Он говорил очень тихо, впервые поверяя такие тайны своего сердца. — Подумать о том, можно ли доставать нож из ножен и снова прятать его, раз за разом. Очень часто люди теряют себя и становятся вялыми, неспособными принимать решения; на них уже нельзя положиться, это уже железо, часто ржавое, а вовсе не сталь. Сейчас я уже не знаю, я ли распоряжаюсь собой или мое оружие. Все, что я передумал, сводится к одному — я не могу общаться с кем бы то ни было. — Джейми бросил быстрый взгляд на мою руку, лежащую в его ладони. — Я воин, и моя задача — сражаться, побеждать и умирать. Мой нож стал частью меня, и вряд ли это можно изменить.

Мне очень хотелось что-то сказать, но я понимала, что все сказанное будет невпопад, и придержала язык. Заметив это, Джейми улыбнулся и продолжил:

— Англичаночка, я не представлял себя смеющимся, лежащим с женщиной. Мне казалось, что если я и буду спать с женщиной, то буду бесконечно груб, бесконечно эгоистичен, движим только собственным желанием. Насильник, бандит, разбойник — я видел себя таким.

Он помрачнел.

Я коснулась его руки поцелуем в том месте, где был шрам.

— Я никогда не считала тебя насильником.

Я думала, что Джейми воспримет это как шутку, да это и должно было походить на шутку, но он был торжествен:

— То, что ты не считаешь меня насильником, — это очень хорошо. Более того, это заставляет меня надеяться, что я перестану быть им.

Он помолчал, желая сказать что-то еще более важное.

— Англичаночка, ты сильная. И сердечная. Возможно, ты сможешь спасти мою душу.

Я не нашла подходящих слов и молча гладила его сильную руку, чувствуя мощь, таящуюся в ее пальцах.

Джейми был воином. Был.

Я переложила его руку себе на колени и вела пальцем по линиям, видневшимся на руке, обводила холмы у пальцев и провела по полукружию буквы «С»[13], вытатуированной под большим пальцем. Буква означала, что Джейми принадлежит мне.

— Я знавала одну гадалку, живущую в шотландских горах. По ее мнению, линии — это отражение судьбы, а вовсе не ее обещание.

— Да?

Джейми не убрал ладони, хотя его пальцы задрожали.

— Линии при рождении не совпадают с линиями в момент смерти, потому что человек сам вершит свою судьбу. Поступки и дела, совершаемые человеком, изменяют направление линий на руке. Она так считала.

Хотя я не была гадалкой и не могла читать будущее по руке, но обратила внимание на четкую линию на ладони Джейми, которая тянулась через всю ладонь, начинаясь от запястья.

— Линия жизни, — я попыталась увидеть или убедить себя, что вижу. — Смотри — сплошные развилки. Тебе много раз приходилось круто изменять образ жизни, часто принимать нелегкие решения, выбирать путь. Видишь, рука не врет! Здесь все есть.

Джейми, казалось, был удивлен, но понемногу присоединялся к моим рассуждениям.

— Да, было такое дело.

Он начал всматриваться в линии, не убрав руки.

— Да, верно, развилки. Вот Джек Рэндалл, а вот и ты. Это совсем рядом. Так и было.

Я тоже поверила в то, что линии на руке отображают судьбу Джейми, и искала известные мне события, водя туда-сюда по его ладони.

— А это Каллоден?

— Наверное. — Ему не хотелось говорить об этом. — Вот эта линия показывает мое пребывание в тюрьме и последующее возвращение в столицу Шотландии, — перевел разговор Джейми.

— А также начало твоей издательской деятельности. Кстати, Джейми, для меня это было полной неожиданностью. Ты — и вдруг типографский станок. Что случилось?

Он заулыбался.

— Перст судьбы. Счастливая случайность, коротко говоря.

Оказалось, что все довольно прозаично и даже незаконно: Джейми искал легального заработка, которым бы не очень тяготился, чтобы в свободное время заниматься контрабандой. Когда ему удалось кое-что заработать, он задумался над тем, чтобы открыть какое-либо заведение, ведь его незаконный промысел нужно было скрывать, но в то же время нужно было перевозить и прятать товар. Конечно, это лучше было делать, работая извозчиком, то есть держа контору, которая бы занималась извозом. Но по зрелом размышлении Джейми отказался от извоза, как и от питейного заведения и постоялого двора — эти возможности уже были использованы другими контрабандистами, прячущими нелегальные грузы в харчевнях и трактирах, и сборщики податей держали ухо востро. К тому же работники таможни часто проверяли хозяев таких заведений, желая урвать свой куш.

— Впоследствии я вынужден был обратиться за типографскими услугами. Когда я увидел, что типографу привозят бумагу ящиками, а спирт — им разводят чернильный порошок — бочками, я подумал, что это прекрасная мысль. Если фургоны подъезжают часто, это естественно, ведь в типографии все время нужна бумага и чернила. А значит, меня никто не тронет, ни один прощелыга в мундире! Грех было упускать такую возможность.

Так Джейми купил типографию, разместившуюся в тупике Карфакс. Джорджи, нанятый за плату, занимался станком. Когда покупатели начали заказывать печать книг, фолио, объявлений и — что немаловажно — памфлетов, Джейми сообразил, как еще можно использовать типографию.

— Я познакомился с неким Томом Гейджем, — Джейми продолжил повествование.

Он уже убрал руку: рассказ захватил его, и он время от времени рассекал руками воздух и запускал их в волосы.

— Том вел маленькие дела, он заказывал немного, но часто. Все было вполне в рамках закона. Единственное, что отличало его от других заказчиков, так это то, что он любил поболтать о том о сем с нами. — Джейми невольно улыбнулся. — Я временами выглядел глупо — даже Джорджи знал о книгопечатании больше меня, не говоря уж о Томе. Но я раскусил его, потому знаю о людях больше, чем о книгах.

Поняв, что печатник Александр Малькольм никакой не печатник, Томас Гейдж начал, что называется, зондировать почву: нет-нет да и вспомнит общих знакомых или расскажет об известных ему якобитах. Акцент Джейми выдавал в нем хайлендера, что облегчало дело.

В конце концов Джейми сдался и согласился сотрудничать с Гейджем при условии соблюдения строжайшей тайны.

— Гейдж не боялся?

Глупо было спрашивать: все, кто так или иначе сотрудничал с Джейми, рисковали, но в основу сотрудничества было положено доверие, а потому они не боялись измены. Только Карл Стюарт зря доверился ему, но это уже была вина самого Джейми, его роковая ошибка.

— Нет. Мы договорились, что он будет привозить необходимые ему вещи.

Словом, деловые связи переросли в дружеские: у Гейджа была небольшая группа, состоящая из нескольких человек, пишущих злободневные вещи на политические темы. Там были острые критические статьи, не нарушающие закон, но были и листовки с памфлетами, содержащие настолько радикальные призывы, что написавшие их могли угодить в тюрьму или даже надеть веревочный галстук. Все это выходило в свет из-под станка Джейми.

— После выпуска очередной партии мы отправлялись выпить за успешное окончание дела. В таверне к нам часто подсаживались друзья Гейджа, скоро я перезнакомился с ними. Тогда Тому захотелось, чтобы я тоже что-нибудь написал. Я отказался — какой из меня писака? Смех да и только. К тому же мой почерк оставляет желать лучшего, так что пока я что-либо накорябаю, никто не сможет этого увидеть, потому что мы все мирно отойдем в мир иной по дряхлости лет, даже не воспользовавшись виселицей. Пока я втолковывал ему это, Том чуть живот не надорвал, так смеялся: я набирал левой рукой, даже не замечая этого, причем выходило знатно.

Джейми помолчал, демонстрируя физическую мощь. Посмотрев на свои руки, он сжал левую ладонь в кулак, отчего было видно, как играют мускулы под его одеждой.

— У меня хватает сил. Пока хватает, а там посмотрим. В бою на меня не жаловались, палаш и клинок всегда были мне верны, и моя рука не дрожала. Но близится день, когда я не смогу орудовать клинком.

Он поднял с пола камзол.

— Я понял его смех. И взял это тогда с собой — пусть напоминает о славном Томе Гейдже.

Рука Джейми скользнула в карман и вынула оттуда три свинцовые наборные литеры. Они были холодные и твердые, как уверенные слова их владельца. Я знала, какое слово составляют эти буквы.

— Это Q. E. D. — Да, это было оно.

— Мой палаш и клинок отобраны врагом, англичанином. — Джейми прикоснулся к буквам, словно набираясь от них энергии и решимости, хотя это было лишнее — он говорил твердо. — Том раскрыл мне иной мир, вложил в руки иное оружие. Его-то я уж не выпущу.

Мы не опаздывали на встречу, выйдя ровно без пятнадцати минут пять. Съев немного — разве ту устричную похлебку с изрядным количеством перца — и выпив хорошего вина, чередуя приемы еды с другими, не менее приятными вещами, мы чувствовали себя превосходно, идя по излюбленной нами Королевской Миле.

Небо Эдинбурга обещало дождь — над городом сгущался туман. Но пока мы шли, нас освещало солнце, облака были золотых и розовых тонов, мостовая отражала цвета заката и ничто не предвещало беды. Шотландская столица была полна света, как мы были полны любви. Идя рядом, мы не замечали ни признаков надвигающейся непогоды, ни того, что эдинбуржцы живут в неприглядных серых домах и что великолепие заката преходяще. Я зарделась от удовольствия, а Джейми сиял, глядя на меня.

Мы были заняты исключительно собой и, как я уже сказала, не замечали ничего, так что мое шестое чувство сработало с опозданием, когда я оглянулась. Позади нас шел мужчина, скорее всего, мы мешали ему пройти, поэтому он мигом проскочил мимо нас, когда я приостановилась. Но, по-видимому, причина была не в нас: обойдя нас, он стал как вкопанный, не двигаясь с места. Из-за этой внезапной его остановки я потеряла туфельку.

Мужчина вперил взгляд в небесный свод и, словно увидев что-то понятное одному ему, пустился бежать.

— Вот чудак! — потянулась я за туфлей.

Строго говоря, другие шотландцы тоже вели себя странно — они также остановились, взглянули на небо и устремились вперед, в конец улицы.

— Джейми, что… — Я осеклась, потому что он тоже смотрел туда же, куда и все.

Подражая ему, я посмотрела вверх и тут же поняла причину их странного поведения. Закат не дает такого отсвета на небо, а уж всполохов тем более. Это вовсе не закат.

— Горит, — Джейми озвучил общее мнение. — Да горит у нас!

Чья-то луженая глотка подтвердила наши опасения криком «Горим!». Все люди, бывшие на улице, побежали вперед, образуя толчею и давку, похожие на стадо животных, не могущих выбраться из горящего леса. Кое-кто, более сообразительный, кинулся навстречу, пробираясь сквозь толпу — в мэрию или к ответственным лицам из пожарной бригады, судя по всему.

Джейми побежал вместе со всеми, схватив меня за руку и увлекая за собой. За суматохой я не обулась и теперь поджимала босую ногу, но, решившись, добровольно лишилась и второй туфли, ступая по скользкой мостовой босиком.

И правда горело у нас, причем в буквальном смысле слова — пожаром был охвачен тупик Карфакс, где в относительно безопасной его части сгрудились зеваки, надеясь получше рассмотреть происходящее. Нагретый воздух был наполнен гулом голосов и выкриками.

Джейми бесстрашно бросился туда, откуда чувствовался жар. Я держала в поле зрения его спину и по мере сил следовала за ним, хотя для этого требовалось растолкать толпившихся зевак.

Когда мы добрались до места пожара, нашему взору предстала полная картина разрушений — из окон типографии Александра Малькольма валил дым. С близкого расстояния голоса не были слышны, потому что шум, издаваемый пламенем, заглушал их.

Джейми, отчаянно крича о своем станке, оставленном на произвол судьбы, метнулся к входной двери, раскрывая ее ногой.

Его фигуру окутал дым, вырвавшийся из типографии. Тогда Джейми встал на четвереньки и таким образом попытался проникнуть внутрь, в царство огня.

Люди, толпящиеся вокруг, увидели это и, подражая ему, поступили точно так же. Теперь в печатне находилось уже несколько человек. Я диву давалась, как они дышат там, среди огня и полымя: огонь угрожающе гудел, создавая ветер, и моя юбка трепалась на этом ветру. Что же в таком случае происходило внутри?

Крики усилились, обозначая прибытие стражников в красных, под стать огню, мундирах.

Кроме того, появились и городские стражники. И те, и другие знали, что нужно делать в таких случаях, и, сбросив малиновые мундиры, ринулись бороться с пламенем, бушевавшем в здании. Они разбили застекленные окна и лили внутрь воду, которую таскали ведрами на место происшествия. Зевак стало больше, потому что к случайным прохожим, остановившимся поглазеть на огонь, присоединились люди, кровно заинтересованные в прекращении пожара, — жители верхних этажей домов, расположенных по соседству с мастерской. Они совершенно справедливо опасались, что их дома может объять пламенем, и тащили своих восторженных детишек на улицы.

Пожарники и стражники действовали энергично, но я боялась, что их энергия здесь не поможет. Пытаясь увидеть, что происходит в печатне, я бегала по тротуару и видела, как из горевшего окна вылетел лоток с тяжеленным свинцовым шрифтом, едва не оборвав дни одного из пожарников. Разумеется, на разлетевшиеся от удара о мостовую литеры тут же набросились мальчишки, пытаясь забрать себе на память буквы. Соседи отогнали их, но одна толстенькая барышня в фартуке набросилась на лоток и утащила его к обочине, где стала возиться с ним, сидя, как наседка на яйцах. Остальные желающие поживиться свинцовыми литерами с трудом могли сделать это, непрестанно приседая под градом вылетавших из окон предметов, и были вынуждены остерегаться, что типографское оборудование проломит им голову. Банки с краской, вылетая из типографии, в безумном полете расплескивали свое содержимое на камни, которое выглядело весьма живописно, смешиваясь с дождевыми лужами.

Поскольку двери и окна мастерской были распахнуты, образовался сквозняк, и огонь заговорил еще громче, сменив шепот и треск на рев. Через окна уже бросали то, что еще можно было спасти, и лить воду таким образом было нельзя. Начальник стражи скомандовал своим людям войти в здание и подал пример, прикрыв нос мокрым платком. С ним отправились человек шесть.

Пожарники прибегли к иному способу тушения огня: они качали воду ручным насосом и передавали ее в ведрах, стоя в цепочке, а пустые емкости катили по склону, чтобы не тратить на них время. Ребята управлялись хорошо, из чего я сделала вывод, что они имели возможность вдоволь попрактиковаться на тушениях пожаров в Эдинбурге, где из-за сырой погоды было множество каминов в домах.

Появилась пожарная машина, вернее то, что служило пожарной машиной в восемнадцатом веке, — огромная бочка с водой, чьи стенки отражали всполохи пожара. Обыкновенно ее тащила конская упряжь, но сейчас было слишком мало времени, да и тупик Карфакс был крайне узок, чтобы повозка могла как следует проехать, поэтому сейчас ее тащили горожане, взявшись за постромки. Остальные расступались, давая им дорогу, как море перед Моисеем и его народом.

Воздух становился все горячее, было трудно дышать. Как-то приходится Джейми? Сколько человек может продержаться в огне и дыму? Кровля неминуемо должна будет обрушиться, и он должен покинуть горящее здание раньше.

— Иисус, Мария и Иосиф!

Возле меня стоял Эуон. Ему удалось пробраться к печатне, хотя с его ногой это было нелегко. Когда из окон полетела новая порция предметов, он схватился за меня, чтобы не упасть.

— А где Джейми?

— Там! — Я махнула рукой, указывая на пожар.

Приходилось кричать, иначе ничего не было слышно.

Впрочем, вскоре в толпе закричали еще громче. Видимо, что-то происходило у дверей печатни. И правда — мужчины выходили из дверей мастерской. Поначалу мы видели только их ноги, а тела были скрыты за пеленой дыма, но потом они показались нам, вшестером неся махину печатного станка. Джейми был среди них. Видимо, это было не все, потому что они тяжело поставили станок у двери и бросились назад.

Было ясно, что спасти что-то еще не удастся: печатня осветилась изнутри, как будто небо в грозу, и раздался ужасающий грохот. Мужчины, которые пытались что-то сделать, оставили это занятие и выбирались наружу, черные от сажи, как черти. Многие из них шатались и кашляли, а самые слабые ползли на четвереньках. Пожарники пытались сделать последнее, заливая мощной струей из бочки окна мастерской, но пожар все так же полыхал.

Эуон сжал мою руку как капканом.

— Малец! — завопил он так, что я расслышала это слово сквозь гул огня и крики людей.

Он таращил глаза на окна второго этажа. Я увидела, что чей-то неясный силуэт и впрямь мелькнул в окне, но после скрылся из виду. Упал ли, скрылся ли за дымом — не было ясно.

Я похолодела. Отсюда, снизу, не было видно, кто находится в печатне, но если там мальчишка… Эуон-старший, влекомый отцовским инстинктом, бросился к зданию во всю прыть, какую только он способен был развить с деревянной ногой.

— Погоди! — Я ринулась следом.

Джейми стоял возле спасенного станка. Он тяжело дышал, но благодарил помогавших ему.

— Джейми!

Я оттащила его от цирюльника, с которым он разговаривал; тот, пережив приключение, вытирал закопченные руки о фартук, на котором виднелись следы засохшего мыла и крови.

— Там мальчик, Эуон! — тыкала я пальцем в окна мастерской.

Джейми вытер физиономию, переместив сажу с нее на рукав, и впился взглядом в окна. Но там только вился дым и лизал воздух огонь. Никакого мальчика там не было.

Эуон-старший рвался сквозь толпу так, что его не смогли удержать даже стражники. Их рассудительный капитан пытался втолковать обезумевшему отцу, что лестница, ведшая на второй этаж, обрушилась и попасть наверх не представляется возможным. С минуты на минуту должна была рухнуть крыша.

Эуон был невысок и худощав, но силы ему было не занимать. Жизнь в горах приучила его добиваться своего с невиданным упорством, к тому же им двигал страх за сына и отцовская любовь. Он отчаянно пробирался сквозь толпу навстречу огню, не останавливаясь ни перед чем.

Джейми вдохнул как можно глубже, подбежал к Эуону и стал тащить его за пояс:

— Назад, дружище, назад, тебе говорят! Лестница рухнула. Ты не поднимешься!

Он посмотрел, кому бы поручить заботу об Эуоне, и увидел меня.

— Займись стариком, пока я доберусь до мальца. — Он пихнул Эуона в мою сторону.

Затем Джейми припустил к зданию, но не к печатне, а к соседнему строению, где повыскакивали на ступеньки посетители шоколадной лавки. Лакомки стояли прямо с кружками в руках.

Я изо всех сил держала Эуона, рвавшегося к сыну. Он все время пытался вывернуться и броситься вслед за Джейми, но после отказался от этой безрассудной мысли. Я чувствовала бешеный ритм его сердца.

— Не бойся. Все будет в порядке, — приговаривала я, не зная, в состоянии ли он воспринимать звуки и складывать их в слова. — Джейми вытащит его, обязательно. Он сильный.

Эуон не отвечал мне и только хрипел от натуги. Поняв, что он уже не побежит за сыном, я отпустила его, и он остался смирно стоять. Когда я встала рядом, он схватил как клещами мою руку, но я позволила ему это сделать, хотя мне было очень больно.

Спустя минуту, длившуюся довольно долго, Джейми появился над шоколадным магазинчиком. Мы видели его рыжую голову, казавшуюся язычком пламени, перебросившегося на соседнее здание, и плечи, торчавшие из окна. Он встал на подоконник и развернулся на корточках, чтобы встать лицом к окну магазина.

Вытянувшись на цыпочках, он взялся руками за желоб, предназначенный для стекания дождевой воды, и начал подтягивать тело на руках, ища удобное положение для ног в каменном фасаде. Затем он закряхтел и перебросил тело через край крыши, совершив фантастический прыжок. Оставалось ждать результатов.

Конечно, Джейми был младше Эуона и намного выше. Тот не смог бы повторить этот трюк и стоял внизу, напряженно всматриваясь, цедя что-то сквозь стиснутые зубы.

— Какого черта он потащился на крышу? — От волнения я даже не поняла, что задала этот вопрос вслух, поэтому была удивлена, когда цирюльник, знакомый Джейми, отозвался, поясняя мне причину столь рискованных действий:

— Мэм, на крыше печатни есть люк. Мистер Малькольм попадет внутрь через крышу. Там кто-то вроде есть, подмастерье, наверное.

— Там мой сын! — вскинулся Эуон.

Он бросал злые взгляды на мужчину, так что тот растерялся, принялся извиняться и отходить подальше от рассерженного отца. Крики людей, стоявших вокруг, заставили нас поднять глаза. Два силуэта обрисовались на крыше печатни. Эуон побежал смотреть.

Они выглядели удручающе: Джейми, сам усталый и едва ступавший, тащил Эуона, не стоявшего на ногах. Парень шатался и оседал на руки дяди. Им не удалось бы спуститься.

Джейми скользнул взглядом по толпе. Эуон выбежал вперед, и Джейми, заметив его с высоты, крикнул:

— Дай веревку!

Ее не пришлось долго искать — стражники имели под рукой много разных необходимых вещей. Эуон выхватил моток у одного из них и показал веревку Джейми.

Тот показал белые зубы, сверкая ими на вымазанном сажей лице. Эуон тоже улыбнулся, ободрившись. Они знали, что делать, потому что очень много раз проделывали этот трюк, занимаясь хозяйственными заботами. С помощью веревки можно было поднять или опустить почти любой предмет.

Эуон уверенно размахнулся, отпугнув зевак, еще больше сгрудившихся вокруг мастерской. Траектория полета веревки была очерчена по красивой параболе. Джейми поймал второй конец так ловко, будто только и ждал, что зять метнет ему точно в руку, и, верно, отправился привязывать его к дымоходу, потому что на время исчез.

Дальнейшие действия были делом техники. Мужчины удачно съехали вниз по веревке, и тут можно было увидеть, что Эуон не в силах стоять на ногах: Джейми продел веревку у него под мышками и обвязал, а когда она перестала натягиваться, не смог удержать равновесие и упал, обессиленный.

— Эуон! Мальчик! Как ты? Скажи хоть слово!

Эуон грузно упал на землю, волоча за собой ногу, и принялся хлопотать вокруг паренька, пытаясь освободить его от веревки и поднять ему голову.

Джейми держался за перила магазинчика для сладкоежек, непрестанно сплевывая и кашляя. Ему было тяжеловато стоять, но с ним все было в порядке, а это было главное. Я тем временем хотела помочь пострадавшему Эуону и положила его голову себе на колени. Бедняга выглядел нелепо и в то же время очень жалко.

Когда я впервые увидела его утром, он был симпатичным мальчонкой, похожим на старшего Эуона. Сейчас же он выглядел удручающе: огонь опалил ему голову, и часть волос была совсем сожжена, так что можно было видеть кожу головы, розовую и покрытую сажей.

Пульс был ровен, но тонкошеий парень дышал тяжело. Грудь поднималась и опускалась скачкообразно, он хрипел; я надеялась, что обойдется без обожженных легких.

Эуон начал задыхаться от кашля. Я держала его как могла, не позволяя скатиться на пол.

— Он в беспамятстве?

Отец попытался усадить его, но паренек не усидел: он не мог держать голову и снова упал мне на колени.

— Он слышит нас, но ему тяжело.

Эуон-младший кашлял вовсю, подтверждая мою правоту. Я обняла его, пытаясь успокоить. Было похоже, что Эуон — большой-пребольшой грудничок, а я — его мама, баюкающая его.

— Все хорошо? — Джейми опустился на корточки, чтобы видеть лицо мальчика.

Мне пришлось повернуться, чтобы посмотреть, кто говорит: после пребывания в задымленном помещении его голос очень изменился.

— Будем надеяться на лучшее. Как себя чувствуешь? Сейчас ты похож на Малькольма Экс[14], — оценила я внешность Джейми.

— Да? — Он потрогал свое лицо и уставился на руку, испачканную сажей. Тогда посмотрел на меня и сказал: — Зеркала нет, но я слегка перепачкан, это правда. А вообще я все тот же, прежний Малькольм, а вовсе не экс.

— Уйдите! — Седой стражник в ранге капитана отпихивал меня от того места, где я стояла. — Мэм, крыша может обрушиться! — потащил меня он.

Он не ошибся: мы отошли подальше от печатни и вскоре увидели, как ее крыша падает, освобождая место искрам и последним всполохам пожара и вызывая испуганные вздохи горожан.

На удивление, небо не преминуло ответить дождем, пролившимся в аккурат после фейерверка искр и столба дыма, посланного вверх. Эдинбуржцы, едва заслышав падающие капли, вскрикнули и ринулись по домам, словно тараканы по щелям. Дождь должен был потушить то, что не смогли потушить люди.

Джейми отправился договариваться со стражниками: он хотел, чтобы печатный станок и все, что он смог вынести из мастерской, отнесли на время в сарай брадобрея, а не изъяли, поэтому нам — мне, Эуону-старшему и Эуону-младшему — пришлось его ждать. Этого легко было достичь, заплатив страже определенную сумму, что он и проделал. Теперь можно было не беспокоиться о сохранности инструментов, и Джейми подошел к нам.

— Ну, что парень? — поинтересовался он состоянием мальчика.

Джейми утерся рукой, размазывая грязь по лицу и тем самым помогая дождю довершить живописную картину. Эуон-старший по достоинству оценил вид Джейми, ухмыльнувшись.

— Такой же подкопченный, как и ты, дружок. — Тревога спала, и Эуон мог отдохнуть от обуревавших его чувств. — Выдюжит, надеюсь. Ну-ка, пособи.

Он подошел к сыну, желая поднять его. Тот сидел на мокрых камнях бордюра и качался взад-вперед, подобно тощей цапле в бурю. Отец ласково обнял сына, нашептывая ему на гэльском что-то успокаивающее, хотя перед ним сидел далеко не ребенок, которому подобало слушать сюсюканье.

Мы отправились к мадам Жанне — вряд ли бы нас принял кто-либо, кроме нее. Младший Эуон шел посередине, между отцом и Джейми. Он ступал тяжело, и его поддерживали мужчины, но понемногу мы преодолели путь до известного заведения. Бруно, отпиравший нам дверь, оторопело поморгал глазами, а после расхохотался.

Мы представляли удручающее зрелище. Я была мокра как собака и босая. Джейми тоже был без обуви; одежда на нем была разорвана и свисала клочьями, а сажа просто сыпалась с него. Старший Эуон тоже промок до нитки. Волосы сбились и мешали ему, и он походил на утонувшую крысу, у которой вдобавок была деревяшка вместо ноги.

Младший Эуон получил свою порцию внимания, и нужно сказать, что она превышала наши, вместе взятые. Его лицо опухло, волосы, разумеется, были опалены — и брови с ресницами тоже. Вообще я не могла отделаться от впечатления, что он напоминает огромного красного птенчика, только что покинувшего яйцо, причем птенчика нездешнего, фламинго какого-нибудь. Бедный мальчик — на него таращилось все женское население публичного дома! Барышни, не занятые привычным ремеслом, живо обсуждали внешний вид Эуона, прерывая шепоток взрывами хохота.

Нам удалось взобраться наверх и скрыть парня от назойливых глаз в комнатушке, но ему тут же пришлось держать ответ перед отцом. Старший Эуон был невесел, если не сказать полон гнева, и рявкнул:

— Что, подлец, выкарабкался?

— Будто бы… сэр. — Мальчишка честно держался молодцом, но было видно, что это давалось ему усилием воли.

— Вот и славно. Расскажешь, что стряслось, или помолчишь под моим ремнем? — Эуон-старший насупился, решив прибегнуть к этой крайней мере воспитания юношества.

— Эуон, невежливо отхаживать ремнем людей, еле-еле выбравшихся из огня. — Голос Джейми еще не восстановился и был хрипловат. — Непорядочно так поступать. — Он взял графин с портером и нацедил стакан.

Стакан был адресован младшему Эуону. Тот в душе возблагодарил дядюшку и приник к сосуду.

— Наверное, ты прав, Джейми, — отбросил мысль о порке старший Эуон.

Он, сам тоже не желая, сочувственно улыбнулся: сын выглядел жалко, но забавно, и от этого становилось еще жальче.

— Только попомни мое слово: свое ты получишь, не теперь, так после, — пригрозил Эуон. — Так что не надейся избежать наказания. А мать тебе добавит, когда увидит, во что ты превратился. А пока отдыхай.

Эуон-младший, видимо, не рассчитывал на что-либо другое или же не поверил отцу, поэтому он молча тянул портер.

Я тоже плеснула себе из графина: снова оказавшись без одежды, потому что платье промокло, а другого на смену не было, и напрасно надеясь согреться у очага, я вдруг поняла, отчего дождь так напугал эдинбуржцев. Каменные дома, в которых они жили, были сырыми, и камины мало способствовали обогреву промокших людей.

Конечно, платье, и без того узкое, облепило мою фигуру и противно холодило тело. Мне очень хотелось раздеться, но, увидев взгляд парнишки, я отказалась от этой мысли: достаточно было взяться за корсаж, как он мгновенно вскинул глаза. Видать, Джейми недаром тратил на него время. Пришлось пить портер — других возможностей согреться у меня не было.

— Ну как, сможем побеседовать?

Джейми сел возле племянника.

— Э-э-э… да, — проговорил сквозь кашель тот. Забавно: щуплое тельце мальчонки делало его похожим на лягушонка, но из груди доносился могучий хрип, достойный быка. Эуон откашлялся и уже громче сказал: — Можем.

— Чудесно. Прежде всего я хочу знать, что ты делал в печатне? Ты искал меня там? И потом — что вызвало возгорание?

Парень отпил еще пива и спустя минуту признался:

— Я вызвал. Я поджег мастерскую.

Отец и дядя замерли, услышав такое. Джейми, наверное, уже успел пожалеть о том, что защищал мальчика перед его отцом, но было поздно, поэтому он сглотнул и задал простой вопрос:

— Почему ты это сделал?

Эуон-младший снова выпил, затем еще. Он пил и кашлял, не в состоянии подобрать нужные слова.

— В ней… в ней был мужчина, — наконец выдавил он.

Эуон снова умолк.

Джейми попытался вызвать его на разговор.

— Там был мужчина… — спокойно проговорил он. — Что за мужчина? Откуда он взялся в печатне?

Мальчик молчал, сжимая стакан.

— Ты будешь говорить или нет?! — Эуон-старший не выдержал и закричал. — Я тебя выпорю, это уж как пить дать!

Под таким натиском малец сдался и поведал свои злоключения, имевшие такие печальные последствия.

Он должен был встретиться с Уолли в трактире, после того как тот разгрузит подводу и заменит хороший бренди кислым вином для глупых проверяющих.

— Кому это ты был должен такое? — недоумевал Эуон.

— Мне, Эуон, — Джейми знаком остановил обоих — парня, чтобы тот молчал, и зятя, чтобы тот ничего не спрашивал. — Я обязательно все объясню, но не сейчас. Давай мальчонка расскажет, что стряслось в мастерской.

Эуон-старший опять наткнулся на сопротивление Джейми, но видя, как тот защищает его сына, не стал прерывать рассказ младшего Эуона.

— Но я проголодался, — мальчик потупился, сознавая вину.

— Да ты всегда голоден! — одновременно вскричали Джейми и Эуон-старший.

Это забавное совпадение разрядило обстановку: отец и дядюшка беззлобно рассмеялись, и парнишка слегка успокоился, надеясь, что порка отложена на потом.

— Ты проголодался и отправился пообедать, верно? — предположил Джейми, и его догадка оказалась верной. — Что ж, я не вижу в этом чего-то ужасного, это естественное желание. Но что же было дальше?

В таверне, куда зашел Эуон, был тот мужчина, который впоследствии проник в печатню. Он, низенький, слепой на один глаз, говорил с держателем трактира.

— Дядя Джейми, он вынюхивал информацию о тебе, — заявил Эуон. Он уже вполне успокоился, не в последнюю очередь благодаря портеру, и мог говорить связно и обдуманно. — Упомянул твое имя. Настоящее.

Джейми насторожился.

— Он говорил о Джейми Фрэзере?

Мальчик пил и кивнул, не отрывая губ от стакана.

— Ну да. И называл тебя… ну ты понимаешь… Джейми Рой, — уточнил он.

— Рой?

Эуон уставился на Джейми: с каждой минутой он узнавал доселе неведомые ему вещи, и это не могло не злить его.

— Так я представляюсь в доках, — пояснил Джейми. — Эуон, не смотри так! Мое ремесло — не новость для тебя.

— Это да, но для меня новостью является то, что малый тоже имеет долю! Ладно, в твои дела я не суюсь. Говори, я слушаю, — Эуон-старший перестал комментировать рассказ сына.

У мужчины, пришедшего к трактирщику, была косичка, как у моряка. Он и представился моряком, суровым морским волком, ищущим работенку. По его мысли, Джейми Фрэзер должен был пособить ему в этом, и он напрямик спросил трактирщика, где можно найти Джейми. Тот смекнул, что дело нечисто, и прикинулся, что слыхом не слыхивал о таком человеке. Тогда моряк или тот, кто выдавал себя за моряка, предложил монетку, а протягивая ее, тихо поинтересовался, не знает ли хозяин трактира некоего Джейми Роя.

Трактирщик честно молчал, и морской волк отправился бороздить просторы других харчевен — об этом узнал младший Эуон, следивший за передвижениями странного посетителя.

— Мне пришла в голову недурная мысль отправиться за ним, потому что его поведение вызывало опасения.

— Мысль и впрямь недурна, но нужно было известить Уолли. Зря ты не написал ему письма — трактирщик бы передал. Ну да ладно, дальше, дальше-то что? — Джейми не терпелось узнать все.

Моряк прекрасно чувствовал себя на суше и шел достаточно быстро. Эуон не упускал его из виду, но в то же время старался держаться подальше, чтобы не попасться на глаза тому, кого преследовал. Таким образом моряк и его соглядатай добрались до Эдинбурга в рекордно быстрые сроки — пять миль за час. Эуон зашел следом в «Зеленую сову», таверну, чтобы следить за странным типом и заодно промочить горло.

Я вскинулась, заслышав название заведения, но хотела дослушать мальчика, а потому ничего не сказала.

— Таверна была битком набита, но все разговоры прекращались, стоило говорящим завидеть меня. Что-то произошло утром, и я не мог понять что.

Эуон закашлялся.

— Он попросил налить бренди, а потом упомянул «поставщика бренди Джейми Роя или Джейми Фрэзера», — спародировал интонации подозрительного незнакомца Эуон.

— Точно так?

Джейми нахмурился. Глядя на его лоб, изборожденный морщинами, я поняла, что он напряженно размышляет.

Мужчина везде вел себя одинаково: он заказывал бренди и расспрашивал трактирщиков, не знают ли Джейми Роя или Джейми Фрэзера.

— Моряцкая закалка — пить и не пьянеть! Сколько же таверн вы посетили? — не удержался от вопроса Эуон.

Эоун-младший отрицательно покачал головой.

— Отец, он вовсе не пил.

Эуон-старший не одобрил такое отношение моряка к вину, а Джейми навострил уши.

— Он пригубливал? — быстро спросил Джейми.

— Да, дважды — в «Собаке и ружье» и «Синем кабане», но никогда не допивал. В других тавернах он только делал вид, что пьет, но на самом деле не пил. Мы обошли пять питейных, до того как…

Парень снова потянулся за стаканом.

Эмоции Джейми отражались на его лице с поразительной скоростью: удивление, озадаченность и, наконец, понимание.

— Ах так… Понимаю… — Джейми не стал делиться с нами своими соображениями, а сразу спросил племянника: — Вы обошли пять… и что дальше?

Паренек потупился, тяжело сглатывая слюну перед последующим раскаянием.

— Вы же знаете, сколько идти от Керса до Эдинбурга. Оно и понятно, что я захотел промочить горло…

Эуон-старший и Джейми понимающе переглянулись.

— Ты перебрал меру, — добродушно закончил за мальчика его дядя.

— Но я ведь не знал, сколько мне придется мерить ногами! — горячо вскричал Эуон, краснея.

— Мы не виним тебя, мой мальчик. — Джейми не спешил с упреками. — Скажи только, когда ты отстал от того человека?

До середины Королевской Мили Эуон сопровождал моряка, но потом отстал в одном из трактиров. Его свалили эль и усталость, и он уснул в каком-то углу, проспав около часа. Разумеется, этого времени вполне хватило, чтобы моряк бесследно исчез. Мальчик пустился на розыски.

— Я и пошел сюда, подумав, что застану дядю Джейми здесь. Но я не застал его…

Говоря это, он украдкой бросил на меня взгляд и снова покраснел.

— Ты хотел найти дядю Джейми здесь? — вскипел его отец.

Старший Эуон не стал более сдерживаться, хотя и доселе управлял своими эмоциями, не давая им овладеть разумом. Он уничтожил взглядом вначале сына, а затем принялся за зятя:

— Джейми Фрэзер, грязный распутник! Какого черта Эуон делает здесь, среди пьяного разгула? Какого черта ты…

— Отец, ты не имеешь права так говорить! Твое рыльце тоже в пушку!

Мальчик рывком поднялся, пошатываясь, и невольно вытянул худенькие руки со сжатыми кулаками.

— Мое? Да что ты несешь, щенок? — Эуон решительно перестал себя контролировать.

— Да то, что ты подличаешь перед своими детьми! — бросил в лицо обвинение отцу Эуон. — Мне и Майклу ты рассказываешь сладенькие сказочки о том, что нужно жить с одной женщиной, а в это время таскаешься по городу за блудными девками! Это называется хранить верность?!

— Ну-ка повтори…

От гнева Эуон-старший покраснел как рак. Он набрал воздуха в грудь и уже был готов разразиться тирадой, как сын и впрямь повторил:

— Папа, ты подло лицемеришь!

Мальчишка был явно горд собой. Ему очень хотелось выдумать еще что-нибудь посильнее, но на много его не хватило: он отрыгнул и замолчал. Джейми, казалось, забавлялся, слушая перепалку отца и сына.

— Он хорошо принял на грудь, — обратила я его внимание.

Джейми взглянул на графин. Портера было на донышке, да и стакан юнца давно был пуст.

— Да, правда. Если бы не пожар и все остальное, я давно обратил бы внимание.

Эуон-старший тоже был багрово-красного цвета, как и сын, но причиной тому служил не выпитый алкоголь, а гнев, обуявший его.

— Щенок, что ты мелешь своим поганым языком? — Он пошел на мальца с кулаками. Тот попятился от разгневанного папеньки и наткнулся на кушетку. Упав на эту неожиданную преграду, он не растерялся:

— Вот! — Он ткнул в меня пальцем, объясняя этим жестом все услышанное утром. — Вот та вонючая шлюха, с которой ты спал!

И тут же получил такую затрещину, что упал на кровать.

— Дурачина! Как ты вообще смеешь такое говорить о ней и обо мне? Это же твоя тетушка Клэр!

Маленький Эуон буквально раскрыл рот. Мне так захотелось положить в этот клюв червячка, что я рассмеялась.

— Малыш, утром ты сбежал от меня так быстро, что я не успела представиться. Прости за неучтивость.

— Но ты мертва, — сказал он первое пришедшее в голову.

— Ну нет, пока еще нет, ты же видишь. А если удастся не слечь в постель с жаром, сидя здесь в мокром, то протяну еще несколько годков.

Убедившись, что я и правда жива и здравствую, младший Эуон теперь глазел с восхищением.

— Белая Дама… Это ты, я знаю! Старухи в Лаллиброхе рассказывали эти истории. Ты ведьма или фея, говорили они. После Каллодена дядя Джейми пришел без тебя, и они сказали, что ты, наверное, отправилась к себе на родину, к феям. Такой пошел слух. Скажи, это правда? Они не ошиблись — ты живешь среди фей?

Я перевела взгляд на Джейми. Он подкатил глаза, давая понять, что ничего не мог сделать с такими байками.

— Ну нет, я не фея. — Я отрицала свою принадлежность к существам из иных миров, но не могла придумать сколько-нибудь внятного объяснения, кто же я в таком случае. — Я… э-э…

— Твоя тетушка Клэр тогда бежала во Францию, — пришел на помощь Эуон-старший. — Она поступила так, потому что думала, что дядя Джейми погиб при Каллодене, а во Франции жили ее родственники. Ты знаешь, что она была другом принца, так что в Шотландии ее бы живо сцапали англичане. А теперь она узнала, что дядя Джейми не убит. Поэтому села на корабль и прибыла сюда, к нам.

Парень таращился, равно как и я.

— Да… да, так и есть. — Нужно было поддерживать только что родившуюся легенду, и я сделала это, хотя и с небольшой задержкой.

Эуон тоже опомнился и засверкал глазенками.

— Вот это да! Ты вернулась к дяде! Это так красиво! — Он уже принял меня безраздельно.

Теперь, когда все поутихло, можно было не бояться приступов гнева его отца. Тот еще дулся, но против этого счастливого восклицания не мог устоять.

— Да, красиво. Наверное, это очень красиво, — пряча улыбку, сказал он.

— Мне думалось, что такое произойдет не сейчас, а года через два, да, видно, пора помогать и с этим. — Джейми держал голову отрыгивавшего в плевательницу Эуона. Я держала сосуд.

— Твоя правда, малец у нас шустрый — всегда делает все впереди всех, не спросясь, — поделился Эуон-старший. — Он и сперва пошел, а там уж научился стоять. Все котлы с кипятком, все свинарники и коровники, все костры были его.

Он приласкал худенькую спину сына.

— Терпи, парень.

Спустя время мы уложили Эуона-младшего на кушетку. Дядя и отец обязывались следить за тем, чтобы он не вставал и никуда не совался — после пережитого и после избытка портера ему требовался отдых.

— Ну где же этот чертов чай?

Джейми протянул было руку к звоночку, но я сочла это излишним: к чему было беспокоить кого-то, когда это можно сделать самому? Скорее всего, в борделе еще никто не мог прийти в себя после чрезвычайных утренних происшествий.

— Не нужно. Я хочу принести сама.

Все равно мне необходимо было вынести зловонную плевательницу. По дороге сквозь открытую дверь я слышала слова, обращенные к мальчику:

— Дурашка, ну что ты…

На этот раз меня встретили в кухне с должным почтением, но так же ласково. Мне очень хотелось послушать, что расскажет мальчик, и я питала слабую надежду на то, что мужчины повременят с расспросами.

Надежда все-таки оказалась иллюзорной: пока меня не было, что-то уже произошло. Войдя, я почувствовала царившее в комнате напряжение, и заметила, что младший Эуон прячет от меня глаза. Джейми не был смущен, его вообще тяжело было смутить, а вот старший Эуон тоже почему-то отводил взгляд, беря у меня поднос.

Надеясь понять причину этого странного поведения, я вскинула брови, безмолвно спрашивая у Джейми, что случилось в мое отсутствие, но он вскинул плечо. Тогда я принялась одарять присутствующих принесенным на подносе.

— Здесь молоко и хлеб. — Мальчишка обрадовался этому дару. — Чай, только с огня, — отдала я чайник Эуону-старшему. — Виски. — Джейми улыбнулся, и я закончила: — А также холодный чай в качестве пользительного средства.

Демонстрация салфеток для примочек, плававших в холодном чае, была встречена скептически.

— Холодный чай, — протянул Джейми. — А что, масла на кухне не было?

Я оседлала любимого конька, поскольку речь шла о медицинской помощи при ожогах.

— Масло не помогает при ожогах. Лучше всего мазать обожженные места соком алоэ либо подорожника, но у нас такого нет, по крайней мере у поварихи. Так что будем лечить имеющимся. За неимением лучшего холодный чай хорош.

Я приступила к оказанию помощи, промакивая его красную мордочку, чтобы с помощью холодной заварки сбавить термический ожог, а также сделала примочки для рук и плеч. Мужчины пили принесенные напитки в предвкушении рассказа о драматических событиях, постигших мальчонку.

— Значит, я пошатался по городу, думая, как поступить вернее всего, — начал он свое повествование. — Пока бродил, все думал, уж в голове загудело. А потом вдруг вспомнил, что тот мужчина ходил в нижней части улицы. Стало быть, сверху видно лучше, и я пошел в верхнюю часть Мили.

— Молодец, ты рассудил правильно, — одобрил Джейми. Отец парнишки тоже кивнул.

— Тебе удалось найти его?

Рассказчик, кивая, пил молоко.

— Да.

Он шел по Королевской Миле вплоть до самого Холируда, но никто не мог сказать, появлялся ли здесь человек с косичкой. Дойдя до Пушечных ворот, Эуон подумал, что его поиски тщетны, как тут увидел того, кого искал, в холирудском заведении при пивоварне.

Судя по всему, таинственный незнакомец отдыхал здесь, потому что говорил и пил пиво. Эуон спрятался за коновязью и видел, как моряк расплатился и ушел.

— И он больше не пошел ни в один трактир. — Парень возбужденно рассказывал о своих приключениях, попивая молоко и утирая молочные усы. — Он потом сразу пошел в тупик Карфакс.

Джейми забормотал гэльские проклятия.

— Что же дальше?

— Дальше он увидел, что печатня закрыта и дверь на замке. Я не спускал с него глаз: он взглянул на крышу, а потом оглянулся на прохожих. Людей было много, а в особенности тех, кто шастал в шоколадную лавку. Он не мог влезть в окошко незаметно. Тогда моряк потоптался на крыльце и вышел из тупика. Я спрятался в швейной мастерской и следил за ним оттуда.

Эуон подробно излагал, как странный моряк остановился у входа в тупик, потом свернул направо и скрылся в проулке.

— Мне было известно, что там ведь лазейка вела на задний двор, так что легко было сообразить, чего он хочет.

— Речь о хозяйственном дворике, он в задней части тупика, — просветил меня Джейми. — Наша печатня тоже выходит туда, как и другие черные лестницы.

Эуон съел хлеб и теперь совершенно освободил руки и рот.

— Да, дядя Джейми. Именно об этом я и подумал. А ведь у нас новые памфлеты — их нужно было спасать.

Лицо Джейми залила бледность.

— О нет…

— Какие памфлеты? — Это слово заинтересовало Эуона-старшего, и он решил уточнить, о чем говорит зять.

— Памфлеты для мистера Гейджа, — отозвался мальчик.

Это все равно не прояснило смысла его слов, и Джейми прямо сказал:

— Я печатаю политические памфлеты. Эти доказывают необходимость отменить последний закон о гербовом сборе и содержат призыв к гражданскому неповиновению, включая право на насилие. Новая печатная продукция, пять тысяч экземпляров. Тираж был сложен стопками в задней комнате. Я ждал Гейджа утром, он должен был забрать.

— Господи боже мой! — Эуон был бледен еще больше, чем Джейми. Он в ужасе спросил: — Ты спятил, а, Джейми? Тебя только помиловали, чернила еще мокрые, и вся спина в шрамах, а ты опять якшаешься с этими бунтарями, с Гейджем и его компанией! И втягиваешь в это опасное дело Эуона!

Эуон-старший, не сдерживаясь, вскочил, размахивая руками.

— Джейми, что ты делаешь, опомнись! Вспомни, сколько мы натерпелись от тебя. Война, потом тюрьма… Боже, я думал, что все уже позади, что ты сыт этим по горло. Как ты можешь?..

— Прекрати! Я не являюсь членом группы Гейджа. Я просто печатаю для них то, что просят, — я печатник и зарабатываю на хлеб типографской краской. Он хорошо платит, я выполняю его заказы в срок. Все.

Эуон раздражился еще больше.

— Нет! Нет, дорогой мой, это еще не все! Это только начало! Англичане выйдут на твой след и вздернут тебя в Лондоне, помяни мое слово. Когда бы они нашли это у тебя…

Внезапная догадка пронзила его мозг, и он спросил у сына:

— Скажи, малец, я правильно понимаю: ты знал о памфлетах и поджег печатню по этой причине?

Растрепанный Эуон был серьезен, как совенок.

— Отец, я не мог поступить иначе: их было слишком много. Пять тысяч, поверь, это не шутка, это очень много. У меня не было времени, чтобы перепрятать их. Моряк разбил окошко и почти открыл дверь. Тогда я понял, что нужно сделать.

Отец мальчонки стал осыпать Джейми проклятиями.

— Фрэзер, пошел к черту! Пускай они выпустят из тебя кишки, коль ты не понимаешь слов! Твое ослиное упрямство слишком дорого нам обходится! Якобиты, теперь Гейдж! Думай, куда ты катишься, сумасшедший!

Джейми запылал гневом, а потом помрачнел, грохая стаканом по столу и расплескивая чай.

— Хочешь сказать, что я лично развязал войну, да? Ты ведь знаешь, как я хотел остановить Стюарта. Эуон, а что случилось дальше, ты часом не помнишь? У меня отняли все, все! Ни земли, ни свободы, ни жены — у меня не было ничего. А все почему? Да потому, что я хотел помочь!

Быстрый его взгляд, брошенный в мою сторону при словах о жене, выдал все то, о чем Джейми переживал все эти годы.

Он повернулся к зятю, продолжая резко говорить.

— Признайся, зять, ты не остался в убытке после всех этих событий. Владелец Лаллиброха — твой сын, Джейми-младший. Твой, а не мой!

Эуон порывался защитить себя.

— Джейми, я не просил…

— Да, не просил, — перебил Джейми. — Я и не обвиняю тебя, нет. Но я отдал Лаллиброх, правда? Я теперь не владелец, а просто жилец, родственник. Отец завещал его мне, а я нарушил отцовский завет. Да, ты помогал мне, это тоже правда. Без тебя и Дженни мне бы не удалось справиться с усадьбой. Я заботился об арендаторах, мы делали это вместе, ты знаешь. И хорошо, что он у Джейми, у него надежные руки. Но я мог бы…

Он отвернулся, чтобы не видеть никого из нас, причинявших ему боль. От напряжения мышц натянулась рубашка.

Я не шевелилась и, конечно, ничего не говорила. Заметив глаза Эуона-младшего, наполненные скорбью, огорчением и раскаянием, я не удержалась и взяла его за худенькое плечо. Парень взял мою ладонь и с благодарностью пожал ее. Пульс бился ровно, несмотря на волнение мальчика.

Джейми повернулся, чтобы договорить; голос его не был спокоен, но был сдержан.

— Эуон, все, что было в моих силах, я сделал для парня, поверь. Он вне опасности: его никто не видел на борту, с Фергюсом в море он не ходил, хоть очень просился. — Джейми одарил младшего Эуона взглядом, исполненным любви и досады, — странное сочетание. — Я не звал его, наоборот, отговаривал ехать.

— Но ты не отослал его домой, Джейми! — Глаза Эуона были злы, в то время как краска гнева уже сошла с лица. — И ничего не сообщил нам! Вольно же вам гулять! Джейми, да ты понимаешь, что его мать извелась? Она не спит весь месяц!

Джейми закусил губу.

— Да… Я… не послал…

Он посмотрел на парнишку и дернул плечом.

— Да, я не послал. Я хотел поехать с ним домой.

— Он здоровый лоб и в состоянии добраться до дома самостоятельно. Сюда, поди, на задних лапках прискакал, не испугался?

— Да. — Джейми вертел в руках чашку. — Я хотел ехать с ним, чтобы вы с Дженни разрешили мне оставить малыша у себя на время.

Эуон ядовито улыбнулся.

— Ну да, ну да. Разрешить вам обоим съезжать с катушек, а потом отправиться в тюрьму или на виселицу, да? Неужто вам требуется родительское разрешение на безрассудные поступки? С каких пор?

Джейми вскипел.

— Эуон, ты знаешь, как я люблю его! Он почти сын мне! Я бы не допустил никакой тюрьмы или виселицы, лучше уж самому сложить голову.

— Уж знаю, Джейми. Но одна маленькая деталь — он почти сын тебе. Потому что он не твой сын — это мой сын и я его отец.

Они обменивались тяжелыми взглядами, но никто не отвел глаз. Джейми поставил чашку на стол не глядя.

— Да. Он твой сын.

Пыхтя, Эуон убрал с лица темные волосы.

— Да. На том и порешим.

Он вздохнул и обратился к сыну:

— Идем. У Холлидея я арендовал комнату.

Эуон-младший все это время не отпускал моей руки, а теперь сжал ее еще крепче прежнего.

Мальчик не хотел никуда идти, бросая вызов отцу.

— Отец, я не пойду, — дрожащим голосом проговорил он.

Эуон-старший от этого открытого неповиновения вспылил. Его щеки покраснели так, словно ему нанесли удар по лицу.

— Вот как.

Мальчик кивнул и выдавил:

— Я… приду утром. Мы пойдем с тобой домой утром, но не сейчас.

Эуон-старший долго изучал обожженное личико сына, смотря на него понуро, с какой-то тоской.

— Ясно. Что же… Хорошо.

Он не стал больше ничего говорить и ушел, тихо прикрыв дверь. Мы молчали, слушая, как стучит его деревянная нога, отсчитывая ступеньки, как он топает по гостиной, как с ним прощается Бруно и, наконец, как закрывается дверь. Кроме потрескивания камина, в комнате ничто не нарушало тишину.

Я все еще держала плечо парнишки, вздрагивавшего от тихих слез.

Встревоженный Джейми подсел к нему.

— Малыш… Не стоило.

Эуон сопел, втягивая воздух, чтобы задержать дыхание. Затем он резко повернулся к дяде.

— Я не хотел этого делать! Но… — На его лице отражалось страдание, смешанное с обидой.

Джейми положил руку на его острую коленку.

— Понимаю, мой мальчик. Но все же ему было больно это слышать.

— Дядя Джейми… это еще не все. Я не стал говорить ему…

Джейми нахмурился.

— Что же еще?

— Я не сказал, что моряк…

— Что же моряк?

Эуон набрался храбрости и выпалил одним духом:

— Я убил его. Наверное.

Джейми с мольбой посмотрел на меня, затем на племянника.

— Как наверное?

— Я не сказал отцу всей правды… — У него навернулись слезы на глаза, но он говорил: — Я зашел в печатню, открыв дверь твоим ключом. И человек с косичкой стоял там.

Он вошел в заднюю комнату, где лежал новый тираж. Там были и другие заказы, свежие чернила, промокашки для станка, кузнечный горн, в котором переплавляли изношенные отливки. Но моряка интересовали памфлеты.

Он хватал их и прятал за пазухой, — вспоминал племянник Джейми. — Я сказал, чтобы он положил их на место, но он, конечно, не стал меня слушать и прицелился из пистолета.

Моряк промахнулся, а потом бросился на испуганного парнишку, чтобы ударить его рукояткой оружия.

Эуон сжал руки на коленях:

— Нужно было защищаться, и я бросил в него черпаком.

Этот черпак служил для разливки свинца по формам. Он стоял ближе всего к мальчику и стал неплохим оружием: там еще оставался свинец, не настолько раскаленный, чтобы наполнить формы, но достаточно горячий, чтобы выжечь глаза.

— Он так закричал…

Эуон вздрогнул, и я села возле него, обойдя койку с другой стороны.

Моряк упал на пол, держась за лицо, и рассыпал угли.

— Они зажгли пачки чистой бумаги. Мне не удалось погасить пламя, и оно вскоре охватило всю комнату. Начались какие-то вспышки.

— Это взорвались бочонки с краской, — предположил Джейми.

В типографии было много предметов, могущих загореться: помимо бумаги там было много спирта, в котором растворяют чернильный порошок. Это вызвало большое возгорание. Эуон хотел выбраться через заднюю дверь, но перед ним падала горящая бумага, осыпая его пеплом. Видимость ухудшалась с каждой секундой, а вопли моряка наполняли душу ужасом.

— Он лежал между мной и передней комнатой. Я не мог толкнуть его, чтобы пройти, — едва слышно прошептал мальчик.

В панике Эуон поднялся по лестнице, но задняя комната тоже наполнилась огнем и дымом, и лестница превратилась в дымоход. Это грозило удушьем.

— Почему ты не вышел через люк? Он ведет на крышу, — полюбопытствовал дядя.

Эуон отрицательно мотнул побуревшей головой.

— Я не знал о нем.

— А зачем он, Джейми? — встряла я в разговор.

Он поднял губы в улыбке.

— На всякий случай. Хорошая лиса роет нору так, чтобы можно было выбраться из нее другим путем в случае опасности. Но это сделано не на случай пожара. — Он уточнил у мальчика: — Думаешь, он погиб в огне?

— Наверное. Вряд ли он смог выбраться. Нет, точно нет. Я убил его… Отец не знает, что я убий…

Эуон не договорил и захлебнулся в рыданиях.

— Нет, парнишка, ты не убийца. Ты поступил правильно, слышишь? Да прекрати плакать! — скомандовал Джейми.

Его племянник кивал, но по-прежнему ревел как белуга и дрожал. Я села ближе, привлекла его к себе и гладила по тощей спине, говоря ласковые слова.

Удивительное дело: рост Эуона был таким, каким был рост взрослого шотландца, но он был таким тощим, что мне казалось, что я глажу скелет. Его кости еще не обросли мышцами.

Он тоже бормотал что-то, но если я говорила успокаивающие слова, он по большей части проклинал себя и утверждал, что попадет в ад из-за содеянного. Из-за всхлипов, которыми очень часто прерывалась его речь, можно было понять немногое, но его уверенность в каре Господней была непоколебима:

— …один из семи смертных грехов… адское пламя… не могу сказать отцу… нельзя идти домой… не пустят в церковь…

Джейми выжидающе смотрел на меня, но я гладила мальчика по голове и показала ему, что могу сделать только это.

Тогда он повернул его голову и к себе.

— Слушай сюда, мой мальчик. Да нет же, смотри на меня!

Эуон едва поднял красные от слез глаза и посмотрел на дядюшку с невыразимой мукой во взгляде.

— Послушай меня. — Она сжимал руки Эуона. — Он хотел убить тебя, а ты всего лишь защищался. Это не грех. Церковь говорит, что если ты становишься на защиту семьи или страны, если ты защищаешь свою жизнь, то убийство не является грехом. Ты не совершил смертного греха и можешь спокойно ходить в церковь.

— Да?

Эуон утерся рукавом рубашки.

— Да, можешь ходить. С утра мы сходим к отцу Хейсу на исповедь. Он согласится со мной, сам посмотришь. Твои грехи будут отпущены.

— О!

Мальчик облегченно вздохнул. Было видно, что к нему снова вернулась надежда.

Джейми коснулся его колена.

— И потом нужно рассказать отцу. В этом нет ничего страшного, ты не должен бояться.

— Правда?

Известие о том, что он не должен гореть в геенне огненной, было намного лучше воспринято, чем заверения в расположении отца.

— Правда. Конечно, он будет переживать, на его голове появится несколько седых волосков, но нужно рассказать. Он поймет тебя и не выгонит из дому. Отношение к тебе не изменится, ты будешь таким же сыном и наследником, как и доселе.

— Он поймет?

Эуон смотрел с недоверием, которое могло смениться надеждой.

— Я… не стал говорить… он… Дядя, он убивал?

Джейми этот вопрос застал врасплох, и он не сразу нашелся, что ответить.

— Знаешь… я думаю, что он участвовал в битвах и бился с врагами, как все мужчины, но я не знаю наверняка, убивал ли он кого-то. — Он подумал и пояснил: — Обычно мужчины не говорят о таких вещах. Это тяжело, и здесь нечем хвастаться. Рассказывать о своих подвигах — удел пьяной солдатни.

Эуон согласно закивал, но все равно смахивал набегавшие то и дело слезы. Джейми достал ему носовой платок и понял, почему парень остался с ним.

— Ты знаешь, что я убивал, и поэтому сказал не отцу, а мне, да?

Эуон моргнул, неловко объясняя:

— Да. Мне показалось… ты знаешь, что нужно делать в таких случаях.

— Понятно.

Джейми обменялся со мной взглядом и приготовился говорить.

— Ну…

Если Эуон облегченно расправил плечи, то Джейми, наоборот, напряг их, принимая на себя бремя ответственности.

— Что нужно делать. Вначале задай себе вопрос — мог ли ты поступить иначе? Был ли у тебя выбор? Мог ли ты сохранить ему жизнь? Ты не мог, поэтому не виноват. Нужно исповедаться, если ты в силах. Если нет, то покайся. Этот старый добрый акт так же очищает душу, как и исповедь, но и о ней нельзя забывать. Пойми, ты ни в чем не виноват, — горячо убеждал племянника Джейми, — потому что ты мучишься, и сожалеешь, и можешь покаяться. Да, тебе пришлось так поступить, это очень сложно и неприятно, такая необходимость тяготит и изматывает, но все мы время от времени оказываемся в такой ситуации. Утешься и не забудь помолиться о его душе, чтобы она не преследовала тебя. Обычно читают «За упокой души», но в бою, когда нет времени, будет достаточно «Вверения души»: «Деснице Твоей, Иисус Христос, Царь града небесного, вверяю душу сию. Аминь!»

Эуон послушно повторил:

— «Деснице Твоей, Иисус Христос, Царь града небесного, вверяю душу сию. Аминь!» — Он перестал бубнить и уже более твердым голосом спросил: — Что же дальше?

Джейми нежно погладил его щеку.

— Дальше, мой мальчик, ты будешь жить с этим. Вот и все.

— Выходит, что сэр Персиваль предупреждал тебя недаром? Тот моряк может навредить твоей деятельности?

Я задавала вопросы Джейми и рассматривала принесенный ужин. Снова я подумала о том, когда ела в последний раз. Да, то был трактир Моубрея, а с тех пор прошел не один час.

Джейми взял горячий пирожок, не особо размышляя, чем тот начинен.

— Выходит, что так. Недругов хватает, но я далек от мысли, что они подстерегают меня на каждом шагу. — Он принялся есть. — Я догадываюсь, кто может стоять за этим, а поэтому причин для беспокойства немного.

— Ты так думаешь? — удивилась я, кусая пирожок. Он оказался очень вкусен, и я откусила еще. — Чем он начинен?

Джейми заглянул внутрь выпечки.

— Это голубятина с трюфелями.

Изысканное изделие отправилось в его рот.

— Да, я так думаю, — произнес Джейми, дожевывая. — По моим догадкам, мне хотят насолить конкуренты, кто-то из тех, с кем у нас давние споры. Одна или другая шайка, это наверняка — с остальными я живу мирно.

Он уничтожал пирожки и рассказывал.

— Если тот тип только нюхал, но не пробовал, это дегустатор. Ему достаточно запаха, чтобы узнать, где произвели вино. А пробует он в том случае, когда хочет узнать, когда его разлили в бутылки, причем такой человек определяет с точностью до года. Хорошая способность. Странно, что подобный человек оказывает услуги контрабандистам, — проговорил Джейми.

Я попыталась определить по запаху поданного вина хоть что-нибудь из вышеперечисленного, но не стоит и говорить, что мои попытки были безрезультатными.

— Ты хочешь сказать, что он искал твой бренди?

— Похоже на то. Помнишь Джареда?

— Ну разумеется. Он жив?

Джаред был кузеном Джейми, богатым шотландцем, эмигрировавшим во Францию и имевшим там винодельню. Отрадно было слышать, что он счастливо избежал последствий Каллоденской битвы.

— Ну, англичаночка, его можно убить, разве затолкав в бочку и пустив ее плыть по Сене, уж поверь мне. — Джейми просиял улыбкой, кажущейся белоснежной из-за копоти на его лице. — Да и то выберется, с него станется. С ним все в порядке, он и в ус не дует. Кстати, как ты полагаешь, откуда у меня французский бренди?

Для меня было ясно, что французское вино поставляют из Франции, но здесь, по-видимому, был замешан Джаред.

— От него?

Джейми кивнул, жуя вкуснейшие пироги.

— Ну-ка!

Он отобрал тарелку с оставшимся лакомством у Эуона, схватившего было ее.

— Ты еще слишком слаб, чтобы есть пироги с мясом, — нахмурился Джейми, не желая делиться с племянником.

Он дожевал остававшееся во рту и пояснил:

— Тебе дадут хлеб с молоком, я распоряжусь.

— Дядя Джейми, разве им наешься? — Эуон-младший хотел присоединиться к нашему пиршеству во что бы то ни стало.

Судя по всему, он воспрял и телом, и духом, а потому почувствовал голод.

Джейми с недоверием покосился на племянника:

— Тебе не станет хуже?

— Будь покоен, дядюшка.

— Тогда ешь.

Джейми отдал ему тарелку и повернулся ко мне.

— Кузен отправляет сюда произведенное на мозельских виноградниках, но особенность его товара в том, что в Шотландию он привозит вина второго сорта, оставляя самые лучшие для французов — они безошибочно определяют сорт.

— Выходит, что никто не может узнать вашего секрета здесь, в Эдинбурге?

Джейми плеснул себе вина.

— Может. Но это могут лишь специалисты, «носы», как их называют — дегустаторы. Моряк пил бренди в «Собаке и ружье» и в «Синем кабане». Это важно, потому что в эти трактиры поставляю бренди я и только я. В остальные я тоже поставляю товар, но им предоставляют услуги и другие мои коллеги. Подумаешь — кто-то ищет Джейми Роя в питейных! Не в этом суть.

Он тоже понюхал вино, скривился и выпил.

— Питейные — это нестрашно. Но этот моряк — тот, кто выдает себя за моряка, — отправился после питейных в печатню.

Это вызывает опасения: я сделал все, чтобы те, кто знает меня как Джейми Роя, не знали тех, кому я известен под именем Александра Малькольма. То есть пристань в Бернтисленде и тупик Карфакс — разные вещи.

Я хмурилась, размышляя.

— А Персиваль Тернер? Он обращался к тебе как к Малькольму и в то же время предупреждал об опасности.

Джейми покорно кивнул.

— Многие эдинбуржцы зарабатывают похожим образом. Даже большая часть жителей Эдинбурга — порт как-никак. Разумеется, у нас договоренность с сэром Персивалем, но с ним договаривался Малькольм. Он не знает, что я проворачиваю делишки еще и под именем Джейми Роя, ну а о том, что я на самом деле Джейми Фрэзер, знают единицы. Сэр Персиваль получает от меня деньги за возможность беспрепятственного провоза голландских шелков и бархата через таможню.

Джейми растянул широкий рот в улыбке, продолжая рассказ.

— Он очень хорошо разбирается в тканях, а его жена и вовсе знаток. Но кабы он узнал, что я вожу еще и бренди и французские вина, он бы потребовал больше денег.

— А трактирщики не могли проболтаться? Ты не исключаешь такой возможности?

Джейми в раздумье взлохматил волосы.

— Трактирщики, конечно, знают меня. Но я не веду с ними дел — я захожу только как посетитель, знаток хороших вин. С ними общается Фергюс. Он благоразумный и держится от печатни подальше, чтобы невольно не вызвать подозрений. Мы обычно обсуждаем дела здесь, в борделе: никому в голову не придет спрашивать, зачем взрослые люди приходят сюда по вечерам.

— Погоди… — Меня озарила догадка. — В бордель ведь может войти любой, и никто не будет спрашивать, зачем он здесь. Что, если моряк видел тебя здесь? Или тебя вместе с французом? Или расспросил о тебе девушек? Тебя тяжело не запомнить, а тем более не узнать.

Джейми имел примечательную внешность. Во-первых, высокий рост, который никак не скроешь, — уже по этому можно было узнать его за версту. Во-вторых, он не горбился, а ходил прямо, уверенно и гордо, что выказывало в нем бывалого воина, пускай в данный момент и безоружного. В-третьих, конечно же, шевелюра, но это было не так существенно, поскольку рыжий шотландец не был чем-то особенным в Эдинбурге.

— А ты здраво мыслишь, англичаночка, — одобрил Джейми. — Как он мог узнать необходимую информацию от девушек, так и мы узнаем ее от них же. Я поспрашиваю, не видел ли кто из них моряка с косичкой.

Он потянулся руками вверх, цепляя потолочные балки.

— А после, может, поспим, а, англичаночка? — хитро скосил глаза он. — А то я сегодня какой-то измотанный всеми приключениями.

— Может быть, — улыбнулась я.

Для расспросов мы прежде вызвали мадам Жанну, чтобы узнать наверняка, был здесь моряк или нет. Она вошла в комнату, а Фергюс, увязавшийся за ней, открыл перед ней дверь так непринужденно, словно был ее братом или кузеном. Да, для него часто и подолгу находиться в борделе было естественно, ведь он родился в одном из веселых домов Парижа, а до десяти лет и жил там, ночуя в чулане и воруя днем.

— Бренди продан, — сообщил он милорду. — Макалпин купил его у меня, но, милорд, пришлось продать по более низкой цене, чтобы быстрее сбыть.

— Хорошо, правильно, иначе бы засветили место, — одобрил Джейми. — Что с трупом?

Фергюс радостно прищурился. Жилистый и черноволосый, чубатый, он был похож на пирата, собиравшегося поделиться своими подвигами.

— О, этот господин тоже пришел к Макалпину в его трактир, правда, выпить ему уже определенно не удастся, хотя выпивки ему должно хватить до второго пришествия. Я замаскировал его, — гордо заявил француз.

— Как это? — Мне не терпелось узнать, что же он выдумал.

Фергюс широко улыбнулся. Он был очень симпатичным парнем, и отсутствие руки его ничуть не портило.

— Запаковал в бочку с мятным ликером.

— Мятным ликером? Язычники-шотландцы никогда не пьют цивилизованных напитков — только виски, эль или бренди. Мятный ликер здесь не пили, наверное, последних лет сто, — поделилась наблюдениями мадам Жанна, высказывая неодобрение насчет шотландских питейных обычаев.

— Именно, мадам, — поддержал Фергюс соотечественницу. — Это-то нам и нужно. Не стоит спешить, чтобы мистер Макалпин открыл бочонок с этим напитком.

— Но когда-нибудь кто-нибудь все-таки закажет напиток и тогда… — Я попыталась представить чувства открывшего бочку.

— Да, миледи, — поклонился мне Фергюс. — В мятном ликере много спирта, тело не будет дурно пахнуть, обращая на себя внимание. Но наш неизвестный друг не будет долго жить в подвале у мистера Макалпина. Завтра он уже попадет на пристань, а там пропутешествует на границу, за море, например. И потеряется по дороге. Было бы неучтиво держать его в подвалах мадам Жанны.

Мадам что-то сказала в адрес святой Агнессы, но я не смогла хорошенько расслышать французских ругательств. Затем она собралась уходить, а по дороге к двери пообещала Джейми:

— Месье, я непременно расспрошу девочек об интересующем вас господине, но не сейчас. Завтра они будут отдыхать и тогда…

— По поводу отдыха, мадам, — встрял Фергюс. — Вы не знаете, у мадемуазель Софи уже занят этот вечер?

Мадам иронически посмотрела на него и изрекла:

— Мадемуазель Софи видела в дверях месье, потому, полагаю, она освободила для него свой вечер. — Взгляд ее упал на Эуона, лежавшего подобно растрепанному и разорванному мешку с соломой. — Этот юный джентльмен останется здесь?

— Да, ему тоже нужно отдохнуть, — отозвался его дядюшка. — Мы поставим здесь топчан.

Эуон все слышал и бурно запротестовал:

— Нет, я не буду спать в твоей комнате, дядя! Ты ведь будешь с тетей.

— Ну и что? — недоумевал Джейми.

— Как что? — Тут он посмотрел на меня и опустил глаза, поникнув головой. Запал его куда-то исчез, и он не решался объяснить. — Э-э… Ты же… захочешь… ммфм?

Последнее горское восклицание содержало в себе все, отличаясь краткостью по форме и богатейшим смыслом по содержанию.

Джейми потер верхнюю губу, тая улыбку и собираясь с духом.

— Да, мой мальчик, ты крайне обходителен. Я польщен твоей высокой оценкой моих возможностей: ты считаешь, что после этой суматохи я могу не только обнять подушку, но и твою тетю. Спасибо. Но я думаю, что она не обидится, — он подмигнул мне, — если ты будешь спать в нашей комнате. Не бойся, ты не стеснишь нас.

— Бруно говорит, что у девушек сегодня мало клиентов, — бойкий француз лез всюду. — Почему не…

— Фергюс, ему четырнадцать! — взревел Джейми, понимая суть предложения.

— Мне скоро исполнится пятнадцать! — вмешался Эуон, почувствовав преимущество нового возраста.

— Да, это хороший возраст. Пора. — Фергюс послал мадам Жанне взгляд, ищущий поддержки. — Твои братья тоже были в этом возрасте, когда пришли сюда впервые. Я видел, что это достойные ребята.

Джейми уставился на француза, прошивая его насквозь злыми глазами.

— Что ты несешь?..

— Милорд, кто-то должен был это сделать, — раздражился Фергюс непониманием со стороны Джейми. — Обыкновенно в публичный дом юношу приводит отец, но это не тот случай… Хотя твой отец достойный человек, не спорю. — Заинтересованный Эуон подтвердил это сообщение кивком, меньше всего на свете думая сейчас об отце. — Понимаешь, здесь нужно иметь такт и опыт, — пояснил он Джейми, а затем обратился к мадам Жанне. Фергюс успевал решать вопросы, советуясь со всеми одновременно, но поступая по-своему. — Что же, Доркас или Пенелопа? — Француз спрашивал так, будто выбирал редкое вино к ужину.

— Ни та, ни другая, — отрезала мадам Жанна, советуя совершенно особый сорт, — а вторая Мэри. Маленькая Мэри, да.

— А, златовласка? Да, вполне может быть. Тогда распорядитесь, будьте добры. — Оставалось разве хлопнуть в ладоши, чтобы девушка тут же появилась.

Мадам исчезла за дверью. Джейми хватал воздух ртом.

— Не… мальчик не может…

— Могу. — Малыш упорно настаивал сегодня на своем. — Мне кажется, что я могу.

Удивительно, сколько пришлось пережить ему в этот день. Казалось, он не мог быть более возбужденным, чем стоя в пылающей мастерской, но теперь пожар, моряк и чудесное спасение были совершенно забыты — его ждало что-то еще более важное.

— Но мальчик… я не разрешу… этого… ты понял…

Джейми не договорил и развел руками, давая понять, что бессилен в данной ситуации.

— Что я скажу Дженни? — Он не видел, как дверь снова отворилась.

Вошла низенькая молоденькая девушка, пухленькая и беленькая, как сдобная булочка. Сорочка голубого шелка, разумеется, не скрывала всех прелестей, а облачко золотых волос обрамляло круглое личико. Эуон замер как громом пораженный.

Он должен был или воскреснуть, или умереть на месте. Эуон выбрал первое. Сияя улыбкой и блестя глазами, паренек обернулся к дяде и сказал:

— Дядюшка, на твоем месте…

Голос дал петуха, сорвавшись на сопрано, и Эуон прокашлялся, возвращаясь к исполненному достоинства баритону.

— …Я ничего не сказал бы ей. — Он блеснул улыбкой и, пожелав мне покойной ночи, последовал за своим золотоволосым ангелом, явившимся с небес.

— Я даже не знаю, что делать с Фергюсом. Хочется убить, но хочется и поблагодарить. — Джейми сидел на постели на чердаке и возился с рубашкой.

Я положила платье на стул, чтобы оно высохло, и принялась помогать ему с разнообразными пряжками штанов, стоя на коленях.

— Он хотел как лучше.

— Да, эти распутники французы все понимают по-своему, — ворчал Джейми.

Он поднял руку, чтобы стащить с головы повязку. На этот раз Джейми не стал заплетать волосы в косу, а надел головную повязку. Так рыжие космы были убраны со лба и красиво спадали на плечи, обрамляя высокие скулы и прямой нос. Это делало его похожим на сурового ангела кисти какого-нибудь итальянского ренессансного художника.

— Адама и Еву из Эдема изгнал архангел Михаил? — Я стягивала с его ног чулки.

Джейми улыбнулся.

— Что же, я похож на стража добродетели? А Фергюс, стало быть, змей-искуситель? — Он поднял меня. — Англичаночка, не стой на коленях передо мной. Ты не служанка.

— Я не вижу ничего предосудительного в том, чтобы помочь мужу раздеться. Тебе было нелегко сегодня, хотя, конечно, мальчику было хуже. — Я подняла Джейми с кровати.

Он был все еще вымазан в саже; руки были обожжены и покрыты волдырями.

— Мм…

Я хотела было помочь ему снять штаны, но он удержал мои руки у себя на поясе и прижался к моей макушке.

— Я не все сделал правильно по отношению к мальчику.

— Разве? Ты поддержал в нем бодрость духа. Он успокоился и перестал мучиться.

— Может быть. Молитвы, может, и не пособят, но и не навредят. Но я не рассказал ему всего.

— Что же ты умолчал?

Я поцеловала Джейми, чувствуя запах дыма и мужского пота.

— Мужчина после убийства идет к женщине. Когда болит душа, только она способна исцелить. Если есть жена, это делает она, если нет — подвернувшаяся птичка.

Я нашла шнур на его штанах и развязала его.

— Поэтому ты не остановил его, когда он пошел к Мэри?

Джейми не придерживал упавшие штаны.

— Остановить его было выше моих сил. Наверное, отпустить его с девушкой — это лучшее, что можно было сделать. Он еще очень юн, но может справиться. — Ухмыльнувшись, он съязвил: — Этой ночью парень будет думать не о моряке, это уж как пить дать. Страшно ему не будет.

— Не знаю. А тебе будет страшно?

Я стащила рубашку.

— Мне?

Рыжие брови Джейми полезли вверх. Черная от дыма рубашка болталась на его шее.

Я бросила многозначительный взгляд на кровать.

— Ты-то никого не убил, но… Тебя часом не нужно исцелить от чего-нибудь?

Джейми расплылся в улыбке и уже был похож на обычного милого шотландца, а не на сурового ангела. Он поднял плечи, чтобы рубашка сползла на пол.

— Что же, это всегда можно, — промурлыкал он. — Будь со мной поласковее, идет?

На следующее утро Джейми с племянником собрались к священнику — замаливать грехи. Я же не стала ждать их сложа руки: следовало, как и подобает лекарю, иметь при себе снадобья и травы. Помимо профессионального тщеславия, я, разумеется, руководствовалась и практической необходимостью, ведь происходившее наталкивало на мысль, что в скором времени кому-нибудь из нас может потребоваться врачебная помощь. С красивой плетеной корзинкой, купленной у торговца, я перешагнула порог аптеки.

Это была лавка, принадлежащая аптекарю Хью. Здесь все осталось так же, как было тогда; она пережила оккупацию Эдинбурга англичанами, восстание и падение Стюарта. Здесь по-прежнему пахло нюхательной солью, перечной мятой, миндальным маслом, анисом — всем тем, чем пахли тогдашние аптеки. Я была рада вновь почувствовать эти запахи.

И здесь по-прежнему работал Хью. Конечно, это был сын того Хью, которого я знала двадцать лет назад, — он был намного моложе. Тогда, заходя в аптеку, я не только покупала необходимые мне снадобья, травы и вещи, обладавшие свойствами лечить всевозможные болезни, но и узнавала, что происходит на войне.

Сын Хью согласился найти то, что я просила. Я вручила ему обширный список, и часть записей смутила парня. Травы, популярные среди лекарей, такие как розмарин, пижма, ноготки, было легко отыскать среди разнообразия находившихся в аптеке баночек. Но по тому, как юный аптекарь смотрит на полки, я поняла, что он только начинает свою карьеру здесь.

Кроме меня, в аптеке был еще один посетитель — мужчина. Он ходил вдоль прилавка, где для заказчиков смешивали жидкости, нарезали травы и приготовляли снадобья. Судя по его виду, он уже ждал какое-то время и это нравилось ему с каждой минутой все меньше.

Наконец он подошел вплотную к прилавку и рявкнул:

— Ну сколько мне еще ждать?

— Преподобный, я не знаю, — признался аптекарь. Видя, что посетитель зол, он поспешил пояснить: — На приготовление требуется время. Вы же слышали, что Луиза будет кипятить его.

Мужчина ничего не сказал, но издал звук, выражавший недовольство, и снова принялся ходить взад-вперед. Луиза, очевидно, работала за дверью, потому что он метал в ту сторону сердитые взгляды. Он был рослым и узкоплечим; я где-то видела его, должно быть, но у меня не было времени на воспоминания.

Мистер Хью читал мой список. Не все слова, указанные в качестве рецепта, были ему известны.

— Аконит, — тянул он задумчиво. — Аконит. Что же это может быть?

— Это яд, если говорить прямо. — Я была честна.

У него отвисла челюсть.

— Но если посмотреть с другой стороны, то он может служить лекарством — если использовать его с должной осторожностью. Его применяют наружно, при ломоте в костях, а если принять внутрь, он замедлит биение сердца. Нужно знать дозу и быть очень добросовестным врачом, тогда он принесет пользу.

— Да? — Хью растерянно оглядывал полки. — А… вы не знаете, как он выглядит?

Он дал мне санкцию ознакомиться с устройством аптеки восемнадцатого века. Было заметно, что этикетки на склянках — они были приклеены заботливой рукой Хью-старшего — выцвели и выглядят неаккуратно. Значит, здесь кое-что изменилось.

— Я еще не так хорошо знаю все здесь, — подтвердил мои догадки молодой аптекарь. — То ли дело отец! Но он скоропостижно скончался, и я не успел узнать многого из того, что он мог бы рассказать мне. Конечно, кое-что он рассказывал, но очень многие баночки… я не знаю, что в них и для чего они предназначены, — поделился он.

Услышав, как преподобный издает хрипы, похожие на астматические, в носовой платок, я взяла склянку, где находился девясил:

— Вот это хорошее средство при сухом кашле.

Хью-младший честно поддерживал порядок в аптеке сколько было сил, по крайней мере, пыли здесь не было. Но вот как было узнать, где что стоит? Пробежав глазами по полкам с баночками и склянками, я отметила, что они расставлены хаотически, не по свойствам, не по алфавиту, а просто как попало. Неудивительно, что молодой аптекарь не мог здесь разобраться, тут и бывалому было впору запутаться. Выходит, старик Хью просто знал, что куда поставил. Я попыталась вызвать в памяти последнее посещение аптеки и образ ее владельца.

Хотя прошло столько лет, я довольно быстро вспомнила, что пришла тогда за наперстянкой, необходимой для настоя, который предназначался Алексу Рэндаллу, младшему брату Черного Джека Рэндалла. Прапрадеду Фрэнка в шестом поколении.

Бедолага давно был уже мертв. Умерев немолодым, он оставил после себя сына. Где-то тот сейчас? Жена Алекса была тогда моей подругой, но я заставила себя не думать сейчас об этом. Мистер Хью… да, мистер Хью доставал мне баночку, стоящую на верхней полке справа от него.

— Вот.

Разумеется, я по памяти повторила этот жест и нашла наперстянку на полке в окружении хвоща и корня ландыша, о чем свидетельствовали этикетки на баночках. Все это были сердечные средства, следовательно, аконит должен был быть среди них, если лекарства на этой полочке были размещены по свойствам.

Да, аконит был здесь, но этикетка гласила загадочное «Бабушкино зелье».

— Осторожно с ним. Если пролить его на кожу, она онемеет. Может, стоит перелить в стекло? — Я отдала аконит мистеру Хью.

Почти все, что я купила, помещалось в марле или бумаге как неопасное, но аконит напугал мистера Хью, и тот отправился искать подходящую бутылочку, вытянув перед собой зелье.

— Сдается мне, что из вас лучший аптекарь, чем из него, — раздался хриплый голос.

Он принадлежал священнику, опиравшемуся на прилавок. По бледно-голубым глазам и густым бровям я узнала его: он был в таверне у Моубрея. Сейчас он не узнавал меня, но это потому, что тогда на мне было надето платье Дафны, а многие мужчины, завидев декольте, смотрят только туда, нимало не интересуясь лицом девушки. Печально было сознавать, что священник принадлежит к числу таких людей.

Он прокашлялся и робко спросил:

— Возможно, вы знаете, что делать при нервных расстройствах, а?

— Каких именно?

Пастор нахмурился, толстая нижняя его губа оттопырилась, а верхняя торчала наподобие совиного клюва. Он раздумывал, прежде чем ответить.

— Это… Я даже не могу сказать точно. — Он бросил на меня оценивающий взгляд. — Если бы у вас спросили, как лечить припадки, что бы вы ответили?

— Припадки? Эпилептические? Когда человек дергается, упав на землю?

Он мотнул головой, открывая натертую жестким воротничком шею.

— Нет, это не то. Такие, когда орут и лупают.

— Простите?

— Не все сразу, вначале орет, а потом глазеет, — поспешил пояснить он. — Она днями напролет таращится на все. Потом сдуру орет, очень громко. Мертвые бы восстали из могил от этого крика.

Теперь было понятно, почему он такой желчный и усталый.

Я не спешила назначать лечение, поскольку и диагноз был неясен.

— Я не могу сказать с ходу. Нужно бы видеть больную.

Пастор сглотнул.

— Вы можете сделать это сейчас? Мы живем близко.

Первая фраза была произнесена почти просительно, что, видимо, было очень трудно для гордого священника, а вторая уже намного суше, в привычном тоне.

— К сожалению, не сейчас — я встречаю мужа. Но ближе к вечеру, думаю, это будет возможно.

— В два часа, — резко произнес он. — Дом Хендерсона в тупике Кэррубера. Спросите Кэмпбелла, преподобного Арчибальда Кэмпбелла. Это я.

Мистер Хью наконец появился из задней комнаты, неся две бутылочки.

Преподобный потянулся за монетой, с сомнением рассматривая принесенную ему склянку.

— Держи деньги. Я надеюсь, что это не аконит, иначе я отправлюсь к Всевышнему. — Он бросил монетку мистеру Хью и удалился.

Занавеска, висевшая между залом и задней комнатой, колыхнулась, открывая взгляду Луизу.

— Иди, черти бы тебя побрали. Священник, называется — платы на полпенса, а работы на час, да еще и тычки в придачу! Господь ошибся, выбрав его себе в слуги.

— Это ваш знакомый? — поинтересовалась я.

Было интересно знать, что расскажет помощница аптекаря об этой семье, может быть, тогда будет ясна причина болезни его жены.

— Да нет, небольшой он мне знакомый. — Луиза охотно отозвалась, в свою очередь немало заинтересованная моей персоной. — Это священник Свободной церкви, он обычно проповедует на углу у Маркет-кросс. Говорит, что делами нельзя заслужить Царство Божие и что нужно просто быть верным Иисусу. Шутка ли! Ничегошеньки не делать и быть верным! Да что, Господь Бог в балаганчике выступает, что ли? И то сказать!

Она осенила себя крестным знамением, явно осуждая преподобного.

— Он еще и в нашу аптеку ходит. Просто диву даешься! Он же гонитель папистов, как же можно-то, а? — Луиза использовала возможность заочно обвинить пастора. — Мадам, вы не принадлежите к Свободной церкви? Я не обидела вас?

— Нет-нет, я католической веры… и папистка, — выкрутилась я. — Мне хотелось бы знать о его жене. Что с ней, вы не знаете?

В аптеку вошел новый посетитель, и Луиза отправилась ему навстречу.

— Я не знаю этой леди, да только думаю, что, чем бы она ни болела, муженек ей не поможет!

Пока мы ехали в Арброут, на север Шотландии, я имела удовольствие наблюдать, как Джейми и Эуон соревнуются в упрямстве, пытаясь переспорить друг друга. Я прекрасно знала, насколько Фрэзеры упрямы, лично зная Джейми и Дженни, но маленький Эуон, в жилах которого текла кровь Мюрреев и лишь отчасти Фрэзеров, мог дать фору самому Джейми, не уступая ему ни в чем. Значит, фрэзеровская кровь была сильнее. Ну или Мюрреи были из того же теста.

Фрэзеровские гены в полной мере отобразились на характере Брианны, которую я наблюдала много лет. Сейчас же я не встревала и любовалась спорящими мужчинами. Джейми терпел поражение, привыкнув к тому, что в абсолютном большинстве споров последнее слово оставалось за ним. Миновав Бальфур, он признал, что перевес на стороне мальчишки.

Но он не сдался так быстро и вплоть до раннего вечера четвертого дня пути оспаривал первенство Эуона в споре. В Арброуте мы увидели, что от гостиницы, где должны были остаться мы с Эуоном, остались только одна стена и обгорелые стропила. Ни с одной, ни с другой стороны на много миль вокруг не было ни гостиниц, ни постоялых дворов.

Джейми вперил взгляд в то, что лежало на месте гостиницы, долженствовавшей укрыть нас. Конечно, мы не могли оставаться ночевать посреди дороги и должны были отправляться на побережье вместе с Джейми. Эуон блестел глазенками и вертелся, но не стал напирать на дядюшку.

— Хорошо. Ты пойдешь с нами. Но на краю утеса остановишься и будешь оберегать тетушку, ясно тебе? — Джейми с трудом решился взять с собой племянника.

— Да, дядюшка. — Эуон притворно опустил глазки, изображая послушного племянника.

Джейми посмотрел на меня, отдавая немое приказание оберегать племянника. Я кивнула.

Никто не опоздал, и к тому времени, когда на землю опустилась тьма, все были на месте. Мне показалось, что я смутно помню нескольких из пришедших, но в потемках я не могла быть уверенной в этом. Серебряный кусочек луны — новолуние началось два дня назад — почти ничего не освещал, похожий на свечку, слепо мигавшую во тьме контрабандного подвала. Все приходившие коротко произносили что-то неясное и таким образом здоровались, не называя имен. И все же нескольких людей можно было легко узнать: по дороге загрохотала повозка с мулами в упряжке, на которой восседали Фергюс и мистер Уиллоби. Последнего я видела только в день убийства мнимого акцизного чиновника.

— Он хоть без пистолета? — выразила я смутную надежду.

— Кто? — Джейми, прищурясь, посмотрел на дорогу. — А, этот. Да нет, англичаночка, пистолетов нет ни при ком.

Я успела поинтересоваться почему: Джейми пошел разворачивать подводу, которую немедленно после погрузки следовало отправить назад в Эдинбург. Эуон пошел посмотреть, и я увязалась за ним.

Мистер Уиллоби — никто больше не мог быть таким невысоким, так что я не ошиблась, увидев в темноте его крохотную фигурку, — вытащил из повозки фонарь. Его боковины были съемными, что давало возможность прятать свет.

— Потайной фонарь, да? — восхитилась я.

— Ага. — Эуон принялся просвещать меня: — Пока мы не увидим, что с корабля сигналят, то спрячем свет. Дай сюда, я знаю как, — потащил он фонарь.

Китаец проворно отобрал фонарь и объяснил, почему Эуону нельзя доверить такое важное дело, как сигналить кораблю:

— Очень высокий, очень молодой. Так сказать, Дзей-ми. — Последнее, конечно, имело вес, но не для мальчика.

— Я-а? — с досадой протянул он. — Ты, маленьк…

— Эуон, мистер Уиллоби прав: человек, держащий фонарь, является отличной мишенью. Мистер Уиллоби любезно согласился посветить сам, поскольку в него будет трудно попасть благодаря его маленькому росту. Ты же длинный, и тебя прекрасно заметят. Я не хочу, чтобы твою глупую башку продырявили, так что попридержи язык.

Джейми шлепнул мальчишку по уху, подошел к мистеру Уиллоби, встал возле него на колени и произнес несколько китайских слов. Тот издал короткий смех и осветил руку Джейми фонарем.

Было слышно, как из кремня высекают искры.

На побережье, как всюду в Шотландии, не было ни души. Я не представляла, куда же причалит корабль, которого мы ожидали, — не было ни залива, ни бухты, разве утес закрывал береговую линию, благодаря чему с дороги не было видно моря.

Прибой, едва освещенный неверным светом новорожденной луны, лизал суровый берег. Это вам не вылизанный песочный пляж курорта — камни, галька, немного песка и высохшие на берегу водоросли. Тащить по такой местности тяжелый бочонок, доверху налитый жидкостью, было нелегко, но местность была удобна своей пустынностью и множественными расщелинами в скалах, где можно было прятать контрабандный товар.

Кто-то нарисовался рядом в сумраке, обращаясь к Джейми:

— Сэр, все в порядке. В скалах, наверху.

— Отлично, Джой.

Джейми зажег фитиль, и свет выхватил из тьмы его лицо. Он подождал, пока огонь разгорится и станет ровным, наблюдая, как масло питает огонек, затем опустил боковину фонаря, пряча свет.

— Хорошо. — Он поднялся и посмотрел на звезды над южным утесом. — Сейчас почти девять. Корабль скоро будет. Джой, без моего знака все сидят на месте, ты помнишь.

— Конечно, сэр.

Тень, именовавшаяся Джоем, ответила довольно небрежно, мол, бывали, знаем. Джейми схватил мужчину за руку и громким шепотом прошипел:

— Проверь! Ты головой отвечаешь за то, чтобы никто не высовывался, понял меня?

— Да, сэр. — Озабоченный Джой исчез в сумерках.

— Что-то случилось? — спросила я чуть громче, чем шелестели волны о берег.

Я не видела и не слышала никого, кроме нас самих, но коль уж Джейми тревожится, следует не забывать об осторожности.

Джейми помолчал. Я убедилась в правоте его слов, когда он назвал Эуона слишком высоким: силуэт Джейми был хорошо виден на фоне неба.

— Чуешь?

Я буквально принюхалась, но ничего особенного не почувствовала: пахли гниющие водоросли, ветерок доносил коптевшее масло из фонаря, а также едкий пот дрожавшего Эуона.

— Нет, ничем таким не пахнет. А что?

Он вскинул плечи.

— Сейчас такого ничего. А только что пахнуло порохом.

— Да? Я ничего не чувствую, дядюшка. — Голос Эуона дрожал, и парень прочистил горло. — Ты ведь знаешь, Уилли Маклауд и Алек Хейс пошарили по всем скалам. Здесь чисто.

— Пожалуй, — Джейми все равно нервничал.

Он положил руку на плечо сорванца.

— Эуон, малыш, ты будешь заботиться о тете. Ее безопасность на твоей совести. Отправляйтесь к утеснику. Не подходите близко к фургону. Если что-то произойдет…

Эуон хотел было сказать, что он не будет отсиживаться, но потом стал тереть плечо — с такой силой Джейми сжал его.

— Если что-то произойдет, — с нажимом сказал строгий дядюшка, — ты забираешь тетю Клэр и вы отправляетесь домой, в Лаллиброх, немедленно.

— Джейми… — теперь запротестовала я.

— Дядюшка! — поддержал меня мальчик.

— Я сказал — отправитесь домой! — Джейми отвернулся, оставив последнее слово за собой.

Грустный Эуон пошел вместе со мной наверх к зарослям утесника. Здесь мы нашли маленький выступ, с которого можно было видеть море.

— О, мы сможем все увидеть, — воспрянул он духом, желая хоть как-то поучаствовать в происходящем.

Мы могли смотреть с выступа, но видеть почти ничего не могли: нашим взорам открылись только вода и скалы, похожие на разбитую чашку, полную тьмы и страха. Таким образом, нам не было видно ни людей, ни корабля. Правда, однажды я увидела чью-то пряжку на штанах, но только потому, что на нее упал лунный луч.

Не было видно даже фонаря, а мистера Уиллоби и подавно. Мне подумалось, что он может стоять лицом к морю, так что сзади с высоты нам ничего не видно.

Вдруг Эуон насторожился.

— Я слышу шаги! Сюда кто-то идет! Встань за меня!

Он встал передо мной, заслонив от возможных врагов, и достал из-под рубашки пистолет, поблескивавший в лучах луны. Мальчик держал его обеими руками, вперив глаза во тьму.

— Только не пали почем зря! — наставляла я его.

Я подумала, что, если схвачу его за руку и отведу оружие, он выстрелит от испуга. Но если бы он решил выпустить пулю в идущего, это наделало бы шуму.

— Ты охраняешь тетушку как верный сторож, прекрасно, — сыронизировал подошедший Джейми. — Только будь добр, не продырявь мне котелок!

Эуон вздохнул, то ли обрадовавшись, что тревога оказалась ложной, то ли расстроившись, что не привелось показать храбрость, и опустил оружие. Джейми наконец пробрался сквозь утесник и встал перед нами.

— Мальчик мой, неужели ты не знаешь, что нельзя вооружаться, идя на такое дело? — Джейми попытался говорить мягко, словно школьный учитель, наставлявший нерадивого ученика, а не дядюшка-контрабандист, стоявший во тьме и рисковавший жизнью наравне с племянником. Он объяснил мне: — Мы не взяли с собой оружия, даже рыбацких ножей, из опасения попасться в лапы королевским таможенникам. В противном случае это было бы расценено как вооруженное сопротивление представителям власти, а это карается виселицей.

— А Фергюс говорил, что меня никто не может повесить, потому что я еще без бороды, вот, — попытался прикрыться авторитетом француза Эуон. — Он считает, что в случае чего меня сошлют, не более.

Джейми тихо присвистнул.

— Я представляю радость твоей матушки, когда ей сообщили бы, что ее любимый сыночек сослан в колонии! Дай сюда, — он протянул руку за пистолетом. — Откуда ты взял эту штуковину, а, негодник? Он уже заряжен. Значит, недаром мне послышался порох. Хорошо еще, что он не отстрелил тебе то, что ты носишь между ногами.

Эуон не успел ответить, потому что мой крик прервал его:

— Гляди-ка!

Судно, двухмачтовый кеч, поначалу было крохотным, но оно быстро приближалось, отражая звездный свет парусами. Оно проплыло мимо утеса и застыло на волнах. Джейми смотрел на песок, где тьму рассеивал фонарь в руках китайца.

Свет мигнул, осветив мокрые скалы, и исчез. Эуон схватил мою ладонь. Секунд через тридцать фонарь снова зажегся и снова погас. Морская пена снова погрузилась во тьму.

— Что это? — удивилась я.

— Что именно?

Джейми наблюдал за судном.

— Когда фонарь второй раз зажегся, я видела что-то на берегу, что-то зарытое в песок…

Тем временем фонарь вспыхнул в третий раз, и последовал ответ — голубой свет на корабле. Он отражался в волнах.

Я заинтересованно глазела на судно, уже забыв о том, что видела на песке, — о будто бы лежавшем там ворохе одежды. Моряки произвели какое-то движение, и волны приняли бочку, брошенную за борт.

— Скоро начнется прилив, — тихо пояснил Джейми. — Волны сами принесут нам бочку.

Да, умно придумано, ничего не скажешь. Но как же рассчитаются с моряками, неужели монеты тоже бросают в воду? Мне хотелось узнать это, но меня прервал крик, донесшийся снизу.

Джейми бросился вниз как тигр. Мы с Эуоном побежали следом. Судя по звукам, началась драка; во тьме были видны только перекатывающиеся фигуры. Когда до моего слуха долетели слова «Именем короля!», я похолодела от страха.

— Это стража!

Паренек тоже услышал это и стоял с раскрытым ртом.

Джейми грубо выругался по-гэльски и очень громко закричал дерущимся собратьям:

— Эйрих иллеан! Суас ам биррах из тейх! — И английские слова для меня и мальчика: — Уходите! Прочь!

Внизу закричали, зашумели, закряхтели и стали бросать камни. Из утесника кто-то выскочил и сбежал сломя голову вниз, за ним припустила еще одна тень.

Наконец все шумы перекрыл истошный вопль, донесшийся с берега.

— Китаец! Они поймали его! — Я была склонна согласиться с Эуоном, сделавшим это предположение.

Мы не сделали того, что велел Джейми, и высунули головы с утеса. Мистер Уиллоби при падении потерял фонарь, и теперь он осветил происходившее на берегу, будучи зажженным и незакрытым. В песке были ямы, из которых на контрабандистов напали таможенники. Мы увидели, как кого-то схватили и оторвали от земли, а жертва напрасно пыталась вырваться.

— Я помогу! — метнулся Эуон.

Джейми схватил его могучей рукой:

— Я сказал тебе беречь мою жену! Смотри за ней!

Это было не очень понятно, потому что я никуда не собиралась уходить, и Эуон глупо уставился на мою темную фигуру. Джейми не стал долго возиться с нами и взбежал на утес. Опустившись на колено, он прицелился и выстрелил из пистолета, ранее отобранного у племянника.

Щелчок выстрела, конечно, был почти не слышен среди криков, но принес свои плоды: фонарь разбился, горящее масло на миг осветило побережье, и наступила тьма.

Несколько мгновений после выстрела стояла тишина, но очень быстро утесы огласились ревом и новыми криками. После вспышки фонаря я какое-то время плохо различала очертания предметов в темноте, но вскоре увидела странное свечение на побережье: появились движущиеся вверх и вниз огоньки. Я сообразила, что это горящее масло попало на чей-то рукав, и теперь бедолага вопил и пытался сбить огонь.

Джейми скользнул в заросли утесника и сбежал на побережье.

— Джейми!

Эуон услышал мой отчаянный крик и схватил меня в охапку:

— Тетя, скорее! Они уже идут сюда!

В темноте раздавались приближающиеся шаги — кто-то подымался по скалам, очевидно, стражники.

Мальчик тащил меня прочь с утеса, и я последовала за ним так быстро, как только могла быстро бежать в кромешной тьме и длинной юбке.

Наверное, Эуон бежал в том направлении, какое указал ему Джейми, потому что он ориентировался по звездам и непрестанно направлял меня. Я могла видеть белое пятно его рубашки: он нарочно снял камзол, чтобы я не отставала, различая его силуэт сквозь деревья.

— Куда мы направляемся? — Я наконец догнала его — на берегу речки он шел медленнее.

— В Арброут, там дорога.

Он пыхтел не меньше моего; вблизи было заметно, что рубашка вымазана чем-то.

— По дороге удобно идти. Тетя, тебе не тяжело? Может, стоит перенести тебя через реку?

Мне не хотелось утруждать его, потому что пятнадцатилетнему пареньку было бы трудно нести меня, так что я разулась, сняла чулки и перешла реку вброд. Вода достигала моего колена, и холодная грязь пачкала мои ноги.

Пока я переходила реку, я основательно замерзла и взяла предложенный мальчиком камзол. Эуон был возбужден и ничуть не чувствовал холода, даже ноябрьская ночная вода не возымела на него влияния, а мне было не по себе от налетавшего порывами ветра и, чего скрывать, от страха.

На дороге ветер задул пуще прежнего. Лицо превратилось в стылую маску, а волосы били по плечам, но именно встречный ветер спас нас: впереди кто-то враждебный нам вел разговор. Мы стояли молча вслушиваясь и почти не дыша.

— С утеса что-то есть? — пробасил мужчина.

Когда ветер донес этот голос, Эуон застыл на месте и я уткнулась ему в спину.

— Нет еще. Мне послышался шум оттуда, но, быть может, показалось, к тому же ветер дует теперь в другую сторону.

— Так что ж ты стоишь, осел! Живо лезь назад на дерево! Да смотри там повнимательнее. Если эти паскуды умотают, мы поймаем их здесь. Тогда награда будет нашей, а не тех скотов с берега.

— Да ведь холодно, до костей пробирает, — пожаловался второй. — Кабы ждать голубчиков в аббатстве — милое дело! Тепло, светло, привольно…

Эуон сжимал мои пальцы словно клещами. Я не хотела иметь синяки, но все было напрасно — он не отпускал меня.

— Тепло-то тепло, да только не знаешь, придут они туда или нет. А по дороге завсегда есть возможность схватить их как миленьких. Пятьдесят фунтов — это, знаешь ли, дело, они на дороге не валяются.

— И то верно. Да только как тут увидеть рыжего? Тут тьма такая, хоть глаз выколи! — сомневался в успехе предприятия второй собеседник.

— Ты, главное, смотри, а там поглядим, что будет.

Эуон пришел в себя и понял, что на дороге стоять опасно. Мы скатились в кусты.

— А что с аббатством? Что они такое говорили? — Мы отошли на достаточно большое расстояние, чтобы не опасаться, что нас могут услышать.

Мальчик кивнул, давая понять, что знает, о чем речь.

— Тетя, я думаю, что речь об Арброутском аббатстве, том, куда ведет эта дорога. Ведь оно назначено местом встречи.

— Какой встречи?

— Если нам придется разойтись. Когда что-то идет не так, каждый убегает что есть духу, а аббатство назначено местом общего сбора в этом случае.

— Да, похоже, это как раз тот случай. А что дядя сказал по-гэльски?

Эуон ловил ухом звуки, доносившиеся с дороги на Арброут. В темноте я увидела бледный овал его личика.

— Он сказал «Ребята, наверх! Бегом через утес и дальше!».

— Да, правильная рекомендация. Думаю, что многие скрылись. Если прислушались к рекомендациям Джейми, — добавила я.

— Но дядюшка и мистер Уиллоби остались внизу.

Эуон тормошил волосы так же, как это делал его дядя. Я едва сдержалась, чтобы не опустить его руку.

— Сейчас мы вряд ли что-то сделаем для них, — вздохнула я. — А вот те, кто спешит в аббатство…

— Вот-вот, тетушка, — оживился мальчик, — я и думаю сейчас об этом. Дядя велел нам отправляться в Лаллиброх. Но мы ведь можем предупредить друзей дяди!..

— Да, малыш, ты прав. Спеши в аббатство.

— Я хочу это сделать, да только ты останешься здесь одна, и дядя…

— Да, Эуон, дядя Джейми приказывал слушаться, но здесь стоит поступить по-другому, сообразуясь с ситуацией. Это будет твое самостоятельное решение, и дядюшка не будет держать на тебя зла, если ты поможешь его друзьям. — Я не стала говорить, что фактически приняла решение за него. — Сколько тебе идти?

— Около мили и еще четверть мили.

Парень уже был готов отправиться в путь.

— Отлично. Спеши туда, но каким-нибудь кружным путем, чтобы тебя не поймали. А я пойду прямо по дороге — они увидят меня, и ты выиграешь какое-то время. Давай, до встречи в аббатстве. Только камзол забери!

Мне очень не хотелось снимать камзол, но не только потому, что было холодно: мальчишечий камзол хранил тепло Эуона, был его объятиями, с которыми мне вовсе не хотелось прощаться. Что и говорить: я останусь одна в холоде и темноте посреди дороги.

— Эуон…

Я держала его руку, чтобы подождать хоть минутку.

— Да?

— Пожалуйста, будь осторожен.

Я подарила ему поцелуй — не последний, как я смела надеяться. Щека его была холодной. Мальчишка удивленно замер, постоял минутку и исчез во тьме. Ольховая веточка, которую он убрал с пути, с шумом вернулась на место.

Ноябрь выдался холодным. Свист ветра и шум прибоя не рассеивали тишины, и я раздумывала, стоит ли как-то обозначить свое присутствие на дороге. Если я буду идти молча, меня могут сцапать те, кто сидит сейчас в засаде, думая, что это идут контрабандисты.

Если же я буду мурлыкать под нос песенку, они спрячутся: к чему нападать на женщину? Но, с другой стороны, откуда ночью на пустынной дороге появилась женщина?

Я не стала долго раздумывать и взяла камень, валявшийся под ногами. Мне было страшно, но я все же вышла на дорогу. Я шла молча.

Растительность — кусты и деревья — качало ветром так, что не было слышно, как я иду, и уж тем более не было слышно, есть ли впереди засада.

День Всех Святых, или Самхейн, как его называют здесь, был недели две назад, но казалось, что призраки, алчущие крови и плоти, притаились и поджидают путников. Такая ветреная ночь способствовала развитию фантазии.

Впрочем, фантазировать долго не пришлось — кто-то набросился на меня, зайдя сзади и зажав мне рот. Конечно, это не был призрак, но он тоже алкал плоти. Я не растерялась — в конце концов этого следовало ожидать — и приготовилась дать отпор, сколь это было возможно.

Поскольку моя правая рука была свободна, тогда как левая была прижата к боку, я воспользовалась этим, ударив нападавшего по колену острием каблука. Когда он покачнулся, я увернулась и, распрямившись, обрушила камень, бывший в руке, на его голову.

Я спешила, но удар был силен, как раз такой, чтобы нападавший на несколько мгновений был лишен возможности действовать. Не замедлив воспользоваться тем, что он не сможет меня держать крепко, я стала изо всех сил вырываться и бить его куда попало, а когда подвернулась возможность, схватила его зубами за палец.

В «Анатомии» Грея было написано: «Челюстные мускулы расположены между сагиттальным гребнем на вершине черепа и вставкой нижней челюсти, что позволяет сжимать челюсти со значительной силой». Учебник указывал триста фунтов как средний показатель силы сжатия.

Я не думала о том, с какой силой сжимаю зубы: главное, что цель была достигнута — человек, схвативший меня, теперь дергался, надеясь, что я отпущу его палец. Напрасная надежда!

Как только он ослабил хватку, я немедленно вывернулась из его рук и нанесла ему сокрушающий удар коленом.

Бытует мнение, что ударить мужчину в пах — это самое верное средство защиты от хулиганов и насильников. Однако это не так. Это может быть верным средством только тогда, когда удар точен, а этого нельзя гарантировать. Тем более нельзя рассчитать удар, когда одежда не позволяет свободно двигаться, а на мне была тяжелая юбка до земли. Осложняет дело то обстоятельство, что нападающие знают об этой своей уязвимости и берегут промежность от подобных ударов.

Мне повезло: мужчина надеялся, что нападать будет он, и не рассчитывал, что я окажу сопротивление, да еще какое. Я попала в самую точку, потому что он стоял расставив ноги, когда держал меня. Тот, кто несколько минут назад напал на меня, беспомощно лежал, издавая стоны.

— Англичаночка, твоя работа? — шепнула темнота голосом Джейми.

Я вздрогнула и крикнула от неожиданности.

Мне снова закрыли рот.

— Тише, прошу тебя! — прошипел Джейми в мое ухо.

Мне очень хотелось укусить и его, но я не сделала этого.

— Да я уже поняла, — сухо произнесла я. — Кто с тобой? То есть кто напал на меня?

— Очевидно, Фергюс.

Лежавший снова застонал.

— Фергюс, ты? — уточнил Джейми. Услышав мычание, служившее подтверждением его догадки, он помог встать бедняге.

— Не шумите! Там засада, — предупредила я.

— Да? Ты так думаешь? — не поверил Джейми, удивившись во весь голос. — Я думаю, что здесь мы не представляем интереса.

Он умолк, и никто не ответил ему. Ветер шевелил кроны рябин, а других звуков не было слышно. Джейми, взяв меня за руку, крикнул:

— Маклауд! Риберн!

— Мы здесь, Рой, — сердито отозвались ближайшие кусты. — Мы слышим тебя.

— Иннес и Мелдрум тоже слышат, да?

— Да, и мы.

Кусты и деревья доселе прятали нескольких людей, теперь тихонько покидавших укрытие.

— …Пять, шесть… Где Хейс и Гордон? — поинтересовался Джейми.

— Гордон зашел в воду. Наверное, хочет обойти мыс. Я так думаю, — сообщил кто-то, — что Хейс и Кеннеди тоже пошли. Вряд ли их поймали.

— Хорошо, — одобрил Джейми. — Англичаночка, что ты говорила про засаду?

Я не увидела здесь ни Оуки, ни его товарища, а поэтому почувствовала глупость своего положения. Тем не менее следовало оповестить Джейми и его коллег об опасности, которой они могли подвергнуться, рассказав, что удалось услышать мне и Эуону, и я сделала это.

— Это интересно… Фергюс, ты сможешь стоять без посторонней помощи? Уже стоишь? Отлично. Что ж, пойдемте встретим незваных гостей. Мелдрум, кремень есть?

Джейми с несколькими спутниками отправился вперед. Факел, который он держал и который силился задуть ветер, был виден какое-то время, но затем он исчез за поворотом вместе со своим владельцем. С оставшимися контрабандистами я ловила каждый звук, боясь засады и готовясь броситься на подмогу или бежать, если придется оставить поле боя. Мы не слышали ничего подозрительного, и от этого тишина была еще более мучительной. Спустя время к нам обратился Джейми.

— Подойдите. Все, — голос звучал спокойно.

Посреди дороги росла большая ольха. Возле нее стоял Джейми, освещая пространство факелом. Свет мешал разглядеть что-либо еще, кроме дерева и Джейми, но мужчина, который стоял рядом со мной, охнул, затем еще один что-то испуганно проговорил. Я взглянула на дерево.

Позади Джейми на дереве висел человек. Факел плохо освещал его, и это было к лучшему: было жутко смотреть на его лицо, налитое кровью, на вытаращенные глаза, на высунутый язык… Светлыми волосами играл ветер, словно это были колоски пшеницы на поле.

Я сдерживалась, чтобы не закричать.

— Да, англичаночка. Служитель короны решил навестить нас, и мы оказали ему достойный прием, — изрек Джейми.

Он поднял что-то вверх, а затем бросил на землю.

— В ордере, — Джейми указал на лежащий на земле предмет, — написано, что это был Томас Оуки. Вы знаете этого человека?

— Как тут узнать… Мать бы и та не признала его! — донесся до моего слуха чей-то пораженный шепот.

Было видно, что всем хочется немедленно покинуть это страшное место: люди шептали себе под нос едва различимые слова, переминались и прочищали горло.

— Слушайте, — распорядился Джейми, заставив всех умолкнуть. — Груз мы потеряли, следовательно, делить нечего. Если у кого нет денег, я дам. На первое время хватит. Работу на побережье откладываем на время. Я дам знать, когда можно будет продолжить.

Несколько людей подошли к нему за деньгами. Большая часть бесследно исчезла, будто бы никогда и не появлялась здесь, будто эти люди примерещились во тьме. Остался Фергюс, честно стоявший на ногах, и мы с Джейми.

— Мой бог! Кто убил его? — Фергюс подошел ближе к ольхе, смотря на повешенного.

— Я. По крайней мере, будут говорить, что я.

Джейми тоже взглянул на дерево. Он был суров и в свете факела казался строгим и непреклонным.

— Не будем здесь торчать. Верно я говорю?

— А как же Эуон? Он побежал в аббатство, хотел предупредить вас об опасности.

— Куда побежал? — Джейми взволновался. — Я не видел его, хотя шел оттуда. Англичаночка, куда побежал Эуон?

— В ту сторону, — махнула я.

Фергюс хмыкнул, пряча смех.

— Аббатство в противоположной стороне, — улыбнулся Джейми. — Пойдемте, мы встретим мальчишку — он пойдет нам навстречу, сообразив, что ошибся.

— Тише! — Фергюс жестом остановил нас.

В кустах кто-то завозился. Раздался голос Эуона:

— Дядюшка Джейми?

— Ну я, малыш.

Паренек выбрался на свет божий, вытаскивая листья из волос.

— Я видел свет факела и решил вернуться — вдруг что-то случилось с тетей Клэр. — Эуон все еще был возбужден. — Дядюшка Джейми, уходите — стражники могут вас заметить, факел виден в темноте, — справедливо рассудил он.

Джейми взял Эуона за плечи, поворачивая его, чтобы тот не видел ужасного зрелища.

— Спасибо тебе, мальчик. Но стражников уже нет. Они ушли, — спокойно добавил Джейми.

Он загасил факел, бросив в кусты. Раздалось шипение, и свет исчез. Джейми ровным голосом произнес:

— Идемте же — мистер Уиллоби заждался. Он даст лошадей, и рассвет мы встретим уже в горах.

До Лаллиброха мы ехали верхом на протяжении четырех дней. Но всю дорогу из Арброута до места назначения мы преимущественно молчали: мужчины, Эуон-младший и Джейми, размышляли каждый о своем, а я думала о том, что уже произошло и что еще должно произойти.

Эуон-старший уж наверняка оповестил Дженни, сестру Джейми, о моем возвращении. Что-то она думает?

Как ни крути, Дженни Мюррей — моя ближайшая подруга, почти что сестра. За то время, которое я проработала в больнице, я привыкла общаться исключительно с мужчинами, потому что была единственной женщиной, работавшей там врачом, и к тому же в силу естественных причин я не могла тесно общаться с сестрами и санитарками, бывшими обслуживающим персоналом. Дамы, с которыми общался Фрэнк, или по крайней мере те, кто входил в его круг, также не представляли интереса: я не знала, о чем говорить с профессорскими женами или с секретаршами из деканата.

Только Дженни любила Джейми так, как любила его я, и я подозревала, что даже больше, чем я. Это было едва ли не решающим в нашем сближении, и мне очень хотелось вновь встретиться с ней, хоть я очень волновалась. Поверит ли она в легенду о моем пребывании во Франции? Придется ли мне что-то объяснять?

Горная тропа сужалась. Джейми ехал впереди на кауром, моя гнедая семенила следом, останавливаясь, когда это было необходимо, и сворачивая вслед за ним. На этот раз она отправилась к заросшей прогалинке.

Местечко было безлюдное, как и все места, где мы проезжали, и живописное, похожее на физиономию старца-отшельника: скала была покрыта трещинами, словно морщинами; в них росли мхи и лишайники. Эуон, восседавший на пони, с радостью соскочил на землю.

— Наконец-то! — Он, не стесняясь, растирал место, на котором сидел. — Засиделся.

— И я… — Мы ехали уже много часов, и я последовала примеру мальчика. — Но лучше так, чем стереть все в кровь.

Мы страдали: нам было тяжело и непривычно долго ехать верхом. К концу первого дня путешествия мне было невыносимо стыдно, ведь Джейми нес меня на руках на постоялый двор — настолько онемели мои члены. Впрочем, Джейми основательно повеселился при этом.

— Как дядя Джейми может ехать так долго? У него какая-то особенная задница? — поинтересовался Эуон.

— Ты знаешь, мальчик, я бы не сказала, что она оснащена чем-то, позволяющим переносить длительную дорогу, сидя на лошади. А где, собственно, твой дядя?

Стреноженный каурый смирно стоял под дубом в ожидании хозяина, которого мы не видели.

Поскольку ни я, ни Эуон так и не увидели Джейми, я пошла к скале. С нее падала на землю струйка, которую я ловила ладонями. Вода была очень кстати: хотелось пить с дороги, хотя осень вступила в свои права и было довольно прохладно. Сложив ладони обеих рук вместе и таким образом соорудив подобие сосуда, я напилась.

Место, где мы сделали эту вынужденную остановку, было очень шотландским. Долину не было видно со стороны дороги, да она и так была крохотной, что делало ее прекрасным убежищем для тех, кто имел потребность в укромном месте. Пустоши, покрытые вереском, и строгие скалы были естественными союзниками беглецов.

Главным преимуществом таких мест было то, что чужак, не знающий всех тайн гор, не мог найти не то что человека, но и оленя или птицы, чем успешно пользовались восставшие, нуждавшиеся в надежном схроне. Большинство тех, кто искал укрытия в здешних местах, успешно скрылись и избежали наказания. Англичане, попав в горы, словно ослепли и оглохли: смотря, они не видели, а слушая — не слышали, и не могли поспеть за шотландцами, выросшими в горах и знающими здесь каждую лазейку.

То же произошло и со мной: я не услышала, как подошел Джейми, и натолкнулась на него, сделав несколько шагов в сторону от скалы, дающей воду. Он появился откуда ни возьмись, держа металлическую вещицу, в которой находились кресало, трут и кремень. От Джейми пахло порохом; он выбрасывал горелую щепку, втирая ее в землю.

— Джейми, как ты появился здесь? Мы не видели, куда ты исчез, — захлопала я глазами.

— Там есть одна пещерка, — он указал направление. — Нужно было проверить, не нашел ли ее кто.

— И?

Я изумилась, увидев, что обнажившаяся порода, как две капли воды похожая на другие, скрывает вход в предполагавшуюся пещеру. Это правда: найти что-либо в этих горах чужаку очень и очень сложно.

— Там кто-то был. — Джейми поразмыслил. — Я определил это по древесному углю на земле. Значит, разводили костер.

— Есть предположения, кто это мог быть? — Обойдя скалу, я сунула нос в пещеру.

Ясное дело, там было темно. Удивительно, как неизвестному удалось отыскать такое потаенное место.

Возможно, по пятам за нами идут преследователи? Например, какой-либо особо бдительный и находчивый служитель короны узнал, что Джейми промышляет запрещенным промыслом, и решил узнать подробнее о нарушителе закона, а заодно и установить его личность? Тогда он добрался и до Лаллиброха и узнал настоящее имя Джейми… Я посмотрела по сторонам. Ольховые листья уже засыхали, и ветер играл ими. Ничего подозрительного.

— Может быть, охотники. Я нашел там обглоданную куропатку, — рассеянно проговорил Джейми.

Значит, он не особо заботился о том, что кто-то раскрыл местонахождение пещеры, и не рисовал в своем воображении страшных картин подобно мне. Я снова взглянула по сторонам, на этот раз доверчиво. Горные пейзажи умиротворяли, и казалось, что случившееся в Эдинбурге, оставленном позади, или в бухте произошло когда-то очень давно.

Эуон обследовал пещеру и выбрался из нее весь в паутине. Глаза мальчишки горели; он был взволнован открытием.

— Совсем как пещера Клуни, да?

— Ну нет, мой мальчик, та была намного больше. Суди сам: Клуни грузный, такой, как два меня. Как бы он пролез в такую маленькую пещеру? — улыбнулся Джейми.

Он указал на отсутствующую пуговицу на одежде — следствие похода в пещеру. И Джейми не мог свободно пройти в пещеру, не говоря уже о Клуни.

— Что за Клуни? Я его знаю?

Я отряхнула руки и сунула их под мышки, не найдя другого способа согреть их.

— Клуни Макферсон, — сказал Джейми.

Он умылся, расплескивая вокруг себя ледяные капли, и, улыбаясь, моргнул, чтобы стряхнуть с глаз воду.

— Клуни вел себя довольно простодушно, знаешь. После того как англичане лишили его крова, он смастерил себе жилище в ближайшей пещере, причем там была даже дверца из веток ивы и вымешенной глины, все как положено. К чести Макферсона нужно сказать, что пещера была так искусно замаскирована, что никто не мог найти ее. Поговаривали даже, что только благодаря дыму из трубки Клуни можно узнать, где находится его укрытие.

— Тетя Клэр, в той пещере прятался и сам принц Карл! Клуни приютил его, пока английская погоня обшаривала окрестности. Представляете, они обыскали все, но ничего не нашли! — Эуон торжествовал. — Клуни и его высочество так и не попали в их лапы, здорово, правда?

— Эуон, немедленно вымой рожицу, — остудил его пыл Джейми. — Что скажут твои родители, когда увидят тебя в таком виде?

Парнишка поморгал, вздыхая, и подчинился приказанию Джейми. Признаться, я не видела особой потребности тщательно умываться, поскольку Эуон не был грязен до такой степени, чтобы родители не признали в нем своего сына.

Джейми смотрел на этот ритуал омовения, но мыслями был где-то далеко: он смотрел не видя, сидя с отсутствующим выражением лица. Безусловно, он о чем-то думал — в этом не могло быть сомнений, но о чем? О том, как примут нас в Лаллиброхе? О сгоревшей печатне и том, кто в ней сгорел? Или — это было наиболее вероятно — о Карле Эдуарде Стюарте и обо всем, что было связано с этим именем?

— Ты говоришь о Карле детям? — Эуон фыркал и был всецело занят ледяной водой, которой ему приходилось умываться, и не мог нас слышать.

Я увидела, что Джейми услышал меня: он смотрел уже на мальчика, а не сквозь него. Улыбкой Джейми подтвердил мою догадку, но улыбка, едва появившись, тут же слетела с его губ.

— Нет, никогда.

Ответ был негромким. Сказав это, Джейми пошел к лошадям.

Часа через три мы подъехали к конечной цели путешествия — Лаллиброху. Перевалы с их ветрами остались позади, и мы неспешно спускались; впереди ехал Джейми.

— Мы дома. — Он подождал, пока я и Эуон приблизимся к нему. — Выглядит не так, как прежде, правда? — обратился он ко мне.

Я молчала. Увидев впервые после долгого отсутствия дом, я не заметила в нем никаких перемен. Передо мной было то же ухоженное белокаменное здание в три этажа, расположившееся среди полей, побуревших от осенней слякоти, и обращавшее на себя внимание. Оно было названо по имени башни Брох, старинной каменной постройки, находившейся на холме неподалеку.

Впрочем, перемены все же произошли, прежде всего затронув пристройки. Не было часовни и голубятни: они были сожжены англичанами. Джейми говорил, что это произошло через год после Каллодена. Зато обитатели Лаллиброха построили что-то новое; судя по виду, постройка служила для хозяйственных нужд. На ее крыше гордо восседали голуби, очевидно, жившие здесь после того, как их прежнее жилище насильно отняли. Были и другие перемены: стена в одном месте была проломлена, и камни, которыми заложили провал, отличались по цвету от других.

Возле дома рос шиповник — его посадила еще Элен, мать Джейми и Дженни. Сейчас он стал настоящим большим кустом, тенистым и пышным, и было видно, что он неохотно расстается со своими листьями перед лицом холодов.

Западная труба дымила, но ветер, долетавший с моря, сносил ее на южную сторону. Невольно я представила, как проходят вечера в этом доме: горит очаг, распространяя приятное тепло, Дженни читает книгу домочадцам, и на ее лице играют таинственные отблески огня… Мужчины, Джейми и Эуон, слушают роман или стихи невнимательно: они играют в шахматы. Я точно знала, как проводят жители Лаллиброха зимние вечера, ведь очень хорошо запомнила время, когда жила там, и то умиротворение, когда дети уже спят, а мы с Дженни обмениваемся рецептами — я пишу у секретера розового дерева, — штопаем бесчисленные вещи и говорим.

— Джейми… как считаешь, будем жить вместе в Лаллиброхе? — Я осторожно поинтересовалась тем, что занимало меня всю дорогу, но в то же время попыталась говорить бодро.

Лаллиброх был моим домом, это правда — нигде я не чувствовала себя так привольно, как там. Но с тех пор прошло столько времени. Могу ли я рассчитывать на право жить здесь?

Джейми призадумался. Он взял поводья и неясно ответил:

— Думаю, что это не зависит от нас с тобой, скорее от обстоятельств, англичаночка.

Джейми покосился на свой дом, словно оценивая мои перспективы.

— Не переживай, я не обижусь, если что-то пойдет не так, — погладила я его руку. — Если мы переберемся куда-нибудь, пусть и во Францию, я все равно буду счастлива, потому что я с тобой.

Джейми коснулся губами моих пальцев.

— Англичаночка, пока мы вместе, я тоже счастлив, куда бы нас ни забросила судьба.

Мы долго молчали, смотря друг на друга. Эуон-младший несколько раз кашлянул, напоминая о том, что мы не одни здесь. Я была благодарна ему за деликатность: он пытался ничем не смутить нас, понимая, что мы хотим побыть наедине, а потому, подходя к нам, всегда покашливал, громко заговаривал о пустяках или шумно возился с чем-нибудь.

Джейми скорчил рожицу и пожал мне руку, а выпустив ее из своих лап, сказал мальчику, подъехавшему на пони:

— Эуон, мы, почитай, дома. Коли небо будет ясным, то к ужину как раз поспеем. — Джейми бросил взгляд на небо, по которому плыли облака, цепляя верхушку гор Монадлиат.

— Угу, — выдавил парень, желая, по всей видимости, оттянуть свой визит.

Мне захотелось поддержать его, и я произнесла:

— «Дом там, где нас, когда бы ни пришли, не могут не принять»[15].

— Да уж, тетушка, принять-то примут, это уж как пить дать, — Эуон был желчен. — Да только что будет потом…

Джейми поддержал боевой дух мальчишки, подмигивая племяннику и изрекая:

— А потом, малыш, тебя примут яко блудного сына. Помнишь этот сюжет? Дженни будет рада видеть тебя, когда бы ты ни пришел.

Эуон-младший с разочарованием посмотрел в глаза дядюшке.

— Дядя Джейми, не обольщайся: жирного тельца мне не видать. Матушка, может, и порадуется, да только не моему возвращению, я-то знаю! — Парень поджал губы, подумал, повздыхал, вспоминая прошлые свои возвращения в отчий дом, и сел ровнее в седле. — Скорей бы уж все прошло.

— Что, есть все основания так бояться? — Я наблюдала за Эуоном, спускающимся по камням, и размышляла о том, что ждет его и меня.

Джейми развел руками.

— Мать есть мать, да и у отца сердце не каменное — простят, конечно. Но не без порки. Впрочем, мне тоже есть чего бояться, меня тоже ждет своя доля упреков и всего такого. Думаю даже, что у меня больше оснований нервничать перед встречей с сестрой и зятем.

Он пустил коня вслед за пони Эуона.

— Англичаночка, едем, осталось совсем немного. Чему быть, того не миновать.

Я тоже переживала перед встречей с Дженни, которой еще не видела, и въезжала в Лаллиброх с опаской. Поначалу, как и всегда, нас встретили собаки разнообразных мастей. Выбежав из-за изгороди, они принялись ругать нас как чужаков, но потом признали и встретили, как подобает встречать хозяев — заливистым радостным лаем и визгом.

Паренек спрыгнул с лошади навстречу радующимся псам, норовившим лизнуть его в нос. Животные искренне были рады его приезду, и я надеялась, что так же тепло нас встретят все остальные обитатели Лаллиброха. Эуон взял на руки одного из щенков, бывших вместе со своими сородичами, вертевшимися между ног лошадей.

— Это Джоки, — протянул он мне песика, показывая бело-коричневую меховую массу. — Подарок отца, мой пес.

— Хороший, — почесала я уши Джоки.

Тот захотел проявить благодарность и вернувшемуся хозяину, и незнакомой тетке, приехавшей с ним, и лизал мои руки и руки Эуона.

— Сам будешь чистить свою одежду. Я не буду собирать собачью шерсть с твоих вещей, — заявила какая-то девушка.

Она стояла у обочины, придя на лай собак. На вид ей было лет семнадцать; она была высокой и худенькой.

— А ты будешь чистить свою юбку! Смотри, сколько репьев нацеплялось на нее! — парировал Эуон, видимо, не впервые вступая в словесную баталию.

Незнакомка нагнула голову, чтобы очистить юбку от заявленных репьев, действительно нацеплявшихся на нее. Темные волосы рассыпались по ее плечам.

— А знаешь, что сказал отец о тебе? Что тебе нельзя доверить даже собаку. Забросил ее, а сам где-то шляешься, — не осталась в долгу девушка.

На этот раз Эуон стушевался от ее замечания.

— Ну-у-у, я был не против поехать в город вместе с собачкой, — протянул Эуон в свое оправдание. — Но как бы он жил там, что, если бы заскучал? — Мальчик прижал к себе щенка, целуя его. — Ну что, Джоки, как ты здесь жил? Да ты совсем большая собака — лопал знатно!

— И юная Джанет с нами? Отлично, рад видеть молодую хозяюшку, — Джейми насмешливо поприветствовал девушку.

Джанет повернулась в его сторону, краснея.

— Дядя Джейми приехал! И…

Она запнулась, глядя на меня, и совсем стушевалась.

— И твоя тетушка Клэр. — Джейми взял меня под руку: — Англичаночка, Джанет родилась уже после твоего отъезда. Надеюсь, матушка дома? — обратился он к племяннице.

Джанет согласно кивнула. Она во все глаза смотрела на меня, так что мне пришлось обратиться к ней первой.

— Рада встрече, — протянула я руку.

Она помолчала, словно раздумывая, но, спохватившись, не нарушила этикета и склонилась в реверансе. Затем дала мне руку в ответ.

Я с улыбкой пожала ей ладонь, ободряя, иначе Джанет переживала бы, считая меня жеманной и недоступной, и боялась, что поступает не так, как следовало. Убедившись, что я не брезгую ею, она успокоилась.

— Мэм… добро пожаловать, — проговорила она.

— Джен, родители очень злы? — вмешался Эуон.

Мальчик позволил щенку спрыгнуть на землю, и Джанет пришла в себя, перестав таращиться на меня. Она ответила брату с жалостью и негодованием одновременно:

— Ну а как ты думаешь, дурашка? Мать как только узнала, где ты, толком не спала, все боялась, что тебя убил вепрь или украли цыгане.

Парень сжал челюсти.

Джанет обобрала с его плаща пожелтевшие листья, прицепившиеся по дороге, когда нам пришлось пробираться через мокрые кусты. Довольно высокая, она не могла поравняться с братом: Эуон был выше дюймов на шесть. Сестра была хорошо сложена, а он казался нескладным, длинным и неуклюжим. Они были несхожи; о кровном родстве говорили только волосы и какое-то неясное мимическое сходство.

— Да, братишка, ты весь помятый! — воскликнула девушка, рассматривая брата. — Ты спал в одежде?

— Нет, Джанет, я взял с собой сорочку и спал в ней, — съязвил Эуон. — Да-да, все дни, где бы я ни был!

Джанет захохотала во весь голос.

— Прекрати ерничать. Давай-ка шагай в буфетную — нужно привести тебя в порядок. А уж потом предстанешь пред ясны очи родителей.

Эуон нахохлился и взглядом попросил помощи у меня.

— Отчего все думают, что мне перепадет меньше, если я приведу себя в порядок? — Его голос звенел от гнева: ему не нравилось, что все относятся к нему как к маленькому.

Джейми заулыбался. Сойдя с лошади, он обнял мальчишку за плечи, слегка хлопнув его по спине так, чтобы было видно, как от одежды Эуона в воздух поднимается пыль.

— Малыш, в этом нет ничего страшного. Будет лучше, если ты явишься перед родителями чистый: так, по крайней мере, можно наверняка знать, что они не отправят тебя мыться. И вообще, поначалу они будут говорить с тетей Клэр.

Парень недоверчиво посмотрел на улыбающегося Джейми, не разделяя его убежденности в том, что все будет происходить именно так, как тот описал, но все же ушел вместе с Джанет.

— Ты чем уже измазался? Вытри под носом, — приказала она.

— У меня растут усы, Джен! — зашипел он, оглядываясь, чтобы быть уверенным, что мы с Джейми не услышали реплики девушки, позорной для молодого человека.

Девушка остановилась от удивления.

— Усы-ы? — протянула она, не желая верить услышанному. — Усы — у тебя?

— Идем!

Эуон не выдержал и впихнул сестру в дом.

Джейми фыркал мне в юбку, пристроившись таким образом, чтобы со стороны это выглядело так, будто он возится с сумками у седел. Он трясся от сдерживаемого смеха, и я тоже крепилась, чтобы не обидеть ребят.

— Можешь встать — их уже нет.

Джейми вытер глаза подолом моей юбки, поднимаясь.

— «Усы — у тебя?» — Он произнес эти слова так же недоверчиво, как несколько минут назад это сделала его племянница, и мы уже перестали сдерживаться. — Черт возьми, Джанет — вылитая Дженни! Когда я впервые брился, она сказала то же самое и точно так же. Мне тогда хватило ума не изрезать себе горло бритвой.

Он отер слезы, просмеявшись, затем провел рукой по мягким волоскам, образовавшим щетину за эти дни.

— Побреешься, пока они не видели тебя?

Джейми отрицательно качнул головой.

— Да нет, к чему. В таких случаях все равно перепадет, как ни причесывайся, здесь Эуон прав. — Тем не менее Джейми пригладил волосы.

Эуон-старший и Дженни готовились к нашему приезду, потому что сидели в гостиной, где на стол была выставлена бутылочка эля и пирожные. Дженни вязала из шерсти чулки, а Эуон стоял перед камином, греясь; на нем был надет камзол, хотя и простой.

Комната выглядела очень уютно и привычно. Здесь все было домашним, наполненным любовью и заботой хозяев: и напитки, и еда, и большая часть одежды были сделаны самими лаллиброхцами. Я мигом забыла о дальнем путешествии — я была дома. Эуон встретил нас взглядом, как только мы переступили порог гостиной. Меня интересовала реакция Дженни.

Она сидела на кушетке и округлила глаза, увидев меня. Согласно теории Джо Эбернети, я подумала, что никогда не узнала бы эту Дженни, но вскоре поняла, что она, в общем-то, ничуть не изменилась, разве что в ее волосах, по-прежнему ухоженных и блестящих, появились седые ниточки. Лицо Дженни также сохранило характерные ее черты — высокие скулы, четко очерченные челюсти, нос, похожий на нос брата. В первое мгновение из-за тени, падавшей на ее лицо, мне показалось, что Дженни совсем старушка, настолько глубоки были ее морщины, но они быстро исчезли, едва лица коснулись солнечные лучи.

Эуон-старший, увидев меня в публичном доме в Эдинбурге, вел себя так, словно ему явился призрак. Дженни была ему под стать: открыв рот, она смотрела, как я подхожу к ней, но не кричала и не теряла сознание.

Все это время Джейми держал мой локоть и отпустил его, когда я подошла к Дженни вплотную. Мне показалось, что я готова склониться в реверансе, потому что это напоминало церемонию представления ко двору.

— Вот мы и дома, — Джейми известил сестру о нашем прибытии, а меня поддержал, проведя рукой мне по спине.

Дженни посмотрела на него мельком — все ее внимание было поглощено мной.

— Клэр… это ты?

Она спросила негромко и неуверенно, будто не веря своим глазам. Я не слышала силы в ее голосе, всегда бывшей в нем.

— Конечно, я. Я рада, Дженни, — протянула руки я точно так же, как до этого протягивала ее дочери.

Дженни коснулась их, проверяя, я ли это, а затем вскочила с кушетки.

— Это ты, ты! — Она закричала от радости, став той женщиной, с которой я рассталась двадцать лет назад. Глаза ее сверкали.

— Да она это, она, кто же еще, — Джейми скрыл неловкость за брюзжанием. — Эуон говорил ведь, а он врать не будет.

— Ты все такая же, — Дженни тоже разглядывала меня, не заботясь тем, что говорит брат и говорит ли он вообще. — Только голова стала светлее. Ты такая же! — Она водила рукой по моему лицу.

От рук Дженни веяло прохладой. Они издавали запах трав, красносмородинового джема и ланолина, которым красили шерсть.

На меня неожиданно нахлынули воспоминания, и я расплакалась. Столько счастливых дней напомнил этот запах!

Дженни обняла меня, успокаивая. Я была намного выше, поэтому ткнулась ей в макушку. Удивительно: Дженни была хрупкой женщиной, но благодаря ее объятиям я чувствовала себя в безопасности, подобно тому, как девочка чувствует заботу и нежность, обнимая мать.

Она отстранилась, смеясь.

— Даже запах тот же!

Я рассмеялась в ответ.

Эуон, приветствуя меня, обнял и поцеловал в щеку. Он издавал немного другой запах — сена, капусты и торфяного дыма, к которому примешивался естественный запах, исходящий от мужчин.

— Хорошо, что приехала, — Эуон был рад видеть меня в другой обстановке, более привычной.

Он улыбнулся одними глазами и отошел. Впечатление от первой встречи еще не выветрилось, и он вел себя осторожно и потому неловко, но меня не покидало чувство того, что я наконец-то дома.

— Подкрепитесь?

Эуон кивнул в сторону стола, где был поднос с элем и пирожными.

Я замялась, не зная, как принять это приглашение, и Джейми опередил меня:

— Конечно, это всегда приятно. Спасибо, Эуон. Клэр, ты с нами?

Мы сидели с бокалами в руках и набивали рты вкусностями, каковыми был богат стол Мюрреев. Огонь горел весело, наши голоса тоже были веселы, и тем не менее чувствовалось, что эта веселость напускная, что за ней таится что-то неприятное.

Я сидела рядом с Джейми и видела, что он почти не пьет и не ест: эль он едва пригубил, а лепешку так и вовсе не тронул. Было ясно, что причиной тому не сытость, а причины нематериальные — Дженни и Эуон-старший не обняли его, а сухо поздоровались, что выказывало их осуждение поступка Джейми.

Время от времени мужчины быстро переглядывались, а с сестрой Дженни обменивался и вовсе непонятными мне долгими взглядами.

Таким образом, у меня была возможность наблюдать происходящее со стороны, и я не стремилась выяснять причину такого поведения домочадцев, глазея преимущественно на свои колени или на стол перед собой. Пальцы Джейми — те, которые не сгибались, — стучали о его бедро.

Пока мы, воодушевленные встречей и едой, пересмеивались за столом, все шло неплохо, но стоило нам обменяться парой ничего не значащих мелочей, как повисла пауза. Нужно было о чем-то говорить, и я, сообразив, что не слышу обычной детской возни, привычной для Лаллиброха, спросила:

— Как твои детишки? — Лучше бы мне не спрашивать об этом — лицо Дженни исказила страдальческая гримаса.

— Все в порядке, разбойничают, как всегда. — Она слегка запнулась, отвечая. — И внуки тоже туда же. — Упоминание о внуках развеселило ее.

— Большинство отправились к младшему Джейми, — пришел на помощь жене Эуон. — Девочки решили помочь его семейству, ведь у них опять пополнение. Майкл в Инвернессе, везет посылку от французов.

Эуон покосился на Джейми, тот наклонил голову, и Эуон неуловимо кивнул ему в ответ.

Я не могла взять в толк, что они говорят друг другу кивками.

Казалось, что от каждого сидящего в гостиной исходит своя аура, наполненная разнообразными эмоциями, причем противоречащими друг другу. Очень хотелось, чтобы не произошло взрыва.

Чуткий Джейми уловил это напряжение и смело взялся за дело. Он прочистил горло, пристально взглянул на Эуона и разом разрубил гордиев узел:

— Мальчишка приехал с нами в Лаллиброх.

Отец означенного мальчишки издал вздох.

— Даже так? — посуровел он.

Все, что было сказано раньше, стало неважным. Все шутки умолкли, сидящие в комнате обнажили мечи и были готовы схлестнуться.

Джейми был полон решимости отстаивать честь племянника.

— Эуон, твой мальчишка замечательный, — твердо сказал он.

— Ты так думаешь? — встряла Дженни, насупив брови. — Ты ведь не знаешь, что он вытворяет дома. Думаю, что при тебе он не выкидывает коленец, правда ведь?

Она намеревалась продолжить, поэтому брат приготовился отразить новый удар.

— Хорошо, что ты его защищаешь, Джейми, — прибавил Эуон. — Да только надо бы послушать, что скажет сам парень, коли он расскажет и коли ты не перечишь. Куда он пошел?

Губы Джейми дернулись, но ответ был дипломатичным:

— Насколько я помню, он собирался вымыться и причесаться, прежде чем прийти сюда. Стало быть, он в судомоечной.

Джейми тронул рукой мою ногу, предупреждая, чтобы я молчала. Поскольку он ничего не сказал о том, что нас встретила Джанет, это значило, что девушка сама сбежала, чтобы… чтобы увидеть меня и посмотреть на Эуона. Значит, никому не следовало знать об этом.

Движением век я дала знать, что соглашаюсь с его предложением. Упоминание о поведении Джанет могло только подлить масла в огонь.

Эуон пошел на поиски сына. По стуку его деревянной ноги было ясно, что он направился в мойку. И правда, через несколько минут он вернулся, сопровождаемый сыном.

Отпрыск Мюрреев, блудный сын Эуон изрядно постарался и теперь выглядел хоть куда. С помощью мыла, горячей воды и бритвы он преобразился: впалые щеки горели от того, что были выскоблены бритвой, голова была вымыта, и с волос текло на воротник, плащ был вытрушен, рубашка была застегнута на все пуговицы. Чистые волосы он зачесал очень гладко, поэтому половина головы юнца блестела, а вторая оставалась опаленной. Были и дискредитирующие обстоятельства, как то: дыры на штанах, отсутствие шарфа. В целом Эуон производил впечатление приговоренного к расстрелу, настолько понурым он был.

— Мама… — прошептал он, явившись на глаза матери. Голова его бессильно поникла.

— Эуон, сынок… — проговорила она ласково. Сын не ожидал такой нежности.

Дженни ободряюще улыбнулась ему, когда он поднял на нее глаза.

— Как хорошо, что ты дома.

Юноша просиял, будто его помиловали, отменив казнь и заменив ее каким-то более легким наказанием. Но стоило ему встретиться глазами с отцом, как он снова уставился в пол.

Эуон-старший недовольно хмыкнул. Я не узнавала его, таким торжественным и суровым он был сейчас, больше смахивая на пастора Кэмпбелла, чем на добродушного Эуона Мюррея.

— Ну что же, сынок, говори, если ты хочешь что-то рассказать.

— Я… Мне… — Бедняга вконец стушевался и не смог кончить фразы. Вторая попытка обвиняемого взять слово была не лучше первой: — Э-э… мне нечего сказать.

— Ну-ка, смотри мне в глаза! — прекратил его мучения отец.

Эуон-младший, хотя и поднял глаза от пола, так интересовавшего его, недолго смотрел на отца, поминутно кося в сторону.

— Знаешь ли ты, как жила мать все это время? Не знаешь? Конечно, где тебе знать? — напустился отец. — Ты ведь смылся, не говоря ни слова. Что нам было думать? Съели ли тебя волки? Убили ли разбойники? Три дня прошло, пока мы получили письмо. А что было бы, если бы Джо Фрэзер не принес его, а?

Парнишка снова пристально изучал половицы, то ли напуганный тоном отца, то ли осознавший свою вину и понявший состояние матери.

— Джо должен был справиться раньше, — предположил он.

— О да, ну и весточку ты нам оставил! — Эуон был красен, как помидор, и, распаляясь, краснел еще больше. — Ну и письмецо! «Отбыл в Эдинбург» — только и всего! Где просьбы благословить, где извинения, где, в конце концов, адрес? Куда писать? Через сколько дней, месяцев, лет тебя ждать, скажи на милость? «Отбыл в Эдинбург» — понимай как хочешь!

Автор письма отчаянно попытался защититься, считая, что его оговаривают.

— Там было не только «отбыл»! Там еще было «не волнуйтесь за меня». И «любящий сын Эуон». Правда, мама?

Он просил взглядом помощи у матери.

Дженни молча слушала мужа, будучи такой же строгой, как и он. После этой фразы Эуона-младшего, полной отчаяния, она посмотрела на сына с жалостью.

— Правда, сынок. — Она едва улыбнулась. — Там были эти слова. Но ведь дела они не поправили, правда ведь? Я все равно переживала за тебя.

Мальчик уставился взглядом в пол, тяжело сглатывая.

— Мама… извини… Я не нарочно… — прошелестел он.

Больше извинений не последовало — он умолк. Дженни хотела было ласково коснуться его, но опустила руку после испепеляющего мужниного взгляда.

— Это не впервой. Ты не впервой убегаешь из дому. — Эуон-старший чеканил каждое слово. — Это так или я ошибаюсь?

Сын мотнул головой, отбросив мокрые волосы. Это можно было счесть согласием. Отец подошел к нему. Оба Эуона различались между собой: одного роста, они были разного телосложения — отец был высоким и поджарым, стало быть, жилистым, сын же из-за юношеской нескладности напоминал птенца, хотя тоже не жаловался на физическую слабость.

— Ты прекрасно знал, что затеваешь. Мы предупреждали тебя, чтобы не искал приключений на свою голову. Чтобы не покидал Брох-Мордхи. Ты все это знал, но все равно сбежал из отчего дома! Ты знал, что мы будем переживать за тебя, но поступил по-своему, негодник!

Плечи парнишки дрогнули, но он молчал, слушая этот бесстрастный анализ, которому отец подвергнул его, и не имел ничего возразить.

— Смотри мне в глаза! Я говорю с тобой!

Эуон-младший, очевидно, догадывался, что произойдет дальше, поэтому, повинуясь отцу, поднимал голову крайне медленно.

— Не хочу знать, зачем ты отправился в Эдинбург. И не хочу спрашивать об этом твоего дядюшку. Надеюсь, что там ты вел себя более достойно, чем дома. Но факт остается фактом: ты изменил своему слову, ослушался отцовской воли и заставил мать убиваться.

Дженни хотела, видимо, что-то сказать, подавшись вперед, но, остановленная предостерегающим жестом мужа, промолчала.

— А во время последней порки что ты пообещал мне? Что я говорил тебе и ты согласился? А, сынок?

Мальчик стиснул зубы так, что на щеках заиграли желваки.

— Ну!

Отец грохнул ладонью по столу. Эуон-младший мигнул, реагируя на стук, и втянул голову в плечи. Он то сжимался, то вновь распрямлял плечи, делаясь то меньшим, то большим. Так он мучился несколько мгновений, затем заморгал, сглатывая, и наконец объявил:

— Ты говорил… отец, ты говорил, что следующий раз будет последним.

В конце фразы голос Эуона сорвался.

Старший Эуон мрачно кивнул, подтверждая правоту слов сына.

— Да. Именно так. Я обещал спустить с тебя шкуру, если ты снова убежишь. Я думал было, что этого должно хватить, чтобы мы не искали тебя по всей Шотландии. Значит, ошибся. Ума тебе все равно недостает, как ни старайся. — Послышался вздох. — Твое поведение выходит за все возможные рамки. Я зол на тебя.

Он кивнул на дверь.

— Иди во двор. Жди меня у калитки. Я сейчас приду.

Волоча ноги, Эуон-младший покинул комнату, забрав с собой все слова, свои и чужие, — повисла зловещая тишина. Все ожидали экзекуции и не смели перечить Эуону-старшему. Я рассматривала свои руки, лежащие на коленях. Молчание нарушил Джейми, набрав воздуха в грудь и вслед за этим обратившись к зятю:

— Эуон… Мне думается, что не следует этого делать.

Тот надулся и бросил взгляд на Джейми.

— Чего мне не следует делать? Не следует его выпороть? А при чем здесь ты? Какое твое дело?

Держа себя в руках, Джейми терпеливо ответил:

— Ты отец Эуона и вправе воспитывать его как знаешь и как считаешь нужным, это правда. Да только малец сбежал в Эдинбург ко мне. Мне хотелось бы рассказать, что он делал там, как поступал и вообще как показал себя.

— Как показал? — вспылила Дженни. Она не выдержала столь длительного молчания, а поскольку Джейми стал защищать ее сына, она решила высказаться. — Да уж показал самым оригинальным способом! Удрать из дому ночью, ничего никому не говоря, оставить три строчки! Славно, нечего сказать! Или о чем речь? О том, что он связался с темными личностями? Ведь это глупо — подставлять голову из-за бочонка бренди!

Муж махнул рукой, чтобы она замолчала, предоставляя слово Джейми, только и ждавшему сказать, что накипело на душе.

— Темные личности — это я? — свирепо уточнил он.

Они смотрели друг другу в глаза, не отводя взгляда.

— Сестренка, как ты думаешь, откуда в Лаллиброхе берутся деньги? Деньги, которые дают возможность сводить концы с концами, вкусно есть и хорошо пить? Неужели ты воображаешь, будто я зашибаю копейку, печатая сладенькие псалмы?

— Ничего я не воображаю! — ответила разозлившаяся «сестренка». — Я не выведываю, что ты делаешь в Эдинбурге и где бы то ни было.

— Да! Не выведываешь! Но ты не можешь этого не знать, не знать того, чем я занимаюсь на самом деле! Может, тебе неприятно это слышать?

— Ты хочешь сказать, что я вынуждаю тебя проворачивать эти делишки? А чем кормить прорву детей? Неужели я еще в чем-то виновата?

Дженни была бледна как полотно.

Покрасневший от гнева Джейми едва сдерживался.

— Нет, ты ни в чем не виновата. Я не осуждаю тебя. Но скажи, Дженни, разве виноваты мы с Эуоном, что обработка земли приносит доход, слишком малый для того, чтобы безбедно жить?

Дженни также пыталась сдержать обуревавшие ее чувства.

— Нет. Вас никто и не упрекает. Джейми, ты делаешь все, что можешь, и за это я благодарна тебе. Ты не темная личность.

— Хорошо, кто же тогда? Те, с кем я работаю? Так мы делаем одно дело, я такой же, как и они. Обвиняя их, ты обвиняешь меня. Выходит, я тоже темная личность?

Джейми был уязвлен ее словами и требовал объяснений.

— Джейми Фрэзер, ты мой брат, — справедливо заметила Дженни. — Видит бог, что я не всегда рада этому, но это так. Черт возьми, братец, я не желаю с тобой ссориться! Делай что хочешь, хоть выходи на большую дорогу, хоть держи публичный дом, хоть что, если считаешь это необходимым. Я не осуждаю тебя и не обсуждаю способы твоего заработка. Только умоляю — не заставляй заниматься этим Эуона!

Джейми сощурил глаза, заслышав фразу о публичном доме, и укоризненно посмотрел на зятя, но тот, слушая яростную речь жены, удивленно качал головой.

— Это не я, Джейми. Я ничего не рассказывал ей, сама узнала, — оправдался он. — Уж знаешь, какая она настойчивая.

Джейми решил отстаивать Эуона до конца, не отвлекаясь на другие вопросы, и миролюбиво уговаривал сестру:

— Конечно, Дженни, я понимаю, что ты волнуешься. Но мальчику ничего не грозит, он вне опасности. Я не заставляю его заниматься чем-то неподобающим, берегу его как зеницу ока. Да я люблю его как сына!

— Что ты? — сказала Дженни язвительно. — Так любишь, что вынуждаешь его покинуть родной дом и не извещаешь нас. А он все это время у тебя, в Эдинбурге! Так проявляется твоя любовь?

Джейми благоразумно смутился.

— Не так… То есть… Да, мне стоило задуматься над этим, прости. Мне хотелось… Ай, уже неважно, — мотнул он головой. — Нужно было бы известить вас, твоя правда. В этом я виноват, да. Но я не вынуждал его бежать!

— Я так и не думаю, — поддержал его Эуон. — Вряд ли бы ты вынуждал мальца сбежать вот так, тайком.

Эуон-старший уже успокоился, и его лицо приняло свой обычный цвет. Закатный свет выпячивал его худые щеки, торчащие суставы, обтянутые кожей, освещал деревянную ногу.

— Малец души в тебе не чает, Джейми, — признался отец мальца. — Я ведь вижу, как горят его глаза, когда он видит тебя, как вертится возле тебя все время, а потом поминутно вспоминает о тебе, когда ты уезжаешь. Он любит тебя и думает, что ты совсем другой, не такой, как мы. Что твоя жизнь полна захватывающих приключений и что так легко присоединиться к тебе. Что уж там говорить, твои рассказы не дают ему покоя, а тут выгребай дерьмо да возись в огороде.

Заслышав эту новость, довольно очевидную для него, Джейми примиряюще заулыбался.

— Так ведь все мальчишки такие, Эуон. Помнишь себя в четырнадцать?

— Все не все, но лучше бы малец держался подальше от тех вещей, которые ты можешь ему предложить, — встряла Дженни, недовольно окинув взглядом брата. Она не стала уточнять, что же такого может предложить парню Джейми. — Когда б не Боженька, ты бы давно гнил в земле.

— Точно. Но видишь ли, сестрица, знать, Боженька готовит меня к великим свершениям, раз не дает погибнуть.

Джейми лукаво улыбнулся и взял меня за руку. Дженни покосилась на меня, но, ничего не сказав, продолжила говорить с братом.

— Как знать, может, и к свершениям. Да только Эуону все же лучше пока держаться подальше от таких приключений. Свое он наверстает, но только не сейчас. — Она уже не метала молнии в брата и смотрела на него ласковее. — Может, ты и совершаешь подвиги, я не знаю. Но я догадываюсь, что ты можешь сотворить. Так что говорю совершенно определенно: Эуону не стоит приобщаться к тому, чем ты занимаешься.

— Угу, — буркнул Джейми. Он выдержал паузу, в продолжение которой возил рукой по щетине, а потом снова ринулся в бой: — Хорошо, я не настаиваю, чтобы он во всем подражал мне и жил моей жизнью — это и не нужно. Но я хочу сказать о том, что Эуону пришлось многое пережить за эту неделю и он вел себя достойно, как настоящий мужчина. Сечь его — не лучшая мысль.

Дженни скривилась.

— Так уж и настоящий мужчина! О чем ты говоришь, братец, Эуону четырнадцать!

Джейми не дал волю раздражению и негромко проговорил:

— Мне было ровно столько же, когда я сделался мужчиной.

Дженни фыркнула, пряча неожиданно появившиеся слезы.

— Тебе так казалось. — Она вскочила, чтобы спрятать лицо. — Не думай, я все помню. — Дженни говорила глухо, разглядывая полку для книг, за которую взялась обеими руками. — Вы с Дугалом уехали, собираясь задать всем трепку. Это было так красиво: ветер играл гривой коня, солнечные блики отражались в стали клинка… В свои шестнадцать я думала, что это так романтично, так захватывающе. Ты выглядел просто неотразимо, словно рыцарь с картинки: отлично держался в седле, да и ростом бог не обидел. Вернулись вы не так красиво, я помню. Все вымазанные в грязи, а ты к тому же и оцарапанный — упал ведь в ежевику! — зато довольные и гордые собой. Дугал хвалил тебя, мол, стойко выдержал удар палашом по голове.

Дженни успокоилась и отвернулась от полки.

— То есть вот так становятся мужчинами, да?

В глазах Джейми прыгали лукавые искорки.

— Вообще да. Ну, и еще кое-что.

— Да что ты говоришь! — холодно удивилась она. — «Кое-что» — это что? Взять девушку? Пролить чужую кровь? Прикончить кого-то?

Джанет Фрэзер была на редкость прозорливой. Она могла считаться большей ведьмой, чем я, это уж наверняка. Она знала все или почти все о брате, а чего не знала, то чувствовала интуитивно, каким-то непостижимым образом. Выходит, и проделки сына не укрылись от ее третьего глаза.

Ни один мускул не дрогнул на лице Джейми, залившемся вишневым румянцем.

Дженни же изрекла, качая головой:

— Младшему Эуону еще далеко до ваших забав. Он еще не стал мужчиной по-настоящему. Кому, как не тебе, знать, о чем я толкую.

Эуон-старший до времени не встревал в семейную беседу, ведшуюся то на повышенных тонах, то с задушевными нотками. Когда ему показалось, что Фрэзеры притихли, утратив способность метать искры, он вежливо кашлянул.

— Долго ли еще ждать? Парень уж заждался, изнывает, поди, — предположил он. — Четверть часа уже из пустого в порожнее. А я пообещал скоро прийти. Нужно не нужно высечь, а заставлять ждать нехорошо.

— Эуон, неужели ты все-таки не отказываешься от своей мысли? — отчаянно попытался изменить вердикт Джейми.

— От мысли я не отказываюсь. — Эуон размышлял. — Малец знает, что получит по заслугам. Выпороть его следует в любом случае, чтоб неповадно было. Да он и заслужил. Только пороть могу и не я, а кто другой.

Эуон развеселился и стал шарить в буфете. Выдвинув один из ящиков, он достал оттуда плетку, протянул ее Джейми.

— Вам и плетку в руки.

— Мне?! — Джейми отпихивал орудие казни, а когда Эуон все-таки сунул ему плеть, попытался вернуть ее владельцу. — Нет, Эуон, нет! Зачем? Я не буду, не смогу!

— И будешь, и сможешь, — Эуон торжествовал. — Ты вот заявил, что любишь мальца, что он будто сын тебе. Ты не знаешь, а быть отцом — тяжелый труд. Любовью здесь не обойтись. Так что ступай и разберись с негодником как отец. — Эуон-старший, отправляя Джейми наказывать своего сына, был суров подобно римлянину.

Джейми долго не решался приступить к экзекуции и смотрел на зятя, словно спрашивая, так ли понял его, не ошибся ли он. Дженни тоже поддержала мужа, не смягчившись от выражения лица брата.

— Джейми, тебя тоже следовало бы выдрать. Ступай.

Джейми раздул побелевшие ноздри и закусил губу. Молча он покинул гостиную. Затем мы услышали стук входной двери.

Дженни быстро посмотрела на мужа, меня она тоже удостоила взглядом, но совсем мимолетным, и стала смотреть в окно. Эуон-старший и я тоже хотели знать, чем кончится история с наказанием Эуона-младшего, и встали позади нее. В сумерках маячила фигура мальчика, подпиравшего своим тощим тельцем калитку.

Заслышав шаги, он сжался (и внутренне тоже, надо полагать). Увидев, что к нему идет дядюшка, Эуон выпрямился.

— Дяди Джейми? — удивленно переспросил он. Тут бедняга увидел дядюшкины руки, сжимавшие плетку. — Ты… выпорешь меня?

Джейми фыркнул, собираясь с духом.

— Да. Мне придется так поступить, — честно признался он. — И еще — я прошу простить меня.

— Простить? — Эуон вконец смешался: вначале дядя собирается выпороть его, потом просит прощения… что все это значит? Это впервые кто-то из взрослых так тянет с наказанием. — Что ты, дядюшка, в чем твоя вина?

Джейми прислонил свой зад к калитке.

— Во многом, малыш. Не стоило тащить тебя в Эдинбург. Я зря не отослал тебя, как только ты приехал, очень зря. Если бы я не рассказывал тебе всякое заманчивое, ты бы никогда не убежал из дому. И не произошло бы ничего из того, что произошло. Мне следовало быть более осторожным, более… благоразумным, что ли. Не говоря уж о том, что мы побывали в тобой в передрягах. Как знать, чем бы могло это кончиться для тебя? Словом, я так же виноват перед твоими родителями, как и ты. Мы оба виноваты. Так что я прошу у тебя прощения за свое неподобающее поведение.

— А!.. — Эуон ошарашенно смотрел на дядю на протяжении этой тирады, а теперь, когда нужно было как-то реагировать, не нашел что сказать. — Да, дядя… ну… ясно же, прощаю, — хмыкнул он.

— Спасибо, мой мальчик.

Мужчины, большой и маленький, умолкли. Эуон помялся и выдохнул:

— Думаю, пора тебе приступать, дядя.

— И я так думаю, — ни одному из них вовсе не хотелось приступать ни к чему подобному, но нужно было держать слово — на то они и были мужчинами. Зрители в лице Эуона-старшего — он издавал какие-то звуки, то ли забавляясь моментом, то ли осуждая дипломатичность Джейми, — ждали.

Эуон-младший покорно стал лицом у калитки. Джейми встал позади него.

Сгустившиеся сумерки не давали возможности увидеть героев спектакля, зато мы слышали, как те переговариваются. Дядюшка мялся, поигрывая плеткой, словно не зная, как применить ее.

— А… Как отец…

— Обыкновенно по десяти, — пришел на помощь Эуон-младший. Он снял верхнюю одежду и держался за ремень брюк. — Очень плохо — это двенадцать ударов. Ну а когда совсем никуда не годится, тогда все пятнадцать.

— Так что же, парень, сколько на этот раз?

Эуон осклабился.

— Дядюшка, уж если сечешь ты… Тогда «никуда не годится». Но давай будем считать, что «очень плохо». Двенадцать, — подытожил парень.

Его отец снова издал звук, в котором скорее преобладала гордость за сына.

— Честно, что ни говори.

— Что ж… — Джейми приготовился огреть племянника, наградив его первым ударом из означенных двенадцати, но наказанный вмешался:

— Нет, дядя. Еще не все, дай время подготовиться.

Джейми, измученный важностью задачи и затянувшимся ее выполнением, не ожидал этого.

— То есть?

— Смотри — я ведь еще не спустил штаны. Отец считает, что мужчина должен принимать удары голым телом, а получать через одежду — удел девчонок.

— А, да, наверное, — неуверенно согласился Джейми. — Теперь можно приступать?

Прозвучал первый удар по голой заднице Эуона. Лицо Дженни исказила гримаса, Эуон-старший удовлетворенно молчал. Со стороны Эуона не послышалось ни звука, кроме резкого вдоха. Все двенадцать положенных ударов он принял молча.

Джейми вытер пот со лба, помогая мальчишке выпрямиться.

— Нормально?

Тот согнулся и потащил вверх штаны.

— Все хорошо, дядя. Спасибо.

Он слегка хрипел, но говорил уверенно. Джейми сунул ему плетку.

— Теперь ты, — подошел он к калитке.

Это было неожиданно, и Эуон застыл как громом пораженный, не говоря уже о нас.

— Как?

— Теперь ты выпорешь меня, — Джейми был при своем уме и говорил твердо. — Ты ведь наказан мной? Теперь я буду наказан тобой.

— Дядя, нет, я не могу!

Эуон таращился на дядюшку, всем своим видом показывая, что тот требует невозможного.

— Все ты можешь. — Джейми заглянул ему в глаза. — Ты внимательно слушал, что я говорил перед тем, как высечь тебя?

Юноша машинально кивнул, не особо улавливая смысл слов дядюшки.

— Значит, ты должен был усвоить: за проступки нужно отвечать по совести. Ты виноват и наказан — я тоже виноват, но еще не наказан. Вина в равной степени, а наказание нет. Это нужно исправить. Может, метод и нехорош, но других нет. Ты понял меня?

Дядюшка тоже спустил штаны и вцепился в изгородь. Эуон не шевелился, и плетка в его руке касалась земли.

— Вперед! — распорядился Джейми.

Иначе как приказом на парня нельзя было повлиять, и Джейми не прогадал. Я знала этот тон: он говорил так, когда была крайняя необходимость заставить слушать себя. Все контрабандисты побережья повиновались ему, и Эуон не стал исключением. Он погладил дядюшкины ягодицы плеткой.

— Нет, парень, так дело не пойдет, — возмутился Джейми. — Я ведь старался. Ну так и ты старайся. Не нужно стесняться.

Темнота еще не съела дядюшку и племянника окончательно, и мы стали свидетелями того, как плоская фигурка Эуона выпрямилась и увеличилась в размерах. Послышался свист плетки и звонкий удар. Джейми закряхтел; его сестра посмеивалась, наблюдая за ним из окна.

Дядюшка кашлянул.

— Да, как-то так. Продолжай в том же духе.

Паренек орудовал плеткой, считая удары. Джейми молчал, но на девятом ударе тихо помянул какого-то святого.

Наконец все было кончено: дядюшка заправлялся, парнишка опустил руку с плеткой. Мы выдохнули.

— Спасибо, племянничек. — Джейми провел рукой по горевшей заднице. — Молодец, твердая рука. Так и должно быть.

— И у тебя, дядюшка. — Мужчины были сдержанны.

Мы ждали их, смеявшихся и поправлявших штаны в ночном мраке. В конце концов Джейми прижал мальчонку к себе, указав на усадьбу.

— Знаешь что, парень, давай-ка не будем повторять.

— Давай, дядя.

Тьма заползла в коридор через отворившуюся дверь. Дженни и старший Эуон обменялись взглядами и, не сговариваясь, пошли навстречу блудным родичам.

— Ты подобен бабуину, — оценила я Джейми.

— Да-а? Кто это?

Джейми был раздет донага; его рубашка венчала кучку одежды, лежащей на полу. Он не спеша потянулся, распрямляя кости и похрустывая суставами, и в конце концов схватился руками за потолочные балки. В комнате было довольно холодно: было открыто окно, через которое помещение наполнялось ноябрьским морозцем.

— Уффф… Слава богу — с путешествиями верхом можно попрощаться! На время, конечно.

— Да, и не только с ними, но и с сырым вереском, на котором приходилось спать.

Я, в свою очередь, потянулась на кровати, демонстрируя преимущества наличия теплых одеял и мягких перин. Лежать было привольно: перина была набита пухом гусей.

— Ну так кто это такой, а? — Джейми не терпелось узнать о бабуине. — Или ты забавляешься, обзывая меня непонятными словами?

Ожидая ответа, Джейми чистил зубы посредством размягченной ивовой веточки. Эту привычку Фрэзеры и Мюрреи переняли от меня, точнее, я пояснила им пользу подобных действий и выдумала это приспособление, с помощью которого они могли бы следить за собой и поддерживать гигиену. Нужно сказать, что благодаря моей находчивости эта семья выгодно отличалась от своих современников-хайлендеров. Да что греха таить — и от англичан тоже. Это была моя маленькая заслуга.

— Бабуин — это такая обезьяна, она здоровенная, и ее задница красного цвета. — Я наблюдала, как на спине Джейми играют мышцы.

От смеха Джейми едва не проглотил свою импровизированную щетку.

— Это да, ничего не попишешь — верное замечание!

Он вынул прутик изо рта, выбросил его и улыбнулся. Зубы Джейми и правда были в порядке.

— Ох, англичаночка, последний раз меня бивали лет тридцать тому назад. Я уж и забыл, каково это, — он коснулся своей задницы, но отдернул руку, боясь навредить больному месту.

— Маленький Эуон уверен, что твой зад непробиваем, потому что ты выдерживаешь долгие переезды в седле, а ты, оказывается, обыкновенный человек. Что, помогла плетка?

— Ну разумеется, — Джейми плюхнулся на кровать.

Он совсем замерз и превратился в ледышку, стоя на холоде, так что я вскрикнула от его прикосновения, но в любом случае находиться в его объятиях было приятно.

— Ого, здесь как в печке! Иди ко мне, англичаночка.

Джейми сунул ноги между моими, и я почувствовала холод, исходящий от его тела. Коснувшись моей груди, он счастливо вздохнул. На мне была хлопковая ночная сорочка, которую дала на время его сестра, и через нее я щедро одаривала своим теплом Джейми. Камин горел хорошо, дров в нем хватило бы, чтобы отопить не одну комнату, но все равно было холодно. Проще и приятнее было согревать друг друга.

— Эуон-старший иногда бил мальчишку до полусмерти. Но это, по моему мнению, ничего не дает: какая польза от таких побоев? Разве что захочется снова сбежать, да подальше. Любви к родителям это не прививает. Но думаю, что парень еще не скоро захочет сотворить что-нибудь такое, коль уж получил тумаков от самого дяди Джейми.

Я подумала, что Джейми, в принципе, говорит верно, ведь сегодня Эуон-младший не дулся и не замкнулся в себе, как можно было бы ожидать, а спокойно отправился поразмыслить после перенесенного наказания. Родители простили его: отец обнял его, быстро, но крепко, а мать поцеловала и вдобавок наградила печеньем. Мальчику было над чем подумать, а это лучше, чем сеять семена раздора в семье.

Кстати, и Джейми был обцелован. Мне показалось, что ему намного важнее это, нежели педагогические упражнения с племянником.

— Зато родители Эуона не держат на тебя зла.

— Да они и не держали, англичаночка. Они ума не могли приложить, что делать с мальцом, — рассказывал Джейми. — Майкл и Джейми-младший — хорошие ребята, — речь шла о других сыновьях Дженни и Эуона, — да только они больше смахивают на своего отца, он поспокойней будет. Эуон-младший с ума не сходит, но в нем больше от матери, чем от отца. Ну и от меня немножко будет.

— Он упрямец, как все Фрэзеры?

Стоило мне познакомиться с Джейми, и я тотчас узнала эту нехитрую истину и убедилась в ней воочию, и более того — убеждалась в ней тем больше, чем дольше знала Джейми.

Он довольно посмеивался.

— Да, похоже. Эуон-младший — Мюррей по внешности, но по характеру он Фрэзер. Так что ему хоть кол на голове теши, но он все равно поступит по-своему, раз уж положил сделать что-то. Бей не бей, кричи не кричи — бесполезно.

— Что ж, буду знать…

Джейми вполне согрелся, тесно прижимаясь ко мне, но хотел согреться еще больше. Он гладил мое бедро и скользил пальцами выше, одновременно пытаясь раздвинуть мои колени. Я сжала его задницу.

— Знаешь, Доркас открыла секрет: к ним приходят мужчины, просящие избить их. И платят за это. Представляешь? Не знала такого. Ну не избить, но отшлепать. Говорят, что их это возбуждает.

Джейми изобразил недоумение, но, чувствуя, как мои пальцы ласкают его попку, расслабился.

— Думаю, что это так и Доркас не врет. Мне не нравятся такие ухищрения: если уж хочешь заставить штуковину встать, то для этого есть много других способов. Не знаю. Правда, — поразмыслил он, — шлепает же не отец, это не экзекуция. В этом кое-что есть, когда этим занимается девчушка.

— Хочешь сказать, что можно попробовать?

Я видела след от шрама на горле Джейми и ткнулась туда лицом, раскрыв рот. Под ключицей билась жилка. Джейми вздрогнул, но уже не от холода.

— Нет, не хочу, — задышал он.

Он запустил руку в ворот моей сорочки, чтобы снять ее, а потом вдруг схватил меня, поднимая, держа так легко, что казалось, будто я пушинка в его руках. Наконец он умудрился снять с меня одежду, и я поежилась от холода и от желания близости.

Джейми блаженно заулыбался, прикрыв глаза, кажущиеся раскосыми, и положил руки на мои груди.

— Я хочу сказать, что есть другие способы.

В комнате давно было темно — свеча уже погасла, а очаг угасал. На небе появились звезды, пока еще бледные. Я изучала, как комната выглядит в темноте: на столе стоял белый фарфоровый кувшин, синий тазик, кажущийся сейчас черным; на табурете лежала одежда Джейми. Глаза привыкали к темноте.

Самого Джейми я видела тоже хорошо. Он отбросил покрывало, и я могла любоваться его мускулами, блестевшими в свете звезд. Невольно мои пальцы очерчивали его ребра. Я видела, как над кожей Джейми встают темные волоски, обволакивая дымкой его бледное тело.

— Как же хорошо, когда рядом любимый мужчина, которого можно касаться. И любить, и ласкать, — рассуждала я вслух.

— Я все еще нравлюсь тебе? — Джейми был польщен высоким званием, ласками и оценкой его физической красоты.

Он обнял меня.

Я сонно согласилась. Мне трудно было объяснить все в деталях, ведь тяжело описать словами то чувство, когда можно ласкать мужчину в любой момент, когда захочешь, потому что он является как бы продолжением тебя, потому что ты обладаешь им — лучше не придумаешь слова, — и, наконец, потому, что он сам хочет этих ласк и позволяет распоряжаться собой.

Я быстро коснулась рукой живота Джейми, затем выпуклостей таза и бедер, полных мускулов.

Огонь угасал, но его отблески успели лизнуть волосы на теле Джейми, начинающиеся невинным золотым пушком на конечностях и заканчивающиеся каштановой темнотой в межножье.

— Ты точно бабуин — такой же волосатый. Но очень хорошенький. Всюду.

Я осторожно коснулась гущи волос между его бедер, и Джейми позволил мне ласкать его.

— Нужно сказать, что меня еще не собирались освежевать. Оно и к лучшему, — рассудил он. — Англичаночка, с кого с кого, а с тебя уж точно нельзя спускать шкуру. — Он взял мощной рукой половинку моей попки, проводя по ней большим пальцем. Другая его рука покоилась на подушке — Джейми положил на нее голову, добродушно изучая мое тело, что не могло мне не нравиться.

— Хотелось бы верить.

Он стал гладить мне спину, ведя пальцем вдоль позвоночника, и я легла так, чтобы он мог лучше касаться меня.

— Англичаночка, видела, как ветка лежит в воде? — внезапно спросил Джейми. — Только не плывет, а именно лежит, долго лежит в стоячей воде. На ней образуются пузырьки, много — целые тысячи, по всей длине. Кажется, что она в инее, так они ее облепляют. Ну или что она в серебристом меху.

Джейми едва касался моего тела, и навстречу его пальцам со спины, с ребер, с рук поднимались волоски, создавая отзывчивые волны. Моя кожа покрылась мурашками, но Джейми не останавливался.

— Так и ты. Гладенькая, как веточка, беленькая, в серебре, в пузырьках. Представляешь? — прошептал он.

Какое-то время из всех звуков в комнате не осталось никаких, только дождь стучал в оконное стекло снаружи. К холоду прибавилось тепло от угасшего очага, создав удивительную смесь. Джейми потянулся за одеялами, но он искал их долго, и я улучила момент.

Свернувшись калачиком подле него, я лежала сзади, и мои колени очень точно вписались в его подколенные выемки. Сзади меня еще виднелись всполохи умершего огня, и их было достаточно, чтобы я увидела шрамы на спине Джейми, которыми была полна его спина, испещренная следами от заживших шрамов, будто исполосованная чем-то серебристым. Я помнила эти шрамы, но тогда могла на ощупь безошибочно сказать, где какой. К тому же появился новый шрам, неизвестный — полумесяц, оставленный на теле Джейми уже после моего ухода. Он размещался по диагонали, тонко, но глубоко разрезая кожу.

Я прошлась по нему пальцем.

— Не собирались освежевать, но ведь были бы не прочь?

Джейми ничуть не удивился моему вопросу.

— Было и такое.

— И теперь? — обеспокоилась я.

Джейми помедлил с ответом, вздохнув и помолчав.

— Теперь… Что ж, и теперь.

Я опять стала водить пальцем по этому новому, незнакомому мне шраму, чтобы лучше запомнить его и связать с тем, чем занимался Джейми без меня. Сейчас это был уже жесткий рубец, но тогда… Впрочем, я не знала, что было тогда.

— Кто он?

— Я не знаю, англичаночка. Но догадываюсь, почему он за мной охотится. — Джейми накрыл своей рукой мою, покоившуюся у него на животе.

Дом молчал, по-видимому, все спали. Это было неудивительно, если вспомнить, что все малыши, все дети и внуки уехали и что в Лаллиброхе осталось немного людей — слуги, спавшие где-то позади кухни, Эуон-старший и Дженни, ночевавшие вдали отсюда, в конце коридора, и Эуон-младший в верхних этажах. Мне показалось, что мы с Джейми предоставлены сами себе, что мы где-то на краю света, откуда не видно ни Эдинбурга, ни коллег Джейми по его ночному промыслу.

— Англичаночка, припоминаешь, как перед Каллоденом ходил слух о золоте будто бы из Франции? Это было после падения Стирлинга.

— Которое прислал Людовик? Конечно, помню. Но ведь и ты знаешь, что он ничего не отправлял нам. — Я вспомнила те дни, когда Карл Стюарт дерзко возвысился, чтобы по прошествии некоторого времени снова пасть в пучину небытия. — Да и не только он, Джейми, вспомни: французское золото, испанские корабли, голландское оружие… Ничего этого ведь не было!

— Ну, не совсем уж ничего. Людовик и правда ничего не посылал, но золото было на самом деле. Правда, тогда думали на него.

Джейми поведал мне историю, которой я не знала: он встретился с Дунканом Керром, находившимся при смерти, и тот шепнул о золоте, хотя это было ему трудно и физически, и еще потому, что у постоялого двора, где он умирал, были уши, к тому же за ним наблюдал офицер-англичанин.

— Беднягу лихорадило, но голова и язык ему еще служили. Узнав меня, он понял, что если не расскажет мне всего, то унесет свою тайну в могилу. Больше некому было довериться, и Дункан посвятил меня в подробности.

— Это история о белых колдуньях с тюленями? — скептически уточнила я. — Честно говоря, ерунда какая-то. Ничегошеньки не понятно. А тебе?

— И мне, — признался посвященный.

Увидев его лицо, я заметила, что он нахмурился.

— Я не соображал как следует, какая такая колдунья. Когда он впервые сказал о белой колдунье, у меня сердце в пятки ушло — я подумал было, что речь о тебе, и очень встревожился его словами.

Джейми наклонил голову и сжал мою ладонь, грустно улыбнувшись.

— Я уж предположил, что что-то стряслось и ты не попала туда, куда должна была попасть. Я думал, что ты не можешь вернуться к Фрэнку и камням, что ты оказалась во Франции непостижимым для меня образом, что ты там до сих пор. В общем, много чего навыдумывал, нечего уже вспоминать.

— Как жаль, что ни одна из этих мыслей не оказалась правдой…

Джейми не разделил моих фантазий.

— Да ведь я был тогда в тюрьме! А Брианна была, наверное, десятилетней девочкой, верно? О чем жалеть, англичаночка? Ты здесь, со мной, и это навсегда — да будет так. Это главное.

Целуя меня в лоб, он намеревался рассказать мне дальнейшие подробности истории с золотом.

— Откуда появились деньги, было неясно. Понятно было одно: Дункан сказал, где и почему оно находится. За ним послал будто бы сам принц. А тюлени…

Джейми отвлекся и взглянул в окно, за которым рос розовый куст. Указав на него, он пояснил:

— Мать покинула Леох, но люди говорили, что это не просто так, что огромный тюлень соблазнил ее: сбросив шкуру, он стал походить на человека и ходить как человек. И она бежала за ним.

Джейми сунул пальцы в шевелюру и затеребил волосы.

— Да, у него были густые волосы, только не рыжие, а черные, прямо агатовые. Всегда блестели на солнце, будто всегда были мокрыми. Ходил он быстро, но плавно, точь-в-точь тюлень плывет в воде.

Он передернул плечами, возвращая себя к основной нити повествования.

— Да… Дункан Керр вспомнил какую-то Элен, будто бы между прочим, но я-то сообразил, что он дает мне знак. Он знал и меня, и моих родных — это неспроста. Значит, он был в себе, не бредил, значит, всему, что он говорит, можно верить, пускай это и загадки! Тогда я…

Джейми опять призадумался, отвлекаясь, но быстро сказал главное:

— Один англичанин сказал, что Дункан был на побережье. Там они и нашли его. Причем на берегу множество безлюдных островов и скал, они тянутся вдоль берега. А тюлени обитают только на краю земель Маккензи, близ Койгаха.

— Ты пошел туда?

— Да.

Джейми снова вздохнул и взял меня за талию.

— Англичаночка, да кабы я не думал, что речь о тебе, я бы вряд ли бежал из тюрьмы.

Бежать было довольно легко: арестанты выходили небольшими группами под конвоем. Обычно их выводили, чтобы они добывали торф, которым топили в тюрьме, или были каменотесами — стены нуждались в ремонте, и заключенные ломали и катали камни.

Джейми не пришлось даже прибегать к хитростям, он просто прикинулся, что хочет отлучиться по нужде, и, уйдя с непосредственного места работы, пошел к холму. Конвоиры честно отвели глаза от мужского срама, но сделали это совершенно напрасно, потому что Джейми уже не было ни возле холма, ни за ним. Ему повезло — тот, кто знает и любит вересковые пустоши, не пропадет, сидя в шотландской тюрьме.

— Да, сбежать было легко, но почти никто не пользовался этой возможностью. Оно и неудивительно: ардсмьюирцев там не было, но даже если и были, кто бы их приютил в окрестных деревнях?

Служивые, подчинявшиеся герцогу Камберлендскому, справились со своей работой на «ура»: многие области Горной Шотландии были пусты. Современник «гуманного» герцога впоследствии описывал это так: «Превратив край в пустыню, он сказал, что отныне там царит мир». Мир царил в безвоздушном пространстве: людей не было. Мужчины мучились по тюрьмам или были сосланы, очень многие убиты; женщины и дети искали пристанища в других краях либо были рабами новых хозяев, умиротворивших непокорных горцев. Ни посевов, ни домов не осталось. В таких условиях бежавшие из Ардсмьюира не могли долго прятаться от англичан, поскольку не было ни родных, могущих помочь, ни клана.

Для Джейми было ясно, что англичане еще не идут за ним по пятам, но очень быстро пойдут, поняв, где нужно искать беглеца.

На руку Джейми было отсутствие дорог в этой части Шотландии, точнее тех настоящих дорог, по которым можно передвигаться верхом. Таким образом, он и вправду мог уйти далеко на своих двоих.

На побережье он был на рассвете. Джейми шел всю ночь, глядя на звезды и определяя по ним свой путь. Впечатляющие результаты, если учесть тот факт, что он бежал из тюрьмы после полудня.

— Я знал, где ночуют тюлени. Это знал Маккензи и, конечно же, Дугал. Мы даже были там как-то вместе.

Тюлени были там: одни лениво вылеживались на берегу, позабыв об охоте, другие, пользуясь высотой прилива, искали в воде свою обычную еду — крабов и рыбу; последних было больше. Среди силуэтов тюленей, их помета и водорослей виднелись острова, к которым и стремился Джейми. Они находились в горловине бухточки, спрятанной за скалистым мысом.

Дункан говорил, что клад нужно искать на третьем острове — том, который был дальше всего от берега, в миле пути. Разумеется, что это было довольно большое расстояние, поэтому Джейми вскарабкался на утес, оценивая удаленность острова и размышляя, стоит ли овчинка выделки, ведь он не знал наверняка, преодолеет ли вплавь эту милю и вернется ли назад: долгая дорога, которую ему пришлось проделать из тюрьмы, давала о себе знать голодом и усталостью, к тому же организм был изнурен тюремной работой. Да и вполне могло быть, что никакого клада нет и в помине.

— Идти было тяжело, потому что утес был расколот и камни сыпались у меня из-под ног, скатываясь в воду. Было совершенно непонятно, как добраться до воды по этакому рельефу, а о том, чтобы пуститься вплавь, и речи быть не могло. Но я припомнил слова Дункана — он говорил о башне Элен, — поведал мне Джейми.

По его глазам я видела, что мыслями он снова там, в тех местах, где среди камней, падающих в бушующую воду с огромной высоты, живут тюлени.

Башней Элен назывался небольшой шпиль из гранита. От острия мыса его отделяли пять футов. Внизу, под шпилем, была расщелина, восемьдесят футов которой соединяли вершину утеса и его подножие, — ею-то и хотел воспользоваться Джейми, чтобы подняться и спуститься. Нет ничего невозможного для человека, полного решимости, каковым и был Джейми.

Четверть мили водного пространства — таким было расстояние от подножия башни Элен до третьего острова, конечной цели этого рискованного путешествия. Джейми сбросил одежду, осенил себя крестным знамением и погрузился в воду, уповая на помощь покойной матушки.

Джейми хоть и не боялся воды, с детства плавая в озерах и реках, вылавливая там форелей, но морские глубины были не в пример серьезнее: здесь волны могли накрыть пловца с головой, а дыхание могло измениться на середине пути. Он был знаком со спокойными водоемами, но не бурным морем.

Соленая вода мешала дышать, а постоянное движение волн сбивало с курса. Все это создавало впечатление длительного и утомительного плавания, тогда как на деле Джейми плыл не так долго. Борясь с волнами, он видел, что утес, который он недавно покинул, находится с правой стороны, тогда как он должен был остаться позади.

— Я сбился с курса, англичаночка, волны побеждали меня, — вздохнул Джейми. — А уж когда начнется прилив, мне и вовсе конец: мало того, что могу утонуть по дороге на остров, так еще и не вернусь обратно. Я ослаб и к тому же был голоден — у меня не осталось надежды.

Тогда Джейми перевернулся на спину, поручая волнам нести себя. Из последних сил он, напрягая память, произносил молитву, которая, согласно кельтскому поверью, должна была помочь спастись утопающему.

Рассказав это, Джейми надолго умолк, заставив меня встревожиться. Собравшись с силами, он выпалил:

— Только не смейся, англичаночка, — он был смущен. — Никто не знает, включая Дженни… Когда я молился, матушка обратилась ко мне. Я слышал ее голос! — Джейми нахмурился, пытаясь подыскать рациональное объяснение произошедшему с ним. — Конечно, это потому, что я вспомнил ее в связи с этой башней. Но она позвала меня!..

Джейми снова замолчал, пораженный этим событием. Я легонько погладила его по голове:

— Она говорила с тобой?

— Да, она звала меня. «Джейми, мальчик, иди же ко мне».

Пытаясь успокоиться, Джейми шумно вздохнул.

— Вокруг меня были только волны, и тем не менее я слышал ее, англичаночка! Я было подумал, что это она зовет меня с небес, чтобы забрать к себе. Если бы это было так, я бы не перечил — я чертовски устал и страх смерти не останавливал меня, и все же я решил побороться с морем еще немного. Думаю: вот еще раз десять взмахну руками, а там будь что будет, удержусь так удержусь, утону так утону.

Когда Джейми взмахнул руками в восьмой раз, он оказался подхваченным течением.

— Казалось, словно меня поддерживают, не дают утонуть — так, как когда учат плавать, — удивился Джейми. — Течение было теплым, оно несло меня именно туда, куда мне было нужно, — чудеса, да и только! Мне оставалось время от времени высовывать нос из воды, чтобы было чем дышать.

Это течение, так счастливо спасшее его, было как раз между мысом и островами, так что Джейми смог без труда добраться до третьего острова.

Конечная цель путешествия и предполагаемое местоположение клада, остров состоял из гранитных камней, образовывавших скалу, поросшую водорослями и заляпанную пометом тюленей. Радость Джейми, с таким трудом добравшегося до этого невзрачного острова, была неописуемой, такая, как если бы он попал на остров, лежащий в южных широтах, над которым вьются диковинные птицы, а белоснежный песок его пляжей лижет ласковое теплое море. Путешественник улегся на скользкие камни и дремал, собираясь с силами, чтобы предпринять дальнейшие действия.

— Я проснулся от того, что на меня упала тень и жутко пахну́ло протухшей рыбой. Я быстренько пришел в себя и вскочил. Это был огромный самец тюленя, весь мокрый — видно, недавно вылез из воды. Он изучал меня, но мне было не по себе от такого знакомства.

Джейми помнил рассказы рыбаков и моряков; во многих из них говорилось о том, что от самцов следует держаться подальше, особенно если встречаешь их на лежбище: они могут убить человека, защищая своих сородичей. Здесь тюлень уже навис над Джейми, находясь в ярде от него, и Джейми мог видеть, насколько острые зубы у животного, понимая, что ему несдобровать.

— Матросы были правы: в тюлене было около двадцати стоунов веса. Он был очень жирный, так что вполне мог спихнуть меня в воду и утопить там или просто задавить на суше.

— И все же ты выжил. Почему он тебя не тронул?

Джейми издал нервный смешок.

— Знаешь, англичаночка, мне не пришло ничего в голову, и я обратился к нему. Я сказал, что все в порядке, что это я, надеясь, что это сработает.

— Вот это да! Он ответил?

Джейми удивленно хмыкнул.

— Он продолжал пялиться на меня. Честно говоря, очень неприятно, когда на тебя так таращатся, а тюлени ведь почти не мигают. Короче говоря, он постоял надо мной еще немного, а потом плюхнулся назад в воду.

Итак, Джейми успешно пообщался со стражем острова и в результате в буквальном смысле вышел сухим из воды. Какое-то время ему потребовалось для того, чтобы оценить обстановку и продумать, как следует поступить. Сообразив, что нужно найти клад или хотя бы предпринять поиски, Джейми принялся осматривать скалы. Маленький остров таил в себе разнообразные тайны, одной из которых стала щель, ведущая в обширную полость внутри скалы, футом ниже общего уровня. Расположение ее было крайне удачным: центр острова почти не затапливался и песок на дне каверны сохранил свою структуру, не будучи мокрым.

— Раскрой уже, наконец, все секреты! — Я пихнула Джейми в живот, чтобы он скорее признался. — Французы оставили там клад?

— И да и нет, — загадочно ответствовал Джейми, — и да и нет. Слухи ходили такие, будто Людовик переслал тридцать тысяч фунтов, верно? Я и рассчитывал найти их в той щели, не подумавши о том, что все эти деньги никак не уместились бы в небольшое пространство в скале. Вот я и не нашел там французского золота, зато нашел кошелечек из кожи и небольшую, меньше фута, шкатулку из дерева, содержащую золотые и серебряные монеты. Всамделишные, англичаночка! Ровным счетом двести пять, причем самые разнообразные — и новехонькие, только что отчеканенные, и ужасно затертые и затасканные.

Джейми значительно произнес:

— Англичаночка, то были древние монеты.

— Как это — древние?

— Очень просто — там были деньги древних греков, римлян и саксов, — улыбнулся он, глядя свысока, гордый своей находкой.

Даже в сумерках я видела, как блестят его глаза.

— Вот это клад, — выдохнула я. — Старинные монеты! Но…

— Вот именно, клад, да не тот, — подхватил Джейми. — Ни Людовик, ни кто-либо из французов не посылал таких денег, это был другой клад, очень старый.

— А кошелек? — напомнила я. — Ты ничего еще не сказал, что было в кошельке.

— О, англичаночка, там были камешки. Кошелек камешков — от бриллиантов и жемчуга до изумрудов и сапфиров. Отлично ограненные, большие, хотя их было не так уж и много.

Он ухмыльнулся.

Джейми продолжил свой рассказ. Сидя на камне на безлюдном острове, затерянном в море, он недоуменно разглядывал найденные сокровища — монеты и камни. Что делать с ними? Размышления были прерваны странным ощущением — чьи-то глаза наблюдали за ним. Джейми отвлекся от клада и осмотрелся. С отливом тюлени вернулись с охоты. Теперь самки недружелюбно рассматривали пришельца, а старый знакомец-тюлень, с которым было поладил Джейми, решил навести порядок на острове и на этот раз избавиться от незваного гостя. Двадцать самок смотрели, как их защитник наступает на Джейми, поскальзываясь на камнях, но неуклонно приближаясь к тому, кто посмел нарушить их покой.

— Я подумал, что нужно покинуть остров, ведь я нашел клад — пусть и не тот, за которым охотился, но все же нашел, — и не было нужды оставаться здесь дальше, — твердо произнес Джейми. — Поэтому я сложил назад все монеты и камни и снова спрятал их в той щели. Я не мог забрать их с собой, а даже если бы и забрал, это бы не принесло пользы. Так что, англичаночка, я вошел опять в холодную воду, пускаясь в обратный путь. Вот так-то.

Течение снова было на стороне пловца: круговой водоворот быстро подхватил Джейми, неся его назад к утесу. Выбравшись на сушу, он соорудил себе подобие гнезда из водорослей, выброшенных на берег и засохших там, надел платье и уснул.

Взгляд Джейми снова сделался рассеянным.

— Меня разбудили солнечные лучи. Я часто просыпался на рассвете и повидал их немало, но этот… Англичаночка, мне казалось, что я улавливаю, как движется земля, — доверительно произнес Джейми. — Я слышал дуновение ветра и присоединял к нему свое дыхание. Я буквально был наполнен солнечным светом, во мне не было ничего моего — все заполнил свет.

Он очнулся от воспоминаний и, глядя на меня, сказал:

— Солнце вставало быстро. Я грелся в его лучах, а когда совсем рассвело и потеплело, я пошел к дороге, уходя от моря и его чудес, — мне нужно было найти англичан.

— Но, Джейми! Почему?! — искренне возмутилась я, не понимая логики его поступка. — Почему ты не пошел куда хотел? Ты нашел такой клад и мог делать все, что пожелаешь!..

— Англичаночка, что с того, что я нашел эти деньги? — возразил Джейми. — Неужели ты правда думаешь, что я мог бы рассчитаться ими в таверне или на постоялом дворе? Что бы сказал пастух, дай я ему старинный динарий? А если бы я презентовал ему изумруд?

Джейми мягко улыбнулся, пытаясь увещевать меня.

— У меня не было другого выбора, поверь. Я должен был вернуться, — настаивал он. — Я мог бежать еще дальше и прятаться в вересковых пустошах, это надежное укрытие, не спорю. Я был бы наг, нищ и голоден, но это не самое страшное, что могло бы меня ожидать. Англичане бы не оставили меня своим вниманием — вот что действительно страшно. Они ведь догадывались, что я могу завладеть золотом Людовика, а это усугубляло мою вину в их глазах. Теперь-то мы знаем, что никакого золота не было, но тогда… Ардсмьюирцам пришлось бы несладко — они бы отдувались за мои проделки, понимаешь? — Он помрачнел. — Охота по-английски — это не шутка. Обшивку видела?

Джейми имел в виду дубовую обшивку двери в передней дома в Лаллиброхе. Она была повреждена от ударов чем-то тяжелым.

— Мы не меняли ее специально — пускай наши дети знают, что такое англичане и каково быть преследуемым ими.

Я слышала плохо скрытую ненависть в словах Джейми. Разумеется, я знала о том, что сделали англичане с жителями шотландских гор, но одно дело — знать, и совсем другое — видеть своими глазами последствия этих действий. Джейми воспользовался моим молчанием, чтобы продолжить:

— Теперь ты знаешь, что заставило меня вернуться. Мне было жалко ардсмьюирцев и жителей окрестных городков. — Он неуловимо улыбнулся, пожимая мне руку. — Если бы они вышли на мой след, они были бы уже в Лаллиброхе. Опять в Лаллиброхе. Нет, я не мог им этого позволить, довольно с них и прежней потехи. Я не мог подвергать такой опасности родных. И…

Джейми искал слова.

— И меня ждали в тюрьме. Ждали… да, ждали люди, к тому же там было кое-что большее.

— Англичане поймали еще одного лаллиброхца? Или зачем ты стремился в тюрьму? — не понимала я.

Меж бровей Джейми снова появилась морщина, обозначавшая, что он крепко задумался.

— Тюрьма была забита до отказа. Все горцы были там, все кланы. Конечно, всего-то вроде немного — пара-тройка человек из каждого клана, но так и набралась тюрьма. Конечно, там было довольно сброда. И все же… Им нужен был вождь.

— Джейми… ты сделался вождем? — Мне очень хотелось провести рукой между его бровей, чтобы разгладить морщину.

— Да. Больше некому было. — Морщина разгладилась сама собой, когда он улыбнулся.

Семь лет Джейми был связан родственными узами с родными и такими же теплыми отношениями с арендаторами. Мог ли он представить, что спокойствие этого маленького мира будет нарушено и что он останется наедине со своими мыслями, одинокий и потерявший надежду? Подорванное моральное состояние намного хуже любых самых страшных условий содержания в самой страшной тюрьме. Голод, холод и грязь ничто по сравнению с бессилием и унынием.

И все же Джейми смог взять себя в руки, а сделав это, он поддержал боевой дух и в других узниках. После бойни при Каллодене многим уже ничего не хотелось, им не хотелось даже жить. К тому же заключенные Ардсмьюира, принадлежа к разным кланам, были разрознены. Джейми удалось совершить невозможное: он смог доказать шотландцам необходимость объединения, правда, представители некоторых кланов понимали исключительно язык силы, к которому тоже пришлось прибегнуть.

— Они все избрали меня вождем. С тех пор это был наш клан. Так мы и выжили.

Сплоченные арестанты могли бы дать достойный отпор тюремщикам, но те благоразумно сочли необходимым направить шотландцев на работу в разные английские колонии. Джейми ничего не мог предпринять.

— Ты и так постарался на славу. Больше никто бы не смог сделать. У тебя славное прошлое, — миролюбиво сказала я.

Лаллиброх был настоящим домом: здесь тихонько вздыхали и скрипели половицами, а не бегали сломя голову с криками, как это было в борделе. Я и Джейми слушали эти привычные звуки, думая о том, что мы наконец-то вдвоем — так, когда никто и ничто не грозит нам и не мешает сосредоточить внимание друг на друге.

Прошлое осталось позади. Теперь у нас было достаточно времени, чтобы вспомнить все, что следовало вспомнить, узнать судьбу клада, найденного Джейми, найти бывших ардсмьюирских арестантов, помозговать о том, кто и зачем послал по следам Роя-Фрэзера необычного моряка, поскорбеть о печатне, подумать о служителях короны, устроивших контрабандистам засаду на побережье, и в конце концов придумать план действий.

У нас было достаточно времени, чтобы мы наплевали на серьезные размышления и наконец занялись собой.

Торф превратился в комочки, по которым извивались умирающие красные змейки. Ткнувшись носом в шею Джейми, я почувствовала исходивший от него запах — трава, мужской пот и бренди. Очаровательный букет.

Джейми понял, что я хочу прижаться к нему, и лег так, чтобы я всем телом могла чувствовать близость его тела.

— Снова? — слегка удивилась я. — Джейми, ты в том возрасте, когда этим не занимаются постоянно.

В ответ он укусил мое ухо.

— Англичаночка, ты тоже принимаешь в этом участие, хотя ты и старше.

— Но я женщина, — слабо возразила я, видя, как окошко закрывается могучими плечами Джейми. — Мне можно.

— Все дело как раз в этом. Кабы ты была мужчиной, я бы не делал с тобой того, что я делаю. — Он и правда уже делал то, что хотел. — Так что лежи тихонько, моя англичаночка.

Меня разбудил звук, который издавал розовый куст, касаясь окна. Светало. В кухне собирали завтрак: там стучали и звякали, в то же время стараясь не шуметь. Не желая будить Джейми ради такой мелочи, как зажигание очага, я пошла разжечь огонь сама, дрожа от холода.

Найдя мужскую рубашку, я закуталась в нее и попыталась изобразить добрую шотландскую хозяйку. Стоит ли говорить, что я привыкла к спичкам, которых, конечно же, не взяла с собой.

Понаслышке я знала, что, если долго тереть кресалом о камень, можно высечь искру, но практика показала, что это долгое и утомительное занятие.

Мне понадобилось всего каких-то двенадцать безуспешных попыток развести огонь, чтобы мои усилия увенчались успехом и чтобы пакля загорелась, родив махонький, но живой огонь. Я догадалась сложить прутья и щепки, найденные возле очага, домиком, и моему огоньку уже не страшен был внезапный ветер.

Я не закрывала окно: по моим наблюдениям, торф дымил, хотя и отдавал тепло (потому на потолочных балках была копоть), а мне не хотелось угореть. Воздух, хоть и холодный, не мог сильно навредить, поэтому я ждала, пока огонь хорошо разгорится, тогда можно будет и закрыть.

Ноябрь напоминал о себе морозом: воздух колол легкие, и стекло хранило след ледяной кисти. Несмотря на это, дышать было приятно, и я с радостью пила запахи уходившего года — палая листва, сушеные яблоки, холодная почва, мокрая трава…

Я смотрела на стены, сложенные из камня, и на сосновый лес, такой ясный, будто его нарисовал умелый художник-график. Серость неба только подчеркивала четкость линий.

Вершину холма венчала дорога, ведущая в сторону деревни Брод-Мордха. С холма съезжали всадники на горных пони, направляясь к Лаллиброху.

Я не видела, кто едет, но поняла, что это женщины: ветер трепал их юбки. Наверное, к радости Джейми-старшего, от Джейми-младшего возвращались Мэгги, Китти и Джанет.

Поскольку никто не спешил будить нас, я хотела воспользоваться этим временем и снова забраться в постель. Окно было закрыто, в очаг было брошено еще несколько кусочков торфа для большего тепла, так что я сняла временное одеяние и отправилась к его владельцу.

В тепле кровати Джейми почувствовал инородный холод, а поняв, что источаю его я, поцеловал меня в плечико, спрашивая:

— Как спалось?

— Отлично, — я хитро коснулась Джейми, обдав его теплые бедра холодом своей попки. — Тебе тоже?

Крепко стиснув меня ручищами, Джейми с удовольствием застонал.

— Чертовски приятные сны.

— Да-а?

— Да, англичаночка, только представь — обнаженные девушки и всякие кушанья. — Он куснул мое плечо.

Пахло печеным тестом и жареным мясом, и желудок Джейми не преминул откликнуться на эти запахи.

— Как бы ты не спутал, — со смехом предупредила я, уворачиваясь от зубов Джейми.

— Не переживай, англичаночка, я не совсем еще спятил, чтобы спутать сдобную барышню с солониной, хотя обе одинаково вкусны.

Джейми с силой сжал мою попку. Я двинула его пяткой.

— Да ты зверь!

— Ого, даже так? Зверь, стало быть? — хохотнул Джейми, не желая выпускать меня. — Очень хорошо!

С рыком бросился он под одеяло, щипая и кусая меня за чувствительную кожу внутри бедер. Я пищала и пихалась.

Одеяло упало, и можно было видеть рыжую шевелюру между моими ногами.

— Англичаночка, у тебя больше сходства с солониной, чем я думал, — голова Джейми высунулась и объявила интереснейшие новости. — У меня здесь была возможность убедиться, так ты солона на вкус. Это…

Внезапно дверь, не будучи закрытой на защелку, распахнулась, стукнула о стену, явив нам юное создание — шестнадцатилетнюю девушку, светловолосую и голубоглазую. Мы не сразу сообразили, в каком виде предстаем перед ней, а пока приходили в себя и подыскивали объяснение, она с ужасом смотрела на нас, в особенности на меня. Ведя глазами по моим нечесаным волосам и голой груди, она увидела Джейми, лежащего между моих ног. Взъерошенный, он, видимо, побледнел и тоже был потрясен, как и девушка.

— Папа! — Она была крайне разгневана. — Кто это?!

— Папа?.. — хлопала я глазами. — Папа? — беспомощно повторила я.

Джейми онемел и не двигался, когда девушка вошла, но сейчас, после произнесенных ею слов, он вскочил на ноги, бросил одеяло обратно на кровать, взмахом ладони поправил прическу и блеснул глазами на вошедшую.

— За каким чертом ты здесь?

Он хрипел от гнева. От одного вида Джейми можно было испугаться, а теперь он еще и разгневался. Казалось, он ничуть не смущен своей наготой, должной бы поколебать его напористую уверенность. Девушка сделала шаг назад, но, оставаясь стоять чуть дальше от постели, не потеряла достоинства:

— Мама тоже здесь!

Вздернув нос, она торжествовала: Джейми вздрогнул и побледнел. Девушка нащупала уязвимое место, и он был потрясен до глубины души.

На лестнице уже раздались шаги — кто-то бежал в нашу комнату. Краска снова залила щеки Джейми, и он бросил мне одеяло, чтобы я смогла прикрыться, а сам принялся надевать штаны, надеясь успеть до прихода следующего гостя или гостьи. Джейми успел вовремя — в дверях показалась женщина, едва переводившая дух. Вбежав в комнату, она так же внезапно остановилась, будто ее бег прервала стена из стекла.

— Так, значит, это правда! — посмотрев на кровать, закричала она, обращаясь к Джейми, сжав в кулаках свой плащ. — Вот она, эта ведьма! Да, это та англичанка! — указала она на меня. — Джейми Фрэзер, насколько же ты жесток! Зачем ты это сделал?

— Лаогера, опомнись! Я не делаю ничего предосудительного, — заявил Джейми.

Укутавшись в одеяло, я смотрела на происходившее между Джейми и Лаогерой. Пока Джейми не обратился к ней по имени, я не могла понять, кто эта женщина.

Та Лаогера Маккензи, какой я ее помнила, выглядела великолепно: гладкая шелковистая кожа цвета распустившейся розы, светлые волосы цвета луны, тонкая талия. Тогда, двадцать лет назад, ей было шестнадцать, и тогда она безответно любила Джейми, настойчиво и безрезультатно добиваясь его внимания. Видимо, за это время ее старания увенчались успехом.

Теперь ей было под сорок, и от осиной талии не осталось и следа. По-прежнему нежная кожа скоро должна была стать дряблой на толстых щеках. Лаогера была красна как помидор от эмоций, переполнявших ее. Приличный белый чепчик изобличал в ней уважаемую хозяйку, но сейчас он сбился, открывая взору растрепанные волосы пепельного цвета. Светло-голубые глаза пылали той же злобой и ненавистью, которую Лаогера поспешила излить на меня.

— Джейми мой! Изыди, ведьма, твое место в аду! — Она притопнула, придавая вес своим словам. — Он мой! Пошла вон, вон!

Я не собиралась никуда исходить и тем более не считала, что мое место в аду, поэтому Лаогера дала гневу выплеснуться в полной мере. Пошарив глазами по комнате, она взяла кувшинчик, по которому тянулась голубая полоска, и, решив использовать его в качестве оружия, было замахнулась им, пока Джейми не выхватил у нее кувшин, водворив его на место, а неудачливую нападавшую встряхнул и пихнул к выходу, не утруждая себя ответить на ее протестующий писк.

— Иди вниз, Лаогера. Я приду поговорить.

— Что-о? Поговорить?! Ты-ы?!. — Лаогера использовала возможность отомстить Джейми и впилась ногтями ему в лицо так, что щека Джейми закровоточила до самой рыжей бороды.

Он рыкнул, сгреб Лаогеру в охапку и вытолкал ее за дверь, несмотря на сопротивление. Затем хлопнул дверью и быстро закрыл ее на ключ.

Я, пытаясь справиться с дрожанием рук, запихивала ноги в чулки, когда Джейми взглянул на меня.

— Клэр, я объясню.

— Н-нет, не д-думаю, что это м-можно объяснить.

Язык не слушался меня, и я еле выговорила эти нехитрые слова. Я честно хотела одеться, но это не удавалось.

— Клэр! — Джейми взревел и стукнул кулаком по столу изо всей силы, от чего я встрепенулась. Он навис над постелью.

В эту минуту Джейми походил на викинга, собирающегося разрушить очередной город на своем пути, — всклокоченный, небритый, полуголый и исцарапанный.

Я совладала с собой, не желая следовать примеру Лаогеры, и повернулась к постели, занявшись поиском ночной сорочки.

Дверь, запертая на ключ, содрогалась от ударов снаружи. Очевидно, что о происходящем уже все знали, потому что кто-то начал кричать, то ли призывая нас отворить, то ли увещевая стучавших.

— Объясни-ка лучше дочке, — не выдержала я.

— Она не дочь мне!

— Правда? — посмотрела я на Джейми сквозь ворот найденной сорочки. — А Лаогера не жена тебе?

— Моя жена — это ты! — Стол снова принял на себя удар.

— Я так не думаю.

Комната была холодной — я наконец могла вновь осязать. Я была не в том состоянии, чтобы завязать корсет, поэтому пришлось отказаться от мысли надеть его. Платье лежало позади Джейми, то есть мне нужно было бы обойти его, чтобы одеться.

— Дай мне платье.

— Англичаночка, ты не…

— Называй меня по-другому! — удивляясь самой себе, крикнула я.

Джейми уставился на меня, затем тихо согласился.

— Хорошо, не буду. — Дверь должна была разлететься от напора стучавших, и Джейми вздохнул и встал ровнее. — Я сейчас пойду поговорю с ними всеми. А потом вернусь, и мы сможем все обсудить, ан… Клэр.

Он кое-как напялил рубашку, повернул ключ и распахнул дверь. В коридоре появление Джейми, притворявшего дверь, встретили тишиной.

Я наконец взяла платье, но не смогла его надеть — силы изменили мне, и я упала на кровать, содрогаясь от плача.

Можно ли было объяснить происходящее? Наверное, можно, но в моей голове засела одна-единственная мысль, занимавшая все мое существо: он женат, его жена — Лаогера. Джейми Фрэзер имеет семью и детей. Как же он мог расспрашивать что-то о Брианне?

— Бри… Бри, боже мой!..

Я плакала и от боли, и от предательства, и от желания видеть дочь. И пускай это было нелогично, мне казалось, что Джейми предал нас всех, вместе взятых: меня, Брианну и Лаогеру.

Воспоминание о Лаогере заставило меня разъяриться не меньше ее. Правда, кувшинами я не бросалась, да и не в кого было. Растирая лицо шерстью зеленого платья, чтобы унять слезы, я мысленно проклинала Джейми.

Как он вообще позволил это себе? Женитьба — я боялась, что Джейми когда-нибудь женится, отчаявшись найти меня, думая, что я умерла, но допускала эту возможность. Но как он мог жениться на Лаогере — подколодной змее, которая желала мне смерти и даже покушалась на мою жизнь в замке Леох!.. Рассудок, дозвавшийся до меня через шквал эмоций, подсказал мне, что Джейми не знает этого.

— Тем хуже для него! — Я говорила вслух, убеждая саму себя.

Раз такое дело, то гореть Джейми в аду!

Я, не унимаясь, плакала от обиды, сердясь и на него, и на себя. Из носа тоже текло рекой; пришлось сморкнуться в простыню за неимением носового платка.

И зачем только я это сделала? Простыня хранила запах Джейми и, что было намного хуже, запах ночи, проведенной с ним.

Впрочем, не только это напоминало мне о ночи любви: он укусил меня за бедро, и я чувствовала, как жжет укушенное место. Желая как можно быстрее избавиться от этого зуда, я ударила себя ладонью по бедру.

— Ложь, всюду ложь! — Я не удержалась и с криком бросила кувшин о дверной косяк, невольно подражая Лаогере. Сосуд, разумеется, попал в тяжелую дверь и разбился, засыпав пол осколками.

Других звуков, кроме звона разбитой посудины, я не слышала. Удивительно: если только что все колотились в дверь, угрожая разнести ее в щепки, то теперь никого не интересовало, что происходит в комнате. Ах, как же я могла забыть — все носятся с Лаогерой, помогая ей пережить потрясение.

Неужто тоже они спали в Лаллиброхе? Быть может, и на этой кровати? Да, когда мы приближались к усадьбе, Джейми послал Фергюса вперед, очевидно, с каким-то поручением. Теперь-то я знала наверняка — они хотели известить Эуона и Дженни о моем приезде! И хотели скрыть одну жену Джейми от взора другой…

Господи, но как же Эуон и Дженни? Как они замешаны во всем этом? Выходит, они прекрасно знали об этом двоеженстве и, ничего не сказав мне, приняли участие в этом грязном спектакле наравне с Джейми?! Хорошо, зачем тогда вернулась Лаогера? От мучительных мыслей раскалывалась голова.

Запустив кувшином в дверь, я немного успокоилась, по крайней мере перестала дрожать. Правда, корсета я так и надела, наоборот, забросила его в угол, а вот платье достала.

Да, нужно сматываться. Покинуть Лаллиброх, уйти — вот о чем я думала. Других мыслей не было, да я и не хотела думать ни о чем другом, кроме того, что мне здесь не место, что меня не ждали здесь. Жить с Джейми — и с Лаогерой и ее выводком? Нет, этого не будет. Пускай там даже одна дочь, но она — ребенок Джейми и Лаллиброх — ее дом. А мне здесь нет места.

Со способностью рассуждать ко мне вернулась сноровка, и я зашнуровала лиф, застегнула все крючочки на одежде и крепко завязала подвязки, вознамерившись найти туфли. Одна туфля лежала под умывальником, а вторая сиротливо ютилась под огромным дубовым шкафом. Беспорядок объяснялся очень просто: вчера мне хотелось поскорее обнять Джейми, лежащего в кровати, вот и одежда валялась как попало…

Очаг уже погас, но никто не зажигал его снова. Сегодня все изменилось, и морозный воздух, заливавший комнату, не казался свежим — я мерзла.

Плаща в комнате не было, да и не могло быть, ведь он остался в гостиной. Гребешок я даже не стала искать: поиски очередной мелочи разозлили бы меня, поэтому я решила причесаться руками. Поскольку платье было сделано из шерсти, волосы наэлектризовались и угрожающе трещали, больно ударяя током мои пальцы. Это тоже раздражало, и я забросила то, что лезло в глаза, не особенно заботясь о том, как это будет выглядеть.

Теперь все, можно идти. Я наспех собралась и уже окидывала комнату прощальным взглядом, когда заслышала шаги в коридоре.

Это не были поспешные шаги дочери Джейми, и это не был топот Лаогеры. Кто-то шагал не спеша и очень тяжело, и этот кто-то был не кто иной, как сам Джейми. Значит, он не спешит мне навстречу. Чудесно, это избавит меня от лишних расспросов.

Он отворил дверь, и я невольно отступила в глубину комнаты. По мере того как Джейми приближался, я отступала все дальше и, наконец, плюхнулась на кровать, не в силах удержать равновесие. Впрочем, Джейми стоял всего лишь на пороге и смотрел на меня.

Он был выбрит, хотя и не совсем гладко, но это бросалось в глаза. Он даже причесался! Судя по всему, Джейми припомнил разговор с Эуоном-младшим и решил прихорошиться, рассчитывая произвести на меня впечатление. Я особо не впечатлилась, но, наверное, как-то округлила глаза, сама того не желая, так что Джейми провел рукой по выбритой коже — улыбка тронула его губы — и смиренно поинтересовался:

— Это должно помочь, а? — Я молчала, чувствуя сухость во рту. Тогда он ответил за меня: — Нет, не поможет.

Джейми помялся на пороге и обратился ко мне, сделав шаг в мою сторону:

— Клэр, я…

— Не трогай меня!

Я покинула свое временное пристанище в виде кровати и хотела было выйти из комнаты, когда Джейми загородил дверь.

— Клэр, ты не хочешь слышать моих объяснений?

— Поздно что-то объяснять. — Мне очень хотелось говорить как можно язвительнее, подбавляя мороза в голос.

Но голос изменил мне.

Джейми прикрыл дверь.

— Раньше ты всегда слушала голос разума, — он говорил тихо.

— Ни слова о прошлом!

Я до боли закусила губу, не желая хныкать перед Джейми, а коварные слезы уже пощипывали глаза.

— Хорошо.

Джейми был бледен как полотно, и на его лице горели шрамы от когтей Лаогеры — три глубокие царапины.

— Мы не живем вместе. Она живет в Балриггане с девочками. Это возле Брох-Мордхи, — пояснил он.

Джейми ждал, как я отреагирую на его сообщение. Я по-прежнему молчала. Он вскинул плечи, от чего его рубашка слегка двинулась.

— Мы с Лаогерой совершили ошибку, когда связали себя узами.

— Да? Зачем же она родила от тебя? Как ты это объяснишь? — бесцеремонно спросила я.

На скулах Джейми заходили желваки — он стиснул зубы.

— Лаогера вступила со мной в брак, будучи вдовой. Так что двух девочек она родила не от меня.

— Угу.

Конечно, такая новость почти не меняла дела, но я с радостью выслушала ее. Таким образом, ничего не изменилось: одним-единственным ребенком Джейми была Брианна. Получается, что вся его любовь предназначалась только ей, а…

— Я живу один в Эдинбурге, а они — в Балриггане. Время от времени посылаю небольшие суммы…

— Не нужно, молчи. Я не хочу знать, что ты там с ними делаешь. Не нужно излагать подробности. Дай пройти, я уйду.

Джейми вскинул брови.

— Куда ты направляешься?

— Назад. Подальше отсюда. Не знаю, пусти!

— Нет. — Он был полон решимости остановить меня.

— Ты не запретишь мне!

Джейми сжал мои запястья.

— Вполне могу запретить.

Действительно, я не могла вырваться из его лап, а он не хотел отпустить меня.

— Оставь меня!

— Нет, я сказал!

Внезапно до меня дошло, что ему тоже больно и горько, хотя он казался сдержанным. Джейми предпринял еще одну попытку заговорить со мной, сглатывая слюну:

— Я хочу рассказать тебе…

— Нечего рассказывать! Хорош гусь — женат и приводит в дом бывшую жену!

Джейми густо покраснел, но не от стыда, а от гнева. Покраснели и уши, а это значило, что он зол не на шутку.

— Клэр, а ты провела эти годы в монастыре, да? — Он встряхнул меня, внимательно глядя в глаза.

— Да, я не жила монашкой! — решительно заявила я. — Да, не жила! — Джейми немного смутился. — Но и ты не жил!

— Поэтому… — Мне не хотелось слышать дальнейшие объяснения, и я вскричала: — Ты лжец!

— Я ни разу не солгал перед тобой! — взревел он.

Желваки обозначились сильнее.

— Ты лжец, ты негодяй! Пусти меня сию секунду!

Пытаясь вырваться, я дрыгала ногами и смогла причинить боль Джейми, ударив его по голени. Удар был очень сильным — даже я почувствовала боль, когда ударяла, — но Джейми стиснул меня пуще прежнего. Он кряхтел от боли и напряжения, я пищала от его хватки.

— Я не…

— Ты солгал! Солгал, когда сказал, что живешь один, без женщины… Когда… когда…

Мне не хватало дыхания, чтобы высказать ему все немедленно.

— Я пришла, но ты ничего не сказал, не предупредил, что ты не один!

Он чуть отпустил мои плечи, и мне хватило этого мгновения — я вырвалась из насильственных объятий. Джейми хотел подойти ближе, я видела, как его глаза мечут молнии в меня, и все же я ударила его.

— Ты не сказал! Не сказал, не сказал! Почему?! — била я его в грудь.

— Мне было страшно!

Джейми опять сгреб меня в охапку и бросил на постель, грозно возвышаясь над кроватью. Кулаки его были сжаты, а грудь тяжело вздымалась.

— Мне было страшно от того, что ты можешь уйти, теперь уже навсегда! Да, это была трусость, мужчины так не поступают. Но я не смог бы перенести разлуку, понимаешь?

— А как же поступают мужчины? Да, твоя правда, не все живут двоеженцами.

Джейми занес руку — мне подумалось, что сейчас он закатит мне пощечину. Но он снова сжал кулак.

— Господи, да ведь не все мужчины сходят с ума от любви! И не все готовы променять честь, родных, даже заложить шкуру только за возможность быть с любимой. Быть с той, которая оставила тебя, и в то же время хотеть ее так, что страсть затмевает весь мир!..

— Ты хочешь сказать, что я отобрала у тебя все? Это обвинение, надо так понимать? — Я уже шипела.

Джейми умолк, с шумом втягивая воздух в легкие.

— Нет, не так. Я не виню тебя ни в чем. — Он смотрел куда-то в сторону, лишь бы не видеть меня. — Ты не виновата. Как я могу вменять тебе что-то в вину, когда я сам отослал тебя. А ты желала принять смерть, разделить мою участь.

— Да, это беспросветная глупость! Ты сам вынудил меня покинуть Шотландию, а теперь упрекаешь!

Глаза Джейми потемнели от обуревавших его чувств.

— Мне пришлось пойти на это! Чтобы ты родила ребенка… — отчаянно защищался он.

Направление взгляда Джейми подсказывало, что он помнит о Брианне: он невольно смотрел на свой плащ, висевший на крючке, — там были фотографии нашей дочери. Джейми испустил тяжелый вздох.

— Я не упрекаю. — Его голос звучал спокойнее обычного. — Я не упрекаю тебя и не жалею, что ты ушла тогда. И никогда не буду жалеть. Когда б я мог, я бы пожертвовал жизнью ради тебя и дочери, чего бы мне это ни стоило. — Вздох свидетельствовал о том, что в душе Джейми шла борьба, в которой чувства могли победить разум. — В этом нет твоей вины, ты поступила правильно.

— А в том, что я вернулась в Шотландию, есть моя вина?

Он затряс головой.

— О боже, нет! — От отчаяния и невозможности объяснить мне свои чувства он сжал мне запястья, и послышался легкий хруст. — Я жил два десятка лет, не чувствуя сердца! Неужели ты думаешь, что это легко — смотреть вполглаза, слышать вполуха, жить вполчеловека? Я был расколот до основания, а швы приходилось затыкать пришедшейся кстати замазкой!

— Я думаю? Нет, я не думаю, что это легко. — Я еще немного подергалась, но так и не смогла вырваться. — А было ли мне легко? Ты думал о том, каково мне было жить с Фрэнком, подлец?

Чтобы причинить Джейми и физические страдания, я ударила его ногой так больно, как только могла. Джейми выдержал и это.

— Я все время думал об этом, — нехотя признался он. — Мне хотелось верить, что ты счастлива с ним, но намного чаще мне представлялось, как ты спишь с ним, как он берет тебя, как вы проводите дни и ночи, как он обнимает дочь — мою дочь! Я хотел убить тебя в такие минуты!

В один миг Джейми отпустил меня и обрушил удар своего кулака на дубовый шкаф, в котором немедленно образовалась брешь. Нужно было иметь недюжинную силу, чтобы пробить дуб, и, несомненно, Джейми сбил в кровь ладонь. Затем последовал второй удар другим кулаком, не такой сильный, как первый, но мне представилось, что было бы с Фрэнком или со мной, ударь Джейми нас.

— Очень ценные сведения, — отрезала я. — А мне вот даже представлять ничего не нужно — я сама видела Лаогеру.

— Что мне до нее!..

— Каналья! — оценила я его поведение. — Если ты не любил ее, зачем же женился? Чтобы попользоваться, а при случае…

— Закрой рот! — Следующий удар принял умывальник. — Она нравилась мне какое-то время. Возможно, это и непостоянство, но я вел бы себя как животное, если бы она мне не нравилась.

— Почему ты ничего не сказал об этом?

— Что бы это дало? — Джейми подскочил ко мне, глядя в мое лицо. — Ты просто бросила бы меня, вот и все. И это после того как ты снова вернулась, снова была со мной! Пусть ложь, обман, пусть так — я бы не остановился ни перед чем ради твоей любви!

Он притянул меня, прижал к своей груди и долго целовал в губы. Пытаясь противостоять его поцелуям, я силой мысли воскресила образ Лаогеры, ее перекошенное от гнева лицо и ее визг, выражавший собственнические претензии в отношении Джейми.

— Нет, не поможет, — я отодвинулась от Джейми.

Гнев прошел, улетучился; на смену ему пришло холодное спокойствие. Отрезвев от нахлынувших было чувств, я могла действовать, хотя и нетвердо стояла на ногах.

— Я плохо понимаю, что происходит, уйду.

Джейми не дал мне этого сделать, оттаскивая меня за талию от двери.

Поцелуй, которым он наградил меня на этот раз, был очень страстный: мои губы закровавились. Джейми хотел немедленно взять меня, он не хотел более говорить.

И я.

Изогнувшись, я расставила пальцы и вмазала ему по щеке, довершая начатое Лаогерой.

Он принял удар, не говоря ни слова, затем оттянул мою голову назад за волосы и принялся снова целовать меня так же слепо, как и прежде.

Я честно отбивалась, пока Джейми не укусил меня за губу, а потом сунул язык в мой открывшийся рот. В таком состоянии я не могла уже ни говорить, ни дышать.

Далее он отправил меня на кровать, придавив так, чтобы я не могла пошевельнуться. Час назад мы еще смеялись на этой постели.

Он был в возбуждении.

И я.

Молча Джейми дал понять мне, что я принадлежу ему.

Несмотря на мое довольно умелое сопротивление, я давала понять ему, что я соглашаюсь с ним, но и проклинаю его за это.

Он стащил с меня платье, но я заметила это, только когда он прикоснулся горячим телом к моей груди — даже через рубашку я чувствовала его возбуждение — и когда к моим голым бедрам прижались его бедра. Когда он потянулся к штанам, я немедленно исцарапала его; к шрамам, оставленным Лаогерой на лице Джейми, добавились шрамы на шее.

Еще немного — и мы бы уничтожили друг друга. Ненависть душила нас, и мы хотели отомстить друг другу за годы разлуки, за его распоряжение, за мой уход, за Лаогеру, за Фрэнка…

— Гадина! Потаскуха! — Джейми щедро награждал меня прозвищами.

— Проклятье! Посылаю тебе проклятье!

У него были длинные волосы, в которые я не преминула вцепиться. Дальше мы упали на пол, ругаясь, крича, шипя и избивая друг друга.

Наверное, нас звали, но безрезультатно — мы ничего не видели и не слышали, ослепленные и ненавистью, и любовью. Внезапно на нас вылился ушат холодной воды, напугав нас и остудив наш пыл. Джейми побледнел.

С его головы на меня капала вода. Я была поражена произошедшим. В дверях стояла Дженни.

Бледная, как и брат, она стояла с кастрюлей в руках.

— Хватит! — она была зла не меньше нашего. — Сколько можно, Джейми? Что ты себе вообразил? Поднял на уши весь дом, все разгромил и продолжаешь в том же духе!

Джейми оставил мое тело в покое, сползая с меня с медвежьей грацией. Его сестра бросила мне одеяло.

Джейми стоял на коленях, упираясь руками в пол и тряся головой, разбрасывая брызги. Его штаны были разорваны, но он надел их, хотя и очень медленно.

— Как же так? Где твой стыд? Неужели не совестно? — удивленно смотрела на него Дженни.

Джейми пытался понять, кто и зачем стоит перед ним. Казалось, он не узнавал сестры. Капли стекали по его груди.

— Мой стыд при мне, — тихо произнес он.

На него было больно смотреть — он казался обезумевшим. Закрыв глаза, он вздрогнул и ушел, не говоря ни слова.

Я плюхнулась обратно на кровать. С той стороны, где села Дженни, доносились звуки плача — наверное, она была слишком потрясена. Кто-то стоял в дверях, возможно, слуги, впрочем, не ими были заняты наши мысли.

— Я поищу одежду для тебя. — Она поправила подушку и предложила мне лечь. — Хочешь виски?

— Куда ушел Джейми?

Его сестра посмотрела на меня сочувственно и в то же время заинтересованно.

— Он больше не войдет сюда, пока я не разрешу ему. — Она была настроена воинственно. — Как только можно позволять себе такие выходки? — Управляясь с одеялом, Дженни хмурилась.

— Он здесь ни при чем… То есть… Я хотела сказать, что… — ерошила я волосы. — И он при чем, и я… оба виноваты.

Я молча развела руками и уронила их на колени. Представляю свой вид в ту минуту: исцарапанная, искусанная тетка с униженным взглядом.

— Ясно. — Дженни не нашла что сказать.

Она смотрела на меня так, словно она и правда все понимала. Никто не хотел говорить о произошедшем в этой комнате, поэтому мы молчали. Я просто сидела на кровати, а Дженни занималась уборкой, одновременно давая указания слугам. Подойдя к шкафу, она с видимым испугом посмотрела на брешь, пробитую братом, а потом подобрала то, что осталось от кувшина.

Осколки были аккуратно сложены в тазик, когда послышался стук закрываемой парадной двери. Дженни выглянула из-за занавески.

— Он ушел. — Я мгновенно поняла, о ком речь. — Пошел к холму. — Занавеска заслонила идущего Джейми. — Все туда идет, когда несладко приходится, туда или к Эуону — набираться выпивкой. По мне, так пусть на холме сидит, чем так.

Я хмыкнула.

— Да, сейчас-то ему точно будет несладко.

В дверном проеме возникла Джанет с печеньем, кружкой воды и графином с выпивкой.

Она тоже была растеряна.

— Тетушка… с тобой все хорошо? — выпалила она, подавая мне поднос.

— Да, милая. — Я выпрямилась на кровати и взяла виски.

Ее мать снова посмотрела на меня, ласково потрепав дочь, и пошла к выходу.

— Посиди пока здесь, — сказала она Джанет. — Я за платьем. — Это уже было адресовано мне.

Джанет не перечила и заняла табурет, стоящий возле кровати. Так один наблюдатель, мать, сменился другим — ее дочерью.

Еда подкрепила мои силы. Все те события, свидетелями которых была эта комната, казалось, приснились мне в страшном сне, но, к моему сожалению и ужасу, я слишком хорошо помнила их. Все, все подбрасывала услужливая память: и воланы небесно-голубого цвета на платье, которое было надето на девочке Лаогеры, и капилляры под кожей Лаогеры, лопнувшие от напряжения, и острый край ногтя Джейми…

— А куда делась Лаогера, тебе не известно?

Джанет смотрела вниз, на свои ладошки, однако она с радостью отозвалась.

— Известно: она, Марсали и Джоан, — так, видимо, звали ее дочерей, — уехали назад в Балригган. У них там дом. Дядя Джейми отослал их.

— Отослал, — бесчувственно повторила я.

Джанет схватилась руками за фартук, в волнении перебирая его складки. Она вскинула глаза и крикнула:

— Мне так жаль, тетушка!

Я видела, что ее взор затуманивается слезами. Глаза Джанет были похожи на глаза Эуона.

— Что ты, глупышка, все хорошо. — Я не знала, чего ей жаль, но хотела как-то поддержать ее.

— Нет, не хорошо! Это сделала я! — Джанет была убита признанием, которого не смогла не сделать. — Я сделала… я сообщила Лаогере… И вот тут-то все и произошло — она приехала.

— А-а…

«Ясно. Теперь убивается, бедная». Я выпила алкоголь и отправила стакан на место.

— Я не хотела. Не думала, что все кончится так… Оказалось, что ты… вы с Джейми…

— Все хорошо. Уверена, что когда-нибудь мы бы узнали друг о друге, — рассудила я. И все же любопытство взяло верх: — А зачем ты сообщила ей это?

Лестница заскрипела под чьими-то шагами, и Джанет доверительно склонилась к моему уху:

— Мама сказала так сделать. — Джанет быстро покинула комнату, завидев вошедшую мать.

Мне не хотелось ни о чем говорить с Дженни. Она принесла платье, принадлежавшее кому-то из старших дочерей, и пособила с застежками — и на том спасибо. Я уже была вполне готова, когда сказала ей:

— Я уезжаю. Немедленно.

Дженни не удерживала меня. Убедившись, что я способна мыслить и двигаться, она была готова отпустить меня на все четыре стороны. Кивая, Дженни прикрыла глаза — голубые и слегка раскосые, точь-в-точь как у Джейми.

— Хорошо. Так будет лучше для всех нас, — решила она судьбу моего пребывания в своем доме.

Я уезжала из Лаллиброха уже поздним утром. Стало быть, я больше не увижу этого дома и его жителей. С собой я везла еду и эль — их должно было быть достаточно, чтобы я прибыла к камням сытой, — а также кинжал, чтобы защититься от возможного нападения разбойников. Фотокарточки Брианны я оставила Джейми, хотя поначалу хотела прихватить и их.

Утро было сырым; дождь уже накрапывал из низких туч. Погода готовила Шотландию к более серьезным холодам — зимним. Лаллиброх пустовал, и только Дженни помогала мне взобраться на лошадь.

Чтобы не встречаться с ней взглядом, я закуталась в плащ и натянула капюшон. Тогда, когда я покидала Лаллиброх двадцать лет назад, она плакала и обнимала меня, а сейчас она лишь смотрела, как я верчусь на лошади.

— С богом! — тихо пожелала она.

Я не оглядывалась и уехала молча.

Мерин сам решал, какой путь выбрать для преодоления перевалов, — я поручила коню определять маршрут моего последнего шотландского путешествия и следила лишь за тем, чтобы он направлялся к камням.

Уже к вечеру, с наступлением темноты, мы сделали остановку. Стреноженный конь искал себе пропитание, а наездница спала глубоким сном. Плащ служил мне одеялом, а сон — прибежищем. Мучительно больно было всю дорогу вспоминать и думать, думать и вспоминать, поэтому я с радостью уснула, надеясь проспать как можно дольше, чтобы спрятаться от действительности хотя бы на время.

Утром я снова продолжила путь, остановившись уже в полдень. На этот раз путешествие было прервано из-за того, что мне захотелось есть. Это и неудивительно: ехать верхом день и ни разу не остановиться на обед, да еще и с утра отправиться на голодный желудок! Уважив справедливые требования организма, я сделала привал у ручья.

В сумку, привязанную к седлу, Дженни положила мне нехитрый завтрак: лепешки из овсяной муки, домашние хлебцы, половинки которых были скреплены овечьим сыром и домашней снедью, и, конечно, эль. Такие сэндвичи едят горные пастухи и шотландские воины, это визитка Лаллиброха, в то время как арахисовое масло характеризует Бостон.

Что ж, очевидно, я неспроста прощаюсь с Шотландией именно таким образом.

Сэндвич съеден, эль выпит, и я снова в седле. Мы поднимались в гору, держа курс на северо-восток, но чем выше я взбиралась, тем тяжелее мне становилось: еда и сон вернули к жизни не только меня, но и мои чувства, так что я постепенно погружалась в отчаяние.

Мерин радостно преодолевал милю за милей, а мне дорога была в тягость. Дошло до того, что после полудня я не смогла ехать дальше. Увидев рощу, я послала коня туда — так нас нельзя было увидеть проезжающим — и забралась подальше, теряясь среди деревьев. Там, в глубине рощи, лежала осина, упавшая уже давно, поскольку дерево покрывал слой мха. На нее-то я и присела.

Тело ломило не только от неудобной позы (я положила голову и руки на колени), не только от нескольких дней, проведенных в седле, не только от усталости, но прежде всего от постигшей меня беды. Я всегда была разумной, и чувство меры никогда не изменяло мне — это знали все. Благодаря врачебной практике я смогла стать еще более сдержанной: принимая участие в судьбах пациентов, я в то же время не была участливой. Это было нужно для того, чтобы врач сохранял ясность ума в критических ситуациях, чтобы заботился о человеке как специалист, а не как любящий родственник, слепо и отчаянно. Я отдавалась работе, но не отдавала ей всю себя без остатка.

Благодаря Фрэнку я смогла найти ту грань в отношениях между мужчиной и женщиной, где по одну сторону находятся глубокое уважение и дружба, а по другую — чувственность и страсть. Мою уравновешенность могла нарушить только Брианна, но и здесь я была в выигрыше: я отвечала за Бри как мать, а это налагало свои обязательства. Вначале зародыш, а после ребенок требует любви к себе, властно подчиняет течение жизни родителей, и они любят его беззаветно, в то же время опекая его, отвечая за него, воспитывая его. Так что мать, как и отец, не может забыться в своей любви к ребенку — на ней лежит обязанность воспитать его.

Всю свою жизнь я искала баланс между разумом и чувством, подчас была вынуждена идти на компромисс, любя рассудительно, сострадая мудро, участвуя разумно. Но с Джейми… С Джейми я была совсем другой, для него я пожертвовала всем, отказалась от логики, позабыла осторожность, заткнула уши, чтобы не слышать голос разума. Я перестала быть той Клэр, какую все знали, и стала сама собой, пусть и безрассудной, пусть и поставившей крест на своей карьере, пусть и отказавшейся от всех удобств рациональной жизни. От меня он получил только меня саму, такую, которой не нужно было скрывать что-то, и я не скрывала: я отдала ему тело и душу, он видел меня в постели, он знал меня слабой и беззащитной, и я доверяла ему, зная, что он поймет мои слабости, как делал когда-то давно.

Джейми мог и не захотеть поддерживать меня так, как раньше, или бы у него не осталось на меня сил. Это страшило меня. Но когда мы снова были вместе, все стало по-прежнему, я была счастлива и беззаботна, как ребенок, теша себя мыслью, что все вернулось на круги своя. Но ничего не вернулось: я любила его, а он — прикидывался…

Слезы капали на землю, текли по моим рукам. Я прощалась с Джейми, с его памятью и с памятью о своем счастье.

В голову пришла мысль о том, как он однажды спросил меня, знаю ли я, как снова искренне признаться в любви.

Конечно, знала. Кому, как не мне, об этом знать! Но я знала и то, что уже никогда больше не признаюсь никому в любви.

Мокрая земля скрадывала шаги, и я услышала, что в мою сторону кто-то идет, только когда идущий наступил на ветку. Я прореагировала мгновенно, схватив кинжал, несмотря на то что боялась и не знала хорошенько, смогу ли защитить себя.

Пришелец тоже был здорово напуган, увидев такую реакцию.

— Что ты здесь забыл? — допрашивала я, пытаясь угомонить сердце.

Оно бешено билось в груди, угрожая оставить грудную клетку. Наверное, я была так же бледна, как и тот, кто шел по моему следу.

— Тетушка Клэр, задала ты мне страху! Я уж было подумал, что этак прирежешь меня.

Передо мной стоял Эуон, потирающий лоб.

— Ну, знаешь, я тоже испугалась.

Вернуть оружие на место мне не удавалось: руки дрожали, и я не попадала в ножны. К тому же из-за испуга я плохо держалась на ногах, так что пришлось сесть обратно на осину.

— Так ты ответишь или нет? Зачем ты здесь? — властно произнесла я.

Разумеется, мне не требовалось его объяснение, чтобы понять, зачем он здесь. Цель поездки Эуона тоже была ясна, но мне нужно было выиграть время, чтобы дать достойный и уверенный отпор.

Парнишка помялся, осмотрелся и сел, только когда я позволила ему занять место рядом с собой.

— Дядя Джейми велел… — Этого мне было достаточно.

Гордо поднявшись с дерева, я подцепила кинжал к поясу и отошла от Эуона, хотя идти было по-прежнему тяжело.

— Нет, тетушка, погоди, прошу!

Парнишка отчаянно ухватился за меня, но я освободилась из его объятий.

— Не хочу слушать, такое меня не интересует, — я пнула разлапистый папоротник. — Малыш, ступай назад. Я пойду своей дорогой.

Я сказала так, как будто мне было куда идти, кроме камней.

— Это совсем другое! — Я уходила от него, но мальчонка бежал следом, надеясь убедить меня выслушать его, раз уж не мог остановить меня. — Он нуждается в тебе, это святая правда! Тебе нужно ехать к нему!

Я уже стояла возле стреноженного коня, намереваясь развязать его путы.

— Тетушка Клэр, услышь меня, пожалуйста!

Эуон-младший сейчас очень походил на Эуона-старшего, когда тот бывал чем-то обеспокоен: круглое личико его было озабочено; он лихорадочно придумывал, как меня остановить. Мерин разделял нас.

— Не хочу. — Я положила веревки в сумку у седла и легко вскочила на лошадь, обдав Эуона ветерком от махнувших юбок.

Однако же малец нарушил все величие момента, взяв коня под уздцы с твердым намерением остановить меня во что бы то ни стало.

— Дай проехать, — ледяным тоном проговорила я.

— Не дам, пока не расскажу всего. Выслушай меня.

Эуон сжал губы и побледнел. Он был настроен решительно. Оценив ситуацию, я поняла, что спорить бессмысленно: хоть длинный и худой, он обладал немалой силой и в этом тоже был подобен отцу. Я могла бы сбить его с ног, чтобы освободиться, но не хотела этого делать.

Если так, то я, пожалуй, склоню благосклонное ухо, чтобы выслушать его речи. Я тут же мысленно пообещала себе, что не поддамся на уговоры и что пославший его останется с носом.

— Я слушаю. — Я попыталась набраться терпения.

Эуон, очевидно, имел причины не доверять моей благосклонности и начал издалека, поминутно запинаясь и вздыхая:

— Тетя Клэр… дела обстоят так, что… Джейми… я…

Эта волокита привела меня в бешенство.

— Ну-ка рассказывай все по порядку, да побыстрее! Довольно ужимок. Время дорого.

Эуон послушно закивал, собрался с мыслями, закусил губу от напряжения и вытянулся, став еще выше.

— Ты покинула Лаллиброх, а вскоре вернулся дядюшка. Тут-то все и началось — такая кутерьма!

— Да уж я думаю, что кутерьма, — протянула я, чувствуя заинтересованность произошедшим в Лаллиброхе после моего отъезда. Как там мог накуролесить Джейми? Чтобы не тешить парнишку надеждой, я намеренно надулась, показывая, что мне нет дела до его рассказа.

— Дядя Джейми просто взбесился! Он был так зол, я никогда его таким не видел. И маму тоже. — Мой интерес не укрылся от внимания Эуона. — Там такое творилось, стоял такой крик… Папа не мог разнять их, настолько они разъярились. Дядя сказал, что мама сует нос туда, куда не нужно, и… словом, очень ругался, — вспоминая, маленький Эуон покраснел.

— Это он зря. Дженни желала добра, ее можно понять, — призналась я.

Я была удручена: в который раз я принесла Джейми несчастье. Из-за меня он поссорился с сестрой, которая помогала ему во всем, заменяя мать. Ох, снова все из-за меня! Когда же это кончится? Неужели я вернулась для того, чтобы рушить семьи?

Странно, мальчик улыбнулся.

— Мамка дала такой отпор — будь здоров! — пояснил он. — Она ведь тоже умеет ругаться, так чего ж ей слушать брань молча? Дядя Джейми получил свое сполна, — хитро улыбнулся Эуон.

Внезапно он снова побледнел.

— В этой кутерьме был момент, когда мне подумалось, что прольется кровь: мама уже было схватилась за железную сковороду, но дядя Джейми бросил утварь прямо в окошко. Куры перепугались, — иронизировал он, будучи далеко от места событий.

— Малыш, прекращай нести чушь, — обдала я его холодом. — Что там еще произошло, что ты отправился сюда, а?

— Из-за дяди упала книжная полка. Правда, вряд ли это он нарочно, наверное, со зла махал кулаками, вот и попал, — оправдал его племянник. — Он сбил ее и ушел. Тогда отец крикнул ему из окна, мол, куда это он собрался, а дядя ответил, что пошел за тобой и вернет тебя.

— Так почему приехал ты?

Если бы Эуон развел руками или сделал еще что-нибудь в этом роде, я бы легко вырвала поводья, но он продолжал держать мою лошадь.

Мальчишка тяжело вздыхал.

— Он тоже поехал, то есть не тоже… Когда он оседлал коня, тетя… жена… — он залился румянцем стыда, — Лаогера остановила его. Она снова пришла, пришла в палисадник с холма в Лаллиброх.

Я перестала скрывать, что интересуюсь рассказом, и хотела внести ясность в путаный рассказ мальчонки:

— И что стряслось в палисаднике?

Эуон насупился.

— Я толком не слышал, а никто не рассказывает. Лаогера не такая, как мы. Как сказать… она не боевая. Если что-то происходит, она рыдает, вот и все. Распускает нюни, как говорит мама. Но теперь было не так, было что-то совсем нехорошее.

— Да-а? — протянула я. — Что же было?

Лаогера бросилась к Джейми и стащила его с лошади за ногу. Дальше Эуон рассказывал уже что-то совсем трагикомическое: Лаогера упала в лужу, бывшую во дворе, обхватила ноги Джейми и застонала, как она это умела.

В таком случае Джейми был не хозяин себе и ретироваться, попросту говоря сбежать, уже не мог, поэтому он сделал единственно возможное — встряхнул рыдающую, взвалил на плечо и отнес в дом. Родные и прислуга были ошарашены этим спектаклем.

Выслушав этот вздор, я стиснула зубы, вне себя от злости и унижения.

— Так вот оно что! Джейми хлопочет вокруг любимой женушки и лишен возможности заняться мной, поэтому ты у него на посылках! Те-те-те! Да он думает, что я прибегу на первый его зов, как распутная девка! Как бы не так! Хорош гусь — одна не удовлетворит его пыл, поэтому нужны обе!.. Скотина! Нужно было додуматься до такой наглости, пасть так низко! Мерзавец, гуляка… шотландец! — По моей мысли, последнее слово должно было лучше всего охарактеризовать худшие стороны Джейми, вбирая в себя значения всех предыдущих.

Я с яростью сжала руки на седле, разражаясь этой тирадой, и уже не хотела терять ни минуты, тотчас же уезжая прочь.

— Прочь с дороги!

— Нет, тетя Клэр, умоляю, нет! Я не сказал еще главного.

— Чего же тебе еще?

Эуон вскричал так отчаянно, что я невольно остановилась.

— Он не с Лаогерой, то есть остался не ради нее!

— А ради чего? — недоумевала я.

Эуон вдохнул и еще сильнее вцепился за узду.

— Потому что Лаогера стреляла и теперь дядя Джейми умирает, — выпалил самое главное он.

— Негодный мальчишка, тебе несдобровать, когда ты врешь! — Эуон слышал это от меня, наверное, с дюжину раз.

Правда, на этот раз пришлось говорить громче, потому что поднялся ветер. Он трепал мои юбки, и они облепляли ноги, чтобы развеваться там, где не были ограничены в пространстве; мои волосы были всклокочены. Возвращаясь в Лаллиброх, мы видели, как тучи съедают перевалы, подминая их под себя, как утесы напрасно пытаются проткнуть их темную громаду, как рокочет гром, подобно рокотанию разъяренных волн в бурю, — погода готовила для нас соответствующие декорации.

Я ехала верхом, Эуон спешился, ведя лошадей. Он честно преодолевал милю за милей, борясь с налетавшим ветром, сбивающим с ног. На нашем пути повстречалось озеро, и нам пришлось объезжать его, удерживая равновесие, чтобы не плюхнуться в воду. На это требовалось время, но когда я посмотрела на свою руку, то не обнаружила там часов. Удивительно, я еще не избавилась от привычки смотреть на несуществующие часы. Или уже готовилась увидеть существующие?

Запад был в тучах. Где-то наверху они еще освещались бело-золотым светом, следовательно, можно было предположить, что там находится солнце. Конечно, нельзя было сказать наверняка, который час, так что оставалось надеяться, что вечер еще не наступил.

До Лаллиброха нужно было ехать еще несколько часов. Вполне возможно, что темнота настигнет нас раньше, чем мы будем у цели. Время путешествия значительно сократило то, что я ехала к Крэг-на-Дун сравнительно медленно. К примеру, Эуон нашел меня через день, тогда как я ехала туда два дня. С другой стороны, я не знала, сколько времени потратила на сон, да к тому же мальчик догадывался, куда я еду. Очень пособило ему и то, что он подковывал мою лошадь — ту, которую предоставила мне Дженни, — и видел следы, оставленные ею. Возможно также, что он не делал остановок в пути.

Итак, я уехала два дня назад, а сейчас мы ехали день и, скорее всего, потратим на дорогу часть следующего дня. Выходит, Джейми лежит раненый уже три дня.

Эуон был неразговорчив, ведь самое главное он рассказал мне, значит, больше и говорить не о чем. Да и что я хотела узнать? Состояние Джейми могло измениться за это время, и парень вполне основательно гнал лошадей.

Судя по тому, что я успела узнать, его дядюшку ранили в руку (по счастью, левую) и в бок. Второе было хуже. Последнее, что знал Эуон, — Джейми в сознании, но начинается горячка. Все расспросы оказались напрасными: он ничего не мог сказать ни о том, как лечили дядюшку, ни о том, насколько серьезна рана.

Разумеется, определять серьезность повреждений, нанесенных пациенту, — дело врача. Но получалось так, что я еду наобум, не зная наверняка, что с Джейми. Что, если это самострел? С него может статься. Он выстрелил в себя, не найдя других способов вернуть меня. Да, других не было, он сам в этом убедился несколько дней назад. Впрочем, такая неуверенность в исходе болезни еще не повод для моего возвращения, он должен бы это понимать.

Из-за начавшегося дождя казалось, будто я плачу. Пока я размышляла, мы проехали мимо всех озер и болот; оставался один-единственный перевал, отделявший нас от Лаллиброха. Эуон-младший оседлал своего коня.

Джейми был хитер и мог бы пойти на эту уловку. К тому же никто бы не упрекнул его в трусости. Так что же — он выстрелил сам?

Я не знала, что думать. Кроме всего прочего, Джейми был рассудителен и в своих поступках руководствовался логикой, хотя был не чужд риска и азарта. Он оценивал свои возможности трезво и не лез на рожон, если этого не требовалось. Неужто ради того, чтобы я вернулась, нужно жертвовать собой? С сожалением я отметила, что наш брак как раз был таким риском и требовал жертв.

Ливень заглушал звуки, но давал время, чтобы поразмыслить. Натягивая капюшон, я смотрела, как бодро держится Эуон: насквозь мокрый, он сидел ровно и спокойно. Настоящий горец.

Если же это не самострел, рассуждала я, то неужели Лаогере хватило духу на такое? Не мог ли Джейми выдумать красивую историю, рассчитывая на мою жалость? Эуон в таком случае играл роль трогательного посланца. Хотя нет, мальчик был слишком возбужден, чтобы врать.

Можно было сколько угодно долго раздумывать над тем, кто стрелял в Джейми, но это ничего не давало. Подняв плечи, я ощутила, как вода сбегает по моему телу, залившись за плащ. Хороший доктор никогда не дает домыслам подчинить свою волю: оценивать ситуацию нужно, когда видишь состояние пациента, а не заранее. Тем более что все пациенты особенные и нет единого рецепта для всех. Но сейчас… сейчас я снова разрывалась между чувством и долгом, переживая за Джейми как жена и беспокоясь как врач.

Скоро я снова увижу Лаллиброх — место, откуда я уезжаю с твердым намерением никогда не возвращаться и куда я снова стремлюсь, возвращаясь домой. В третий раз Джейми встретит меня, было отчаявшийся и опять окрыленный надеждой. Я — голубь, а Лаллиброх — голубятня.

— Вот что, господин Фрэзер, вы пожалеете о моем возвращении! — бубнила я. — Только если ты не умрешь без моей помощи, Джейми.

Я была права: темнота настигла нас, прежде чем мы попали в Лаллиброх, мокрые и продрогшие. Усадьба, конечно, уже спала, света нигде не было, разве что в гостиной горело несколько окон. Собаки заворчали на нас, одна, черно-белая, даже залаяла и бросилась навстречу, но после того как Эуон-младший цыкнул на нее, она убралась, на всякий случай ткнув носом в мою ногу в стремени.

Ведомая мальчиком, я вошла в холл. Навстречу сыну выскочила Дженни. Она выглядела плохо — осунулась и почернела, но встретила Эуона радостно, хотя тут же принялась распекать его.

— Гадкий мальчишка! — напустилась она на него. — Где ты был? Мы извелись здесь. — Она быстро осмотрела сына, не поранен ли он, не случилось ли что-то плохое с ним. — Все хорошо? — уточнила Дженни.

Но с его кивком она не угомонилась.

— Хорош же ты, парень! Ничего, попомнишь мое слово — опять выдерут! Так где же ты был, чертенок?

Меня вовсе не было видно за Эуоном, и я находилась в выгодном положении, поскольку он отдувался за нас обоих. Бедняга совсем вымок, а здесь еще приходилось выслушивать материнские упреки. Он ничего не сказал, а дернул плечом в качестве ответа Дженни и отошел так, чтобы было видно меня, теперь предоставив мне разбираться с матерью.

Дженни никак не ожидала увидеть меня снова. На секунду мне показалось, что она удивилась даже больше, чем когда я вернулась «из Франции». Ее голубые глаза, округлившись, перестали быть раскосыми. Она молчала, но не отрывала взгляда от моего лица, а когда посмотрела на Эуона, сказала ему:

— Ты — кукушонок. Ты — огромный тощий кукушонок в чужом гнезде. Бог весть, кто твоя настоящая мать, но кормлю тебя я. — Дженни оценила его поступок своеобразно, говоря почти спокойно. Констатировав это, она умолкла.

Ее сын залился краской, уставился взглядом в пол и дергал непослушные мокрые волосы, липшие к лицу.

— Мама, это… я… — изучал он свои сапоги. — Нельзя было…

— Все, прекрати! Не хочу слышать глупых оправданий, — теперь Дженни не хотела слушать малыша, совсем как я недавно. — Ступай к себе, с утра поговоришь с отцом.

Не нужно было долго думать, что будет ждать Эуона утром. Парню было нечем крыть — мать уже все сказала, поэтому он помял шляпу в руках, пожал плечами, глядя на меня, словно говоря, что сделал все, что мог, и ушел.

Пока за ним не закрылась дверь, Дженни молчала и разглядывала меня, будто бы я очень изменилась за два дня. А вот она изменилась. Переживания дали о себе знать: она выглядела хуже прежнего, скорее всего, опять не спала. Теперь Дженни выглядела старше своих лет, несмотря на то что была по-прежнему худенькой.

— Ты снова в Лаллиброхе, — Дженни говорила очевидные вещи.

Ее голос ничего не выражал, поэтому я кивнула, не нуждаясь ни в оправдании, ни в защите. Усадьба молчала; подсвечник, стоящий в прихожей, не разгонял полумрака.

— Да. Но не стоит беспокоиться. — Я не хотела новых скандалов, ведь приехала не за этим, и говорила тихо, высказывая только самое важное. — Джейми здесь?

Дженни повременила еще несколько секунд, думая, разрешить ли мне находиться здесь какое-то время. Потом она указала направление:

— Иди туда, он там.

Уже стоя в дверях, я не удержалась, чтобы не спросить:

— А Лаогера?

— Уехала. — В отношении меня Дженни приняла абсолютно спокойный, даже бесцветный тон.

Кивком я поблагодарила ее за информацию, несомненно ценную сейчас, и прикрыла дверь с другой стороны.

Домашние не могли найти такого дивана, чтобы уместить на нем Джейми, поэтому разложили для него походную койку, поставив поближе к камину. Огонь уже догорал, и все равно профиль Джейми казался графически четким.

Он был жив: об этом свидетельствовало одеяло, фиксировавшее дыхание Джейми попеременным движением вверх и вниз. Значит, он спал или был без сознания. Здесь тоже было полутемно, и мне потребовалось время, чтобы рассмотреть, что было в комнате. Для больного на столике стояла вода в графине и бренди в бутылке. Шаль, висевшая на спинке мягкого стула, выказывала присутствие Дженни во время ночных бдений возле брата.

Что ж, состояние едва ли критическое, по крайней мере Джейми не стонет и не мечется в беспамятстве. Сняв мокрый плащ, я повесила его сушиться на стул и взяла шаль, принадлежащую Дженни, ожидая, пока руки согреются.

К сожалению, я ошиблась и все было не так хорошо, как казалось. Едва я коснулась лба Джейми, сразу все поняла: жар действительно начался давно и был очень силен. От моего прикосновения Джейми заметался; комнату огласили его стоны. Я опомнилась — я тупо смотрела на него, тогда как не на что было смотреть. Нужно было действовать, но я не будила его. Было бы жалко прерывать и без того неспокойный сон пациента. Да, теперь Джейми был моим пациентом.

С плаща скапывало, и меня пробрал озноб. У шотландцев есть поверье: когда в доме находится больной при смерти или когда близится чей-то смертный час, слышно, будто на пол капает вода.

Правда, поверье оговаривало, что слышат такой звук не все, а только те, кто способен видеть и слышать больше обычных людей. Интересно, принадлежу ли я к таким людям? Я невольно улыбнулась. Как же иначе, если я хожу между камней, как по паркету, проникая в различные пласты времени?

Улыбка должна была бы разогнать мрачные мысли о «смертной капели» — поверье содержит такое название, — но нельзя сказать, чтобы я была встревожена только из-за этой притчи. Нет. Стоило Эуону сообщить мне страшную весть, и память услужливо подбрасывала подробности ночи гибели Фрэнка. Пока я ехала в Лаллиброх, не могла прогнать эти навязчивые воспоминания.

Тогда, у его ложа, я думала о смерти и о том, что все в нашей жизни, в том числе и брак, временно и преходяще. Я знала это как врач, а потом узнала и как жена. Теперь же, смотря на Джейми, я размышляла о Фрэнке: ведь он не был обязан принять Бри как дочь и тем не менее сделал это. И взял меня в жены. Значит, он чувствовал себя обязанным и не хотел снять с себя бремя ответственности, которое я повесила на него своим поступком.

Джейми, во всем другой, в этом был подобен Фрэнку. Он считал себя ответственным за человеческие судьбы и занимался даже теми, кто не просил его участвовать в своей судьбе, помогал, потому что считал себя обязанным помочь кому бы то ни было — Лаогере и ее детям, Дженни и ее детям, арендаторам, пленным Ардсмьюира, контрабандистам на побережье, мистеру Уиллоби и Джорджи, Фергюсу… Все это лежало на его плечах.

Со смертью Фрэнка я стала вдовой, а стало быть, по прошествии определенного времени могла уладить свою личную жизнь, не боясь оскорбить этим его память. Брианна выросла, оканчивала школу, стало быть, я больше не обязана заботиться о ней денно и нощно. Уладив дела в больнице, я освободилась от всего, что связывало меня с моим миром. Джо Эбернети помог решить мелкие проблемы, взяв на себя мои обязанности.

У меня было время и для раздумий, и для выбора, и для поступков. Но его не было у Джейми. Я ворвалась в его жизнь без спросу, вернулась, не зная, ждут ли меня. Разумеется, я застала его неподготовившимся, упала как снег на голову, разрушив какие-то его связи, нарушив планы, от которых он не мог отказаться.

Он ничего не сказал о Лаогере, верно. Почему? Да потому, что боялся, ведь он признался в этом. И это была правда. Я же не поняла его, даже не захотела слушать его объяснений, не хотела поддержать его. И в конце концов оставила его… Его опасения подтвердились. Но и у меня были свои страхи: я не верила, что Джейми по-прежнему любит меня, что Лаогера была временным эпизодом в его жизни, что он готов отказаться от нее ради меня. Я была для него старой любовью и думала, что на этом наши отношения кончились, что Джейми будет жить с новой семьей, и ушла от него, позорно бежала, не думая, что ждет меня впереди. Это бегство было смерти подобно, и я надеялась, что Джейми остановит меня — иначе мне было не остановиться.

Я была слишком горда, чтобы задуматься над тем, что я делаю, но тем не менее слова Эуона дошли до моего сердца.

Наша жизнь с Джейми похожа на открытие ключом замысловатого замка, где все шестеренки приводят в движение друг друга и зависят друг от друга. Такие сложные отношения у меня были разве с Брианной, но с Джейми все было куда сложнее. Замок открылся окончательно, когда я вернулась в Эдинбург, когда вошла в тупик Карфакс. Замок был открыт, но не сама дверь — я не могла открыть ее сама, на это мне недоставало сил. Но то, что было скрыто за дверью — наше будущее, — уже виднелось и манило за собой.

Смотря на распростертого Джейми, следя за его дыханием, отмечая тени на его лице, я осознала, что единственное, что должно меня занимать и заботить, — то, что мы живем и живем, в одном городе. И будем жить: я возвращаюсь навсегда, чего бы это ни стоило.

Джейми смотрел на меня, но я была занята своими мыслями. Звук его голоса вернул меня в комнату к больному.

— Ты здесь, англичаночка. Я ждал тебя.

Он не дал мне ответить, продолжая говорить. Тень ложилась на его лицо, глаза были черными.

— Моя хорошая, моя любимая… — Я с трудом улавливала его голос, таким тихим он был. — Ты так хороша, золотые глаза, легкие волосы.

Он потрогал губы сухим языком.

— Да, ты простила меня, ты узнала, я вижу, я знал это.

Неужели он думает, что я забыла, как он выглядит. Но нет, пускай выговорится.

— Mo chridhe, я боялся, что ты уже никогда не придешь… Но ты здесь! Да… Я так боялся, я никого не любил после тебя, мне никто не нужен… но было так тяжело…

Он бормотал что-то несвязное, закрывая глаза.

Я не двигалась, думая о дальнейших действиях. Джейми опередил меня: он снова посмотрел на меня, ища мои глаза и задыхаясь от лихорадки.

— Это недолго, не переживай. — Его губы дрогнули, изображая подобие улыбки. — А потом я опять буду с тобой, гладить тебя, ласкать. Да, это так хорошо — ласкать тебя. Я хочу коснуться твоей кожи.

— Джейми, милый Джейми!

Я нежно погладила его по щеке, горящей под моей рукой.

Он внезапно пришел в себя и выпучил глаза от изумления. Затем вскочил на кровати, закричав от боли, причиненной ранам этим подъемом.

— Боже, Господь наш Вседержитель! — Он держался за левую руку. — Ты правда здесь, не снишься, не кажешься! Черт побери, забери, приподними и шлепни! Господи Иисусе, к Тебе наши молитвы!

— В чем дело? — Я считала нормальным удивлять Джейми своими бесконечными возвращениями из странных мест.

Крик Джейми, вызванный его движением, в свою очередь, вызвал движение среди жителей Лаллиброха. Они вскочили с постелей, судя по всему, — было слышно, как босые ноги топочут по половицам. Значит, серьезно перепугались, если слышно, ведь полы в усадьбе были толстыми.

В комнату заглянула Дженни, но брат прогнал ее, стоная от боли или от чего другого.

— М-м-м, — мычал он. — Господи прости, как, как ты сюда попала? Зачем?

— Как это зачем? Разве ты не посылал Эуона по мою душу?

Джейми попробовал отпустить больную руку, но боль вернулась опять, и он опять застонал, стиснув зубы, а потом принялся поминать на чем свет стоит святых, чихвостя их почему-то на французском языке, а после и животных, в деталях описывая их репродуктивную систему.

— Умоляю, ляг и успокойся! — Я буквально силком бросила его на подушки. Кожа на его руке натянулась — плохой знак.

— Я видел тебя во сне, в жару. Думал, что ты мне кажешься. — Он сопел. — Но ты опять здесь, снова, хотя уезжала навсегда. Напугала меня, как всегда. Какого черта ты здесь?

Рука болела, но Джейми уже только кривился.

— Кажется, проклятая рука скоро отвалится. Да катись оно к черту, надоело! — решил он, когда я убрала его правую руку, чтобы осмотреть больную левую.

— Так что с Эуоном? Он приехал за мной и привез меня сюда. — Я уже закатала его рукав; Джейми был в ночной сорочке.

От локтя и выше кожу скрывала здоровенная повязка из куска чистого полотна, за которое я ухватилась.

— Нет, конечно. Ай-й! — прошипел Джейми.

— Готовься, дальше будет еще больнее, — пообещала я. — То есть Эуон поехал сам, решив уладить дело без твоего участия? Ушлый малый. Как же так, тебе было все равно, вернусь я или нет?

— Нет, не хотел! — вскричал Джейми. — Ты бы вернулась жалея меня, а я не собака, издыхающая в придорожной канаве, чтобы меня жалели! Я вообще строго-настрого наказывал ему сидеть дома и никуда не высовываться, а он полез туда, куда его не просили!

Рыжие брови сдвинулись на переносице.

— Ты не собака, а я не ветеринар, — прекратила я его монолог. — Интересный же ты: наговорил нежностей, пока бредил, а как увидел, что я настоящая, сразу отказываешься от своих слов. Возьми в зубы одеяло — сейчас будет больно.

Джейми закусил губу и надулся, не отреагировав на мой выпад. Он сопел; лоб был потный. Было слишком темно, чтобы я могла как следует что-либо видеть — я даже не видела, бледен ли мой пациент.

Дженни хранила свечи и разные мелочи в столе, куда я незамедлительно полезла.

— Значит, хитрец Эуон намеренно сказал, что ты при смерти. И правда, иначе бы меня здесь не было. Счастливая мысль.

Слава богу, за свечами не пришлось идти к Дженни — они были в одном из ящиков стола. Лаллиброхцы имели свои ульи.

— Да. Но я на самом деле при смерти, — сухо констатировал Джейми. Голос был ровный, но дыхание сбивалось.

Я недоверчиво взглянула на него — он был спокоен, как спокоен обреченный. Рука его болела не так сильно, как прежде, но дыхание было неровным, а глаза — тяжелыми и сонными. Я не хотела ничего говорить, не видя раны, поэтому возилась со свечами. В комнате были огромные канделябры для больших торжеств, в которые я вставила свечи. Свет пяти огоньков основательно преобразил комнату: теперь она выглядела, как будто я готовлю ее для будущего бала. Теперь можно было осмотреть Джейми.

— Ну-ка, дай руку.

Рана была небольшая, но по боком образовалась короста и был налет голубого цвета. При надавливании раневое отверстие расширялось и выпускало гной. Джейми нервничал, пока я осматривала и прощупывала его руку.

— Да, заражение есть. Но не все так печально, как могло бы быть, — констатировала я. — Эуон сказал, что есть и второе ранение. Это попала та пуля? Или Лаогера стреляла дважды?

— Это та пуля. Дженни уже вытащила ее. Пустяки. Рана около дюйма.

Видно было, что говорить ему тяжело — губы сжимались, когда он умолкал.

— Мне нужно посмотреть. Покажи, пожалуйста.

Он отнял руку, зажимавшую рану, очень медленно. Значит, двигаться было очень больно. Пуля вышла с внутренней стороны плеча, над локтем. То, что входное и выходное отверстия не совпадали, указывало, что она отклонилась.

— В кость, — пробормотала я диагноз, пытаясь не думать о боли, которую чувствует сейчас мой пациент. — Как думаешь, кость сломана? Не буду заставлять тебя поворачиваться, раз без этого можно обойтись.

— И на том спасибо, — слабо поблагодарил Джейми, сложив губы в подобие улыбки. — Думаю, что не сломана. Я знаю, что такое перелом. Ломал и руку, и ключицу. Сейчас болит по-другому. Очень болит.

— Представляю… — Я щупала бицепс. — Скажи, как далеко в руку отдает боль?

Джейми поглядел на свою руку, оценивая.

— Кажется, что в ней торчит по меньшей мере кочерга. Раскаленная. В руке, не в кости. И бок горит, словно в огне.

Он смутился.

— А можно мне бренди? Сердце страх как колотится.

Бренди я ему не дала, но налила воды. Джейми удивился, но промолчал. Выпив воду, он откинулся на подушки и тяжело дышал.

Открыв глаза, он заявил:

— Лихорадка… вот уже два раза я чуть не умер от нее. Теперь пришел мой срок. Я не хотел тревожить тебя. Но хорошо, что ты приехала.

Он задыхался, но говорил:

— Я сожалею. И хочу проститься, сделать все, что нужно. Я не могу просить… быть до самого конца… но ты же останешься ненадолго, да?

Здоровой рукой он сжимал матрас. Просьбу Джейми легко можно было счесть отчаянной мольбой, гласом вопиющего, но он старался говорить и смотреть спокойно, давая мне право отказать ему, как можно отказать во всякой просьбе.

Я села возле него, стараясь, чтобы мое движение не отдалось болью в его руке. Огонь освещал половину его лица, тогда как другая была погружена в тень. За эти несколько дней у Джейми отросла колючая рыжая щетина, в которой кое-где виднелись серебристые седые волоски. Он смотрел на меня в упор, не в силах скрыть желание удержать меня. Из гордости я не могла допустить, чтобы на моем лице отражалось то же желание, но в душе очень хотела остаться.

— Останусь… ненадолго, — гладя его щеку, я боялась говорить однозначно. — Но умереть тебе не дам.

Он удивился такому категорическому заявлению.

— Один раз ты уже спасла меня. Мне до сих пор кажется, что это было колдовство. Второй раз меня спасла сестра. Она не колдунья, но упорная. Наверное, вы хотите мне добра и можете снова спасти. Лихорадка опять убивает меня, и я готов умереть. Так будет лучше для всех.

— Дурак. Дурак и трус.

Мне было жаль Джейми, хотя он и говорил сейчас глупости. Я встала, запустив руку в карман. В юбке у меня было то, что ни в коем случае нельзя было потерять, тем более находясь в Шотландии.

На столе оказалась коробочка, извлеченная из моего кармана.

— Хочешь не хочешь, а жить будешь. Не выйдет у тебя умереть, как ни старайся. Я не разрешаю.

В контейнере находились шприцы, целый набор, блестевший холодным металлом. Они были завернуты в серую фланельку. Рядом лежал пенициллин в таблетках. Целый джентльменский набор практикующего врача.

— Черт возьми, что ты притащила? — Джейми вытаращил глаза, насколько это было возможно в его состоянии. — Что это за иголки?

Пенициллин растворялся в стерильной воде. Я проигнорировала вопрос Джейми, вставив иглу в емкость и проткнув пленку на срезе. В свете свечей было видно, как шприц наполняется белесой жидкостью. Я оттянула поршень — нужно было следить, чтобы в шприц не попал воздух. Когда лекарство было внутри шприца, я нажала на поршень, и шприц выпустил каплю раствора.

— Ляг на правый бок. И убери рубашку с задницы. — Я стояла с иглой в руке.

Он подозрительно покосился на шприц, но выбора не было. Пришлось повиноваться. Я смотрела на его попку, которая сейчас будет ужалена.

— Все то же, что и тогда, двадцать лет назад. — Я скрыла свое восхищение рельефом пятой точки Джейми.

— Знаешь ли, у тебя тоже. Но я почему-то не прошу тебя задрать юбку, — парировал он. — Неужто так нравится?

— Вполне нравится, но сейчас не время для глупостей. — Я прошлась по половинке его попы тряпочкой, предварительно смочив ее бренди.

— Бренди хорош. Я бы не отказался промочить им глотку. Зачем переводить продукт? — Пациент наблюдал за мной через плечо.

— Мне нужен спирт или нечто на его основе. Другого нет, так что лучше помолчи и не двигайся.

Игла вошла в кожу, а с ней и лекарство. Я старалась. Джейми потер шишку и заявил, что я его «укусила».

— О, это не смертельно, скоро пройдет. На-ко, выпей, но немного. — Я расщедрилась и налила на дно чашки бренди, не более чем на дюйм.

Он был рад влить в себя бренди привычным способом, а глядя на ненужные более шприцы, поделился наблюдением:

— Ведьмы вроде как тычут в куколок булавками. А ты всадила в меня иглу. Что, так теперь у вас повелось?

— Иголка — это шприц. Им совершают инъекции под кожу и не только под кожу.

— Угу. Колдовать можно по-разному, да. Мудреное слово, и приспособление у тебя мудреное. Эка штука — пихать в людей булавки! Будто гвоздь вбили. А что, любезная госпожа доктор, как рука связана с задницей, а?

Я вздохнула.

— Помнишь мой рассказ о микробах?

Но Джейми был невеждой и не упомнил.

— Ну как же, маленькие животные, невидимые такие. То есть человек их не видит, но они есть, — популяризировала я микробиологию. — Они живут в грязной воде, в воздухе, могут жить и в плохой пище. А когда попадают в тебя, случается беда — ты болеешь. И через рану тоже могут попасть.

Он оживился.

— То есть у меня в руке поселились такие животные? Да, похоже на то. И похоже на то, что их там целая куча!

Стук моего ногтя по коробочке заставил его замолчать.

— Я уколола тебя лекарством. Оно убьет всех вредных животных, но его нужно колоть через каждые четыре часа. Потерпи до завтра. Где-то в это время мы узнаем, удалось ли нам их победить.

Джейми молчал.

— Согласен?

Он подтвердил кивком.

— Да уж согласен. Они были правы, что хотели тебя сжечь.

С инъекцией было покончено. Джейми лег и держал мои пальцы. Это никак не могло повредить ему, так что очень быстро он погрузился в сон и перестал держать меня.

Я находилась подле него всю ночь, словно я была в настоящей больнице, а он был настоящим пациентом. Да, Джейми был моим пациентом, и я дремала возле его кровати и просыпалась совершенно так, как делала это в больнице. Так делают все врачи: во-первых, они привыкают к смене дежурств, во-вторых, чувствуют сквозь сон состояние больного и обычно просыпаются тогда, когда требуется помощь. Необходимость делать инъекции через определенные промежутки времени здорово дисциплинирует. Я сделала еще два укола; во время последнего Джейми был совсем сонный, и если бы не рука, мешавшая лечь на живот, он бы промолчал.

Хотя температура еще держалась, жар спадал и к рассвету прекратился вовсе.

— Пенициллин — это вещь, он убьет всех твоих микробов, это уж как пить дать! — Я говорила со спящим, убеждая его в эффективности лечения. — Да что там, мы бы и сифилис вылечили!

Да уж, интересный вышел разговор. Еще более интересные вещи должны были ждать меня на кухне.

Там орудовала кухарка, походившая больше на горничную. Она уже замесила тесто для хлеба и теперь растапливала печь. Когда я вошла в кухню спросить чаю, она нисколько не удивилась и с добрыми пожеланиями подала к чаю крендели.

Значит, Дженни сказала, что я могу прийти, и наказывала обслужить меня. Ну а что сама она думала о том, что я осталась в Лаллиброхе? Я была уверена в том, что Дженни не желала моего возвращения.

Да, придется расспросить о Лаогере и вообще о жизни Джейми без меня, причем как у него самого, так и у его сестры, раз уж я остаюсь.

Поблагодарив за чай, я снова отправилась к Джейми, еще спящему.

Все утро мимо комнаты сновали люди, пытаясь узнать, что же происходит в комнате, и в то же время избегая моего взгляда. К полудню Джейми завозился, завздыхал, застонал, нечаянно зацепив руку, словом, проснулся.

Я терпеливо ждала, пока он откроет глаза, понимая, что он чувствует, что не один в комнате: Джейми был напряжен, было заметно, что положение его тела не такое расслабленное, как если бы он спал, уж я-то знала.

— Ну, раз ты в порядке, давай поговорим. — Я села подальше от кровати.

Я успела увидеть, как между ресницами на секунду появился просвет, но Джейми тут же закрыл глаза.

Он замычал, притворяясь, что только сейчас проснулся.

— Ну уж нет, дружок, ты не спишь, я вижу. Я хочу знать о Лаогере. Расскажи мне о ней.

Джейми недовольно посмотрел на меня.

— Мне может сделаться хуже. Я болен, значит, меня нельзя тревожить, иначе будет хуже. Ты знаешь об этом?

— Я же врач. Когда тебе станет хуже, я приду на помощь, не беспокойся. — Я не дала ему провести себя.

— Угу. Это я уже видел. И должен сказать, такая помощь вовсе не приятна. — Он сощурился, глядя на мою коробочку, содержащую лекарства и шприцы. — Кажется, что я сидел на колючем кусте, спустив штаны.

— Вот и ладно. — Я была рада такой своеобразной оценке моего лечения. Признаться, ничего другого я и не ждала. — Через часик «посидишь» еще. Расскажи о ней.

Джейми посуровел, но у него не было другого выхода. Он сел, опершись на подушку, и, говоря о таком деликатном предмете, возил пальцем по одеялу.

— Ну хорошо, я расскажу, — согласился он, воткнувшись взглядом в одеяло. — Тогда я приехал из Англии…

Тогда Джейми приехал из Озерного края. От Англии его родину отделяла длинная стена из камня, где древние жители приграничных окрестностей судили и рядили, устраивая там свои торжища.

— Вот там стоит камень, обозначающий границу. Действительно выглядит как рубежный знак. Знаешь такой?

Я знала. Кивая, я вспомнила, что на этом менгире — высоченном, десятифутовом — были высечены обозначения «Англия» и «Шотландия», по одному с каждой стороны.

Обыкновенно подле него отдыхали путешественники, пересекшие границу из одной страны в другую. Джейми не стал исключением. Перед возвращением на родину ему было о чем подумать, ведь родные горы сулили радость встречи, омрачаемую воспоминаниями о войне, заключении и унижениях, которые довелось перенести в изгнании.

Джейми запустил пальцы правой руки в рыжую шевелюру, размышляя. На темени ерошились волоски, завившиеся колечками.

— Ты не знаешь, что это такое, когда годами тебя окружают чужие люди.

— Уверен? — холодно осведомилась я.

Он удивился, но тут же улыбнулся.

— Не знаю. Наверное, и тебе знакомо это чувство. Но видишь ли в чем штука, англичаночка, — когда ты возвращаешься из долгих странствий, ты меняешься. Правда ведь? Вроде ты и возвращаешься домой, но ты уже другая, не чужая — это невозможно, — зато другая.

Я вспомнила, как проходили вечеринки в университете, которые посещал Фрэнк, как ходила с маленькой Бри в бостонские парки, где собирались мамочки, хваставшие своими малютками, как я играла с ними в бридж и как томилась их пустяшными разговорами, выказывавшими в них обеспеченных домохозяек. Да, годами меня окружали чужие.

— Да, это так. Что же было дальше, когда ты вернулся?

— Когда я вернулся? — Джейми вздохнул и снова улыбнулся. — Как ты говорила? Дом там, где нас, когда бы ни пришли, не могут не принять?

— Ага. Так написал поэт Фрост. Но… Неужели домашние были не рады тебе?

Он не смотрел на меня, играя с одеялом.

— Рады, конечно, рады… — Джейми погрузился в воспоминания. — Как тебе объяснить… Это надо чувствовать. Ну вот, например, я понимал, что вроде бы нахожусь дома, но на положении гостя, что ли. Желанного, правда. Дети, Майкл, Джанет и Эуон, не знали, что за дядя явился в Лаллиброх. Конечно, родители рассказывали им кое-что. Но это чувство, когда они пялят на тебя глазенки, думая, что ты чужак…

Он увлекся рассказом и завозился на кровати.

— Все было совсем иначе, когда мне приходилось жить в пещере. Я все время был вдали от дома, вне его, но в то же время с ними, потому что знал все новости, участвовал в их жизни как если бы продолжал жить в усадьбе. Я помогал, когда болели козы, когда нашим не хватало еды, когда меняли дверь в кухне… — Губы Джейми тронула неуловимая улыбка, тут же сменившаяся сдержанной скорбью. — Но я угодил в тюрьму, а после в Англию. Письма доходили спустя месяцы, а кому интересно знать, что было зимой, когда на дворе лето? Но я вернулся и…

От пожатия плечами рука заболела, и он поморщился.

— Все было совсем иначе, когда я вернулся. Старший Эуон говорит: «Как бы нам огородить старое пастбище Кирби?» Но я-то знаю, что этим займется маленький Эуон! Иду я по полю, а на меня глазеют так, будто я вернулся с того света. Когда узнают. А когда нет, думают, что это вор присматривает, чем бы разжиться.

В его голосе слышалась горечь. Джейми умолк, смотря на розовый куст, который посадила его мать.

— Да, они смотрели на меня, словно я был привидением. Да так оно и было. Понимаешь меня, англичаночка?

— Да. Наверное, был, — согласилась я.

Дождь прятал очертания куста, скрывая их за серой пеленой.

— Ты — инородное тело, ничто не привязывает тебя к земле, ты невесом, — продолжила я за Джейми. — Твои шаги не слышны, речи людей непонятны тебе. Ты будто за стеклом. Да, со мной это было до того, как на свет появилась Брианна. Я выжила только благодаря ей.

Джейми тихо согласился со мной. Его глаза смотрели в сторону, туда, где дымился торф в камине. Это был запах Горной Шотландии, запах, который я так долго жаждала услышать. В доме запахло хлебом, усиливая ощущение домашнего уюта.

— Находясь в этом доме, я не был дома, — подытожил Джейми.

Для меня Лаллиброх стал домом в истинном смысле этого слова. Впервые увидев его, я захотела жить здесь, остаться здесь навсегда. Эта земля манила меня к себе, и я умилялась, вспоминая разные трогательные мелочи здешнего быта. Я никогда не имела настоящего дома, а здесь чувствовала себя своей. Выходит, Джейми лишился дома, будучи в нем… Как же так? Кто может вынести это?

— Мне было не по себе, одиноко, тоскливо.

Он прекратил оправдываться и лег, закрыв веки.

— Представляю, — протянула я. Меньше всего сейчас мне хотелось, чтобы это звучало упреком Джейми.

Я знала, что такое быть одинокой.

Взгляд голубых глаз был пронзительным.

— Да. Это было важно, хотя и не решающе.

Видя его состояние, сестра хотела его женить, прибегая к разным способам — знакомя с юными чаровницами, с девушками из добропорядочных семейств, с хорошенькими вдовами, мягко настаивая и прямо предлагая ему связать свою судьбу с какой-нибудь девушкой. Джейми был непреклонен. И все же, поняв, что он не может жить бобылем весь свой век, что ему очень хочется быть единым целым с кем-либо, он поддался на ее уговоры.

— Хью Маккензи был арендатором Колума. Тогда он был мужем Лаогеры. Но когда он погиб при Каллодене, она через два года вышла за Саймона Маккимми. — Саймон принадлежал к клану Фрэзеров. — От него она родила Марсали и Джоан. А через несколько лет англичане поймали его. Так он попал в эдинбургскую тюрьму.

Джейми внимательно изучал потолок.

— Саймон имел хороший дом — лакомый кусочек для них. Они обвинили его в измене. Любой хайлендер, чья собственность интересовала англичан, становился изменником, даже если не поддерживал Стюартов.

Рассказ был прерван кашлем.

— Я, можно сказать, вышел сухим из воды. Саймон же не дожил до суда. Английская корона хотела прихватить все, по ее мнению, причитающееся ей. Если бы не Нед Гоуэн, Лаогера оказалась бы на улице. Старина Нед добрался до Эдинбурга и таки утер им нос — главный дом и какая-то копейка достались вдове будто бы неотчуждаемые.

— Нед? Нед Гоуэн еще топчет землю?

Нед был адвокатом, консультировавшим Маккензи. В свое время этот маленький старичок сделал все возможное, чтобы меня не сожгли добрые охотники на ведьм восемнадцатого века. Двадцать лет назад он был стариком, но все еще жив! Мне тяжело было скрыть радость.

— Ну, англичаночка, как же ему умереть? Разве кто хорошенько погладит топором его мудрую башку. Старик крепок — он и в свои семьдесят отлично себя чувствует.

— Все еще обретается в Леохе?

Кивок Джейми, пившего воду, подтвердил правоту моей догадки.

— Нед живет в руинах, некогда бывших Леохом, если сказать точнее. — Джейми поставил графин на стол. — Но чаще он ездит по судам: многочисленные государственные изменники нуждаются в его помощи. Он помогает вернуть им собственность.

Горькая складка легла у его рта.

— Говорят, что на поле брани после окончания сражения являются вороны, чтобы есть убитых, а оставшиеся кости подбирают адвокаты-крючкотворы. — Говоря о войне, Джейми тер раненую руку. — Но должен тебе сказать, англичаночка, Нед — отличный парень, хоть и давно седой. Скольким он помог! Курсирует между Инвернессом и Эдинбургом, а подчас и до Лондона с Парижем добирается. Мы принимаем его, когда он бывает здесь проездом.

Когда Нед возвратился из поездки в Балригган, он рассказал о тяжбе, связанной с делом Лаогеры. Дженни разговорила его и таким образом узнала все, что хотела. Без ведома Джейми в Балригган было отправлено приглашение отметить зимние праздники с обитателями усадьбы в Лаллиброхе.

Стараниями Дженни усадьба сияла. Свечи ярко горели, освещая весь дом, парадную дверь венчал падуб и плющ. Был даже приглашен волынщик — редкость в Шотландии, пережившей Каллоден. Он и скрипач создали праздничное настроение, а ромовый пунш, пирог со сливовой начинкой, пирожные с миндалем и савойское печенье довершали атмосферу торжества.

Джейми не спешил показываться гостям, поэтому вышел к ним довольно поздно. Это было объяснимо: десять лет разлуки наложили свой отпечаток на отношения со многими знакомыми; теперь не только трудно было придумать предмет разговора, но и просто показаться на глаза. Дженни, желая сгладить пропасть между братом и остальными, привела в порядок его вещи, починив и выстирав то, что можно было починить, и справив то, в чем нуждался Джейми, и заплела его рыжую шевелюру в аккуратную косу. Волей-неволей пришлось праздновать вместе со всеми, раз уж не было предлога, чтобы остаться у себя.

— Джейми Фрэзер?

Громкий оклик Пегги Гиббонс приковал к Джейми всеобщее внимание. На лице девушки читалась искренняя радость. Джейми обнял ее, и вслед за этим ему пришлось поочередно обнимать множество девушек и молодых женщин, стайкой слетевшихся к нему, хвалить их малышей, о существовании которых он узнал только что от них самих, сносить прикосновения и поцелуи — словом, отдать себя шумной компании.

Их мужья встретили Джейми сдержаннее, не выказывая своих чувств, как и подобает настоящим мужчинам, тем более горцам. Джейми хлопали по спине и сопровождали другими неуклюжими проявлениями радости, пока он не поднялся в кабинет лэрда, сбежав от праздничной суеты.

Это была до боли знакомая комната, вмещавшая в себе все заботы хозяина поместья, — кабинет отца Джейми, а после и его собственный. Зять взял на себя эти заботы, пока Джейми отсутствовал. Пульс деловой жизни Лаллиброха — реестры, разнообразные счета, гроссбухи. Все это было уложено в стопочки, покоившиеся на столе. Приятно было касаться кожи корешков этих книг, на протяжении лет учитывавших, сколько зерна посеяно и сколько собрано, что, с какой целью и на какие средства куплено, что удалось нажить трудом и от чего пришлось отказаться, сдать в аренду. Разумеется, состояние арендованных земель тоже строго учитывалось.

Полка, предназначенная для книг, сохранила то, что Джейми оставил, считая ценным, перед своим заключением в английскую тюрьму. Так, здесь была деревянная змейка, икона вишневого дерева, подаренная старшим братом, который умер в детстве, и многие другие важные мелочи. Он долго вертел в руках змейку, участницу стольких игр.

— Джейми? — позвала его девушка, открывшая дверь.

Он сидел в темноте, помня наизусть все предметы и желая осязать их, а для этого вполне достаточно было свечи в коридоре. Лаогера — а это была она — казалась невидимой из-за обрамлявших ее лицо светлых волос, не собранных в пучок и свободно лившихся по плечам.

— Ты не забыл меня? — Она все-таки постеснялась войти.

— Нет. Я помню, кто ты, — не спеша заверил Джейми.

— В гостиной музыка, — сообщила она.

Да, в гостиной было, несомненно, весело, если в кабинет долетали звуки скрипки, радостный хохот и громкие замечания, смысл которых, впрочем, не удавалось ухватить — да и стоило ли? — и шарканье подошв, перемежавшееся топотом. С утра Лаллиброх наполнится уснувшими гостями, ведь многие будут не в силах добраться домой.

— Дженни сказала, что ты хороший танцор, — Лаогера робела, но постепенно осваивалась в роли соблазнительницы.

— Был им когда-то, — Джейми не хотел идти на поводу у сестры, поддаваясь на недвусмысленные уговоры Лаогеры, но не мог устоять на месте, заслышав музыку.

— Играют «Вереск — вот моя постель», помнишь ее? Может, попробуешь снова?

Она дала ему ручку, которую Джейми взял. Это было начало их тесного знакомства.

— Вот здесь, — по ходу рассказа он указывал, кто где стоял. — Оставили один стол с едой и виски, остальное Дженни велела вынести. Скрипач у окна, освещенный луной.

Розовый куст просился в комнату, как и в тот Новый год. Эта мысль покоробила меня, к тому же Джейми вспоминал все так живо.

— Танцы длились всю ночь. Конечно, мы танцевали в основном друг с другом. Когда рассвело, занялись гаданием; знаешь, как гадают те, у кого нет пары. Женщины делают несколько оборотов вокруг себя с закрытыми глазами. Суженый — первый, кто попадется на глаза.

Выпито было прилично, а танцы только подогрели всеобщее возбуждение. Лаогера будто бы и не хотела участвовать, мол, в ее годы это не подобает (для женщины тридцать четыре в тогдашней Шотландии — почтенный возраст), что она уже матрона, мать двоих детей. Был шум, возня, много смеялись, и по настойчивым просьбам она присоединилась к молоденьким девчушкам, желавшим найти жениха. Три оборота по часовой стрелке, выйти за дверь, снова три оборота. Разумеется, ожидания оправдались: она увидела Джейми.

— Она нуждалась в муже… Вдове трудно управиться с детьми, сама понимаешь. А я… мне нужен был кто-нибудь.

Торф в камине давал тепло, но светил плохо.

— Мне показалось, что мы поможем друг другу выстоять.

В Балриггане сыграли тихую свадьбу. Джейми стал жить там. Но не прошло и года, как он уехал в Эдинбург.

— Почему же? — Я не скрывала интереса.

Взгляд Джейми был обреченным.

— Не знаю. Я не смог ничего сделать для нее. У нас ничего не получалось, сам не знаю почему. — Он провел рукой по лбу. — Как посмотреть, так это я был виноват. Но что было делать!.. Ужинаем вдвоем, вроде все в порядке. Вдруг откуда ни возьмись слезы, стенания, она уходит. Я ничего не понимал.

Он с силой сжал пальцы в кулак.

— Что это было, что с ней происходило? Я не знал, как повернуться, что сказать, чтобы не вызвать слез, чтобы не расстроить ее. И никогда не мог угадать. Она, бывало, могла неделю молчать. Я подхожу — она отворачивается и смотрит в окно. Я снова уходил — а что было делать?

Джейми коснулся тех мест, где были царапины. Если следы от пальцев Лаогеры зажили, то мои знаки симпатии еще оставались на его шее.

— Англичаночка, ты никогда не делала так. Поэтому я был бессилен ей помочь.

— Конечно, не делала. Не люблю таких женских штучек. Уж если я и обиделась, то не скрываю причины.

Он лег на кровать. Зависло задумчивое молчание. Спустя несколько минут Джейми проговорил:

— Мне казалось, что я не вынесу, если ты расскажешь мне, как жила с Фрэнком. Но, наверное, это нужно знать.

— Когда захочешь, я все расскажу. Но пока хочу послушать тебя. Ты ведь еще не все рассказал мне.

Джейми надолго умолк.

— Ей было страшно со мной. Почему — кто знает? Я делал все, что мог. Все, что любят женщины, я пытался с ней делать, пытался быть мягким и нежным, чтобы она перестала страшиться. Но мои усилия были напрасными.

Его голова заметалась по подушке, оставляя следы в пуху, которым та была набита.

— Я думал, что это ее мужья, Хью или Саймон. Может, дело было в них, но она не говорила мне об этом. Хорошие ребята. Но, возможно, между ней и кем-то из них произошла неприятность, и с этих пор Лаогера не хотела мужчин. Возможно, это последствия тяжелых родов. Но мне было так больно, когда она пряталась от меня, едва я касался ее. Что-то во мне пугало ее, а я не мог понять что.

Джейми говорил это с закрытыми глазами, воскрешая в памяти все превратности их с Лаогерой совместной жизни. Я сжала его руку, сочувствуя.

Он ответил пожатием.

— Поэтому я ушел. Может, это было неправильно, может, нужно было терпеть ее выходки, чтобы помочь ей. Но мое терпение исчерпалось.

Держа его руку, я отсчитывала удары его сердца, отдававшиеся в пульсе. Все было в порядке — размеренный, именно такой, как нужно.

Джейми поднял плечи и скривился от боли.

— Плохо?

— Еще болит.

Я потрогала его лоб — горячий, но не пылающий. Джейми насупился, и я провела пальцем по морщинке меж бровей.

— В голове гудит?

— Угу.

— Хочешь чаю? — Отвар ивовой коры здорово помогал в таких случаях.

Джейми не дал мне уйти.

— Нет, не хочу. Было бы здорово, если бы ты потерла мне виски. А я бы положил голову тебе на колени. А, англичаночка?

Он вперил в меня взгляд голубых глаз, невинных и бесхитростных.

— Ха, Джейми Фрэзер, ты думаешь, что я забуду сделать тебе укол? Как бы не так!

Но я уже пересела со стула на кровать.

Он плюхнулся мне на колени, урча, как огромный рыжий кот. Я запустила руки в его волосы, поиграла с ними, а потом отбросила назад к затылку. Из-за недавней горячки затылок был потный. Мне захотелось подуть туда. Кожа Джейми покрылась мурашками.

— Ух, здорово…

Я решила для себя, что не буду ласкать Джейми, пока мы не помиримся, — сугубо деловые отношения, связанные с лечением. Но стоило ему уложить голову на мои колени, как от взвешенного решения не осталось и следа. Я водила кончиками пальцев по мощной шее и плечам, ногтем считала позвонки, очерчивала линию лопаток.

Он касался дыханием моего бедра, а я чувствовала его сильные мышцы, покорно лежащие грудой у меня на коленях. Усилием воли пришлось вспомнить о лечении. Я уложила Джейми в кровать.

— Осталось совсем чуть-чуть, пару уколов — это пара пустяков, правда же?

Убрав простыни и одеяла, я взялась за подол сорочки Джейми, не ожидая сюрприза, который он приготовил мне.

— Джейми! Ты что!.. Что у тебя в голове? — возмутилась я неподобающим поведением пациента.

— Э, англичаночка, с головой у меня все в порядке. — Он блеснул улыбкой и прикрыл глаза, сворачиваясь, как ребенок в материнской утробе. — Потому и мечтаю, как все нормальные люди. Это ведь не вредит лечению?

Я осталась в его комнате до утра. Было тихо, и мы не нарушили ночного молчания Лаллиброха. Кровать была узкой, мы едва умещались на ней вдвоем, но не пытались найти более удобное положение, принимая во внимание рану Джейми.

Ночь объяла усадьбу. В камине потрескивал огонь, за окном шептал ветер, и куст стучался об оконницу, упорно добиваясь нашего внимания, как настойчивый любовник.

— Ты поняла меня, когда я рассказывал? — перед рассветом Джейми снова заговорил о Лаогере. — Представляешь, что это такое — выбиваться из сил, пытаясь понять, что делаешь не так, и все равно терпеть крах?

— Представляю… Я знаю, Джейми, — поправилась я, думая о Фрэнке.

— Да… я тоже думал, что знаешь.

Он тронул мои волосы.

— А через время опять стать человеком. Опять делать все что хочешь, говорить что думаешь, не обращая внимания, заденет это кого-то или нет.

— Опять искренне признаваться в любви…

— Да. Опять.

Невольно я нашла его плечо во мраке ночи и умостилась там, уткнувшись носом в сильное тело Джейми.

— Знаешь, мне так долго приходилось быть кем-то, выдавать себя за другого… — Я услышала хруст накрахмаленной сорочки. — Быть дядюшкой Джейми для малышей Дженни. Братом и другом для нее и Эуона-старшего. Фергюс и арендаторы величали меня милордом, сэром, мистером — официальное лицо, господин. Каторжники и заключенные Ардсмьюира звали меня Макдью. В Хэлуотере меня знали как Маккензи. Для посетителей типографии я был печатником Александром Малькольмом. Ну а в доках — Джейми Рой, разумеется.

Он гладил мои волосы, наслаждаясь тем, как они струятся под рукой. Потом едва слышно проговорил:

— А сейчас, в этой комнате, в этой тьме, когда ты со мной… я безымянный.

Я подняла голову с его плеча, ловя губами его губы.

— Люблю тебя.

Джейми не нуждался в заверениях в моей искренности.

Разумеется, микробы восемнадцатого века спасовали перед новейшими антибиотиками двадцатого века. Они убрались восвояси, забрав с собой горячку. А если говорить серьезно, в течение суток лихорадка прекратилась, а рана больше не была воспаленной, разве слегка красноватой, да оставалось немного гноя.

Спустя четыре дня можно было смело накладывать повязку, пропитанную мазью, и ждать окончательного выздоровления. Проделав эту нехитрую операцию, я отправилась наверх, к себе. Все: Эуоны, Джанет, слуги — интересовались состоянием здоровья Джейми, заходили в комнату осведомиться о нем, поглядеть, поговорить, спрашивали, не нужно ли мне чем-нибудь помочь, — словом, все участвовали в его судьбе. Все, кроме Дженни. Она, полноправная хозяйка Лаллиброха, игнорировала происходившее, но в то же время прекрасно знала, чем мы там занимаемся, как будто незримо наблюдала за моими действиями. Например, когда я вошла к себе, обнаружила кувшин с горячей водой возле умывальника и мыло, хотя никому не говорила, куда и зачем иду.

Кусок мыла был свежим, приготовленным специально для меня. Душистое мыло, издававшее приятный запах ландыша, мыло из самой Франции, в то время как все лаллиброхцы пользовались мылом из жира и щелочи! Несомненно, это был намек: я была почетной гостьей, но не членом большой семьи.

— Что ж, посмотрим, как оно будет дальше, — сказала я сама себе.

Пока я занималась своим туалетом — на это ушло не более получаса, — кто-то приехал в усадьбу, потому что снизу раздавался шум. С лестницы я увидела детишек, бегавших от передней к кухне, и гостей, незнакомых мне. Они были наслышаны обо мне либо просто хотели знать, кто я, но в любом случае смотрели на меня с интересом.

В гостиной тоже многое изменилось. Койка, на которой лежал Джейми во время болезни, была спрятана, а сам Джейми был выбрит и наряжен в новую рубашку. Он лежал под одеялом на диване, а его окружало четверо или пятеро детей. Из «взрослых» были Джанет, младший Эуон и еще какой-то парень, широко улыбнувшийся мне. Я догадалась, что это, должно быть, кто-то из Фрэзеров — слишком уж характерный нос был у него. И этот кто-то очень напоминал махонького мальчонку, жившего когда-то здесь во время моего первого приезда.

— Ура, она пришла! — Джейми обратил общее внимание на меня. Кто-то глядел удивленно, но приветливо и вежливо, а кто-то был крайне рад и не сдерживал своих чувств. — Это младший Джейми, помнишь такого? — Старший Джейми указал на высокого кудрявого темноволосого парня, державшего сверток с возившимся в нем младенцем.

— Я помню эти кудри… и все, больше от того мальчика ничего не осталось, — улыбнулась я.

Джейми-младший заулыбался. Мне пришлось задрать голову, чтобы рассмотреть его.

— Тетя, я помню тебя. — Его голос был подобен выдержанному элю — такой же бархатистый и мягкий. — «Десять поросят», ты играла со мной, а я лежал у тебя на коленях. Десять поросят — десять пальчиков на ножках… — напомнил он.

— Да… может быть, — неуверенно согласилась я. Сейчас это казалось фантастикой. Тот мальчонка и этот рослый молодец…

Некоторые меняются только к сорока годам и выглядят одинаково и в двадцать, и в тридцать, и в сорок. Но четыре года и двадцать четыре — ощутимая разница для всех людей без исключения.

— Хочешь поиграть с Бенджамином? Уверен, что у тебя получится так же хорошо, как и тогда. — Младший Джейми отдал мне сверток.

Этот младенец был похож на других: такая же мордочка с пумпочкой-носиком, такой же ошарашенный вид и размытый взгляд. Бенджамин не особо протестовал против перемещения на мои руки, по крайней мере, он молчал, а после принялся сосать палец, заняв себя этим.

Кое-кто из присутствующих не скрывал удивления, как, например, мальчик со светлыми волосами. Сидя на колене Джейми, он спросил у него громким шепотом:

— Дядя, а кто эта женщина?

— Твоя двоюродная тетушка. — Джейми был серьезен. — Тебе ведь рассказывали о ней?

— Конечно, — с готовностью согласился он. — Ей столько, сколько бабушке?

— Да, и даже больше, — стращал Джейми племянника.

Тот уставился на меня, а что-то сообразив, уточнил:

— Ты опять шутишь? У нее даже нет седых волос! И морщин тоже! Какая же она старая? Скажешь тоже!

— Спасибо за комплимент!

Парнишка был славный.

— А это точно тетя Клэр, ты ничего не напутал? — очередной племянник Джейми хотел докопаться до истины. — Мама рассказывала, что тетя Клэр умеет колдовать, что она вроде колдуньи. Но ведь у колдуний обычно на носу бородавки и все такое. А эта леди очень красива.

— Спасибо… — Мой голос стал сух. — Как же тебя звать?

Любознательный мальчишка не стал говорить и спрятал голову в рукаве дядюшки.

— Его звать Энгюс Уолтер Эдвин Мюррей Кармайкл, — Джейми взял огонь на себя и запустил руку в патлы мальчонки. — У Мэгги он старший. А вообще его все называют Уолли.

— Уолли-Сморкалка, мы называем его так! — встряла рыженькая девчушка. — Он сопливый, всегда сморкается! Всегда носит при себе носовой платок.

На такую тираду Энгюс Уолтер Эдвин отреагировал мгновенно: он оторвался от рукава Джейми, сверкая глазенками и краснея от гнева.

— Врешь, лгунья! Ведь скажи, что врешь! — распекал он девочку.

Не давая ей времени опомниться, мальчонка соскользнул с дядюшкиных колен, чтобы избить ябеду, но Джейми схватил его за шиворот.

— Нехорошо бить девочек. Мужчины так не поступают, — научал дядя родственника.

— Да ведь обзывается! И ябедничает! Ей нужно врезать как следует! Пусть знает, как называть меня сопливым!

— Что ж, справедливое замечание. А, мисс Абигейл? Юной леди не пристало так вести себя. Ну-ка, извинись. — Джейми проводил обширную воспитательную работу среди юношества.

— Но… — Абигейл пыталась защититься, но под взглядом Джейми, взыскующим справедливости, потупилась и, краснея, пропищала: — Уолли, извини.

Гордый мальчонка счел это извинение недостаточным, однако дядюшка пообещал рассказать историю на выбор, и он сменил гнев на милость.

— Дядюшка, о водяном и всаднике! — Уолли уже восторженно бегал вокруг дядюшки, забыв о недавних ссорах и обидах.

— Не-е-ет, про шахматы, как играли с самим чертом! — возразили из возившейся толпы.

Джейми привлекал детей, как магнит: они не просто вертелись возле него, но и всячески заставляли участвовать в своих играх. К примеру, сейчас мальчишки дергали его покрывало, а махонькая брюнеточка, не обращая внимания на проблему выбора истории, выползла на спинку дивана, чтобы сделать прическу дядюшке.

— Вот, смотри, как хорошо, — призвала она полюбоваться своей работой — несколькими косичками на голове Джейми.

— Мы договаривались с Уолли, стало быть, решающее слово за ним, — Джейми был непреклонен.

Вопреки заверениям Уолли, носового платка при нем не оказалось, когда возникла острая потребность воспользоваться им. Пришлось дядюшке заняться носом племянника, достав платок, лежавший под подушкой.

— Вычисти нос. — Он предоставил малышу заняться туалетом, а потом громко спросил: — Ну, что же тебе рассказать?

Мальчонка повиновался, прогундосив из-за платка:

— О святой Бригитте и ее гусях.

Джейми пробежал глазами по комнате в поисках меня.

— Ладно. — Джейми выдержал паузу, подобающую рассказчику, и негромко начал повествование: — Известно, что дикие гуси — очень интересные птицы. Когда они выбирают пару, то живут друг с другом всю жизнь. Поэтому, если охотник убивает гуся или гусыню, он обычно ждет, чтобы прилетела его подруга или ее друг. Приходится убивать обоих, потому что вторая птица будет маяться до смерти, плача по своей паре.

Сверток с Бенджамином зашевелился.

Джейми краем глаза увидел это и улыбнулся нам, продолжая рассказ. Уолли уже вновь вскарабкался ему на колени.

— Однажды, давным-давно, так давно, что никто не помнит тех времен, кроме старых летописей, святая Бригитта и благословенный Михаил попали в Горную Шотландию, ступив на ее гордые камни…

Внезапно Бенджамин издал алчный писк, означающий, что он хочет кушать. С этой целью он собирался присосаться к моему лифу, на что я никак не могла согласиться. Его отец, Джейми-младший, и многочисленные родственники, как на грех, разбрелись по Лаллиброху, а поскольку голодный младенец никак не хотел уняться и от моих покачиваний и потряхиваний плакал еще громче, пришлось идти искать его мать, хотя история, рассказываемая двоюродным дядюшкой всех этих малышей, обещала быть очень интересной.

Мать Бенджамина находилась в кухне, общаясь с другими девушками и женщинами, собравшимися там. Разумеется, она была рада видеть малыша и удовлетворить его аппетит, а мне этот предлог дал возможность представиться тамошнему обществу. Представляясь другим и слушая их приветствия, я принимала участие в ритуалах, принятых среди женщин. Прием, оказанный мне, был любезен, и я не увидела ни одного вытянувшегося при моем появлении лица или вздернутого носа, впрочем, это можно было отнести на счет воспитания и соблюдения правил приличий дамами. Никто из них не удивился, что первая жена Джейми Фрэзера решила навестить его, согласно официальной версии, приехав из Франции. Ну или вернувшись с того света.

Кое-что заставляло меня насторожиться. Эти мелочи выражали подспудное подводное течение, определявшее общее настроение и влиявшее на поведение общества. Так, никто меня ни о чем не спрашивал — очень странная вещь для горцев. Хайлендеры Шотландии, а особенно их кумушки, были довольно любознательными людьми и никогда не упускали возможности поговорить по душам, попутно выведав все о чужаках, пришедших в горы.

В глаза мне говорили любезности и улыбались, но за глаза, верно, обсуждали. По крайней мере, я ловила неодобрительные взгляды, которыми обменивались женщины, и слышала, как они шепчут что-то по-гэльски.

Больше всего меня удивляло и настораживало то, что я нигде не вижу Дженни — ангела-хранителя Лаллиброха, его души. Сколько я помнила, она всегда хлопотала по хозяйству, и казалось, что она — это Солнце, а все домашние — планеты, чьи орбиты были вовлечены в ее движения.

Не может быть, чтобы она не хотела встретить гостей достойно — накормить и приветить их, как всякая радушная хозяйка.

Присутствие Дженни во всех комнатах сразу — так казалось ошарашенным гостям, всюду замечавшим работу ее заботливых рук, — было естественно, как естественно дышать воздухом. Кстати говоря, воздух в Лаллиброхе был наполнен ароматом хвои, лежавшей в кладовке. Но сейчас был только запах — Дженни нигде не было.

Узнав, что я вернулась, привезенная ее сыном, она избегала встречаться со мной. Надо сказать, что я поступала точно так же, не желая накалять мирную обстановку усадьбы. Вне сомнения, когда-нибудь мы бы нашли общий язык или, по крайней мере, просто объяснились бы, но пока можно было обойтись без этого.

Кухня была полна света и тепла. Тепла, пожалуй, было даже слишком много. Как и во всех кухнях, а особенно в этой, здесь смешивались разнообразные запахи, дурманя голову и забивая дух: пахло крахмалом, тканями и пеленками, сушившимися здесь же, пекшимся хлебом и потом пекущих его, овсяными лепешками, которые жарили в лярде, и прочими приятностями и неприятностями. Я была рада уйти из кухни, заслышав просьбу Кэтрин принести ей сливки, необходимые для выпекания лепешек из ячменной муки, и вызвалась сходить в кладовую.

Воздух улицы был прохладный — после духоты кухни это было приятно. Я постояла, ожидая, пока освежусь и избавлюсь от въевшихся в волосы и в юбки запахов готовившейся снеди и человеческого пота. В кладовую нужно было идти: она не примыкала к главному строению, располагаясь возле сарая для дойки и двух загончиков, где содержали коз и овец. Коров не доили, считая их молоко хорошим разве для инвалидов, и выращивали только на убой.

Найдя в кладовой сливки, я уже направлялась в дом, как увидела Фергюса, стоявшего у изгороди загончика. Он печально рассматривал толкавшихся там овец. Встреча была неожиданной, ведь я не была уверена, ожидал ли Джейми его теперь.

Дженни разводила хороших овец и баловала их больше, чем своих детей и внуков. Так, племенные мериносы ели исключительно из рук, а едва завидев меня, тут же ринулись к ограде, рассчитывая на угощение от неизвестной им леди. Задумавшийся Фергюс встрепенулся, встревоженный шумом, оглянулся и вяло махнул мне рукой. Овцы толкались, и я ничего не слышала из того, что он говорил мне.

Чтобы не обмануть ожидания животных и спокойно поговорить с Фергюсом, я взяла кочан капусты — возле загона стоял ларь, где лежали кочаны, побитые морозами, — и сунула несколько листьев в мохнатую блеющую массу.

Самый большой баран, Хьюи, пользовался правом сильного и проталкивался впереди всех к ограде, оттесняя остальных. От других овец стада он отличался не только габаритами, но и предметом мужской гордости внушительного размера. Фергюсу не понравилась моя благотворительность, и он, выбрав кочан побольше, бросил им в Хьюи.

Парень бросал метко, и баран, почувствовав боль, обиженно заблеял, высказывая этим свое недовольство и давая стаду сигнал к отступлению. Он затрусил впереди, заметая землю тем, что раскачивалось у него между ног.

Фергюс бросил на удаляющееся стадо уничижительный взгляд.

— Глупые, жадные, дурно пахнущие твари, — пробормотал он, отвечая барану на его блеяние. Мне подумалось, что он, имея на себе чулки и шарф из шерсти овец, вопиюще несправедлив к животным.

— Фергюс, я рада тебя видеть. Джейми в курсе, что ты здесь? — ласково обратилась я к унылому французу.

Интересно было знать, как Фергюс относится к произошедшему в Лаллиброхе за время его отсутствия. Если, конечно, он знает о случившемся.

— Нет, я не сообщал ему.

Это было странно. Почему он топчется здесь, а не идет в дом? И этот равнодушный тон… Что-то лежит у него на сердце.

— Что там слышно от мистера Гейджа?

Фергюс недоуменно вперил в меня глаза, но вскоре сообразил и оживился, делясь новостями:

— Все хорошо, лучше не бывает! Милорд верно рассчитал. Мы с Гейджем пошли сказать остальным об опасности, потом отправились в таверну, назначенную местом встречи. Да, там сидела засада! Целая свора, все переодетые. Мы мигом раскусили их. Ха! Они будут сидеть до второго пришествия, как их дружок, которого мы упихнули в бочку!

Далее Фергюс поник головой, вздыхая, и снова приуныл.

— Когда-то мы теперь получим плату за памфлеты… Станок, хвала Господу, спасли, да только кто знает, когда он снова заработает. Плохи дела милорда.

Он настолько опечалился, что я переспросила:

— Зачем ты так убиваешься? Ведь ты не печатник, это дело Джейми.

Фергюс повел плечом.

— И верно, сам я не занят в печатне, но часть прибылей от бренди, принадлежащих мне, я вложил в мастерскую милостью милорда. И мне хотелось быть партнером милорда в этом деле.

— Понимаю. Может, тебе помочь средствами?

Он искренне удивился, не веря своим ушам, а после заулыбался.

— Благодарю, миледи. Нет, деньгами мы не обижены. Мне есть на что погулять и выпить.

Француз провел рукой по боку плаща, где, надо думать, находился его кошелек. Плащ отозвался перезвоном монет. Его владелец сунул руки в карманы.

— Видите ли, в чем дело, мадам… Печатников уважают, иметь типографию почетно.

— Э… ну да. — Я не очень вникала в то, какие профессии вызывают уважение у шотландцев.

Фергюс сложил губы в грустную улыбку.

— Будучи контрабандистом, я могу жить безбедно и даже содержать семью, если захочу. Но если я представлюсь родне уважаемой юной леди так, вряд ли я смогу рассчитывать на ее руку.

— Вот в чем загвоздка… Я, кажется, понимаю. Ты хочешь связать свою судьбу с судьбой уважаемой юной леди?

— Именно, миледи. Ее мать против нашего брака.

Даже благоволя Фергюсу, я понимала, почему мать выступает против брака своей дочери с этим бойким французом. Фергюс, безусловно, красив, умен, ловок — идеальный любовник и энергичный спутник жизни. Но этого мало. Консервативные шотландцы не могли ввести в семью человека, не имеющего собственности, легального дохода, родового имени и левой руки.

Для горцев было приемлемым и даже нормальным угонять скот, промышлять контрабандой, жить в пещерах, прячась от власти. Фергюс же смотрел на эти коммунистические привычки хайлендеров довольно холодно. Не первый год живя в Лаллиброхе, он так и не стал шотландцем, оставаясь верным традициям своей родины, будучи до мозга костей французом. Он чужак здесь, как был бы чуждым собор Парижской Богоматери, насильно перенесенный в шотландские горы. Я тоже чужая.

— Если бы у меня было свое дело, печатня… — мечтательно протянул Фергюс. — Тогда бы ее мать прислушалась к моим просьбам. А так я никто — пришлый, оборванец, преступник, пропащий человек.

Он потупился.

Я успокаивающе коснулась его руки.

— Фергюс, не расстраивайся. Дело поправимо. Мы помозгуем вместе с Джейми и что-нибудь выдумаем. Ты говорил ему о своей беде? Он не откажется помочь.

Странно, но парень испугался и принялся умолять меня молчать.

— Нет, пожалуйста! Месье ничего не знает, и не говорите ему об этом! Он и так сейчас занят.

Это правда, Джейми был занят как никогда. Но зачем же так кипятиться? Пообещав держать язык за зубами, я предложила Фергюсу проводить меня в дом — было уже холодно стоять на улице так долго.

— Спасибо, миледи, но не сейчас, — отклонил он мое предложение. — Меня даже к овцам пускать не стоит.

Француз снова вздохнул и пошел по направлению к голубятне.

По странному совпадению, Дженни была в гостиной. Она разговаривала с братом. Наверное, тоже побывала на улице, потому что от ее платья исходил бодрящий морозный запах, а щеки разрумянились.

— Эуон-младший седлает Донаса. — Она хмуро оглядела брата. — Ты можешь добраться до конюшни или тебе помочь?

Джейми пялился на нее.

— Все я могу, и ходить, и скакать, но зачем это все? Я не намерен никуда выезжать сейчас.

— Ты что, не слышал, что он собирается сюда? Эмиас Кетрик вчера был у нас и говорил, что Хобарт направляется к нам, покинув Кинуоллис. — Дженни взглянула на каминную доску, где стояли часы. — Он появится здесь через час, если выехал сразу после завтрака. Или даже раньше.

Джейми сдвинул брови и, положив голову на спинку дивана, смерил сестру взглядом.

— А ты слышала, что Хобарт Маккензи мне не страшен? — холодно поинтересовался он. — Я не буду бежать от него, словно трусливая собака!

Дженни вскинула брови и в свою очередь подбавила льда в голос.

— Хорошо. Лаогера тоже не представляла опасности. Ты ее тоже не боялся, а что теперь?

Кончиком прямого носа она указала на перевязку.

Джейми скривился.

— Ну да, не боялся. Откуда мне было знать! — защищался он. — Но, Дженни, сколько осталось на руках у хайлендеров огнестрельного? У курицы зубов будет побольше. Или ты воображаешь, что Хобарт ворвется сюда и пристрелит меня из моего же пистолета? Не смеши.

— Зачем ему пристреливать тебя? Только тратить порох. Ты надулся, как глупый гусь! Он перережет тебе горло, вот и все!

Джейми забавляла такая перспектива и такое сравнение — он засмеялся. Воспользовавшись тем, что Дженни обиженно дуется, я спросила обоих:

— Из-за чего весь сыр-бор? Хобарт Маккензи — это кто?

Джейми сощурился, как довольный кот.

— О, англичаночка, Хобарт — это брат самой Лаогеры. Но чтобы он перерезал мне горло, так это очень сомнительно.

— Он живет в Кинуоллисе. Лаогера известила его… об этом. — Дженни обвела рукой комнату. Судя по жесту, получалось так, что Хобарт знает о Джейми, обо мне и о Дженни, то есть обо всей той истории, которая разыгралась в Лаллиброхе при нашем участии. — Теперь мы ждем его здесь.

— По мнению общества, Хобарт просто обязан вызвать меня на дуэль за поруганную честь Лаогеры. Ну или просто прирезать, как уже было сказано.

В данном случае нельзя было не признать правоту общественного мнения. Мы с Дженни не считали, что поездка Хобарта в Лаллиброх может быть забавной шуткой, а Джейми улыбался от уха до уха.

— Джейми, Хобарт тебя не волнует?

— Нет, конечно! — разозлился он и продолжил отпускать шуточки по адресу задерживавшегося брата Лаогеры: — Дженни, скажи, что Хобарт Маккензи не может даже свиньи зарезать — вечно сам порежется!

Дженни не оценила шутки и не засмеялась, но, поразмыслив, сказала, что Хобарт не может тягаться с Джейми и что Джейми хватит и одной руки, чтобы защититься.

— Ну а если ты убьешь его? — встряла я.

— Тогда его похоронят, — ответствовал Джейми, удивленный моей незадачливостью.

— О да, братец, тогда тебя повесят служители английской короны! — стращала Дженни. — Или отправишься опять куковать в свою пещеру, а Лаогера и все ее родственники будут обшаривать каждый куст. Думай, что делаешь: может начаться кровная вражда!

Джейми лукаво глядел на сестру. Я видела, насколько они похожи, причем и внешне, и по характеру.

— Я думаю, что неплохо было бы позавтракать для начала, — смиренно протянул он. — Или надеешься, что я оголодаю и тогда могу прятаться в любой лаллиброхской щели, пока здесь будет ее братец?

Дженни молчала, борясь с раздражением. Тонкие ноздри раздувались, но полноватая нижняя губка уже растягивалась в улыбке. Так заканчивались почти все семейные сцены между Фрэзерами: долгие препирательства сменялись шутками.

— Да, ты прав, пожалуй. Если бы можно было припрятать тебя где-нибудь в церкви, но я не дотащу тебя туда.

Она повела плечами.

— Делай что хочешь. Только не трогайте мой турецкий ковер, пожалуйста. Договорились?

Джейми осклабился.

— Ну разумеется, сестренка. Я заверну его труп во что-нибудь другое.

— Дурак, — незлобиво сообщила она. — Джанет принесет тебе кашу.

Зашуршали многочисленные юбки, и она исчезла.

— Эуон седлает Донаса? — вспомнила я. — Да ну, этого не может быть. Неужели это тот Донас, которого ты привез из Леоха?

— Англичаночка, успокойся. Это внук того Донаса. Когда он околел, мы стали называть всех гнедых в его честь.

Я подошла к нему, с тем чтобы осмотреть руку.

— Здесь больно? — Я видела, что он морщится, если пощупать руку выше раны.

Да, хвала волшебному пенициллину: краснота сходила на глазах, а еще вчера больно было касаться и других участков кожи.

— Так, более-менее. — Джейми пытался выпрямить руку. — Ничего, но на голову встать не смогу.

Я улыбнулась такой оценке собственного состояния.

— Да и не нужно, знай стой себе твердо на ногах. А… Хобарт точно не…

— Точнее некуда. Я уверен, — заверил он. — Но позавтракать следует в любом случае. Вдруг это будет мой последний прием пищи?

Джейми никогда не терял присутствия духа. Я любила его и за это.

— Ладно, раз Джанет не идет, схожу сама. — Успокоившись, я вышла в холл. Чьи-то шаги за окном заставили меня остановиться.

Дженни шла к сараю на холме, надвинув на голову капюшон. Мы могли спокойно поговорить с глазу на глаз, уединившись ото всех. Нельзя было упускать такую возможность — когда я еще застану Дженни Мюррей одну? Схватив плащ, я бросилась вслед за ней.

Она уже взялась за дверцу сарая, когда я запыхтела сзади. Дженни услышала, что кто-то догнал ее, поняла, зачем я пришла, выпрямилась и взглянула на меня. Она была готова говорить со мной.

— Нужно предупредить младшего Эуона, чтобы расседлал лошадь. И достать лук из погреба. Идем?

— Да.

Ветер пронзал насквозь, и я укуталась поплотнее. Мы вошли в теплую конюшню. Здесь царил полумрак и доносился запах, какой обычно исходит от лошадей, смешивавшийся с запахом сена и навоза. С непривычки я ничего не видела и стояла, подпирая дверь, ожидая, что через какое-то время смогу видеть в темноте, но Дженни время не требовалась. Видимо, она не раз входила сюда и выработала сноровку.

Ее шаги остановились у соломенной кучи, где восседал Эуон-младший. Он спал, а когда почуял неладное, вскочил, моргая.

Его мать оценивающе посмотрела на него, а потом на стойло, в котором стоял Донас, жующий сено. На нем не было ни узды, ни седла.

— Я наказывала тебе оседлать Донаса. Ну, что скажешь в свое оправдание? — сурово спросила она.

Пряча глаза, Эуон поднялся с кучи.