Кажется, было мне лет восемь, когда случился у меня приступ аппендицита. Бывает так: кто-то до смерти спокойно носит в себе этот отросток, а меня совсем юным чикнули. Ужас тех дней ничто не переплюнуло за всю остальную жизнь. Я остро помню перепуганное лицо матери, чужих холодных людей в белых халатах. Меня куда-то везут, я лежу с жаром и понимаю — меня будут резать. В меня воткнут нож! От страха хотелось реветь — и я ревел. Но ничего не помогало. Двери регистратуры закрылись за мной. Там, за ними осталась моя плачущая мамочка, осталось всё, что дарило мне радость. Меня же влекут в мир страха и ужаса. Здесь никто (никто!) меня не любит, я никому не нужен, мне намерены причинять страшную боль. Я лежал на больничной койке с сырым матрасом и колючей простыней, и мне хотелось умереть от чувства обреченности. Ничто в целом мире не сможет остановить то, что происходит! И мне остается только ждать и бояться.

…Все ужасы детства снова радостно заполонили мой разум. Словно, никуда они не исчезали, а лишь тихонько ждали в уголке своего звездного часа. Причем, маленький я еще мог надеяться на то, что после страданий и мучений меня все-таки ждет мир любви и радости, мир, наполненный близкими людьми. А здесь… если верить бородачу Месропу, я обречен быть в этом кромешном аду всегда. По крайней мере, пока не сдохну.

Разум отказывался признавать свершившийся факт. Сумрачная картинка, странная вонь, душная жара тропиков — всего этого не могло быть! Но было, как и многое другое. Я снова лежал в неудобной сырой постели, укрытый какой-то колючей тряпкой, а нутро мое вымораживал огромный кусок льда обреченности.

Как я в нее попал?

Ах да… Доли секунды непонятного колдунского перехода — и вокруг вдруг резко приглушили лампочки, врубили батареи, открыли дверь бани, да насыпали кринжового антуража. Я — новый, пока еще непонятный мне я — сидел на каком-то камне. Передо мной достаточно просторное помещение, но размеры его оценить трудно. Отблески света факелов и лампад таили интригу, стен толком не видать. Видно какие-то разрисованные колонны в центре, таящихся в полумраке неведомых существ… Людей?

В деталях я разобраться не успел, так как тело мое начало заваливаться вперед, ибо, как и предупреждал Месроп, разум мой им толком не владел. С ужасом я увидел, что сидел не просто на камне, а еще на каком-то постаменте со ступенями. Тоже каменными. Чтобы не грохнуться всем телом, я вскинул вперед руку… попытался вскинуть. И дело не в неуправляемости! Я с ужасом разглядел, что правая рука моя была маленькая, тощая, какая-то вся кривая… Она вяло подергивалась, и от этого зрелище становилось еще ужаснее. Это была моя рука! Моя новая кривая усохшая рука! Рука инвалида.

Я безвольным кулемсвалился на камни (по счастью, обратным эффектом неуправляемости стала почти полная болевая нечувствительность). Снизу успел рассмотреть, что камень, на котором я восседал, был сидением. Массивным, украшенным резьбой.

«Неплохо так», — успел мельком оценить я. Но тут ко мне из полумрака кинулись люди. Или это были черти? Я же оказался ни в каком не в прошлом, а в самом обычном аду. Бросившиеся ко мне… существа были смуглы, косматы, и каждый по своему уродлив. Почти все полуголые, тела то ли расписаны, то ли растатуированы. У одного в руках была дубина. По крайней мере, мне так показалось.

— Нет! — заорал я в ужасе, но из глотки с трудом выползло лишь болезненное сипение.

Мое тело (мое?!) оказалось абсолютно бессильным перед ними. По счастью, это было не нападение. На лицах… все-таки людей читался страх. Не участие ко мне упавшему, а именно страх — это я точно разглядел. Их грубые грязные руки начали бесцеремонно меня ощупывать, а у меня не имелось сил отстраниться. Дикари галдели наперебой, заглушая друг друга. Мои уши были туго набиты ватой, однако, я очень быстро осознал, что не понимаю ни слова. Какой-то булькающий, квакающий и совершенно незнакомый мне язык.

И вот тут, только тут настоящий ужас заполонил всё мое нутро, превратившись в огромный кусок льда. Это катастрофа! Я захватил тело, которым не могу управлять, и не могу даже словом перекинуться с местными. Мой разум — единственное оружие, что я смог взять с собой в эту жуткую реальность — совершенно беспомощен. Я ничего не знаю, не понимаю. На каждом шагу меня поджидает провал и смерть!

Мычание, полное боли, изверглось из моего рта, тело вяло задергалось: то ли само, то ли разум принялся дергать «рычаги управления» — грубо и неумело. Окружающие приподняли меня за руки, за ноги. Попытались поставить вертикально, но я тряпичной куклой поплыл вниз. Тело поддержали. Дикари растерянно замерли, глядя на меня и не понимая, что делать. Наконец, кто-то отдал гортанную команду — и меня поволокли куда-то.

Еще более темные коридоры, крутая лесенка, дверной проем, завешанный расписными тряпками — и вот я в относительно небольшой комнате. В центре — бесформенная груда чего-то. А нет — это постель. Меня аккуратно уложили на груду, накрыли тряпкой и удалились, что-то тихо бормоча под нос. Под десяток носов.

Бессильный, онемевший я лежал на неудобной постели и силился переварить кусок ледяного ужаса. Сил явно не хватало. Обреченность сжимала мне горло. Страх убивал остатки воли.

В это время в комнату пробралось чудовище.

Ну, простите! Я действительно на миг так подумал, когда шторки заколыхались, и в щель протиснулась огромная уродливая морда. Ядовито-яркая, оскаленная, вся в крови. А глаза — жуткие. Мертвые. Они-то первым и выдали — маска это. Чертовски искусная и страшная маска. Безжизненные глаза «уставились» на меня. Что-то зашелестело, застучало, зазвенело — и в комнату зашел щуплый мужичок. Весь обвешанный странным, с какой-то скалкой в левой руке, и дымящейся плошкой — в правой. Помахивая дымком, он начал выписывать скалкой замысловатые вензеля.

— Буль-Цоль-Коль-Моль-Ква! — непонятно закудахтал он и давай тыкать в меня скалкой.

Я задергался, хоть, выходило и слабо. Однако, за дымок мужичка мысленно поблагодарил — хоть какой-то приятный запах появился в этом коктейле. Мужик (шаман? местный медработник?) меж тем неистовствовал со своей скалкой. Старался за совесть — видно было сразу. Мне до сих пор не прилетело только каким-то чудом.

«Давай, мужик, старайся! — взывал я к нему. — Наколдуй мне ваш язык в голову!»

Глупо, конечно. Да только в моей ситуации печальной за любую соломинку будешь хвататься. «Медработник» тоже решил, что глупо. Или процедура лечения закончилась. Помахав на прощание плошкой, он пополз к выходу и забормотал что-то под нос. Что-то удивительно похожее на то, что бормотали люди, приволокшие меня в эту… опочивальню. Видимо, так положено со мной прощаться. Вернее, с тем, чье тело я занял.

А вообще мужику надо сказать спасибо. Очень нужна шоковая терапия для того, чтобы вывести меня из ступора. Сначала маска эта жуткая, потом комические кривляния: меня сунули сначала в лед, потом в огонь, чтобы я забыл вкус горького.

Мозг встряхнулся… Мой «новый мозг». Ладно, потом будем пытаться шутить, а сейчас надо собраться с мыслями. Проанализировать. Самое трудное — принять этот удивительный факт. Я переместился! Тело явно чужое. И время, похоже, чужое. И люди — вот уж точно чужие! Разум сходил с ума, объяснений не было. Чудо — и всё тут.

Ну, что ж, давайте так и запишем. Я прикрыл чужими веками чужие глаза и занялся аутотренингом.

«Чудо есть… Чудо случилось с тобой… Тебе выпал шанс…»

Фразы формулировались с трудом, но постепенно я собрал их и повторял их раз за разом, покуда мысли не стали привычными, очевидными. Затем открыл глаза и снова уставился в подкопченный потолок.

«Ладно. Что мы имеем? Игра оказалась реальностью. И правила вроде как соблюдены, да только банкую здесь не я. Хотел правителем стать? Сидеть в каком-нибудь Версале, хрустеть французской булкой и молиться, что ты Людовик не того номера, которому голову гильотиной отрежут? Формально не обманули. Мое тело явно принадлежит какому-то местному владыке. Камень тот резной, с которого я грохнулся — это что-то типа трона. На ручках носят, под нос почтительно бубнят. Поздравляю! Ты теперь владыка какой-то деревни! Император кучки дикарей!.. Жесть. Это ведь ни нормального сортира, ни газеты по утрам, ни балов хоть каких-нибудь. А вместо образованного лейб-медика — мужик со скалкой».

С тоской я повернул голову и уставился в узенькое окошко. Там зеленело что-то необъятное и бурнокипящее. Что-то совершенно чужое. Джунгли.

«Дальше: захотел ты готовое местное тело, выжившее среди всех местных бед и болячек. Получил! Всё по ТЗ, как в договоре „прописано“. Но только тело. Никаких тебе знаний, пониманий! А здесь все говорят и думают по-иному. И понять их нет никакой возможности. Один неверный шаг — и положат меня под гильотину. Хотя, куда там? Судя по этим рожам, будут меня потрошить каменными ножиками долго и со вкусом».

Что-то опять стало до ужаса тоскливо. Невольно полезли в голову мысли о самовыпиле. Проще пролезть в тесное окошко да головой вниз — чем дальше мучиться. Правда, не факт, что за окном достаточная высота для суицида.

«Погоди-погоди, Михаил Николаевич! Давай уж до конца, коли начали! Просил ты тело не слишком молодое и не слишком старое. И получил, как по заказу. Судя по коже, я достаточно молод. И конечности присутствуют. Только вот самая важная из них — правая рука — это какая-то отвратительная неработающая культя!».

Вот это, конечно, был самый подлый ход с их сороны. Так прицепиться к моей формулировке и так меня наколоть! Не знаю, кто были эти… существа, что подослали ко мне Месропа, но видно, что им сарказм не чужд.

Единственное, с чем не обманули, так это со слабостью. Околошизофренические собеседники сидели в голове и охотно ввязывались в диалог.

«А ведь, если я тут сразу не помру, мне только с ними и получится общаться. Так и до настоящей шизофрении недалеко».

Кто-то в моей голове нервно хихикнул и стих.

Грустный получался анализ. Неутешительный. Но хоть что-то хорошее в моей ситуации есть?

— Я еще живой, — с трудом выговорил мой непослушный рот. Губы и язык неуклюже ворочались, выговаривая непривычные сочетания звуков. Я же с ужасом вслушивался в совершенно чужой голос и корявое произношение. Одно дело — осознать теоретически факт смены тела, и совсем другое — проникнуться этим полностью.

А занавески на двери снова заколыхались.

Нет, на этот раз не чудовища. Скорее, даже наоборот. Одна за другой в комнату вошли две девушки. Совсем молодые. Вошли, низко склонившись, прошли, что называется, по стеночке. Я невольно принялся их разглядывать, тем более, что юные дикарки особо ничего не скрывали. Пара символических тряпочек, да несколько простеньких браслетов на руках. Конечно, девчонки были так себе. Не толстые, но какие-то оплывшие, сутулые. Груди крепкие девичьи, но не округлые, а конусовидные. Волосы густые, черные и чем-то обильно смазанные. Словно, салом. Ну и росписи: по телу, по лицу. Как-то дико это всё.

«Однако, на девок засматриваться у тебя энтузиазм не пропал, господин император деревни!», — раздалось из-за одной из дверей в моей голове, и я с силой пнул по ней мысленным сапогом.

Девчонки, меж тем, медленно приближались к моей постели. О нет! Конечно, нет. Ничего такого. У одной в руках был кувшин, у другой — широкое блюдо или поднос. На последнем покоилась расписная миска. Рядом на широком зеленом листе лежал какой-то разваренный вытянутый корнеплод. Опустив глаза в пол, девушки подошли совсем близко, опустились на колени и поднеслиподношения (я могу это действие описать только так: нарочито тавтологически). Посидели. Я максимально реалистично отыгрывал ветошь — даже не шевелился. Неуверенно переглянувшись, девчонки встали, отступили на шаг, но упорно продолжили чего-то ждать.

«Да что вам нужно?» — взвыл я про себя.

Сконцентрировался. Разум начал посылать всякие разные сигналы телу. Левая рука вяло, но отозвалась. Я пошевелил пальцами, сжал кулак — вышла какая-то куриная лапка. Но уже хлеб! Медленно выпростал руку из-под «простыни», с трудом поднял в воздух и махнул кистью от себя.

Убирайтесь, мол, девки! Не до вас великому владыке.

Жесты отнюдь не такой универсальный язык, как о нем пишут в книгах. Слишком много на них наложено культурного, специфического. Но самые базовые движения — движения действия — понятны на интуитивном уровне.

И девушки подтвердили мою теорию. Пару мгновений на их лицах появилось недоумение, но служанки покорно склонились и вышли, пятясь раком. Эти, кстати, ничего не бормотали под нос. Странно.

Я занялся доптестированием тела. Повертел шеей. Согнул ног в коленях — правая пошла гораздо хуже. Попыталсяподнять их в воздух, но сил уже не хватило. Поворочался, попытался повернуться на левый бок. На правый. Очень плохо, но сделать это получилось.

— Ну, давай! — выдохнул я, перевалился на живот и пополз к еде.

Поверьте, человеку с атрофированной правой рукой, у которого и остальное тело еле работает, это было испытание. Но передо мной был первый вызов, которому я как-то мог противостоять! И даже испытал кроху радости, когда смог добраться до девчачьих даров. Махонькая, но победа в партии, где пока мне ставят шах за шахом.

Взялся за горлышко кувшина, только поднять его не смог. Подтянул к нему морду лица и принюхался: у воды определенно был какой-то легкий запах. Пить хотелось жутко. Я медленно наклонил сосуд на себя, присосался к горлышку. Сделал два больших глотка, пролив вокруг себя вдвое больше. Ну что — неприятно теплая, застоявшаяся вода. Надеюсь, не сдохну.

Переполз к подносу. В миске находилось что-то вроде каши. Вернее, какой-то отварной крупы. Отварной до состояния клейстера. Причем, «каша» была густо замешана с чем-то бурым, неоднородным. Мой желудок, уже слегка управляемый разумом цивилизованного психолога, не вылезающего из эстетских кофеен, судорожно сжался. Пришлось глубоко продышаться, после чего я осторожно понюхал содержимое миски. Несло чем-то кислым и горьким одновременно, а не ароматами масла и молока.

«Не, — поморщился я. — Не настолько сильно я голоден».

Левая — относительно здоровая — рука потянулась к вареному овощу. Еще теплый. Поднес к лицу один кусок и подозрительно обнюхал. Вообще ничего не почуял.

«Вода б такой была!» — пробурчал я и, затаив дыхание, укусил. Однородная масса была хорошо проварена, но совершенно безвкусна. Соли нет! Вот с солью я бы это поел с удовольствием! А так… а так поем без удовольствия. Надо же хоть что-то в себя закинуть.

Дожевал пресный корнеплод, запил парой глотков затхлой воды и откинулся обратно на спину. В комнате стало совсем темно. За окном вечерело, но солнце еще точно не зашло. А в помещении был кромешный полумрак. Никогда не задумывался о том, как же люди жили без банальных лампочек! Одну такую не заменит десяток факелов. Может, и сотня. Здесь всюду царила тьма, а люди отвоёвывали у нее жалкие клочки освещенного пространства.

Для меня же тут вообще ничего не отвоевывали! Зачем этому полудохлому свет? Без ночника обойдется. Тем более, что полумрак мне не сильно и мешал. Вот же блин! Я только сейчас понял, что никогда в жизни не видел мир так ясно, сочно, в деталях. Хоть в чем-то мне повезло с этим телом: у пациента было просто превосходное зрение. Конечно, насколько его мог оценить я — человек с наследственной близорукостью, привыкший видеть мир в тумане с самых ранних лет. Теперь же! Теперь я вглядывался в полоток и видел трещины в штукатурке, зернистые разводы копоти. Разводы слегка кружились в странном беззвучном танце, потолок медленно уходил в небо…

— Я еще живой, — шептали мои губы, когда глаза сомкнулись, и сон тихо кутал уставший разум.

— Нееееет… — отчаянно застонал я, когда открыл глаза и не увидел привычной квартиры, стола с ноутом, стильных шторочек на окне. Осознание утраты родного мира с прежней силой навалилось на меня.

«Это не сон, господи! — возопил я всуе. — Ну, за что!?»

Попытался проговорить вчерашнюю мантру, но теперь это совершенно не помогало. Мне снился дом, снилась счастливая прежняя жизнь — а тут ее резко отняли, сунули в мерзкий гадюшник… Я натянул простыню на голову, только бы не видеть окружающее меня паскудство.

Но жизни плевать на твои страдания. У жизни свои планы. Вот и сейчас я не смог сконцентрироваться на глобальных несчастьях: жутко хотелось в туалет. По большому — умеренно, а вот по маленькому — хоть заливай всё вокруг!

Спустил тряпку, повернулся, приподнялся на руках и тут же рухнул. Совсем забыл, что вместо правой руки у меня скрюченное недоразумение. Да как мне жить с ней?! Зарычал с досады, сел в постели, оперевшись на левую руку и огляделся. Вообще, в комнате вдоль стен стояло много разных вещей: сундучки, полочки с мелкой утварью. Но я искал конкретную вещь — ночной горшок. Я точно где-то читал или видел, что древние короли гадили в изысканные фаянсовые горшки. Увы: в моих апартаментах ничего подобного не обнаружилось. И вчерашние кувшин с подносом унесли — а я уже был готов и туда отлить!

Кряхтя и постанывая, поднялся на ноги. Голова резко закружилась, я спешно оперся рукой на стену, понимая уже, что мне поможет только левая. Ноги были словно «отлёжанные», всё норовили сложиться, но старанием и волевым усилием их уже можно было заставить двигаться. Правая, действительно, работала чуть хуже — мне вчера не показалось. Похоже, моему телу когда-то сильно досталось — и досталось правой стороне. Рука вообще почти перестала расти и функционировать, нога пострадала в меньшей степени. Мне даже показалось, что она чуть короче левой.

Однако философствовать было некогда. Я прицелился на окно, понял, что не «дострельну» — очень высоко. Оставалось идти наружу и… как-то решать вопрос. Ссаться в постель, как немощный, я отказывался категорически.

Было страшно. Страшно идти на первый контакт с дикарями. Что я им скажу, как покажу? Показать-то можно… но не будет ли выглядеть странным, что владыка жестами объясняется?

Верно говорят, что нет более целеустремленного человека, чем тот, кто хочет в туалет. Отбросив рефлексию, я по стеночке двинулся к занавеси. Выглянул в темный коридор — там тут же всполошно вскинулась какая-то тетка. Вытаращилась на меня, потом опомнилась, скрючилась в позу почтения. Я еще мучительно размышлял, как к ней обратиться и поведать о своих нуждах… а оказалось это и не требуется. Тетка взяла меня под локоток и, что-то успокаивающее бормоча, повела во тьму переходов. Шагов тридцать — мучительных, неуверенных шагов — и мы оказались перед маленькой клетушкой из кирпича, которую даже не стали штукатурить. Дырка в полу и наклонный желоб, ведущий вниз, не оставляла сомнений в функциональном назначении этого домика кума Тыквы. Отстранившись от моей спасительницы, я прошел внутрь. И понял, что у клетушки не было ни двери, ни шторочки. А тетка стояла напротив в почтительной позе и не сводила с меня глаз (хоть, это и было трудно сделать).

«Вы что, мадам, наладились лицезреть весь процесс?» — округлил я глаза, не зная, как еще показать свое… несогласие. Женщина всем своим видом показывала, что не понимает моих намеков. Ну… ок. Я планировал сразу оба дела сделать, но можно обойтись и маленьким. Отвернусь от нее и совсем не буду стесняться. К тому же, не факт, что мои непослушные ноги удержат тело на корточках.

Я отвернулся и принялся одной рукой распутывать кусок ткани, которым были обмотаны таз и промежность. Выходило плохо, я толком не понимал, как оно намотано. Дергал, дергал — и вдруг почувствовал ее ладони на поясе. Тихим, успокаивающим движением она погладила меня по боку, потом плавно распутала ткань. И… и такой покой снизошел на меня! Впервые с момента попадания в этот треклятый мир мне стало спокойно. Никакого смущения, равно, как и никакой похоти. Только ничем необъяснимое чувство защищенности. Опоры.

Мне показалось, что это была реакция тела. Которая передалась уже на мой разум. А женщина эта — видимо, очень дорогой для бывшего владыки человек. Вряд ли мать, больно сильно приходилось ей кланяться передо мной. Возможно, кормилица, служанка, что вырастила его с соплячьего возраста. Заботилась о нем, любила. И тело это помнило. Даже мне передало остатки теплых чувств.

«Спасибо тебе, женщина», — едва не всхлипнул я от всех подкативших к горлу чувств. Чего-чего, а чужого тепла мне сейчас очень не хватало.

Ощущение оказалось пронзительно ярким, но мимолетным. Исчезло прикосновение — пропало и ощущением тепла. Я смущенно сделал свои дела и поковылял назад, стараясь на этот раз запомнить дорогу. Понадеялся, что сейчас меня поведут в местный аналог ванной — но нет, я снова попал в свою клетку. Там уже стояли еда с питьем. На этот раз только миска с прежней подозрительной кашей. А жрать, как назло хотелось нестерпимо! Поковырялся маленькой лопаточкой, вздохнул и, стараясь не вдыхать «аромат», сунул первую пайку в рот. Клейстер с комочками. Разжевал его, как мог — и поскорее проглотил.

«Что дальше?» — донеслось из-ментальных дверей в моей голове.

А что дальше… Похоже, буду лежать, жрать и испражняться. Пока меня на кол не посадят. Или как тут у них принято с одержимыми демонами обращаться?

— Сейчас время лежать, — произнес я негромко. Вышло достаточно свободно, без напряжения. Тело всё лучше слушалось меня.

Однако грандиозным планам не суждено было сбыться.

Он был первый, кто вошел в мою комнату без поклона. Мужчина. Крепкий. Смуглый. С перьями на голове, которые торчали из диадемы красивым полукругом. В расписном переднике и обильными крашениями по рукам, плечам и шее. Глянул на меня — у меня аж сердце зашлось. Бешеные глаза. Лицо спокойное, а вот глаза.

Человек встал передо мной, широко расставив ноги, и что-то отрывисто произнес. Обращался он даже не ко мне, но я узнал гортанный голос, что вчера велел людям поднять меня и волочь из темного зала в спальню.

В комнату, явно следуя команде властного гостя, уже вбежали вчерашние девушки. Склонившись гораздо более старательно, чем накануне. Не тратя времени, служанки (рабыни?) начали доставать отовсюду какие-то сундучки, мешки и еще непонятно что. Меня вежливо, но непреклонно поставили на ноги (я уже мог не опираться на стену). Намотали на тело какой-то изысканный передник — еще более яркий, чем у того мужика с замашками хозяина. Сложили его какими-то мудреными складками и притянули толстым поясом, расшитым бисером. Уложили тяжелое оплечье с неизвестными мне драгоценными камнями. Какие-то бусы, какая-то тесная шапочка, даже в уши вставили резные фигурки (у меня, оказывается, в ушах дырки огромные — любой палец пролезет!). Поверх всего на плечи набросили накидку: ткань сверху очень искусно утыкана маленькими яркими перышками. Безумно красиво, но носить крайне неудобно. В завершении на обеих руках, даже усохшей, застегнули широкие браслеты из зеленоватого камня.

Меня готовили, как видно, напоказ. Что того слона. По улицам будут водить? Или еще какая нужда?

Мужик-Хозяин придирчиво осмотрел меня, хмыкнул, а потом мотнул головой в сторону дверного проема: иди, мол. Длинные острые стрелы перьев на его диадеме смешно качнулись. Но вот мне было совсем не смешно. Нет, мне было, пипец, как страшно! Меня ведут к людям! Сейчас надо будет что-то делать, а я ни сном, ни духом…

Ноги сделались ватными и начали подгибаться, девчушки-помощницы спешно кинулись поддержать своего горе-«императора». Может, закосить? Плюхнуться в падучей, показать, что я «самый больной в мире человек»? Но Хозяин так зыркнул на меня, что ноги тут же начали переставляться, увлекая мое тело к выходу. К ужасу, провалу и гибели. Стало нестерпимо холодно.

В коридоре я растерянно замер: а куда идти? Пока я изучил только один маршрут — до туалета. Мужик, как назло, шел сзади. Тяжело дыша, я оперся о стену, имитируя слабость и выигрывая время. Легкий толчок в бок — неприятно, но я понял, что нужно идти налево. То есть, мы точно наряжались не для сортира. Пока я неуверенно шагал вперед (по счастью, развилок не было, только дверные проемы в другие комнаты), Хозяин подобрался сзади и негромко стал мне что-то наговаривать на ухо. Это явно были указания. И очень важные!

«Блин, мужчина, я даже готов вас слушаться! Всё, что угодно! Но я нифига не понимаю!» — хотелось разрыдаться от бессилия. У меня даже мозг скрипел от напряжения — так старательно вслушивался я в тихую речь. Но даже отдельных слов не мог разобрать, одно сплошное ква-ква-цок-цок-буль-буль.

Хозяин не забывал подталкивать неуверенного «императора». Было неприятно, но зато я шел верной дорогой и почти не сбивался. Миновал смутно знакомую лестницу… и вот он и зал. Тот самый. Только людей поболе. Мой сопровождающий резко отстал. Я обернулся — а он, гляди-ка, скрючился в поклоне, и бочком-бочком вдоль стеночки.

И я стою — словно канатоходец на веревке. Только я нифига не канатоходец. И стоять нельзя — грохнусь.

«Нельзя стоять!» — рявкнул я сам себе и сделал шаг. К трону, конечно. По залу прошелестел совокупный вздох… Видимо, восторга. Все же вчера видели, как владыку корчило на полу. А тут идет! Царственными ножками!

Надо еще увереннее. Я широкими шагами поднялся к трону и уже почти сел на него. Хорошо, с управлением телом возникла заминка. Но за это время «к сцене» выбрался водянистый толстяк. Часть головы у него была гладко выбрита, а оставшиеся волосы вымазаны то ли глиной, то ли какой-то жирной краской. Он подошел к резному постаменту неподалеку и поднял на руки… ну, видимо, корону. Богатый головной убор с кучей перьев в разные стороны — интересная икебана. В свете факелов явно блеснуло золото. Толстяк подошел ко мне и торжественно водрузил сие произведение на мою голову. Попыхтеть, конечно, пришлось — я теперь парень рослый. После Глиняный Толстяк склонился в уже знакомом поклоне и протянул обе руки перед собой в направлении трона.

Ну, это понятно.

Я осторожно воссел, вызвав очередной вздох толпы. Им хоть пальчик покажи… На императора тут, похоже, ожидания заниженные. Хотя, если показать им пальчик правой руки — это реально всех поразит.

Незаметно к подножию трона вышел мой утренний гость. Коренастый Хозяин ловко развернулся перед Глиняным и что-то торжественно начал вещать. Я ясно видел, каким ненавидящим взглядом окатил его спину толстяк, но промолчал. Окружающие люди что-то закудахтали, по одному стали подходить к «моему величию», изысканно кланялись, что-то говорили, протягивали в мою сторону руки, а потом уходили в полумрак, бормоча знакомые уже фразы. Я поначалу кивал каждому, но потом понял, что делаю что-то не то. Не императорское это дело — раздавать кивки каждому встречному.

Кстати, подходили к трону не все. Я увидел женщину, частично седую, с невероятно сложной прической, чересчур полную в верхней половине тела, что делало ее неказистой. Она стояла сильно справа от меня и постоянно косилась в мою сторону. Но ничего не говорила, не кланялась. Кстати, это был самый одетый человек из мною виденных: всё тело матроны было закутано расписной тканью. Также неподвижно стояли мужчины с увесистыми палками в руках. Палки непростые — утыканные чем-то острым и блестящим. Стеклом? Камнями? Все они были в серых стеганках без рукавов, надевавшихся через голову. На головах у них были деревянные ободы с нащечниками, а сзади из каждого обода вверх торчал пучок красных волос. Похоже, это стража. Кстати, один такой мужчина стоял совсем безоружным. Но его вид красноречиво говорил, что в этом зале самый опасный — как раз он. И даже палка ему не нужна. Всё лицо изрезано ровными шрамами, голова крепко сидит на толстой шее — хоть бревном бей, не покачнется. Жилистые руки тоже шрамированы, а татуировок, которые здесь так любят, не видно.

— Тотлай мицок! — раскатисто крикнул Хозяин, воздев руки.

Дождавшись тишины, он зычно затянул какую-то речь. Судя по протянутым вперед ладоням, он явно представлял кого-то. Мой остроперый гость был крайне воодушевлен, его тон всё повышался, словно, в конце он рассчитывал на бурные рукоплескания, переходящие в овации. Увы, местный народ вяло откликнулся на речь Хозяина. В освещенный центр зала вышел новый участник «марлезонского балета». Уже в годах, с покатыми плечами и округлым брюхом. Но самой выдающейся частью его тела был, конечно, нос — просто баклажан какой-то. И по форме и по цвету. Одет в расписной передник, утянутый непомерно широким поясом, который подчеркивал дородное чрево. На плечах накидка с перышками — почти как моя! Но вот на голове ничего, окромя густых волос, стянутых пестрой тесемкой.

Носач поклонился мне, хотя, дон Карлеоне безусловно отметил бы, что он сделал это без должного уважения. На людях даже Хозяин вел себя со мной почтительнее. Разогнувшись, сунув за пояс большие пальцы рук, Носач начал какую-то длинную речь. Я уже перестал вслушиваться в слова, ловил только интонации. Гордость. Самолюбование. Уверенность в себе. Надо было догадаться, что в моем дворце другие особи не водятся. Он что-то явно расхваливал. Кто же это? Посол, восхищенно описывающий свою страну? Купец, рекламирующий свои товары?

Я вздрогнул от строгого взгляда Хозяина. Тот повернулся ко мне и вопросительно вздел густые брови. Оказывается, Носач уже закончил свою речь. И закончил ее вопросом. Все! Все вокруг ждали от меня ответа. Меня прошиб холодный пот. Я не имел представления о том, что отвечать. А имей даже — не знал, как это произнести.

Что делать? Встать и гордой походкой уйти в свою каморку? Сработает? Но Хозяин пригвоздил меня к трону своим пронизывающим взглядом. Он заговорил медленно, раздельно, разжевывая мысль Носача для своего туповатого императора.

— Вема ннцо намо? — спросил он в конце, и так я узнал первое слово местного языка.

«Ннцо». Или. Потому что, говоря первое и третье слова, он выкладывал передо мной свои ладони, сложенные чашкой. Как будто это были чаши весов. Это или это? Выбирай уже, «владыка»! На чашах могло быть что угодно: морковка или лук, сегодня или завтра, мир или война… Но мне почему-то казалось, что здесь всё просто: да или нет. Причем, наверняка «да» это «вема». Люди всегда начинают с согласия, а потом переходят к отрицанию. Так мыслит наш мозг, и различие языков тут вряд ли играет роль.

«Разобрался? — хмыкнули из-за ментальной двери. — А отвечать-то что будешь? Что нет, что да?»

Я нахмурился. Носач явно хотел услышать «вема». А чего хотел Хозяин? А все остальные? Вопрос был явно краеугольным в этой сумрачной банке скорпионов. И главное: а что нужно мне? Не вчерашнему императору деревни, а Михаилу Солодкому! Кому угодить? Под кого лечь? Решения не было. И решение пришло само.

Полуприкрыв глаза, я постарался расслабиться, по возможности освободив тело от своей воли. Точнее, стал прислушиваться к телу. Я вспомнил, как точно обозначило оно отношение к старой служанке, и решил повторить.

— Нна… на, — робко шептали мои новые пухлые губы. Тело не хотело соглашаться. Не знаю, что это было: ответ на вопрос или неприязнь к Носачу или Хозяину. Но это было пока единственное мнение. Осталось либо согласиться, либо пойти поперек.

Я медленно выдохнул.

— Намо! — хотелось выкрикнуть это гордо и уверенно, однако вышло вяло и безэмоционально.

Но бомба взорвалась знатная! Носач выпучил глаза, нахмурился (а нечего тут мне пальцы за пояс засовывать… перед императором!), потом молча развернулся и решительно пошел прочь из зала.

«Вот гад! А где поклоны и бормотание фраз?».

В зале все шумели и галдели, что те чайки на птичьем базаре. Мельком я успел разглядеть, как краем рта криво улыбнулся шрамированный мужик Глыба. Но вся моя радость улетучилась, стоило перевести взгляд на Хозяина. Лицо его было неподвижно, зато черные глаза метали громы и молнии. Склонившись (я практически слышал, как гневно скрипит его тело!), он «почтительно» указал мне руками на выход. Глиняный снял с меня корону-икебану, и я пошел уже знакомым коридором.

А спину мне жгли два луча смерти.

Едва мы уединились, грянула буря. Сильная рука схватила меня за плечо и шваркнула о стену. Какой же он сильный! Или я такой слабый? Хозяин предплечьем вдавил мое горло и что-то тихо и яростно выговаривал мне. Знал бы он, что все его речи утекают впустую! Ну, как впустую: я стоял ни жив, ни мертв. Неужели убьет?! — металась в голове единственная мысль. Я тогда не знал, что Хозяин был последним человеком во всем дворце, которому нужна была моя смерть. Пока же я вяло трепыхался и пытался нащупать левой рукой хоть что-то, годное под определение «тяжелый тупой предмет».

В этот момент из-за занавески появилась женщина. Та самая, грустная и молчаливая, со странной прической, закутанная в ткани. Она тихо вскрикнула, кинулась к нам, ухватила моего угнетателя за локоть, что-то непрерывно вереща неприятным, надтреснутым голосом. Хозяин обернулся, рыкнул и зло оттолкнул тетку от себя.

Да это же моя мать — озарило меня вдруг! Вернее, мать этого… Женщине было очень страшно, она излучала страх, но всё же кинулась защищать свое несчастное чадо. Как могла.

Сейчас женщина сидела на полу с растрепавшимися волосами. Она разревелась, тихо поскуливала и тянула руку к нам, что-то прося у мужчины.

«Ну, понятно, что просит, — осознал я, кривясь от боли в горле. — За кровиночку родную. Ох, женщина, плачьте жальче! Я уже на пределе!».

Слезы матери проняли Хозяина. Он опустил взгляд, что-то пробурчал грубо, потом ухватил меня за оплечье и швырнул куда-то себе за спину. Естественно, я не удержал равновесия и рухнул прямо на свою недоруку. Тело пронзила боль. Что ж, болевые ощущения ко мне тоже вернулись…

Пока я потирал ушибленную куриную лапу, Хозяин подошел к женщине, сжал в крепкой горсти ее спутанные волосы, повернул лицом к себе и начал что-то выговаривать. Периодически тыча в меня толстым пальцем.

«Непонятно, — я старательно смотрел вниз и в сторону, следуя неписанному кодексу бета-обезьяны. — Я „император“. Мать моя — тоже, наверное, „императрица“. Вон и подле трона стояла. Но что-то моя корона тут мало значит. И кто тогда этот мудила, что позволяет себе трепать мать владыки на его же (моих!) глазах? Как мне реагировать? Гневаться? Кликнуть стражу? Кстати, тот генерал Глыба вряд ли пляшет под дудку Хозяина».

Я бы кликнул эту чертову стражу — больно уж сейчас меня бесил Хозяин — да не знал, как это сделать.

Меж тем, злыдень закончил выговаривать и толкнул женщину в мою сторону. Рыдающая и до ужаса некрасивая в этом состоянии «мать» даже не встала. Она поползла ко мне на четвереньках, села рядышком и начала что-то говорить срывающимся голосом. Говорила, говорила, сглатывала слезы, поглаживала мое колено. Убеждала, словно нужно было ребенку укол поставить. «Как комарик укусит — и всё! А потом я тебе мороженку куплю…».

«Женщина, да вы хоть целый час уговаривайте! — вздохнул я. — Не понимаю я ни слова! И рад бы помочь, да никак».

Я, конечно, лукавил. Мне прекрасно было известно, что просила у меня Мамаша, и чего добивался Хозяин. Всего лишь сказать «вема» вместо «намо». Просто согласиться на что-то, чего очень хотел этот мужик. На пару с наглым Носачом.

Всего лишь.

Но ведь у этого «да» наверняка будут последствия! Черт его знает, какие! Это даже не вопрос про пики точеные, тут всё может оказаться намного страшнее. И я печенкой чуял, что ответил правильно. Печенкой и в переносном, и в прямом смыслах. Все-таки телу доверился, когда ответ выбирал. Хозяин — злой. Он наверняка хочет что-то плохое. И давать ему это нельзя. Только вот, с другой стороны, я в его власти. Не знаю, насколько, но он явно не в первый раз орет на своего «императора». Швыряет его, как кутенка. Может быть, разумнее уступить?

Всегда приятно, когда тебе мешают сделать сложный выбор. Да, это не спасение: принятие решения всего лишь откладывается. Но кто не любит отложить неприятное на потом? Вот и я вздохнул с облегчением, когда в комнату снова вверглось «чудовище». Мой давешний Медработник был не один, а сразу с четырьмя подельниками. Те тоже были в масках (правда, заметно попроще). По старой доброй традиции местного здравоохранения, они энергично окуривали всё вокруг дымком из плошек. Зато скалок «медбратьям» не полагалось — это была прерогатива старшего.

Рекомый старший, что-то напевая и нетерпеливо припрыгивая, устремился ко мне, ухватил за здоровую руку и резко поднял на ноги. Всей пятеркой меня принялись окуривать под заунывные песенки. Хозяин лезть в происходящее не стал, я понял, что у местного клира тоже есть своя власть, куда даже мой персональный деспот лезть не решается. Шаманыши поправили на мне все одеяния и украшения — и снова куда-то повели.

Знакомые коридоры, знакомый зал… но меня ведут дальше! Нестерпимый яркий свет ударил меня по истомленным сумраком глазам — я впервые в этом мире вышел под жаркое тропическое солнце. Встал, закрылся было ладонью, но один из шаманышей быстро одернул мою руку. Они уже взяли меня в коробочку и подвели к еще одному трону.

Я жадно вертел головой, оглядывая новый мир. Справа от меня (это был юг) кучками налеплены глинобитные серо-желтые домики, которые плавно уходили в гору. Слева (соответственно, на севере) такие же домики плавно спускалиськ неширокой мутной реке. Всё это перемежалось изогнутыми кусками полей и огородиков, пучков деревьев. Типичная деревня, вплетающая свою плоть в окружающую местность.

А прямо передо мной находилась небольшая желтая площадь, на которой бушевала толпа.

Они окружали площадь неровным кругом — сотни две, если не три. В основном, мужчины, но имелись в толпе и женщины, и дети. Все — смуглые, черноволосые, все едва одетые. Дети вообще мельтешили под ногами взрослых голы и босы.

«Полюбуйся, величество — твои подданные», — съязвили из-за двери.

Зрелище и впрямь не вдохновляющее. С другой стороны, для меня сейчас главное, чтобы эта толпа меня не убила. Может, рукой им помахать?

Я даже попытался дернуть правой рукой, по привычке забыв, что я калека. А пока вспоминал это — уже одумался. Мало ли чего эти люди от меня ждут? Может, им тут хлеб нужен! Или права гражданские. А мои махания для толпы станут, что красная тряпка быку.

Сдержался. Сел на выносной трон, предоставив событиям идти своим чередом. Народ, кстати, мое появление оставил без особого внимания. Ни одного чепчика в воздухе я не увидел.

«Я вообще точно император?».

Оказалось, толпа ждала жрецов. Медработник с подельниками оставили меня сидеть на камне, а сами рванули в центр площади. Уже не сдерживая себя, всё это шапито начало прыгать и плясать, окуривать народ и петь песни во всю глотку. В толпе хит подхватили, и вскоре площадь гудела одним неровным хором. Выходило нестройно, но я вынужден был признать: птичий/лягушачий язык моих подданных для пения весьма подходящ. Медработник периодически выскакивал на периферию площади, к самым людям и что-то восторженно кричал. Я только теперь заметил, что толпа стояла не одним сплошным кольцом, а несколькими кучками. Посчитал — шесть кучек. Не считая дворцовой челяди, что столпилась подле моего величества. В кучках царила иерархия: в центре стояло старичье одетое побогаче, а вокруг уже — разновозрастное отребье. Детвора летала электронами по стихийным орбитам — детям пофиг на иерархию.

Знаете… Всё происходившее во дворце еще можно было посчитать дурным сном. Каким-то театром абсурда, который вертелся вокруг моей персоны. Но вот тут я увидел жизнь. Настоящую, текущую своим чередом. Люди жили тут до меня: строили свои ласточкины гнезда, окучивали огородики, раздавали поджопники расшалившимся детям. Вот пришли на свово амператора глянуть, потом дальше пойдут жить: кашу кисло-горькую варить, забор поднавливать, передники стирать. Это была реальность — тут уже ничего не попишешь. И я — в ней. Остается только смириться с этим фактом.

Глаза мои слегка увлажнились от непрошенной рефлексии.

«Хватит ныть! — зло одернул я сам себя. — Как будто и так непонятно!»

Зажмурился, выжал слезки жалости к себе и с нарочитым тщанием уставился на площадь. Там шоу развивалось. Случилось, по-видимому, то, чего очень ждали многие. В центр двинулся седой, частично лысый мужчина с посохом. Скорее, даже дед. Кучка, от которой он отделился, разразилась радостными криками. Шаманыши тут же окружили его и давай окуривать в восемь рук! И Медработник тут как тут: кричит чего-то громче общих песнопений, радуется. И народ подзуживает.

Смотрю, а с другой стороны еще один человек в круг выходит. Сделал два решительных шага, резко остановился. Кулаки сжимает нервно, на свою кучку зло косится. Странно. Его, кстати, толпа встретила не радостным «Аа!», а скорее изумленным «Оо?». Медработникоживился, заметался между обоими… добровольцами. То в небо руки тянет, то на двух славных «парней» указывает, то кругом проводит, указуя на мой славный народ.

Ничего не понятно, но, действительно, очень интересно. Добровольцев подвели в самый центр. И тут второй, выглядевший явно помоложе, что-то гневно заорал. Прямо на старика. Руками замахал. И даже толкнул его! Тот какое-то время терпел насилие, а потом, как треснул молодого посохом!

И клянусь — началась драка! Молодой не выглядел суперменом, но я был уверен, что он тремя ударами старичка опрокинет. Куда там! Двое сцепились дикими зверями! Они били друг друга руками, ногами, впивались зубами в плоть. А толпа вокруг ликовала! Наконец, драчуны повалились наземь и стали кататься по площади. В итоге встал только один — ожидаемо это оказался более молодой дикарь. Старик тяжело дышал, тощие ребра высоко взымались. Периодически грудь его дергалась от бесшумных рыданий.

«Ну, хоть жив» — выдохнул я, не подозревая еще, что меня ожидает.

Победитель яростно закричал, ни к кому не обращаясь. Потом подошел к Медработнику и протянул руку. Тот помахал своей дымокурней, а затем достал из-за пояса черный ребристый каменный нож. Вложил его в руку «чемпиона» и резко отскочил в сторону, закружился, завывая какую-то новую песнь. Я сжал каменные подлокотники и затаил дыхание. Неужели старика убьет?! Но действие пошло по совершенно иному сценарию.

Мужчина воткнул нож себе в грудь! Не очень глубоко, но основательно. А затем сделал длинный разрез наискось. Слева направо. Кожа на его груди раздалась в стороны, обнажив сочащееся мясо. По телу победителя густыми слезами потекла кровь, живот постепенно начал окрашиваться красным. Я вжался в свой холодный трон. У него даже мускул на лице не дрогнул! Это было жутко и волнующе одновременно. Нехорошие предчувствия начали наполнять мой разум, но особо подумать мне не дали.

Порезанный чемпион развернулся спиной ко мне и раскинул руки. Толпа с дальнего края площади быстро расступилась, и я увидел желтую дорогу. Прямая, как стрела, она уходила на восток. Наверное, единственная прямая в этом мире органичной, естественной кривизны. Настолько прямая, что я видел ее всю насквозь, а тянулась она метров на пятьсот. На другом конце дороге находилась…

Это была большая платформа, на которой покоилась платформа поменьше. Высоту их трудно определить отсюда, но она была немаленькая. На второй платформе стояло ярко-раскрашенное здание. К гадалке не ходи — это храм…

А между тем, все вокруг уставились на меня. Кроме раненого чемпиона. Блин, я опять что-то делаю не так! Или не делаю.

«Ну, соберись, Михаил Николаевич! Не будь дебилом! — зубоскалили за дверями. — Открылся путь к храму. И от тебя все чего-то ждут. Сложи дважды два!».

Я встал. Надо идти. А как? Впереди чемпиона? Позади? Может, чего-то говорить надо, дорогу указывать?

Меня начало колотить от волнения. Кажется, это было заметно со стороны. Ладно, говорить ничего не буду — всё равно не умею. Пойду медленно-медленно, может, по ситуации вырулю.

Так оно и вышло. Едва я сделал шаг к желтой дороге, как всё вокруг ожило, зашевелилось. Толпа по краю площади двинулась мне за спину, шаманыши окружили уже чемпиона и дали тому знак, что нужно идти. А вот жрец-Медработник пристроился ко мне. Уж не знаю: так всегда полагается или опытный служитель культа догадался, что я могу учудить, и решил подстраховать.

Он бесновался поодаль, завывал песни, но я не решился подражать. Всё равно не получится, только спалюсь. Шел по возможности величественно, глядя строго перед собой. Иногда косился под ноги, где на чистых желтых кирпичах всё чаще появлялись почти черные капли крови.

Платформы оказались высокими — каждая почти с мой рост. Наверх вела крутая лесенка, по которой поднялись уже только семь человек: чемпион с шаманышами и я с Медработником. На первой платформе моему взору предстала какая-то странная конструкция. Это был алтарь, но какой-то непростой, непонятного функционала. К моему ужасу, вскоре мне всё наглядно объяснили.

Через две крепкие деревянные рамы перекинули несколько веревок. Все их привязали к ногам чемпиона, который уже лег на камень. Медработник в это время неприметными толчками направил меня туда, где мне, видимо, положено стоять — а именно за алтарь. Шаманыши разбежались по обе стороны, ухватились за веревки, так что чемпион повис в воздухе вниз головой. Его руки были крепко привязаны к телу. Верховный жрец снял с алтаря широкую глиняную чашу и поставил на камень платформы.

А дальше началось ужасное. Медработник что-то увлеченно проорал оставшейся внизу толпе. Потом выхватил нож и всадил его в тело чемпиона! Тело жертвы — уже можно не прятаться от страшной истины. Подвешенный застонал от боли, но пересилил себя и начал что-то напевать. Молился. Что он просил у богов? Спасения? Смерти? Верховный жрец стряхнул в чашу капли крови с ножа и снова ударил. Всё это происходило буквально в полутора метрах от меня! Кровь отлила от лица, в животе возникла пугающая тяжесть — мне стало так плохо, что хотелось спрятаться.

Медработник резал без злобы и ярости, жертва встречала удары с радостью — но на моих глазах убивали человека! И для всех это было нормально! Толпа внизу любовалась струйками крови, которые начали капать в чашу, она радовалась стойкости чемпиона!

— Чудовища! — еле слышно бормотал я, не в силах закричать, остановить этот кошмар.

Хренов император!

Я пропустил момент, когда жрец убрал нож. Пританцовывая, он прошел за алтарь и достал… Формой, узорами это было похоже на его вчерашнюю скалку. Только больше, увесистее. К тому же, вдоль нее торчала большая пластина черного блестящего камня с пугающими острыми, рваными краями. Медработник широко помахал мегаскалкой перед толпой, которая взорвалась криками ликования.

«Нет-нет-нет!» — заметался ужас предчувствия в моей голове.

Но жрец, конечно, не услышал. Мощно замахнувшись, он изо всех сил рубанул своим орудием в основание черепа жертвы. Подвешенный мужчина оборвал свою полумолитву-полуплач… Черный камень с первого раза перерубил позвоночник, но не всю шею. Голова качнулась к груди, но осталась висеть на коже и мышцах горла. Из обнажившейся шеи в чашу густо потекла кровь.

Жрец рубанул снова. Еще раз. Еще. И оторванная голова покатилась вниз по ступенькам. Счастливые люди быстро подхватили ее и куда-то понесли. Кто-то мочил в крови ладони и мазал щеки красным. Некоторые подтирали капли бурой жидкости с камня.

Меня трясло. Ноги почти не слушались меня, хотелось прислониться к стенке, но вокруг ничего не было. Внутри всё заледенело от ужаса. Как… Как можно сотворить такое? И радоваться, словно дети?! Я не попал в страшную сказку, это всё происходило вокруг меня на самом деле! На самом деле только что был убит человек. Затыкан ножом, зарублен топором… Нет, это точно не сказка. Сказки щекочут нервы, а здесь нервы просто разорваны в клочья!

Я боялся шевельнуться, боялся упасть, боялся хоть чем-то выдать свое присутствие. Взгляд прикован к подвешенному телу, которое дергалось, разбрызгивая кровь из отрубленной шеи.

И тут багровая рука схватила меня за плечо!

Кровь застила мне глаза, я вообще не видел, что снова все уставились на меня и чего-то ждут. Медработник уже пару раз окликнул оцепеневшего «императора» и, наконец, тронул за руку. Я резко уставился на него вытаращенными от ужаса глазами, жрец даже осадил назад. Но потом снова взял меня за руку и потянул к телу и чаше.

Что?! Что он хочет? Я начал вяло выдергивать руку, но его хватка только окрепла. Шаман, видимо, был проницательным типом. Он явно чувствовал, что со мной происходит. Хотя, и не мог догадаться о причинах такого странного поведения. Вывод Медработник тоже сделал верный. Начал что-то мягкое успокаивающее ворковать, поглаживать по плечу. Но медленно-медленно, по миллиметрам, подводил к треклятой чаше. Видимо, шутливое погоняло, что я ему дал, было не такой уж и шуткой.

Человек в маске снова указал на чашу, полную крови. Что-то произнес и указал на верхний ярус платформы. Я уже собрался затрясти головой и сдать назад… но тут воображение ярко показало мне, как я сам вишу вниз головой, как в меня раз за разом втыкают нож, а потом…

Слезы навернулись у меня на глазах. Но я заставил себя сделать шаг и склонился над чашей. Обезглавленное тело, дергаясь, едва не касалось моей головы. Кровь капала на ноги, руки, тело. Я ощутил резкий кислый запах, и вдруг понял, чем так странно пахла каша, которой меня потчивали второй день. Желудок сжался, и я едва не пополнил сосуд иным содержимым.

Отдышался. Протянул руки… Стоп! Руку! А как я этот сосуд одной рукой подниму? Он же на полведра. Оказалось — легко. Едва я коснулся ручки чаши, двое шаманышей тут же ухватились за выступы и подняли ее в воздух. Мне достаточно было лишь коснуться. Всей троицей мы синхронно развернулись и пошли вверх по второй лестнице — к храму. Впереди нас подвывал и приплясывал верховный жрец. Снова веселый и довольный жизнью…

Он первым подошел к зданию и распахнул створки ворот. Толпа внизу ахнула. Я же нет. Впереди был только полумрак. Мы вошли в тень. Внутренности храма оказались довольно просторными: шагов десять в ширину, а в длину — пятнадцать или даже двадцать. Плохо было видно, к тому же сзади стояли какие-то перегородки. А в центре… Я даже замер.

В центре лежал огромный каменный диск. Высотой по колено и в диаметре метра три. Был он сложен из аккуратно подогнанных блоков и навскидку казался идеально круглым. Внешняя грань — обод — вся изрезана рисунками, смысл которых пока от меня ускользал. Но самое интересное — из центра этого диска, как из дыры торчал… Змей? Дракон? Червь? Огромное изогнутое шахматным конем существо! С чешуей, шипами, клыками и прочими подобными атрибутами. На меня вылупились два огромных глаза, но ни лап, ни крыльев. Фигура была вырезана из дерева, видимо, из цельного причудливо изогнутого ствола, и полностью покрыта желтой краской. Та кое-где облупилась, но идол всё равно производил сильное впечатление.

Вторая пара шаманышей закрыла двери храма изнутри, и вся честная компания простерлась ниц перед своим резным кумиром. Жрецы что-то пели синхронно, похлопывая ладонями по полу.

Пауза. Потом они снова немного попели, похлопали — и замерли. Наконец, раздосадованный Медработник встал, с ворчанием подошел ко мне, схватил за здоровую ладонь и макнул ее прямо в кровь. Меня как удар тока пронзил! Кровь была еще теплая. Только что она текла в живом человеке! Который ходил, говорил, о чем-то мечтал.

Я взвыл, вызвав удивление у жреца. Тот постоял пару вдохов, но затем продолжил начатое. Поднял мою ладонь и принялся мазать ею, как кистью, по пасти чудовища. Наконец, отпустил и помахал руками: давай сам, мол, придурок.

И я дал.

Это было ужасно. А что делать? Закусив губу, я раз за разом погружал руку в кровь и мазал, мазал эту прожорливую морду, требующую, чтобы его кормили человеческими жизнями. Руку жгло, как будто я вымазал ее ядом или гнилью. Начал оттирать ладонь о передник… не знаю, нарушал я что-то или нет, но мне было так мерзко, что я не мог себя заставить остановиться. Тёр, тёр, тёр, даже не сразу заметил, что вся пятерка жрецов поднялась, отошла к выходу. Я двинулся было за ними, но Медработник, уже убедившийся в моей непутевости, выставил ладонь, останавливая меня, а потом указал на центральную циновку перед идолом.

На колени вставать? Я глянул на окровавленную пасть чудовища.

«Ну уж нет! Хоть, режьте меня, я перед этой тварью на колени вставать не буду!».

Нередко, для людей, на которых давят обстоятельства, переломным фактором становится какая-нибудь совсем малозначимая мелочь. В своей практике я сталкивался с этим часто. Разъяснял пациентам механизм, учил разгружаться… А теперь вот сам. И мне совсем не хотелось разгружаться! Весь накопившийся протест прорвался… и я демонстративно уселся на циновку царственным задом. Вот так!

Спина напряжена, я чувствовал на себе взгляд пяти пар глаз. Ждал чего угодно: гневных криков или даже удара. Вместо этого на меня накатила волна света, сменившаяся тьмой. Они вышли из храма и заперли ворота! Я остался один в сумрачном зале, освещенном парой тусклых лампад. Всё пропахло кровью, а сверху на меня алчно пялилась оскаленная пасть чудовища.

Меня что, навсегда здесь замуровали?

— Иттануака, ты уезжаешь?

— Конечно! Что еще мне делать в вашей дыре?

— Зачем поливаешь грязью Крыло? Это дом бога, дом владыки. Это столица.

— Поезжай к нам, на Великую, почтенный — и ты поймешь, какая дыра эта ваша столица. Крыло давно стало кривым отражением настоящей столицы в мутной воде. Как и ваш Недоносок — такое же кривое отражение настоящего владыки.

— Не буду спорить… Но всё же, почему ты так поспешно уезжаешь? Ты — дорогой гость всего моего рода! Приходи к нашему очагу, вкуси наших плодов, отведай свежей чичи. Мы рады тебе!

— По-твоему в моем доме мало плодов и чичи? Да я могу пить какаулатлу практически ежедневно! По-твоему, я приехал сюда, чтобы просто поесть у очага Черной Рыбы? Скажи, почему Недоносок мне отказал? Ведь ты уверял, что убедил его!

— Клянусь Седьмым Небом, Иттануака! Я принудил его согласиться. Он был покорен моей воле, как никогда. С помощью сестры мы даже убедили его, что ему самому понравится… Я не понимаю, что случилось. Вчера у Недоноска был припадок, он стал совсем плох. Возможно, что-то помутилось в его глупой голове.

— Куакали, я тебе, как друг скажу: ты лезешь в гору, держась за гнилую веревку.

— Да неужели? Как будто, я сам это не знаю. Только другой у меня нет. Потому я позвал тебя: вместе мы сможем держать в кулаке всё Крыло! А значит, нашим станет всё, вплоть до Великой.

— Куакали, ты не можешь даже заставить Недоноска сказать одно нужное слово! Зачем мечтаешь о вкусном олене, если не способен поймать мышь?

— Я заставлю! Беру в свидетели Черную Рыбу, я выбью из него согласие! Недоносок боится меня, он послушается сестру. Завтра же! Приходи завтра — и мальчишка даст согласие!

— Ты хочешь, чтобы я унижался просьбами ежедневно? И получал отказ за отказом? Ну уж, нет. Мне хватило сегодняшнего. Я еду домой… И приеду на новую луну. Я спрошу вашего жалкого владыку в последний раз. И, если снова услышу «нет» — даже не подходи ко мне. Живи во дворце, пока толстая жаба Чипалотль не перебьет всю вашу семейку.

— Ты не услышишь «нет», почтенный!

— Постой. Подходит пора сбора маиса… Я приеду через две луны. У тебя будет побольше времени, чтобы подучить Недоноска. Пусть скажет «да», проживет чуть подольше. И еще — следи, чтобы его раньше времени не угробили.

Оказалось, замуровали меня не навсегда. Но просидел я в гнетущем полумраке храма несколько часов. Прислушивался к тому, что происходило снаружи. Там «вечеринка» какое-то время продолжалась: жрецы пели, что-то кричали, толпа ликующе взрёвывала. Я молился всем богам, чтобы они там не поедали обезглавленное тело жертвы. Слышал я о таких дикарских племенах, в Америке, в основном. Даже не очень и дикарских…

Еще больше я молился о том, чтобы я, наконец, открыл глаза и перестал видеть этот нескончаемый кошмар. Закрывал глаза, жмурился что есть силы, как будто это повысит вероятность чуда.

Увы. Раз за разом я видел только сумрак храма, да довольную пасть желтой твари. И оставался наедине со своими мыслями. Аутотренинг помогал плохо. Вернее, совсем не помогал: ужас от происшедшего, страх перед непонятным будущим хозяевами бродили в моем сознании. Если бы меня вел другой специалист, еще были шансы унять панику. Но второго психолога в этом мире, похоже, нет вообще.

«Поздравь себя, — хихикнули из-за ментальной двери. — Ты уникум! Единственный психолог на целой планете!».

Я спешно заколотил дверь всеми возможными досками — сейчас вот только внутреннего диалога мне не хватало!

Когда ворота храма распахнули, я кинулся к шаманышам едва ли не с объятьями! Меня всего потряхивало, хотелось поскорее выбраться из пугающей темноты храма.

Снаружи смеркалось. Толпа разошлась, Медработника тоже не было видно. Унесли и тело жертвы. Я вглядывался, но не нашел следов разделки. Может, похоронили? Надеюсь, что все-таки они не каннибалы.

По дороге из желтого кирпича меня довели до дворца. Ненавистный зал, коридоры — и я снова в своей комнате. Единственное место, где я чувствовал хоть какую-то защищенность. Иллюзорную, но всё же. Я зарылся было в постель, но спать еще не хотелось, а лежать без дела — значит, опять запустить безумный галоп мыслей. Откинул колючую простыню, стал бродить от стены к стене, изучая разнообразную утварь, разложенную на полочках, сваленную в корзинах и сундучках. Стены, кстати, были густо разрисованы. Роспись старая, выцветшая, но многое еще можно разобрать. Уродливые человечки бегали меж деревьев, домиков и других непонятных… объектов. Размахивали руками, сцеплялись друг с другом в борьбе… или танце? Немногочисленные звери были нарисованы гораздо реалистичнее — уж не знаю, почему им такая честь?

Снова шаги. Я испуганно обернулся, но с облегчением увидел прежних служанок. Снова поднос, снова кувшин. На этот раз меня помиловали — никакой кровавой каши на блюде. Я теперь к ней притронуться не смогу. На этот раз меня собирались накормить мясом, обжаренным (или потушенным?) вперемежку с кусочками чего-то желто-коричневого. Я осторожно попробовал — тыква! Безвкусная, но понятная еда. Заставил себя поесть, потом присосался к кувшину. Та же затхлая теплая вода. Похоже, свежей здесь просто нет.

За окном совсем стемнело, а сон не шел. Я бродил загнанным зверем, наконец, просто сел в угол комнаты. Обхватил здоровой рукой колени и заставил себя вспоминать стихи. Хоть какие-нибудь, хоть детские…

«Зайку бросила хозяйка, под дождем остался зайка…».

Внутри царила сосущая пустота. Не холодящий кусок льда, но тоже мало хорошего. Пустота засасывает. Она, как вакуум, втягивает в себя твои мысли, страсти, мечты, планы… Когда ночью служанки зашли «за посудой», они с испугом замерли: их «император» сидел в углу на корточках, ритмично покачиваясь в такт замедлившемуся сердцебиению. Я, кажется, впал в легкий транс. Служанки прижались друг к другу, но профессионализм в них победил робость. Девчонки подобрали поднос с кувшином и устремились к выходу. Однако, та из них, что пониже росточком остановилась.

Клянусь, я почувствовал ее взгляд, и словно легкий ожог вывел меня из оцепенения! Девушка вспыхнула и собралась упорхнуть за занавеси, но я уже вскочили на затекшие ноги и за три широких шага доковылял до нее. Ухватил за предплечье и, забыв об осторожности, прошептал:

— Не уходи! Не оставляй меня одного!

На чистом русском, ибо не было у меня другого языка под рукой. Но я не мог ее отпустить! Не мог лишиться того тепла, что она подарила мне. Пусть это всего лишь мимолетная жалость к слетевшему с катушек «императору» — мне с избытком хватило бы и этого!

Девушка, конечно, ничего не поняла. Но царственная рука явно велела ей подчиняться. Она неспешно опустила кувшин на пол, встала передо мной на колени и начала молча распутывать набедренную повязку. Явно не в первый раз.

«Вот так, значит, он требовал себя утешать» — только и успело промелькнуть в моем мозгу, пока тестостерон не заполонил кровеносные сосуды.

Я резко сел. Утреннее солнце било своими стрелами в узкое оконце, намекая, что нефиг дрыхнуть. Нет. Я всё еще в этом мире. В мире, где люди дерутся за право, чтобы им прилюдно отрубили голову, а толпа радуется этому, как чудесам ярмарочного фокусника. Воспоминания о жертвоприношении по-прежнему окатывали меня волной озноба, но вчерашнего ступора уже не было. Потому что…

Я оглянулся. Девушки в постели не было. Видимо, ночью, дождавшись, когда владыка уснет, она встала и ушла по своим служанковским делам. Но в постели остался лежать ее простенький браслет. То ли забыла, то ли с намеком оставила. Я прикрыл глаза, окунувшись в ночные воспоминания.

Что сказать: это был самый худший секс в моей жизни. Даже, когда я весь в волнении и поту запоздало лишался девственности, вышло лучше. И главной причиной ночной неудачи было полное непонимание, чего каждый из нас хочет. Я не мог объяснить, дикарка же не считала нужным сообщать «императору» о своих желаниях. Она тут, чтобы его волю исполнять. И поверьте, это только на словах звучит маняще. В деле же пассивная, безынициативная женщина — это просто кошмар! По счастью, у меня все-таки было молодое, полное потребностей тело, так что на эрекции это не сказывалось. «Солдатик» резво принял боевое положение, и уложить его не могли никакие конфузы. А они были, ибо приходилось «вручную» расставлять каждую часть тела девушки.

Сначала она монотонно «выполняла» оральные ласки, следуя воле «императора». Когда я, весь распаленный, поднял ее и повлек к постели, она несказанно удивилась. Но не перечила. Девушка казалась очень молодой. Настолько, что я даже себе боюсь озвучить предположения о ее возрасте. И, тем не менее, она точно не была девственницей. Ситуацию усугубляла моя треклятая правая рука, из-за которой мне были физически недоступны многие радости секса. Я искал приемлемую позицию, но в голове крутилось: а принято ли такое в их культуре? Вспомните пуританскую Европу с исключительной монополией миссионерской позы! Вдруг здесь тоже имеется табу, и утречком девчушка побежит к Медработнику и доложит, что «император» вовлек ее в гнуснейший из грехов преступным сочетанием?

Правда, думал об этом я не очень старательно. Кровь отлила от мозга куда положено, и цель всей моей жизни сейчас была предельно конкретной. Которой я не мытьем, так катанием, но добился!

Да, это был ужасный секс. Но даже самый ужасный секс радикально перестраивает гормональный фон организма. Особенно, такого юного, что достался мне. В груди кипела жизнь. Жажда жизни! Ситуация не изменилась, зато изменилось отношение к ней. То, что не могли решить тренинги, попытки анализа, легко решил вяленький и конфузный секс.

Я прожил в этом мире уже два дня. Два дня! В полной изоляции и непонимании окружающего мира! Я косячил, но пока справлялся. А значит, смогу здесь выжить. Обязательно смогу! Назло всем месропам и прочим рептилоидам, что спрятались за спиной бородача.

Мне нужен план.

Я скомкал постель, привалил получившийся тюк к стенке, удобно уселся, взял в руку служанкин браслет, сконцентрировался на нем и начал укладывать имеющуюся информацию в систему.

Во-первых, мое тело. Во время ночных кувырканий я ознакомился с ним лучше, чем за предыдущие сутки. Оно молодо. Точно не больше 20 лет, но, скорее всего, еще моложе. Я теперь высокий, по местным меркам, даже очень. Но, при этом, сутулый, с легкой степенью ожирения, особенно на отвислом животе, одышливый. Член маленький. Хотя, это к делу не относится. Главная проблема — полупарализованная усохшая правая рука. Я до сих пор забываю об этом факте, постоянно пытаюсь ею что-нибудь сделать. И рука даже отзывается на сигналы мозга, да только ничего делать неспособна. Маленькая, атрофированная, скрюченная.

Далее: я несомненно местный правитель. Уж не знаю чего, одной большой деревни или целой страны. Власть моя священна и как-то связана с местной религией. Но, похоже, этой власти не так уж и много. Да, обо мне заботятся. Кормят, поят, одевают. Секс вон предоставляют. Но на этом, похоже, всё. Я больше похож на ценную вещь, чем на правителя. Потому что за всё это время никто не поинтересовался моим мнением по «государственным вопросам», никто не стремился исполнять мою волю (кроме юных служанок). Даже тетка-кормилица просто делала то, что привыкла делать со мной. И это не из-за того, что я вселился в тело паренька, и «император» поехал кукухой. Нет, такая система здесь уже давно устоялась и стала привычной. Меня не слушают, мне указывают, что делать. А кое-кто даже позволяет придавить горло локтем и угрожать!

Положение весьма шаткое, но пока трудно понять, насколько. Единственное, что ясно: незримые хозяева Месропа сделали всё, чтобы максимально исказить мои условия! Очень извращенное чувство юмора.

Вот и отправили меня далеко не Версаль. Очень далеко.

«А куда? Есть мнения?» — полюбопытствовали из-за дверей.

У меня было мнение. Скажу прямо, я сразу заподозрил, куда попал, и дальнейшие наблюдения только подтверждали выводы. Меня окружали смуглые, черноволосые, носатые и, главное, безбородые люди. Они любили утыкивать перьями голову… и одежду, и постель даже! Всё в перьях! Храм желтого червяка стоял на некоей эрзац-пирамиде из двух ступеней.

Индейцы. Это явно были коренные обитатели Америки, и, судя по всему, некоренные (то бишь, мои расовые братья-беляши) еще не появились. Когда там Колумб открыл Америку? В пятнадцатом или шестнадцатом веках? В общем, скорее всего, это и есть верхняя планка моего попадания. А нижняя… Тут я разводил руками. Такие индейские общества могли существовать и тысячу лет назад, и две, и три, наверное.

С народом тоже всё непонятно. Может, это майя, ацтеки, инки. А может любое другое из десятков племен. Ведь на достаточно высокий культурный уровень вышли многие индейские народы. Это только в школьном учебнике право на цивилизованность оставили лишь для трех.

А ребята, вокруг меня и впрямь были довольно культурными. Это я так, по злобе и страху их дикарями называю. А на самом деле, это был не такой уж и варварский народ. С одной стороны, конечно, ходят полуголые, размалеванные, используют каменные орудия. Но с другой: строят кирпичные дома, в два этажа! Стены штукатурят известкой. Есть керамика, есть одежда из ткани. Грубой, жесткой, но настоящей ткани. Во время моего выгула на жертвоприношение, я явно разглядел засаженные чем-то огороды: высокие, аккуратные грядки.

«А еще золото», — подкинули из-за двери.

Точно. В моей короне-икебане были литые золотые украшения. На «матери» тоже что-то подобное было, но та чем только не была увешана. Вообще, мне кажется, местная элита полудрагоценные камни ценит больше золота. Но в любом случае, золото здесь умеют и плавить и обрабатывать… Если это не привозные вещи.

В этом вопросе тоже пока было непонимание. Что есть мои подданные? Молодой народ на заре культурного развития? Или какая-нибудь глухомань-периферия могучей и развитой цивилизации? Здесь ведь и мое положение совершенно будет разниться. Я могу оказаться владыкой зарождающейся цивилизации, в окружении глупых и робких дикарей. Или наоборот, каким-нибудь мелким князьком окраинной провинции в рамках великой державы.

Главрайоном.

Как там у них князьки назывались? Я же читал… Касики! Вот! Касик районной администрации. Блин, до чего же несерьезное и смешное слово!

«Эй, касик! Быстро собрал налоги! Быстро прислал нам налоги! Столица ждет! Что значит, не могу? Языком не владеешь? Так пошел вон с ответственного поста, касик!».

И срывают с моей головы икебану, дают пинок под зад. Даже без выходного пособия. Хотя… Это я еще позитивно спроецировал. Вернее всего, подвесят меня за ноги и голову отрубят — на радость толпе и желтому червяку.

Ладно, до этого еще дожить надо. Пока у меня другие задачи.

«Одна у тебя задача! — хмыкнули из-за двери. — Выжить!».

Всё верно. Выжить. Только это сильно общо звучит. Как выжить? Как уцелеть в этом совершенно чужом мире? Вчерашнее жертвоприношение многому меня научило. Я, конечно, оказался совершенно не готов к подобным зверствам. Психика не выдержала. Я ушел в отрицание, замкнулся. Черт его знает, чем бы этот стресс закончился, если бы не послушная девушка и неказистый секс. Но на такие счастливые случаи мне рассчитывать не стоит.

В чем моя проблема? А в том, что я приперся в этот мир вместе с обузой в лице Супер-Эго. Со всеми нравственными установками, правилами, запретами XXI века. А здесь совсем другие люди! Они не знают учения Христа, не чтут уголовный кодекс, не читали Достоевского и уж точно не интересуются вопросами феминизма. Я едва коснулся их образа жизни, а Супер-Эго тут же врубило защитные механизмы. Если я хочу выжить здесь, мне нужно избавиться от этого груза. Этика, мораль, законы, даже наука — всё, что растило меня там! — в этом мире может меня погубить.

Отказаться от всего! Искренне и честно. Не позволять этим вещам управлять моими решениями. Едва только замечу, что ухожу в отказ, выдаю желаемое за действительное, игнорирую неприятные факты — сразу выжигать это каленым железом!

Если уж на что и опираться здесь, так лучше на Оно. Пусть моими советчиками станут инстинкты. Бей или беги; никому не доверяй; хорошо то, что доставляет удовольствие; пугает — уничтожь! Вот эти правила должны стать моей новой моралью. Если что и объединяет меня с этими людьми, так это Подсознание, уходящее в глубь веков у каждого человека.

«Хочешь скатиться до звериного состояния?».

«Если что и поможет мне здесь выжить — так это как раз звериное состояние».

И я начал выживать. Цель всегда мобилизует. Существование моментально стало осознанным. В каждом своем действии я начал искать смысл. И это будоражило.

Прежде всего, надо было обезопасить тело. Тело было не ахти, даже не говоря о правой руке. Ясно, что в срочном порядке нужно менять набор питания. Это же тропики! Давайте мне фрукты/овощи, да с мясом! Буду теперь отвергать всё непотребное и требовать больше полезного. С водой тоже надо что-то решать: кипятить что ли?

Затем нагрузки. Мой «император» явно жил удовольствиями, особо не думая, как они сказываются на его организме: сердце, кровеносной системе, печени и других органах. Не знаю, чем было вызвано такое наплевательское отношение. Может, просто нехваткой знаний о том, как жить вредно, а как полезно. Но я видел здесь немало крепких, здоровых людей. Один генерал Глыба чего стоит! Не исключено, что у парня была психологическая травма из-за инвалидности. Ощущал себя неполноценным, ненавидел свое тело. Но вернее всего, его просто воспитали лентяем. Есть все условия жрать и бездельничать — почему и потратить на это всю жизнь?

Но мы это дело прекратим.

Самый главный момент в вопросе безопасности: как скрыть свое незнание языка? Два дня игры в молчанку — это уже перебор. И чем дальше, тем хуже.

Я стал дожидаться первого визитера. Им оказалась «матушка». Как обычно, она пришла вся закутанная в сорок одежек, со сложной фигурой из волос, закрепленных то ли жиром, то ли воском, и с изобилием побрякушек на руках, шее, голове. Женщина взяла с места карьер. Подсела ко мне, принялась старательно поглаживать больную руку и говорила-говорила без умолку. Судя по просительным интонациям, это была вчерашняя пластинка: сделай то, что велит Хозяин! Нам от этого будет только лучше.

Поглаживания были приятны. Наверняка, так она утешала маленького «императреныша»-инвалида уже много лет. Но при этом, я не чувствовал какого-то особого тепла к этой женщине. Даже близко не было того, что я чувствовал к няньке-кормилице.

«Дефицит внимания» — машинально отметил мой внутренний психолог. Периодически я кивал, показывая, что участвую в беседе. И внимательно слушал: стараясь запоминать звучание языка. Какие-то комбинации звуков повторялись — то есть, я начал уже выделять отдельные слова в этом мелодичном булькании. Оставалось понять их.

«Мамаша» оказалась очень старательной, видимо, Хозяин замотивировал ее по самое не хочу. Речь была очень долгой, почти без пауз, и шанс выпал только тогда, когда она задала мне какой-то вопрос. Замерла в ожидании, и я понял, что это мой выход.

Замычал что-то нечленораздельно, потом открыл рот и стал тыкать пальцем внутрь. Язык я раздул максимально — тот едва не вываливался изо рта. К тому же, он был весь красный, в царапках и язвочках — это я заблаговременно наколупал их стенки сухие комочки глины и извести, и старательно растер этим язык. Щипало жутко, но и эффект, похоже, был заметным. «Мать» заохала, а я усугубил ситуацию, постанывая и показывая, как мне больно.

После этого, беседа быстро свернулась, и «матушка» быстро покинула апартаменты. Я понадеялся, что она скоренько разнесет по дворцу и деревне грустную весть о странном заболевании «императора», и к его молчанию все станут относиться с пониманием.

Что сказать… Я недооценил возможности этой женщины. Часа не прошло, как ко мне заявился Медработник. Без слов велел распахнуть пасть. Смотрел, всё норовил залезть в рот грязными пальцами, но я крепко сжимал челюсти. Видимо, поставив диагноз, он приступил к лечению. Диагноз понятный даже мне: в тело залезли злые духи. Вокруг меня пошли клубы дыма, затрещали трещотки, начала выписывать фигуры скалка (по счастью, та, что без лезвия). Жрец запел какие-то новые песни, угрожающе накидывался на меня — вероятно, пугал духов в моей пасти. Я старательно пугался, ожидая, когда же эта идиотия закончится. Но Медработник так просто сдаваться не хотел. Покончив с «теорией», он перешел к практике. Вынул из-за пояса нож (тот самый!) и нацелился им прямо в мой рот. Не знаю, что он там удумал: вскрыть гипотетический нарыв или вообще отчекрыжить мой язык? Мол, нет органа — нет проблемы. Но я дожидаться ответа не стал.

— Намо! Намо! — заорал я, не забывая говорить это невнятно, с «полным ртом».

Жрец остановился. Забормотал что-то монотонно, а когда я чуток расслабился, быстро ухватил мою калечную руку и полосанул ножом по большому пальцу.

— Ай! — вскрикнул я от резкой боли.

Медработник аж замер с ножом в руке. Что-то его поразило. «Ай» что ли никогда не слышал? Он буравил меня взглядом несколько вдохов. Но потом все-таки вернулся к «лечению». Выжал из порезанного пальца несколько капель крови на дымящуюся плошку. Добавил из кисета сухих трав, раздул огонек и принялся окуривать мою голову, что-то наговаривая. Я теперь бдительности не терял: следил за рукой с ножом и держал рот на замке во всех смыслах. Этот деятельный и проницательный мужик мне всё меньше и меньше нравился. Даже меньше, чем Хозяин.

Когда, наконец, жрец ушел вместе со своим кадилом, я бодро вскочил, ибо у меня созрела новая идея.

Выглянул в коридор, но няньки не было. Поорать? А что орать-то? Прошелся вдоль коридора и нашел проем в маленькую темную клетушку — не сильно больше того сортира. Вот тут она и обитала. Лежала себе на циновочке, практически на полу. При виде «императора» бодро вскочила, склонилась, протянув руки к владыке и затараторив ритуальные фразы. Я дождался, когда она распрямится и поманил рукой. Мы снова прогулялись до туалета, там я бодро опорожнился по всем фронтам. Старательно не краснея и глядя прямо в глаза кормилице. Раз тут не стесняются таких вещей, то значит, это постыдная слабость жителя XXI века. И от нее надо безжалостно избавляться.

А потом, когда нянька потянула было меня обратно, вдруг прихватил ее за руку и повлек в другую сторону. Пора знакомиться со своими владениями! Тетка удивилась, но сдержалась и покорно последовала за мной. Мне она была нужна. Поможет, поддержит, а, если уж совсем в непозволительные места сунусь — остановит. Главное — с ней было не так страшно.

Очень скоро второй этаж кончился, и мы спустились по лестнице я спустился с другой стороны. Опять начались путаные повороты. Я косил взглядом в каждую дырку, но старался не демонстрировать свое любопытство. По официальной версии я тут и так все знаю. Некоторые проемы имели настоящие двери. Любопытно. Вот моя спальня — покои самого императора! — дверей не имела. Что же может находиться за ними? Проверять я опять-таки не стал.

Вру! В одну я все-таки вломился! Потому что нос не мог меня обмануть — там пахло кухней. Осторожно распахнул дверь и понял, что не ошибся. Странная, конечно была кухня: вытянутая узкая комната сразу с несколькими выходами наружу. Вдоль стен стояли мешки, разномастные кувшины, висели на веревках пучки каких-то трав, сушеное мясо и опять же какие-то мешочки. В комнате стояли низенькие столики — ниже колена. Подле них на циновках сидели несколько женщин, которые что-то резали, месили, потрошили. Все они гневно обернулись на скрипнувшую дверь, но, увидев меня, просто ошалели. Нянька протиснулась вперед, что-то сухо бросила — и тетки вскочили в почтительном поклоне.

Я прошел внутрь и начал осматриваться с хозяйским видом. Много выходов на улицу было потому, что снаружи стояли штук пять печей. Они расположились в маленьком дворик, огороженным невысоким глиняным забором, мне примерно по грудь. Внутри же проходил подготовительный процесс готовки. Тут же был небольшой склад. В основном, тут были мешки с крупой, я быстро опознал в ней кукурузу. Кукурузной кашей напополам с кровью и чем-то еще меня и кормили.

А еще что? Нашел какие-то овощи, но немного. В принципе, логично: овощи созревают в короткие периоды, а зерно хранится годами. Потому и пихают кашу… Но с этим надо бороться. Я привлек внимание кухарок, начал тыкать пальцем на разные продукты, а потом показывал на себя. Вдруг увидел на столике свежую тушку! Непонятно кого, возможно, поросенка. Оживился, начал с удвоенным усилием тыкать в него, а потом — в свое отвисшее брюшко. Кухарка — видимо, старшая здесь — как-то вся побледнела, погрустнела. Но после паузы кивнула, склонилась.

Похоже, поросенок предназначался кому-то другому. Плевать! Пусть выкручиваются. В конце концов, мне он целиком не нужен.

Нашел я и воду. В дальнем углу стоял пяток больших глиняных чанов — почти бочек, в которых тихо кисла вода.

«Понятненько, — вздохнул я. — Видимо, их с утра кто-то наполняет. И стоит себе целый день, а то и дольше. Вряд ли эти кадушки отмывают перед наполнением. В таких всякое может завестись».

Я подобрал стоявший рядом пустой кувшин и огляделся. Кто тут обычно воду носит? Во дворике, в дальнем конце стоял мужичок: высокий, почти как я, но какой-то слегка перекособоченный. Он расположился у кучи хвороста и неспешно ломал палки об колено. Для печей.

«Похоже, это наш пациент».

Я подошел к работнику, выждал положенное время на поклоны и бормотание титулатуры, а потом сунул пустой кувшин ему в руки. И жестами объяснил: наполни, мол. Ошалевший мужик, тем не менее, был настолько ленив, что махнул головой на кухню: в чанах наберешь.

Это мне-то!

По счастью, в ситуацию вмешалась моя нянька. Она вылетела вперед и с криками накинулась на слугу: да ты страх потерял, отморозок! Счас государь-ампиратор твою шкуру на ремешки пустит!

Проняло. Работник пробурчал малоискренние извинения, прижал кувшин к пузу и пошел. А я двинул следом. Мужик уже испуганно на меня оборачивался, но шел дальше. Он выбрался за ограду, углубился в скалы по еле приметной тропинке. В этой стороне почти никто не селился, ближайшие домики были гораздо выше или вообще с другой стороны дворца.

Преследуя слугу, я вышел к ручью. Вот здесь, похоже, воду на дворец и берут. Путь недолгий, но дорога неудобная, понятно, почему мужик не хотел идти лишний раз. В удобно обустроенной ложбинке он как раз подставил горлышко сосуда под алмазную струю.

«Ладно, не буду его мучить» — решил я и поманил работника к себе. Вместе с полупустым кувшином. Сделал большой глоток. Хорошая, свежая вода. Вот такая мне и нужна, а то от тухлятины в кадушках и подхватить что-нибудь можно. Я же намерен прожить подольше и болеть поменьше. С местным здравоохранинием я уже имел сомнительную честь познакомиться.

Вернулся на кухню, выбрал кухарку потолще, решив, что она и есть тут главная. Показал пальцем на себя. Потом на кувшин. Потом махнул в сторону ручья. Еще раз повторил всю цепочку и глянул на нее грозно-грозно! Надеюсь, баба поймет, что я от нее хочу.

Я же, вернее, мое нетренированное тело хотело в свою комнату. Конечно, стыд-позор, но, с другой стороны, сегодня я сделал много. Заслужил отдых.

Вечером она пришла одна. Моя служанка. Моя маленькая женщина. Не знаю, чья это была инициатива: сама девочка отшила напарницу или наверху решили, что «императору» надо теперь отправлять только ту, что полюбилась. Но она пришла одна. Уверенно несла блюдо на голове, а кувшин с водой — в свободной руке. Я улыбнулся ей — искренне и от души.

«Что там у нас?» — потянулся я к блюду. Зажаренные окорочка поросенка! И овощи — порубленные и сырые. Похоже, кухарки так меня перепугались, что наложили всё, во что я тыкал своим царственным пальцем. И даже готовить не стали, вдруг я хотел это всё в изначальном виде?

«Ничего! Пойдет!» — я подсел к столу. И поманил рукой мою служаночку. Та поначалу смущенно качала головой, но подчинилась, когда я начал шутейно хмуриться. Вся раскрасневшаяся, она подсела к блюду сбоку, а я внимательно следил за каждым ее движением: как тут принято сидеть, как брать еду. По счастью, никаких молитв перед началом она не творила, ничего не отливала, не откладывала для каких-нибудь духов. Значит, можно просто есть. Есть и любоваться на почти неприкрытое тело девушки. После вчерашнего она мне казалась намного симпатичнее. Юное тело начало кипеть и требовать. Но мы погодим. Я, конечно, решил следовать своему Оно и трудиться исключительно для своей пользы и удовольствия, но польза она ведь разная. И эта девушка — ресурс не только для любовных утех.

И тут меня озарило! Я привлек ее внимание и указал пальцем на глиняное блюдо. Девчушка тут же смутилась, силясь понять, что же я от нее хочу. Пододвинула миску мне поближе. Я помотал головой. Ткнул пальцем в блюдо и показал на ее губы. Служанка перепугалась еще больше. Робко взяла кусочек какой-то еды и сунула в рот. Я закатил глаза. Отнял еду, снова ткнул пальцем в посуду, даже постучал им по стенке, указал на ее губы и изобразил кистью процесс говорения.

— Пацитла? — неуверенно произнесла она.

Я взволновался. Как проверить: назвала ли она миску на их языке или просто спросила меня: чё те надо? Начал суетливо оглядывать комнату, увидел, наконец, еще какую-то чашку и метнулся к ней. Вытряхнул прямо на пол мелочевку, которой та была заполнена и снова начал тыкать пальцем в новую чашку.

— Пацитла, — уже чуть увереннее подтвердила девушка.

Я перевел указующий перст на прежнее блюдо с едой.

— Пацитла, — уже с улыбкой подтвердила моя маленькая красавица.

— Вема! — максимально невнятно воскликнул я, достал из миски самый вкусный кусочек и скормил ей с руки.

Наверное, можно подумать, что я занялся дрессировкой человека? Более того — женщины? Да ни в коем случае! Просто девушка должна думать, что это просто странная игра. Причуда «царя-батюшки». А в игре должна быть победа и приз. Девочка будет играть, а я — учить язык.

И мы продолжили играть. Я не позволял ей есть, покуда она не выполнит задание, а именно не назовет какую-нибудь очередную вещь. Передник, матрас, жареное мясо, пол, накидка из перьев, сандалии, окно, чашка, нож (да, я нашел в своих закромах черный каменный нож с изысканной рукояткой). И так далее. Девчуля уже наелась до отвала, а я всё еще не утолил голод знаний. Как же мне не хватало сейчас блокнота с ручкой, чтобы всё тщательно написать! Я по двадцать раз повторял про себя каждое новое выученное слово, пока служанка двадцать раз пережевывала очередной «приз победителя».

Наконец, я ткнул пальцем прямо в ямочку на месте сплетения ее чудных ключиц.

— Ти-иуайицли, — пропела девушка на редкость музыкальное слово.

«До чего же красиво» — улыбнулся я. Ткнул пальцем в себя.

И услышал такую длинную тираду в ответ, что практически ничего не запомнил. Только концовку: «митла» или «метла».

«Ну, побуду пока Метлой» — улыбнулся я. Решил, что урок надо заканчивать, опустил руку вниз и указал пальцем на ее потайное место, укрытое простым, нерасписным передником. Ти-иуайицли покраснела, захихикала, прикрыв ладошкой лицо. И ученик с учительницей занялись совсем другими упражнениями.

Стало совсем темно, когда мы обессиленные рухнули на постель. Ти-иуайицли тяжело дышала, смуглое лицо ее пылало. Наконец, вспомнив о своих обязанностях, она поднялась, взяла крохотную лампадку — единственную, что освещала комнату и от нее зажгла несколько фитилей. Полумрак почти не рассеялся, но приобрел приятный желто-красный оттенок. Я поманил девушку к себе. Из-род матраса вынул забытый ею браслетик. Показал, а потом прижал к себе: мол, оставлю на память. Но тут же утешил ее и принялся снимать широкий браслет зеленого камня с недоделанной своей правой руки. Служанка поняла мои намерения и совершенно искренне пришла в ужас.

— Намо! Намо! — затараторила она, выставив перед собой крошечные ладошки.

Я понял, что дал маху. Это, видимо, не просто украшение.

«Может, я ей сейчас чуть не подарил местный скипетр или державу?».

Потом опять начал шарить по полочкам. Нашел что-то вроде шкатулки, в которых обязаны водиться украшения. Вынул первую попавшуюся висюльку: какая-то маленькая птичка распахнула крылья и летела вверх. Камень был полупрозрачный, резьба — весьма искусная.

— На, — протянул ей и выдохнул с облегчением: девчуля радостно улыбнулась и прижала подарок к груди.

А потом наступила ночь.

«Ти-иуайицли» — смаковал я имя моей… наложницы. Что уж скрывать! Такое нежное, певучее имя — словно, маленькая птичка насвистывает, сидя на веточке. Соловей какой-нибудь (который в этих краях уж точно не водится). Соловушка… Не знаю, как перевести «Ти-иуайицли»; пусть это и будет «Соловушка».

Воспоминания о ночи были сладкими. Отрадно знать, что вечером она снова придет, и всё опять повторится. А потом она просто тихонько уйдет… куда-то, где она обитает. Конечно, это было очень эгоистично! Ужасно эгоистично! Но такие мысли роились в моей голове, и они доставляли мне удовольствие.

Не так уж это и плохо — быть «императором»! Даже такой деревни. С ее ужасами и отсутствием банальных удобств.

При том, что секс стал моим регулярным спутником, я не забывал и об «образовательных играх». Соловушка наедалась до отвала, а я расширял свой словарный запас. За три-четыре дня я уже знал почти двести слов на местном языке. Боялся их забыть, поэтому часто просил девушку повторять уже изученное. Проблема в том, что почти все они были существительными и в основном описывали предметы в моей комнате. Но, по счастью, я вспомнил о росписях на стенах — и мы резко расширили лексический арсенал. Я узнал, как местные называют оленя, мелкую хрюшку, здоровую хищную кошку (ягуар, наверное) и так далее. Сложнее было с глаголами. Что-то я пытался изобразить сам. Как сплю, как ем, как хожу, бегу. Но всегда была опасность передать смысл слова неточно.

Когда Соловушка уходила, я старательно повторял выученные слова — уже вслух. И здесь обнаружил приятный бонус: у меня не было никаких проблем с артикуляцией и произношением. Речевой аппарат моего нового тела годами привык говорить именно на местном языке. Мышечная память дала свои плоды: все слова я произносил легко и чисто. Главное, научиться эти слова правильно комбинировать.

Но, конечно, говорить я не мог. Зато на слух начал потихоньку разбираться. Меня ведь надолго одного не оставляли. Хотя, четыре следующих дня «императора» никуда не таскали, зато гости были постоянными. «Матушка» приходила, как на работу. Медработник тоже проведывал, и всё норовил осмотреть язык. Был Глиняный Толстяк, Хозяин один раз зашел. И все они говорили. Кто просил, кто объяснял, что делился новостями. Я уже четко слышал фразы, начинал понимать принцип их построения. Узнавал отдельные слова. Пару раз мне казалось, что я даже понял в общих чертах отдельные реплики. Жаль, проверить это было нельзя.

А в контексте даже можно было догадаться о смысле незнакомых слов. Так, в беседе с «матушкой» я постиг слово «плохой» (это был я), а затем и «хороший» (это уже о ком-то другом). Догадки вечерами я проверял на своей наложнице.

«Эх, если бы мне не нужно было скрывать то, что я учу язык — дело еще быстрее пошло!» — вздыхал я. Но и так было неплохо! Что ни говори, а полное погружение в новую языковую среду — это эффективный метод.

Прогулки с нянькой тоже стали ежедневными. Во-первых, я замучил своими инспекциями кухарок. Через два дня они уже четко понимали, что «император» окончательно охамел, отказывается есть вареную кукурузу с кровью и прочими прелестями. Ему подавай фрукты, да мясо с овощами! Я даже сумел им объяснить, что хочу соленую еду. Соль здесь знали, но, похоже, использовали крайне ограниченно.

Я постоянно расширял географию прогулок. Вскоре понял, что второй этаж дворца — это только несколько комнат для самых титулованных и их приближенных. А ровно под нами находятся склады. Большие помещения, набитые… не знаю, чем они были набитые. Я сунулся было за дверь, но стража что-то у меня просила. Вежливо, но непреклонно. Что им нужно — я не понял, поэтому решил пока не лезть. Может, в полу спальни дырку просверлить и посмотреть?

Кстати, о страже! Бродя по переходам дворца, я набрел и на их лежбище. Если кухня находилась позади от парадного входа, то комнаты стражников были, наоборот, поблизости, у северной боковой стены. Их закуток так же имел выход в отдельный дворик: узкий и очень длинный. И я сразу понял, почему двор именно такой, едва только вышел в него из темного коридора.

Мимо меня пролетели самые настоящие копья! Просвистели над самой головой! Штук шесть. Или пятьдесят. Я не считал, потому что сердце мое остановилось, и я с криком отпрянул назад. И с запоздалым стыдом услышал глумливые смешки. Строить из себя важную птицу было поздно. Я осторожно выглянул из проема. Слева у ближней стенки стояли воины — больше десятка. И почти не сдерживали улыбок. Дерзкие, наглые. Я почувствовал, что здесь защита няньки может не сработать. Оставалось только улыбнуться и сделать вид, что всё нормально.

Я подошел к своим защитникам. Те, конечно, сделали необходимое «ку», но далеко не все старательно гнули спины. Нда… Вот такая у меня стража. Запомним.

Как выяснилось, ребята тренировались в метании копий. Ну, как, копий. Тоненькие тростинки с каменными наконечниками. Дротики. Очень длинные дротики. Только вот метали их воины с помощью какой-то странной штуки: полуметровая палка с загнутым концом.

«Покажите-ка!» — изобразил я жестами. Один страж пожал плечами и вышел к линии броска. Сложил кривую палку и дротик так, чтобы последний уперся торцом в ложбинку кривули. Замахнулся и резко выбросил руку вперед. Дротик вылетел с такой силой, что я ахнул. Он пролетел почти по прямой через весь двор и вонзился в толстый сноп. Еще один воин с улыбкой протянул оружие мне и что-то сказал. Как бы и без языка было ясно: попробуйте, вашество!

А ничего, что я калека однорукий?

И все-таки было любопытно. К тому же, показалось несложным. Я протянул здоровую руку.

Ну, что сказать: этот поступок отравил мне настроение до конца вечера. Дважды дротик вываливался из ложбинки копьеметалки. С третьей попытки я его все-таки метнул… на шесть или семь шагов. Непобежденный сноп стоял и ухмылялся.

А стражи откровенно гоготали. Я попытался снова защититься улыбкой. Но вышло неубедительно. Благословил их невнятно (я уже выучил положенную фразу) и поскорее ушел. Нянька едва поспевала за мной, я грубо отослал ее прочь и, наверное, час сидел в комнате. В общем, вел себя, как обиженный ребенок. Чтобы не забивать голову грустными мыслями, пошел бродить по коридорам. И вдруг прямо рядом с туалетом обнаружил лаз. Вернее, просто крохотную темную нишу. Там была узкая щель, в которую удалось с трудом протиснуться. Она несколько раз изгибалась, а потом я вдруг нащупал деревянную лестницу. Спустился по ней и обнаружил выход! Тоже неприметный, скрытый кустами.

Тайный лаз! Какое полезное открытие! Я пополз назад, но в темноте совсем не мог найти ту самую щель на свой этаж. Зато нащупал еще одну лестницу — наверх. Поднялся — и оказался на крыше. С нее открывался отличный вид на сотни метров вокруг. При желании можно было увидеть и дворик стражей, и кухонные печи. Но, главное, я смог обозреть большую часть деревни.

А она не такая уж и деревня. Люди здесь селились широко, кучками. То там с десяток домиков, то тут. Между ними лежали изогнутые прямоугольники полей, кучки деревьев или нагромождения скал. Потому что, оказывается, мы живем в горах. Черные стены виднелись и с севера и с юга. А вдали, в дымке виднелись горы на востоке и западе.

Долина. По дну которой текла речушка. Она, конечно, горная, но именно возле деревни, где уклон был минимален, становилась похожей на равнинный поток: растеклась широким зеркалом, змеей извивалась между неровностей. Даже песчаные пляжи кое-где выглядывали из-под мутно синей юбки. Наша деревня целиком располагалась на южном берегу, ибо северная сторона была более гориста и густо заросла каким-то кустарником.

Бросался в глаза дефицит места. Под огороды и поля использовали каждый свободный пятачок. При этом местами зияли немалые заброшенные пространства. Люди куда-то уехали? Или эти земли почему-то непригодны?

Нет, мне очень нужен язык! Как можно быстрее!

А на следующий день я начал убеждать няньку выйти погулять по деревне. К моему удивлению, это вызвало переполох. Пришла «мать», приперся даже Хозяин, что-то мне втолковывали. Но я был непреклонен. Тогда меня начали обряжать в какие-то громоздкие одеяния с торчащими во все стороны перья, выделили слугу, чтобы прикрывал меня от солнца то ли огромным зонтом, то ли маленьким навесом на палке. А еще меня охраняли аж четверо стражей. Причем, один из них явно был из тех гоготавших надо мной воинов.

Не так я себе это представлял. Я хотел попробовать пообщаться с народом. Даже разучил несколько реплик, типа «Есть ли жалобы?», «Как вам живется в нашей прекрасной деревне?».

Конечно, это было ошибкой. Местные пейзане норовили свалить подальше от нашей пышной профессии. Кто не успевал — изгибался в усердном поклоне с протянутыми ко мне руками. Выходить из неудобной позы селяне категорически не желали, пока я не исчезну из вида. Я психанул и стоял над одним таким, пока у того спина не отвалилась. Сухонький мужичок все-таки разогнулся, и я его тут же спросил о его проблемах. Крестьянин вылупил на меня свои глаза в засохшей коре век, начал лепетать какие-то дежурные фразы, где я улавливал знакомые «хороший», «слава», «боги» и прочую шелуху.

Домой я вернулся совершенно разочарованным.

«Ох, и дебил вы, вашество! — вовсю изголялись надо мной из-за ментальной двери. — Вы что себя за президента-популиста приняли? Нет, вы тут не Борис Николаевич. И даже не Владимир Владимирович. Вы фигура еще более сакральная. Богами поставленная. А вот в бытовых вопросах — совершенно бесполезная. Ваше дело — чтобы боги ихние народ не обижали. А частные вопросы они с непосредственными начальниками решают».

Голос был на удивление прав сегодня. И всё же, меня удручало резкое ограничение моих личных возможностей и свободы. Надо придумать, как превратиться в местного Гаруна аль-Рашида. Тайный ход я уже нашел. Правда, вряд ли кто в этой деревне настолько слеп или глуп, что не узнает по морде лица местного «императора» со скрюченной правой рукой.

Однако, лазом я все-таки воспользовался. Ночью, когда Соловушка оставила мою постель, я нашел какую-то дубье потяжелее и выбрался на крышу. Раз уж у меня есть только левая рука, надо научиться хорошо ею пользоваться. Целый час я упражнялся под звездным небом: разил невидимых врагов, у которых лица были подозрительно похожи на ухмыляющиеся рожи стражников. Уж не знаю, насколько такие занятия эффективны, но тело мое взмокло основательно — и то польза.

А на следующий день я едва снова не окунулся в ужас, который силился забыть.

Это был пятый день после кошмара при входе в храм. И, как потом я выяснил, пять — сакральное число. Утро ничего не предвещало, я строил планы на день… Но за меня их уже построили.

Свиданка с Желтым Червяком.

Едва Медработник с компанией завалились ко мне, у меня пальцы похолодели. Воскурения, пляски, бодрые песни — всё по старому сценарию. Нарядили меня, как куклу, повели на рандеву. Я всеми силами пытался врубить заднюю. Никакие самовнушения не помогали, выкрики «ты же сам отрекся от Супер-Эго, так прими же их традиции!» — тоже не работали. Еще и погода, как назло выдалась пасмурная, тоскливая, разве что дождь не моросил.

Я был на грани депрессии, но в этот день мне повезло. Всё проходило по прошлому сценарию: площадь, шесть шумных кучек народу, шаманские пляски — но теперь никто не вышел в центр! Никто на этот раз не решил, что его поганая жизнь стоит меньше сомнительной честиистыкать себя ножом и помереть во славу деревянного идола.

Медработник продлил свое сольное выступление на площади чуть дольше, видимо, как раз по этой причине. Его речь изобиловала словом «плохой» и его производными. Верховный жрец явно осуждал людей за их желание жить. Но вечеринка была свернута, мне дали незаметный сигнал, и я — уже слегка опытный и крайне вдохновленный — начал вышагивать к храму по желтой дороге. Где-то на полпути за мозговыми дверями запаниковали:

«А нас сейчас самих не прирежут в виду отсутствия добровольцев?».

Я аж с шага сбился. Но трезво рассудил, что с такими религиозными принципами никаких императоров не напасешься.

И оказался прав! Шаманыши просто чуть подольше повалялись на полу храма, чуть сильнее просили прощения у Желтого Червяка, а потом старым способом утекли за ворота.

И я остался один. Прошелся по залу, заглянул за ширмочки: там что-то очень бытовое и малоинтересное. Вернулся к идолу и показал ему язык.

— Съел, мразь! В смысле, сегодня голодный будешь сидеть!

Я даже не поленился, нашел в куче хлама какую-то палку и пару раз съездил Червяку по клыкастой морде.

А потом заскучал. Мне же тут несколько часов куковать.

— Хоть бы, книжка какая завалялась, — попытка сострить была засчитана, как неудачная.

И вдруг меня озарило! Это ведь гарантированные часы, когда я скрыт от любого стороннего взгляда! Самое лучшее время для того, чтобы привести в порядок свое новое тело. Все-таки ночные прогулки на крышу довольно рискованны. Да и после кувырканий с Соловушкой сил так мало, спать дико хочется. А здесь волей-неволей придется заниматься.

Прямо скажу: я не особо спортивный человек. Но старое свое тело все-таки поддерживал в тонусе. Как любой обыватель, почитывал статеечки о правильном образе жизни, так что считал себя специалистом… В этом мире точно!

«Что мне нужно? Убрать лишний жир, чтобы сердце не мучилось, укрепить мышцы и, конечно, работать на выносливость, — загибал я мысленно пальцы. — Наверное, для правой руки тоже какие-то нагрузки нужны».

И я начал тестировать. В качестве кардио выбрал на сегодня прыжки в полном присяде вокруг идола. К ужасу своему обнаружил, что не выдерживаю и трех кружков. Пришлось переходить на обычный шаг, восстанавливать дыхалку и снова прыгать. Когда прошло минут двадцать мучений, дал себе отдых и принялся отжиматься. Да — на одной руке! И вышло целых четыре раза. Пока левая рука набиралась сил, я подвешивал к правой местный горшок, который наполнил всякой тяжелой ерундой. Боль была адская, но я целенаправленно растягивал задеревеневшие связки. Черт его знает, может я только портил. Но хуже уже не будет. Отжимания продолжились, пока левая рука не отказалась разгибаться. Потом снова прыжки с ходьбой. А завершил я всё прессом. Все-таки, войти могли уже в любой момент, а я уже на циновочке! Лежу или сижу — смотря в какой момент зайдут. Ничего подозрительного.

Когда меня уводили из храма, я чувствовал невероятное воодушевление! Зато утром мне хотелось умереть: болела каждая малейшая мышца! Просто не было сил двигаться; лежать или сидеть в любом положении — больно. Дорвался до бесплатного! До обеда я даже не пытался слезть с постели. И, разумеется, никакого секса вечером — только познавательная игра с Соловушкой на поедание.

«Наверное, зря я бил Червяка по морде, — пришла вдруг в голову странная мысль. — Он обиделся и отыгрался».

«Стоп-стоп-стоп! — возмутился я же. — Ты ведь несерьезно это говоришь?»

«Почему это? Разве не было решено: выкинуть нафиг Супер-Эго? Всю мораль, весь рационализм. Чтобы жить с этими людьми, надо понимать этих людей. Чувствовать, думать то же, что и они. А что они подумают, если узнают, что ты бога палкой отлупил?».

Шах и мат. Я кряхтел, стонал и не находил в себе сил продолжать диалог. Неужели ради выживания мне нужно отказаться от всего багажа цивилизации? Стать полностью дикарем?

— А нужна ли мне жизнь такой ценой? — уже вслух озвучил я еще более страшный вопрос.

Я представил себя: живого, сильного, с улыбкой на лице умывающегося кровью жертв, искренне почитающего желтого деревянного истукана.

— Остановите самолет, я слезу, — бросил я в пространство и потянулся за красивым ножом из черного камня. Я помнил, где он лежит.

— Ицкагани! Господин! Такая честь!

— Иттануака, убавь усердие! Твой гигантский нос вот-вот лопнет от прилившей крови! Воистину, твои чресла должны завидовать ему!

— Ты всё шутишь, господин…

— Вот именно! Шучу. А ты что-то не очень смеешься.

— Я растерян. Ты самолично прибыл в мое селение…

— Дела-дела, Иттануако. После сбора урожая надо будет собирать большой караван вниз по Великой. Повезем маис и прочие товары в низовья. Сами торговать будем! Селения Черного Урочища планируют послать двенадцать больших лодок. Я предлагаю тебе присоединиться к нам. Прибыли будут велики!

— Да… Я с радостью… Наверное, я смогу заполнить маисом две… или три лодки.

— Мой носатый друг, ты можешь собрать вдвое больше!

— Излучное — не такое большое селение, господин.

— При чем тут твое Излучное? Ты сидишь, словно, на нефритовой жиле, Иттануака! Твое селение запирает устье Серой Воды. Ты можешь полностью перекрывать всю торговлю с восточными землями. Не пускай туда торговцев, забирай себе их маис за бесценок! И вези всё это вместе с нами в низовья! Да ты богаче меня станешь!

— Но… Ведь там Крыло, там дворец владыки.

— Чтишь владыку? Да только умер он. Уж год, как умер старый хрыч. Или ты считаешь владыкой Недоноска?

Тишина. Сопение.

— Нет… Но… Но ведь это род Золотого Змея. Он хранит весь наш народ.

— Ты уверен? Посмотри, как они живут у себя в долине Серой Воды! Их поля оскудели! Леса усыхают! Так-то их Змей хранит свой народ? А посмотри на нас: сколько четлан уже расселилось по Великой! Только в моем Черном Урочище людей живет больше, чем в Крыле, не говоря уже о более мелких селениях. А ведь уже мой отец перестал платить дань роду владыки. Он отрекся от Золотого Змея Земли! Я тоже верен воле отца. И посмотри: мы процветаем! Ну, так кто же хранит народ четланский?

— Ты богохульствуешь, Ицкагани!

— Я говорю то, что вижу. Жители Серой Воды беднеют и дичают. Уже сегодня они не равны нам, а их дети станут дикими и нищими, как горцы-оцколи. Те ведь тоже одного с нами рода, но четлане уже давно их за своих не считают. Очень скоро я буду брезговать садиться за один стол с жителями Крыла и других тамошних селений.

Пауза.

— А ты, Иттануака. Если я — богохульник, то ты кто?

— Не понимаю тебя, господин.

— Ты величаешь меня господином, а я слышал, что ты недавно ездил в Крыло. Ходил в Дом владыки.

— Кто тебе сказал такое?

— А это неправда?

— Это… правда. Если владыка велит прибыть, разве можно ослушаться?

— Ты снова задаешь вопрос, на который я могу ответить прежними словами. Можно. И я не единственный имачата, что уже давно не слушается владыку Крыла. Ты же…

Пауза.

— Ты же, мой носатый друг, по моему мнению, занимаешься тем, что пытаешься напиться сразу из двух кувшинов.

— Ицкагани!..

— Не смей меня перебивать! Я, конечно, могу и ошибаться, но твои поступки говорят об этом. И, если я прав, то выслушай меня внимательно. Глупый Недоносок и его жалкая родня, конечно, стерпят и не такое. Но со мной так играть не стоит. Если ты, Иттануака, не можешь определиться, кому хранить верность, то задумайся о том, кого ты больше боишься: силу Крыла или силу Черного Урочища и прочих вольных четлан?

— Ицкагани, ты же знаешь, как чту я тебя: как друга своего и господина. Но ты ведь знаешь, сколь долго род Золотого Змея правит четланами. И нашей общиной тоже. Люди привыкли подчиняться владыке. Привыкли жить под защитой бога из Крыла. Я не могу решиться…

— Либо решение примешь ты, либо решение примут за тебя, Иттануака. В последнем случае, никого уже не будет интересовать: нравится ли тебе оно. Жизнь меняется. Река течет. Вода утекает каждый день. Не смотри на воду. Либо строй плотину, либо плыви по воде.

— Ты воистину мудр, господин.

— Говори сладкие слова своим женам. Мне нужны другие ответы.

— Я с радостью принимаю твое приглашение, господин! Я соберу лодки для каравана. Как можно больше…

Нет, я не вскрыл себе вены красивым черным ножом. И не потому, что включил свои навыки психолога и объяснил себе же преимущества любой жизни перед полной неизвестностью смерти. Просто от первого же движения тело пронзила резкая боль во всех мышцах. А боль — она вообще лечит. Особенно, помноженная на лень. Вместе они принудили меня продолжать валяться в постели, пока не сморил тело очищающий сон. Так я и пережил очередной кризис.

Утром вечерняя истерика стала казаться дичью, но всё же это был тревожный звоночек: психика моя по-прежнему расшатана, а контролировать ее у меня категорически не получается. Второй раз из кризиса меня вытаскивает счастливая случайность. Нельзя надеяться на то, что так будет и дальше продолжаться.

Меня спасет только труд. Нужно ставить себе микрозадачи. Язык учить — это классно, но это долгосрочная работа. А нужно, чтобы цель была видимой. Покумекал я утром и придумал себе таковые.

Покряхтев и поохав, заставил себя все-таки встать и пошел на кухню. С нянькой, конечно! Там она всех в кулаке держала. Решил я соорудить водяной фильтр. В ручье вода, конечно, свежая, но вот чистая ли? Так что лучше подстраховаться. Я забрал местного работягу в свое распоряжение и принялся его мучить. Сначала мы нашли два больших глиняных чана. Один я велел примостить на подставку на уровне головы, второй рядом — на уровне пояса… Тут нас выгнали во дворик.

Это ничего. Пока работник ладил подставки (благо, во дворике были запасы кирпичей), я озадачился фильтром. Очень долго выяснял, есть ли у местных древесный уголь. Было непросто, потому как я не знал нужного слова, да и есть ли оно вообще. Все-таки, с горем пополам, кухарки меня поняли. Угля у них не было, но он точно есть у златодела. Пока нашли, кого послать, пока договорились, пока принесли — уже и чаны стояли, как я задумал. У дна каждого проковыряли мы по дырочке и вставили по короткой тростинке. А затем стали укладывать дно: камнями, песком, углем, снова камнями. Причем, всё это я велел сначала промыть хорошенько — вызывая уже нескрываемые ненавистные взгляды.

На фильтры у нас два дня ушло. Зато на третий в кувшин впервые полилась вода, очищенная двойной фильтрацией — я был счастлив! И велел поить меня только такой водой.

Вторая задача реализовывалась параллельно: я решил приодеться. Просто, гуляя по дворцу, заметил, что есть у местных вполне нормальная одежда: рубаха или майка или туника. Не могу точно назвать. Надевается через голову, длиной ниже паха, даже рукава короткие есть. И я затребовал себе такую! Здесь сложности были только на первом этапе. Дело в том, что одежда это считалась зимней и, в основном, женской. Вся челядь принялась меня отговаривать, но я был непреклонен: хочу быть, как баба! Вам может и нравится с голыми задами бегать, а я не такой. Да, это слабости из прошлой жизни, от которых я планировал избавиться, но что делать! Это сильнее меня.

Плюнули на придурка-«императора». Глиняный Толстяк принес мне кусок материи — на редкость тонкой и мягкой на фоне всего, что я здесь видел. За работу засела Соловушка. Надо, чтобы рубаха была подлиннее — до середины бедра хотя бы. Чтобы просторная была и дышала. Рукава тоже длинные хотел, а потом передумал — не севера здесь, чай, и сделал чуть выше локтя. Пока наложница шила, меня вдруг озарила мысль: карманы! Банальная вещь, которой дикари тут совсем не знали. Обрезки у нас оставались, так что я кое-как пояснил Ти-иуайицли, чего я от нее хочу. Карманы, конечно накладные, но большие и удобные: два на поясе по бокам, еще два в центре на груди. Шикарно! Можно даже ходить, руки в карманы засунув!

Готовую рубаху у нас забрали, а потом вернули, всю разрисованную извивающимся желтым червяком. Я нашел уголек и в петлях желтушного тела дорисовал маленькую черную птичку, распахнувшую крылья и рвущуюся вверх. Соловушка рассмотрела ее, взволнованно схватилась за медальон, что я ей подарил, перевела взгляд на меня, вся зарделась, а потом подскочила и убежала, даже не выполнив ритуальные поклоны.

У меня сладко заныло под сердцем…

«Фильтро-рубашечный проект» занял три дня, а к его завершению и тело оклемалось. Я снова начал потихоньку тренироваться. В спальне — эпизодически, ночью на крыше — основательнее. Ну, а каждый пятый день — большая тренировка в храме. Здесь тоже можно было ставить себе маленькие, но достижимые цели на весь день. Идти к ним упорно и не засорять голову пустой рефлексией.

Например, в комнате я нашел чашечку, заполненную черными камушками, с нацарапанными пиктограммами. За каждые пять отжиманий я клал один камушек в чашку. Если за день набиралось десять камушков — значит, я молодец!

Да, кстати! Они тут всё так и считают: пятериками и двадцатками! Десять для них вообще не круглое число. Я, когда это понял, сильно удивился. То есть, считая что-то, эти люди за базовую сумму принимают не пальцы двух рук (как это было у нас), а, видимо, пальцы рук и ног? Двадцатка здесь — мерило всего. Соответственно, следующее круглое число — 400. Двадцать раз по двадцать. Безумно непривычно было так мыслить, я как-то целый вечер убил на математические упражнения в их системе — мозг просто свихнулся.

Местный мир раскрывался для меня, как утренняя речка, освобождающаяся от тумана. Перемены были почти невидимые, но вдруг ты понимаешь, что вот уже и коряга видна, и противоположный берег стал заметен. Точно также раскрывалось и мое окружение: факты копились, смутные невнятные, а потом бац — и я осознавал, что уже что-то знаю.

Двух недель не прошло, как узнал, наконец, как меня зовут! Никакая я не Метла! Хотя, правда оказалась тоже не очень лицеприятной.

Длинный звонкий ряд звуков имени моего означал следующее: Наследник владычного рода, избранник Золотого Змея Земли, сын Сытого Орла… а в конце добавочка: Хуакумитла. Что означает — Сухая Рука. Вот так. При посвящении в мужчины меня так прямо и назвали: Урод, Инвалид. Поэтичнее — Сухая Рука. Приятно познакомиться: «император» Сухоруков… Сын Орла Сытого.

Я, честно говоря, был раздосадован открытием. Сам от себя не ожидал такой реакции. Даже Соловушка вечером ушла расстроенная, ибо не было между нами прежней легкости и веселости, которую она одна во мне всегда будила. Дождавшись полной темноты, полез я на крышу. Махал дубинкой, ломая воображаемый череп папаши-покойника, который меня таким именем одарил. Или жрецы имена придумывают? Тогда есть за что пообщаться с товарищем Медработником.

За минувшие дни я уже изучил, где по ночам стоит стража, какими маршрутами ходит. После очередной смены, пока я тихонько отсиживался у края крыши, мне вдруг бросилось в глаза, что на одном посту никого нет. Непорядок! Это за что же я их кормлю, пою?! Подполз поближе: ни воина, ни плаща, ни деревянного шлема. Зато на самом видном месте лежит мака.

Мака (она как-то длиннее называется, но мне лень выговаривать) — это страшная вещь. Длинная плоская доска с ручкой, а вдоль обоих краев доски на смолу были посажены полоски каменных сколов. Острых, как бритва! При этом, неровных, слегка зубчатых. Вот всё это и есть мака: меч, дубина и пила в одном флаконе. Только у воинов Глыбы были такие.

А ту смотри-ка: какой-то болван бросил свое оружие. Поди, сбежал куда-нибудь в кусты с плащом, спит сейчас. А вверенное ему казенное имущество валяется!

«Нет, это так оставить нельзя! — заявил я сам себе. И добавил. — Да и мака мне пригодится».

Быстренько спустился вниз, тихонько прокрался за угол, подобрал дубомеч — и назад.

— Это не кража. Это в воспитательных целях, — успокаивал я себя, хотя, мне совсем не было стыдно. Скорее, весело.

Мака оказалась раза в два тяжелее моей дубины. Я еще мог замахнуться ею, послать вперед, а потом тяжеленная дура неслась сама, следуя лишь законам физики и напрочь игнорируя мою волю.

«Как они вообще ею дерутся?» — недоумевал я, ныкая дубомеч в прелых старых пальмовых листьях, что в изобилии валялись на крыше. Настроение мое не то, чтобы поднялось, но тело так умаялось! Я только и смог, что пять раз отжаться — кинул в чашку заветный десятый камушек и провалился в глухой мертвый сон.

А вот утром встал пораньше. Несколько дней назад я выяснил одну интересную вещь: каждое утро Хозяин сидит на моем троне (том, что на улице) — и все на это смотрят! Приходят толпой, о чем-то увлеченно спорят. Я, как увидел это, аж замер. Хозяин тоже увидел, как я увидел — и сам замер. Как я. Потом спросил что-то. Я уловил общий смысл: вроде разрешение спрашивает. На всякий случай разрешил. Но стою, не ухожу.

И понимаю, что передо мной судилище! Кто-то приходит: просит или предъявляет, а Хозяин выносит вердикт. Иногда сразу, иногда долго чего-то выспрашивая. А сидит он на моем стуле (и ест из моей миски?) — потому, что, видимо, судит от моего имени. Ну, тогда ясно, чего мужик напрягся. Неуютно, поди, судить людей от моего имени и при мне. Он ведь не знает, что я одно слово из трех понимаю.

Хотя, какое одно из трех! Во дворце все темы одинаковые, а деревенские с такими вопросами приходили! Я вообще мог ни слова не понять. И это меня зацепило. Отличный дополнительный способ наращивать словарный запас! Слушать разные выговоры и произношения. Прости, Хозяин, но я теперь продолжу тебя смущать по утрам!

Вот и сегодня, быстро перекусив тушеными овощами с долгожданной солью (!), я не спеша пошел на судилище. Как и прежде, занял место в дверном проеме. Не сильно бросаюсь в глаза, но всё вижу и слышу. А Хозяин чует спиной мой взгляд и нервничает — что не может не доставить радость!

Сегодня я слегка опоздал. Хозяин уже кого-то осудил, что вызвало, кстати, недовольное гудение втолпе. Началась новая тяжба. Вперед вышел Глыба — матерый начальник дворцовой стражи. Двое воинов в стеганых рубаха вели под руки третьего — практически голого. Глыба что-то хмуро стал объяснять Хозяину. Мол, воин «плохой». Воин что-то нарушил. Я вслушался и пару раз услышал слово «мака».

«Погодите! — вскинулся я. — А не тот ли это нерадивый лентяй, что оставил дубомеч на самом видном месте и пропал в каких-то кустах? Наверняка он! Надеюсь, его выпорют за это».

Стыдно признаться, в тот момент я даже смаковал ситуацию. Я же не знал, что будет дальше! А дальше произошло следующее: Хозяин признал парня виновным. Воины растянули несчастного за руки в разные стороны, а Глыба достал свой экзекуторский прибор. Нет, это была не какая-нибудь банальная плеть. Это было… то ли толстой веревкой, то ли бесформенным поясом, из которого торчали толстенные длинные иглы! Видимо, шипы с местного кактуса. Да таким ладонь можно насквозь пробить!

Глыба обошел виновногои встал ему за спину. Я, весь похолодевший, перевел взгляд на парня — а он смотрел прямо на меня и улыбался. Улыбался! По его лицу я в одно мгновение понял всё: он знал, что маку украл я. Знал, но всем своим видом говорил, что не расскажет об этом. Господи, почему?! Его же сейчас располосуют этими биогвоздями! Зачем он молчит?! Неужели боится, что меня, «императора» накажут за кражу какой-то палки?..

Или накажут? Я на миг замер в нерешительности. Но как раз в это время Глыба картинно размахнулся и нанес первый удар. Я не видел, но ясно почувствовал, как толстые твердые иглы впились в спину стража. Парень сжался, но не произнес ни звука. Даже улыбку на лице удержал. Командующий медленно потянул веревку на себя, шипы, видимо, начали рвать кожу и мясо — и воин издал стон, полный боли.

Блин, я не переживу второго удара! Особенно, под его взглядом. Парень как бы говорит своими глазами: всё норм, государь-батюшка, я не выдам военную тайну. Но мне-то от этого только тяжелее! Одно дело, если соню и растеряху отшлепают, другое, когда кого-то рвут на куски из-за моей глупой шутки!

Глыба еще только заносил руку, а я, позабыв о величественности, выскочил на солнце и заорал:

— Стой!

Кажется, я забыл о том, что «не могу говорить из-за больного языка», и произнес это чересчур внятно. И вообще, утратил всю полагающуюся величественность. Но цели своей добился: жуткие шипы повисли на веревке, не вцепились второй раз в спину страдальца.

«Надо говорить» — с ужасом понял я. Вот и кончились предварительные ласки, теперь отступать некуда.

— Воин виновен… — я еще активно мешал себе языком, выходило медленно, коряво, но это давало мне время подобрать слова… да, в конце-концов, придумать, что вообще говорить!

— Воин виновен… Воин сделал угрозу владыке… Плохой… Очень!

Я распинался, хмуря свои жиденькие брови, ибо не знал, куда вывести речь.

— Воина сделаем битым. Воин отдохнет и заживет прежней жизнью? Нет! — меня, наконец, накрыло вдохновение, теперь главное вспомнить нужные слова. — Нет! Плохой воин всегда страдает! Всегда должно страдать… Служба и почет — нет! Отдых — нет! Личная жизнь — нет!

Кажется, у последнего слова был немного более эротический подтекст, но я не знал, как сказать, что воина надо лишить семьи, друзей и развлечений. Получилось так.

— Воин всю жизнь платит за вину! Должно платить… Воин должно защищать владыку! И день, и ночь! Всю жизнь! Всё остальное отнять!

Я украдкой выдохнул. Окружающие ошалело смотрели на меня. Даже наказуемый. Похоже, в здешнем правовом поле мой вариант наказания смотрится дико. Им бы всё кожу с кого спустить, руку отсечь или голову. А я тут — с новаторскими идеями. Но, в любом случае, они не могли дать четкую оценку: тяжелее мое наказание или легче? Я ведь требовал этого человека к себе в вечное услужение. Требовал отлучить его от семьи. Ото всех! Мне кажется, в этом диком мире должно быть страшно остаться без семьи. Или нет?

Генерал Глыба очнулся первым. Опять скупо хмыкнул. Бросил жуткую веревку к ногам бедняги. Подошел к нему и сорвал с его шеи массивную подвеску. Я отметил, что такие же были и у других воинов.

— Владыка сказал: всё остальное отнять! — громогласно прогудел он.

Кажется, военачальник меня передразнивал. Потом добавил еще что-то, но я не понял. Главное, что я отметил — Глыба не стал дожидаться решения Хозяина. Его устроили мои слова. То есть, моя воля выше! По крайней мере, здесь, на публике. Я вспомнил, как Хозяин кланялся мне в тронном зале… и как душил в моей спальне. Тут надо думать.

В это время стражники отпустили виновника маленького скандала, и парень едва удержался на ногах. Его слегка повело, и я рассмотрел спину: кожа там была буквально вспорота! Местах в десяти, не меньше. И это лишь один удар. Спасенный (или обреченный?) шагнул ко мне, упал на колени, простер ко мне руки и заговорил:

— О владыка! Прими Черного Хвоста к себе на вечную службу! Я теперь не стражник, у меня нет отца и матери, я лишен (…), — тут я не понял несколько слов. — За вину свою я буду служить тебе всю жизнь… Пока сам не прогонишь меня.

Холодок пробежал по моей спине. Я-то парня хотел от жесткой порки защитить, а, похоже, перевернул ему всю жизнь.

«Ну, вот куда вы полезли опять со своим гуманизмом, ваше величество? — донеслось из-за ментальной дверцы. — Сам же говорил, что надо отказаться от Супер-Эго! И что теперь? Будешь всех спасать? Пока тебя, такого добренького, не прирежут?».

Ну, вот тут нет. Я, конечно, поддался импульсу. Только не надо меня обвинять в бескорыстном человеколюбии! Не в этом случае. В глазах стража я увидел главное — парень готов был страдать за меня, а я его даже не просил об этом! Уж не знаю, почему и за что — но он был верен мне. Я нашел преданного мне человека в этом чужом мире! И не собирался его терять.

— Хороший, — бросил я скупо. — Иди ко мне.

«Император» в моем лиц гордо повернулся и ушел во дворец. Черный Хвост покорно встал и поплелся за мной. Народ загудел, заволновался, но я совершенно не уловил тональность этого шума толпы. Да и пофиг!

Когда мы пришли, я поднял отдыхающую няньку, показал на спину воина и коротко бросил: «Лечи». Буквально это слово значило скорее «восстанови», «исправь», но я еще плохо разбирался в нюансах. Главное, меня оба поняли, так как тетка кивнула, а Хвост начал отнекиваться, лепетать что-то про воинов, которым плевать на раны… Но я не хотел, чтобы у него под кожей завелись какие-нибудь личинки местных мух, которые выжрут парня изнутри. Этот человек нужен был мне живой!

— Служи владыке! — велел я и ушел к себе.

Ситуация извернулась несколько новой позой. Надо было подумать, как выгоднее разыграть удачно выпавшую карту. Собственно, за этим меня и застал Хозяин. Последние редкие его визиты были спокойными, теперь же он снова был в ярости.

— Ты чего себе позволяешь? — рявкнул с порога незваный гость.

Я вжался в стену. Хочется думать, что это была инстинктивная реакция тела… но вряд ли. Хозяин нагонял на меня ужас, и я почти не мог управлять этой эмоцией.

— Слушай, полоумная собачонка! Если (тут непонятно), то делай, чему мы тебя учим! Не лезь в чужие дела! Хотя бы это запомни! Или мне снова (опять непонятно)?

Он медленно надвигался на меня. Невысокий, он вытягивал вперед оскаленное лицо, словно хотел вцепиться мне в горло. Зубами.

В комнату тихо, но быстро проскользнула тень.

Мы еще пожирали глазами друг друга, а Черный Хвост ловко обошел Хозяина и встал между нами. Хрупкий — на фоне моего врага. Но непреклонный.

— Это еще чего? — опешил агрессор. — Пошел вон!

Мой телохранитель не шелохнулся. Никакой агрессии, но в каждом мускуле — твердая решимость стоять между нами до конца. И вы не представляете, какой океан тепла разлился во мне от этой решимости!

— Убери свою ручную обезьяну, Недоносок!

Я старательно смотрел в пол. Мой ужас полностью исчез, но я чувствовал, что Хозяин не должен это увидеть. Пусть для него я останусь прежним трусливым… Недоноском.

— Черный Хвост виновен. Он должно служить мне. Должно защищать, — вяло пробубнил я.

Мой страж после этих слов поднял голову и прямо взглянул в глаза гостю. Я этого не видел, но догадался, что прочитал Хозяин во взгляде Хвоста: абсолютную непоколебимость. Стосорокашестипроцентную. Ну, не драться же ему с «ручной обезьяной»!

И Хозяин отступил. Испепелял меня своим фирменным взглядом, но я старательно изучал рисунок трещинок на глиняном полу. Наконец тот зло сплюнул и ушел.

Черный Хвост подождал немного и тоже нацелился на дверь, но я его удержал.

— Ты знаешь… что маку украл я?

Он опустил глаза и кивнул.

— Ты молчал. Ты не хотел говорить это? — я не знал еще слово «почему» и пытался пояснить суть вопроса интонацией.

Кажется, парень понял.

— Наследник владычного рода, избранник… — затянул он, но я замахал руками.

— Нет. Плохой! Говори меня Сухая Рука. Или владыка.

— Да будет так, владыка. Я видел, как ты взял мою маку. Я сам оставил ее именно для этого.

— Сам?! — я просто выпал в осадок.

— Меня часто посылают в ночную стражу. Я уже несколько ночей замечал тебя, владыка, на крыше. Не сразу, но я понял, что ты постигаешь там искусство боя. Чтобы быть достойным своего великого отца. И я оставил маку для тебя, чтобы тебе не приходилось учиться воинскому ремеслу дурацкой палкой.

Вот так вот. Я еле сдерживал чувство стыда. Так всегда бывает, когда осознаешь свою циничность и прагматичность перед титаном духа. Передо мной был именно титан. Прозрачный, как родниковая вода в стакане. Беззащитный и уязвимый, но непреклонный. Плохо быть таким в любом из миров.

«Но как же хорошо иметь такого в друзьях!» — съязвили из-за двери.

Это правда. Мало есть более полезных вещей, чем искренний, бескорыстный друг. Который отдаст последнюю рубаху, поедет выручать ночью на другой конец города, прикроет твою спину своей грудью. Черный Хвост был именно таким. Он готов был ради меня на всё. Перед ним стоял толстый рыхлый инвалид, дурак, недотепа. Одним словом — Недоносок (я уже выучил это слово, спасибо Хозяину). Но бывший стражник обожал меня, ибо я был носителем священной власти. Близости к богу-хранителю всего народа. Только идеалисты определяют свою жизнь, свои поступки абстрактными идеями. И Черный Хвост был тем самым идеалистом.

Самое ценное мое приобретение в этом мире.

Осторожно мне удалось выяснить, что мы раньше знакомы не были. Отлично! Я нашел языка. И тут же начал допрос. Криво-косо, но простые вопросы я уже мог задавать. И не стеснялся переспрашивать, если что-то не понял. Здесь имелась иная трудность: я не мог задавать вопросы прямо. Ведь я и так «всё знаю». Приходилось выуживать информацию окольными путями.

Я будто клад нашел! За пару часов болтовни, я узнал больше, чем за последние пару недель в этом мире! Простая просьба: «расскажи о себе» — стала золотой жилой.

— Моя семья из рода Волосатого Человека, — одна эта фраза уже подарок.

Значит, мой народ всё еще живет родами. И здесь, в Крыле, как минимум, несколько родов проживает. Сколько? Как спросить? Мучился я недолго: всего лишь поинтересовался, есть ли у него жена.

— Нету, владыка. Я в семье — четвертый сын, на калым (это слово я долго не понимал и всё переспрашивал) для меня не хватало. В прошлые дожди (так здесь лето называется) отец пытался найти невесту. В роду Желтой Рыбы нельзя — оттуда моя мать, как и твоя матушка, владыка. Связываться с родами Треххвостой Звезды и Каменного Жука он сам не хотел: брать оттуда невест — это вешать на себя кровников. Оставались только роды Змея-Душителя и Большой Капибары. Но там не нашлось дев, которых бы отцы согласились отдать без выкупа. Так я и остался без жены. А в сухую пору пошел служить во дворец.

— А тебе самому какая-нибудь девушка нравится?

Хвост долго не мог понять вопроса. Нравились ему все девушки, но за любую из них родня может и прибить. В общем, похоже, здесь любовь не в ходу. Есть либо похоть, либо брак. Первый случай — опасный, ибо любая девушка — собственность и ресурс семьи и рода. Второй — чистый расчёт, где нет места чувствам.

Печально. Зато я узнал, что в Крыле живет шесть родов. Названия их я уже забыл, кроме Волосатого Человека и Желтой Рыбы. Все-таки из последнего «моя матушка». Блин, тут, похоже, вся жизнь определяется межродовыми отношениями. Кто из какого рода, откуда мать, какие рода враждуют, какие дружат. И всё это жизненно важно знать! Как же мне не хватает сейчас простого блокнота с ручкой или карандашом! Я сейчас обрадовался бы этому сильнее, чем автомату Калашникова… Крайне трудно удержать информацию в голове. Не говоря уж об анализе.

А информационный фонтан продолжался. Сам того не ожидая, просто спрашивая наугад, я узнал, что Хозяин — это мой дядя по материнской линии. То бишь, тоже из желтых рыб. А вот Глиняный Толстяк такой же дядя, но по отцу. И удивительный факт — семья владыки не принадлежит ни к одному из родов Крыла. Я в деталях не разобрался, но семья «моего батьки» как бы сама по себе. И надо всеми. Причем, не только в Крыле. Владычному роду принадлежат все земли в долине реки Серая Вода и по ее притокам. Везде, где живут четлане. Пока неясно, сколь велика моя «империя», много ли живет в ней четлан.

«Об этом я подумаю завтра», — невольно проскользнуло в моей голове. Пока же меня больше занимали два моих дяди. Значит, Хозяин, он же Куакалли или Дом Орла по-местному — живет во дворце только благодаря родству со мной! Он тут никто без меня! Осознание этого факта так грело душу, что хотелось в пляс броситься. Куакалли явно давил на сестру и племянничка, мечтая через нас прибрать власть к рукам. Он амбициозен — это ясно. Но все его амбиции строятся на мне. Недоносок для него равно власть. А значит, я — самое дорогое для моего дядюшки.

«Да мы вообще можем им помыкать, как захотим!» — заголосили за всеми дверями разом.

А вот и нет… Потому что для другого дядюшки я как раз препятствие. Глиняный Толстяк, Мохечеката, Отдыхающий Ветер. Брат владыки. Интересно, имеет ли он право на трон, если я помру? Если да, то мне чертовски нужен Хозяин. Не исключено, что только из-за него я до сих пор жив…

А жить тут совсем не просто!

И, как будто, этого мне мало — началась война.

Нежданное известие застало нас на ратном дворе. Последние дни я перестал ходить на судилища — зачем лишний раз бесить Куакали? Но я уже не мог жить без того, чтобы не слушать общение людей. Болтовня с Черным Хвостом и Соловушкой давала мне очень многое. Но я привык впитывать чужую речь из многих источников. В деревню ходить бесполезно — я знал, чем этим закончится. А во дворце оставались два скопления людей: кухня и тренировочный двор стражников. Теперь я выглядел более круто: со мной была не нянька, а телохранитель! Отчего бы не сходить к воинам.

Конечно, стражи были теми еще сволочами. Они прекрасно помнили мой первый визит и всё пытались развести меня на новый позор. Под маской почтения сквозила насмешка. Я, конечно, отказывался, а вот Хвост рвался защитить мою честь, как одержимый! Я не мешал, мне нужен был контент, чтобы получать новый опыт, новые знания.

Как они его били! Я не уверен, но казалось, что с моим телохранителем стражи бьются более зло, чем друг с другом. Похоже, в их компании новый статус вчерашнего соратника считался однозначным повышением, а не наказанием. Ну, конечно: они тут в три пота тренируются под началом Глыбы, а этот счастливчик лежит под бочком «императора» и радуется жизни.

Хвосту доставалось не по-детски. Он явно был не самым лучшим бойцом. К тому же, невысокий, худой — ярко-выраженный эктоморф. Стражи валили его наземь, но парень вставал снова и снова. Глаза его горели, Хвост и не думал отступать — я словно смотрел начало истории про капитана Америку. Ибо у моего телохранителя не было ничего кроме отваги и верности идеалам. Только вот вряд ли здесь найдется «сыворотка суперсолдата», чтобы мой воин смог доказать всем, какой он молодец.

Поэтому я сам останавливал схватку и уводил побитого телохранителя к себе. Ночью мы тихонько выбирались на крышу, Хвост учил меня премудростям боя, а я пытался «вылечить» его разум.

— Все люди разные. Одни сильные, другие слабые, одни хитрые, другие простые. Вот у меня всего одна рука. И я не пытаюсь сравниться с теми, кто умеет хорошо пользоваться сразу двумя. Это глупо. Нужно найти у себя сильные стороны, Черный Хвост. А противника побеждать там, где тот слаб.

Парень слушал меня, закусив губу, почтительно кивал. Но не понимал. Он был воином. И хотел побеждать, как воин. Переламывать силу силой. Во славу своего «императора».

В тот день его еще только собирались бить. Но на этот раз Хвосту повезло. На ратный двор вошли сразу трое: генерал Глыба, толстяк Мохечеката и Куакалли.

— Вот он! — обрадовался мой толстый дядюшка.

Родичи почтительно склонились, даже Глыба попытался согнуть свою каменную шею. После чего мой «военный министр» заговорил.

— Владыка! Прибыли гонцы из Двадцати Сосен. На них напали оцколи. Пришли в ночи, потравили поля, залезли в амбар. Когда сторожа пытались их остановить, разбойники побили их. Один даже умер от многих ран. Люди пришли к тебе за защитой и справедливостью.

Повисла тишина. Я застыл, не зная, что делать. Только-только мне стало казаться, что я овладел ситуацией, как хихикающая за углом жизнь подкинула мне новые грабли под ноги. Я догадывался, к чему идет дело, но липкий страх залепил мне рот, обездвижил разум.

— Должны ли мы покарать разбойников-оцколи? — Глыба не смог скрыть недовольство в вопросе.

Что ж, вариантов здесь, видимо, не было. «Император» обязан не только представлять интересы народа перед богами, но и защищать их тут, на грешной земле.

— Мы должны покарать разбойников-оцколи, — деревянным голосом повторил я фразу утвердительно.

И худшие мои опасения подтвердились почти сразу: покарать каких-то оцколи должен был именно я. Лично и непосредственно.

— Великий Желтый Змей Земли … оцколи, словно …! В его зубах и когтях … сила! Мощь свою Змей … владыке Сухой Руке! И повергнет избранник врагов, и принесет в Крыло … и добычу!

Медработник упражнялся в красноречии передо мной, обещая успех грядущего предприятия. Мы стояли на первой ступени недопирамиды, прямо у алтаря. В храм не пошли, видимо, война тут — не такой большой повод. На алтаре лежало выпотрошенное тело маленькой собачки. Перемазанный в крови жрец кидал на жаровню ее крохотные сердечко, печень, какие-то другие потроха и следил за извивами дыма. Дым извивался «правильно» — меня ждала победа.

Я стоял на платформе грозный и величественный. Меня уже облачили в толстую стеганую рубаху-доспех, сверху повесили оплечье из толстой кожи. Всё это было густо украшено и расшито. Самый писк — это шлем. Деревянная «шапка», к которой крепились деревянные нащечники и подбородочник, выполненные в форме нижней челюсти какого-то монстра. Мое лицо оказалось в обрамлении десятков острых зубов, я словно из пасти выглядывал. Макушка шлема была утыкана когтями, клыками, перьями — всем на зависть!

Нет, серьезно! Это выглядело круче короны. И я бы искренне восхищался своим грозным видом, если бы не знал, что меня сейчас пошлют «повергать». Конечно, не в одиночку. Внизу стояла двадцатка стражей — половина моей дворцовой армии. Кроме того, услышав о походе, к нам прибилось десятка три деревенских обалдуев: все молодые, если не сказать, юные.

И мой верный Хвост.

Вот такая армия возмездия — полсотни полуголых мужиков и однорукий «император».

Затягивать с войной не стали. Трех часов не прошло с момента, как я услышал о нападении, а мы уже вышли на тропинку и двинулись вдоль реки на восток. Впереди — стража. Шли строго по двое, в самой середине строя — я на носилках. Да, «императора» на повергание несли четыре воина. Прямо, как в том анекдоте: вдруг война, а я уставший.

Сзади размазанной по рукаву соплей тянулись ополченцы. Не нравились мне они. Лица радостные, вид боевой, да только они напоминали больше сборище бомжей. У одного копьецо в руках, у другого — каменный топор, третий вообще с толстой палкой в руках! Стража смотрелась на порядок круче. У каждого — стеганый доспех, квазишлем с торчащим хохолком. В одной руке мака, в другой — круглый расписной щит. Я такие уже видел: сплетенные из прутьев, обтянутые кожей, они были подбиты под кожей многими слоями ткани — уж не знаю зачем. За спиной у каждого висела связка дротиков и копьеметалка.

Наше крохотное воинство растянулось по тропе метров на двести. А сколько бы места заняла, например тысяча человек?

Вверх по Серой Воде мы шли до вечера. Шли медленно, потому что постоянно кто-то отставал, из-за чего-то останавливался. Общинников даже не ждали — сами догонят, но нередко задерживались стражи. Хотя, чего лукавить: больше всего движение тормозил я на своем тростниковом паланкине представительского класса.

В сумерках на той стороне стал виден большой приток, впадающий в главную речку. У места их слияния развалилась деревенька. Мы нашли брод и с трудом перебрались на правый берег. Увы, это были еще не Двадцать Сосен. Местный вождь-имачата с радостью встретил нас, пригласил к себе. Решено было остановиться на ночь, а карательный поход продолжить завтра. Войско осталось под открытым небом, а меня, Хвоста и Глыбу приняли в домике вождя. «Императору» имачата уступил личную постель. Когда загасили лучины, мне под бок подложили пухлую девчонку. Уж не знаю, кем она была: рабыней или родной дочкой местного «мэра», но мне в любом случае было не до секса. В голове — только предстоящая война. А в животе снова поселился комок льда.

Утром, уединившись с Черным Хвостом, я повелел ему рассказать, что он знает об оцколи.

— Злые люди! — раздувая ноздри, начал вещать мой охранник. — Желтого Змея не чтут, владыке не служат. Живут в дикости, без законов. Чуть отвернешься — тут же выползут из своих горных щелей и попытаются обокрасть мирного человека, а то и убить его.

Ну, блин!

— А много ли их?

— Много, владыка! Мрут они без счета, а всё равно их много. Все горы кишат оцколи, и на севере, и на юге.

Я отпустил Хвоста и присел переварить новые сведения. Все горы, значит, кишат ими, а мы идем их карать вот этим жалким воинством?

Я оттягивал выступление, как мог. Но Глыба чуял мою слабину и давил изо всех сил. Наконец, славное воинство двинулось на север — теперь уже вдоль притока Серой Воды. До деревни, что подверглась нападению, мы добрались сильно за полдень. Местный имачата кинулся мне на грудь весь в слезах, хотя, я не заметил каких-то следов разорения и бедствия. Люди ходили, работали — всё, как обычно. Я думал, что мы снова заночуем в селении, но Глыба велел выступать. Староста дал нам несколько человек в провожатые — и грозное воинство полезло в горы.

Скоро исчез даже намек на тропу, но стражи по-прежнему умудрялись волочить меня на себе в носилках. Важный Хвост, помимо личного оружия, гордо нес в руках чудесный щит, весь в перьях, и увесистую дубинку с полированным самоцветным камнем в ударной части. Это мое официальное оружие, которым я буду разить врагов «империи». Оружие, которое я даже взять не смогу по причине увечности.

«Бесполезный император с бесполезным оружием, — сокрушался я. — Только мешаю им! Но они упорно тащат меня, тратят силы, время. Зачем?»

Увы, на незаданный вопрос не получить ответа. Возможно, со мной они связывали удачу, благословение их бога… Четлане всё еще оставались для меня темными лошадками.

Мы ползли по скалам, проклиная всё вокруг. Каждого в отряде мучила конкретная задача: подняться на очередной перевал. Все, словно, забыли, куда и зачем мы идем.

Война напомнила о себе сама — резко и внезапно.

Первые воины зашли за поворот и сразу резко закричали. Войско ускорило шаг: нашему взору предстала горная деревенька, приткнувшаяся на плоской площадке, нависающей над пропастью. Передние стражи уже неслись к ней, яростно вопя и размахивая дубомечами. Я думал, что Глыба попытается их остановить, но тот заорал боевой клич:

— Во славу Змея и Дома! Все в бой! — и понесся совершать подвиги.

Отставшие ополченцы заулюлюкали и устремились вперед просыпавшимся горохом.

«Что происходит? — недоумевал я. — Там же злые и опасные оцколи! А они ведут себя, как алкаши без пяти одиннадцать».

Я был уверен, что мои носильщики тоже сейчас бросят меня на скалы и припустят за остальными. По счастью, не стали. На их скорбные лица было больно смотреть, но ребята несли меня к деревне лишь немного быстрее, чем обычно. Хвост тоже приплясывал на месте, как молодой песик при виде сучки. Но держался.

«Какой-то цирк, — закатывал я глаза, глядя, как вдалеке мои воины с криком врывались в хижины. — Не так мне война представлялась».

Когда мой царственный экипаж добрался до села, все уже поняли, что населенный пункт пуст.

— Убежали! — доложился Глыба, совершенно искренне расстроенный.

«Дак, еще бы они не убежали! — клокотало внутри у меня. — Шли, как черепахи. Точнее, как стадо слонов со скоростью черепахи! Никакой разведки, никакого плана, никаких слаженных движений. Просто толпа с оружием. Это нам повезло еще, что оцколи сбежали, а не завалили нас сверху камнями».

— Вон они! — вдруг завопил какой-то зоркий воин.

Мы все (я тоже, ибо успел слезть с паланкина) подбежали к обрыву. Внизу, в просветах между деревьями было видно, как какие-то люди, растянувшись в цепочку, шли по скалам к кипящей внизу горной речушке.

— Здесь есть тропа! — заорал Хвост.

— Искать! — рявкнул Глыба.

Тропу нашли быстро. И снова всё повторилось: первые неслись вперед остального отряда, словно, они бессмертные. За ними судорожно гнались отставшие, будто, этой войны хватит не на всех. Глыба назвал пятерку, которая осталась охранять мою персону. Я посмотрел на тоскливую мордаху своего телохранителя и вздохнул:

— Беги уже…

Тот подпрыгнул от радости, бережно положил щит с булавой на носилки, выхватил копье и ринулся вниз. Пятерка стражей проводила его ненавистными взглядами. А я осмотрелся.

Деревенька злых оцколи выглядела жалкой. На этом фоне моя деревня — мегаполис. Хижины сплетены из веток и лишь кое-где подмазаны глиной, крыши из пальмовых листьев. Просто навалены сверху, даже не стянуты веревками. В центре сельца — три больших кострища, рядом раскидана всякая утварь: связки растений, тряпки какие-то, пара кривых горшков. В низинке, между деревней и горой явно были маленькие клочки обработанных полей — кукуруза стояла там чахлая и заросшая сорняками.

Жило здесь, ну максимум, человек семьдесят-восемьдесят. Вот такие грозные и злые оцколи.

Уже почти стемнело, когда войско вернулось. С победой. Беглецов задержала как раз та горная речка, через которую нужно было переправиться. С детьми, стариками, с тюками быстро это не сделать. А «имперские легионы» уже дышали в спину. Хвост рассказал, что местные мужички встали жидкой стенкой, чтобы прикрыть свои семьи. Поначалу, в узком месте им это даже удалось, пару наших воинов поранили. Но потом до врага добежал Глыба. Сходу раскроил несколько черепов, и оборона рухнула. Мои храбрые воины принялись хватать тех, кто не успел бежать и мог самостоятельно двигаться. И всё же, большей части оцколи удалось уйти.

Наверх как раз загоняли связанных пленников — пять или шесть мужчин и вдвое большее количество женщин и подростков. Детвору и стариков здесь добычей не считали. Отобранные тюки с добычей воины свалили в кучу и увлеченно потрошили.

«Простой бандитский налет, — вздохнул я обреченно. — Моя императорская морда освящала своим присутствием банальный гоп-стоп… До чего же противно!».

То, что эти горские дикари недавно напали на мою деревню, утешало мало. Да и они ли это были? Кажется, мое «славное воинство» просто напало на ближайшую деревню, не утруждая себя поиском виноватых и невинных.

— Черный Хвост! — окрикнул я телохранителя. — Найди и очисть для меня какую-нибудь хижину. Отдыхать хочу…

Вскоре мы уже разместились в самом простом шалашике, что удалось найти. Хвост обустраивал мою постель и с трудом заставлял себя молчать. Он был в восторге от происходящего, так хотелось поделиться своими ратными успехами! Но я старательно не давал ему повода.

— Как жаль, что большинство горцев сбежали! — все-таки не выдержал воин. — Была бы славная добыча! А теперь ищи их по лесам…

— Вряд ли, они прячутся в чаще, — думая о своем, поддержал я разговор. — Наверное, пошли в другое селение. Думаю, местные следопыты смогут найти этот путь, ведь шла большая толпа… Да и пленники, наверное, знают дорогу.

Хвост смотрел на меня, вытаращив глаза. Он выпустил одеяло и ринулся к выходу.

— Я ненадолго, владыка!

Через несколько минут в лагере раздались душераздирающие крики пленников. Которых пытали.

«Да твою же мать!» — запоздало понял я свою оплошность и завалился на циновку, стремясь забыться сном.

Мы нашли новую деревню. Глядя на вытянувшиеся лица моих «героев», мне хотелось рассмеяться. Ведь я предлагал им идти назад.

Да, утром я приказал Глыбе собирать воинство и топать домой. В мягкую постель! К Соловушке! Подальше от этой гоповской войны, в которой дикари видят геройство и удаль. Генерал меня не послушал. Вообще, я с утра стал ловить на себе его странные взгляды. Видимо, честный и благородный Хвост прямо сказал, кто его надоумил пытать пленников. Во взгляде командующего сквозило недоумение, пополам с… уважением?

Но уважения было явно недостаточно, чтобы послушаться моего прямого приказа.

— Владыка! Ночью трусливый оцколь, чью женщину мы начали пытать, всё рассказал нам! Мы найдем вторую бандитскую деревню за день! Надо срочно выступать!

Я не нашел в себе силы сказать «нет» и вступить в битву характеров. Всё равно проиграю. Моей злости хватило только на то, чтобы пробубнить что-то типа «добром это не кончится», залезть на носилки и надуться.

Теперь же я едва скрывал радость.

Мы нашли новую деревню. Такую же жалкую, как и прежняя. И на этот раз четлане смогли застать хозяев на месте. Только вот не неслись они вперед с полоумными воплями и жадными глазами. Всё воинство сгрудилось в кучу на голой каменистой седловине. А внизу на краю деревни их встречали многие десятки оцколи. Все мужчины, все с копьями, топорами, дубинами. Даже щиты кое у кого были.

— Со всей округи собрались, — выдохнул Черный Хвост. — Как они так быстро успели?

«Действительно, — задумался я. — Мы отстали всего на одну ночь. Они что, успели дойти, разослать гонцов, а те уже привели воинов? Создается ощущение, что эта ватага заранее собиралась. Для чего? Для нападения на мои мирные села?!».

В такой ситуации наш бандитский поход выглядел не таким уж и бандитским.

Я слез с носилок: сейчас каждый боец на счету. Нет, я не про себя, а про четырех моих «извозчиков». Взял у Хвоста свой изысканный щит, он, похоже, мне понадобится. «Имперские войска» в бой не рвались. Стража сгрудилась плотной кучкой, а селяне больше норовили укрыться за их спинами. Генерал Глыба стоял впереди и жевал губу.

В такие моменты главный герой берет ситуацию в свои руки и спасает положение мудрым руководством. Но я вообще не представлял, что делать! Былое злорадство улетучилось моментально, я остро понял, что неуверенные в себе люди вокруг меня — это всё, что отделяет меня от смерти.

Протолкался к Глыбе.

— Что хочешь делать?

Военачальник зло глянул на меня. Кажется, он уверен, что это я сглазил ситуацию.

— Мы сильнее, пока сверху. Нам нельзя спускаться к селению.

— А твои воины могут добросить дротики до оцколи?

— Отсюда нет, — Глыба оживился, поняв мою идею. — Мы можем спуститься на расстояние броска! Обстреляем их и выманим…

— Но они могут… поместить себя в дома.

— Да чтоб тебя!..

Глыба снова был в ярости. Лезть в селение, да еще с такой неуверенной в себе «армией» — это было самоубийство.

— Может, тогда мы можно уйти?

— Отступать перед сильным врагом нельзя. Будут преследовать, перестреляют нас из кустов.

А оцколи уже почувствовали заминку среди врагов. Их предводитель что-то прокричал — и горцы яростно зарвели боевой клич. Началась борьба духа. Глыба тоже это понимал и принялся «раскачивать» свое воинство.

— Во славу Змея и Дома! — яростно завопил он.

Четлане поддержали его со всей доступной им яростью. Они понимали, что, если не прогонят свой страх — умрут. Две толпы орали, как стаи бабуинов, разрывая связки и надеясь напугать супротивников. Я начал глохнуть и поспешно вышел из толпы.

— Володыко!

Из кучки связанных и сваленных вместе пленных один мужичок смотрел на меня и страстно подзывал к себе всеми доступными ему средствами.

— Славенный володыко, мудёр володыко! Подь, блажню, молюю тобе! Подь, спасуй оцколи!

Я впервые слышал речь еще более ужасную, чем моя. Каждое слово было хоть немного, но испоганено оцкольским кривым ртом.

— Славенный володыко! Верею, что не хотит он смертовий оцкольских! Разумею я, глупоед, как кровищи избечь. Даруй словесей речь!

— Ну… Давай. Речь.

— Володыко! Скни посланей! Пущай послани торжбу состроят. Полонников сменуют на добычню. Будует мирово. Володыко добёр! Володыко мудёр!

Я задумался: горец явно предлагал вариант, как решить дело миром. Чтобы обе стороны красиво вышли из ситуации. Оцколи вернут пленных, а мы спокойно уйдем из гор. Но не всё так просто.

— А, если потом твои оцколи на нас в лесу нападут?

— Ни! Глупоед знатует тайну, что не напачти!

— Какую тайну?

— Ни! Споначалу клядуйся, что сполнишь пожалунье мое! Клядуйся божиной Мамкой-Колибрёй!

— Для меня твоя мамка — никто. Нет цены такой клятве.

Пленник растянул пухлые губы в радостной улыбке.

— Вот топеря верею, что сполнишь пожалунье! Ичраз бы враз клядовався. Ну? Побещашь?

— Обещаю.

— Тадыть слухонь.

…Наше воинство раздвинулось, и я, как заправский император — в паланкине — выехал перед строем. Кивнул подученному Черному Хвосту и тот зычно крикнул:

— Переговоры!

Оцколи зашушукались, потом вперед вышли двое: крепкий воин и сутулый старик. Остановились на бдительном расстоянии, но, хотя бы, на таком, что можно не драть глотку.

— Надоть щего? — бросил воин, хмуря брови и раздувая щеки.

— Чего ты желаешь, владыка низин? — дипломатично перевел дед.

— Я сделал дело, — приступил я к своей речи, которую готовил минут двадцать. — Оцколи ограбили мою деревню. Я разорил ваше село. Я доволен. Я готов не убивать ваших людей, что внизу. Но…

Молодой горец от этих слов залился нарочитым смехом. Хвост дернулся было покарать оцкольского хама, но я поднял руку: мол, не закончил еще.

— Но у меня есть пленные. Тащить их с собой лень. Я предлагаю вам выменять их: за каждого пленного — копье с наконечником из камня крови гор.

На таком выкупе настоял Глыба. Очень уж ценился такой камень у воинов.

Горцы пошушукались. Я махнул рукой, и мои стражи вывели вперед пленных.

«Оне верно сменуют! — шептал мне на ухо губастый оцколи. — Он тая бабица — жонка вождя! Сменуют».

«Бабицу» выставили вперед всех — оцкольские воины внизу сразу зашумели, заволновались. Горские парламентеры обернулись на возню своих и поняли, что пленных надо выкупать.

— Мы дадим тебе по копью за каждого пленного, — кивнул дед.

— И еще! — я поднял руку. — Возьмите из священного дупла вашу гваку и передайте мне ее в знак добрых намерений.

Мертвая тишина разлилась над горами.

— Ты не возьмешь в руки нашу святыню, — холодно отрезал старик, забыв про вежливое «владыка».

Я кивнул.

— Гваку будет нести один пленный оцколи. Когда мы уйдем из гор, я отпущу его домой.

Оцколи смотрели на меня зло. Они не могли принять решение.

— Если мы не договоримся, я куплю победу у моего бога кровью пленников, — кинул я на весы последний аргумент.

…Мы получили 16 отличных копий с наконечниками из камня крови гор (похоже, это был обсидиан, наверное, оцколи имеют доступ к какому-то месторождению этого минерала). Сейчас довольные стражники несли их в связках на плечах. А еще больше был доволен Глыба. Я понял, что плата за пленников была не слишком высокой, скорее, наоборот. Но генерал радовался, что добыча пойдет не на корм желтому червяку, не в закрома дворца, то бишь, в лапы моим ушлым дядюшкам — а его воинам. Больше-то копья девать некуда. Он радовался, как пацан: ведь именно главком предложил менять пленников на обсидиан. Вот ведь облапошил Недоноска!

Но я еще не решил, как поступить с добычей. Может быть, генерал рано радуется. Пока же я был счастлив, что просто жив. И все мои люди живы: только двое ранены, да еще один ногу сильно подвернул. Теперь не только я на паланкине тормозил движение.

Первое время, отступая, мы озирались с опаской на нависающие скалы. Ждали удара из каждых зарослей. Но обошлось. Видимо, оцколи очень переживали за свою святыню, которая покоилась сейчас в руках губастого «глупоеда». Мой спаситель шел спокойно справа от паланкина. Он был предельно доволен жизнью и улыбался каким-то своим мыслям.

— Оцколи! — окликнул я горца. — Какое твое имя?

— Мой проименован Ннака… прост Ннака.

Он любил недоговаривать — это я понял уже за несколько часов знакомства. Не стал объяснять, почему помог нам, отмолчался по поводу прически. Дело в том, что у Ннаки была выстрижена почти вся голова — только слева оставались спутанные волосы до плеч. Черный Хвост объяснил, что у горцев срезают часть волос в наказание за нарушение обычаев. Ему вообще этот оцколи не понравился сразу. Парня можно было понять — Ннака был ну совсем не красавец. Губастый, широколицый с заплывшими раскосыми глазами. Он не был толстым, но казался таким из-за одутловатого лица. Еще и «криминальная прическа». Когда мужичка развязали, вручили ему камень-гваку и позволили идти подле меня — Хвост пристроился чуть позади и глаз с горца не спускал.

— Ннака, а почему ты так странно говоришь?

— Володыко не спознават говорище оцколей? — прищурился пленник. — Людства все такомо говорлют.

Он прошел несколько шагов.

— Володыко, не забижнись. Но ты знават, что четланцы и оцколи — однородовы? Вашу пожитку удонизу, нашу — споверьху. Всея ражничь и есть. И говорище схоже. Токож у вашу есть всё, у нашу — пустень.

Ясно. Униженные и оскорбленные. Злые чужие забрали себе все кисельные берега, а они, хорошие страдают на голом каменище. Знакомая лексика. Опять же, удобно оправдать набеги на мои мирные села.

«Твои? — хихикнули из-за двери. — Вы уже на полном серьезе считаете эти земли своими, вашество?»

«Ну, а кто оспорит?» — хмыкнул я, да осекся, вспомнив, чего тут стоит моя власть. Вспомнил, алчных дядюшек, хмыкающих стражей, вспомнил, как «слушается» моих указаний Глыба… Похоже, вся моя «империя» пока: нянька, Соловушка, да Хвост. И то нянька еще под вопросом: кто кого больше слушается.

Стараясь отвлечься, я вовсю болтал с Ннакой — только с ним мне было совсем нестрашно говорить неправильно. Вот уж на ком я попрактикую свою речь! Горец был не против, отвечал криво, но вежливо. Так, за беседой мы и дошли до относительных низин, где было гораздо меньше опасных мест. Да и по виду моих воинов ясно — мы уже в четланских землях. Я остановил отряд и обратился к нашему стриженому спасителю:

— Пришла пора отпускать тебя, Ннака. Пойдешь обратно. Пора тебе сказать свое желание.

Горец, не смущаясь направленных на него взглядов, встал передо мной, поклонился (подсмотрел, как это делают остальные). А потом заявил:

— Нетко, не похожу, — он театрально швырнул священную гваку через плечо, прямо в кусты. — А пожалунье мье тако: бри мне в служитство до себе! Буду всешно сполнять от тобе, володыко! Но будует порешу отийти — так поухожу. По мойней воле.

Семь дней не было меня в Крыле, во дворце, в уютной спаленке — а словно год прошел. Горизонты расширились, мой новый мир стал огромным. Стал более сложным. И над этим нужно будет подумать… Но потом! Потом! Потому что, едва я уединился с Соловушкой, как она кинулась мне на шею… Не потому, что «император» приказал. А сама! И это… это было очень сильно. Особенно, после того, как ты реально смотрел смерти в лицо. Нет, надо мной не заносили дубомеч-маку. Но я был совсем рядом: с войной, с убийствами, с едва не начавшимся сражением, где все готовы были убивать ради того, чтобы выжить. Знаете? Мне хватило! Я привык ходить на работу к девяти, потом ехать за покупками в теплый уютный универсам. А не предотвращать массовые выпускания кишок!

Окунуться после всего в тепло женского тела, в тепло ее улыбки — дорогого стоило. Я выпал на несколько часов, успев только отдать распоряжение Хвосту пристроить Ннаку. Даже обессилев в сексуальном плане, просто лежал с моей маленькой наложницей, шептал ей нежности, играл в называния слов… Теперь лишь играл, Соловушка уже вряд ли могла обогатить мой словарный запас.

Вечером я отменил тайные тренировки на крыше. Просто лежал и размышлял. Прежде всего, о своем новом приобретении — диком горце. Снова странное стечение обстоятельств, снова мне достался странный субъект. Только на этот раз это была инициатива субъекта! Стриженный некрасивый оцколи, будучи связанным и лишенным всяких надежд, в нужный момент сумел поговорить со мной, убедить меня принять его план — и в итоге получил желаемое.

Всё сам. И теперь пленник, обреченный на смерть, живет во дворце — самом лучшем месте в этой маленькой убогой вселенной!

К Ннаке надо обязательно присмотреться. Очень странный. Имя его, я, кстати, расшифровал — это же четланское слово «наку» — мясо. Странное имя — Мясо. Еще страннее то, что горец явно не назвал имя полностью. Что он скрывал? Даже версий не было. А ведь это только верхушка айсберга его странностей. Причем, больше всего меня удивило не то, что он выдал женщину вождя, бросил свой народ и надругался над их святым фетишем — гвакой. Мне врезалось в память то, как он ПРОЧИТАЛ меня. Когда велел поклясться их божком «мамкой-колибри». Проверил меня на честность и понял, что я его не обману с желанием.

«Просто природный талант психолога! — изумился я, оценив неприятного оцколи. — Его нужно незаметно обследовать!»

Но это пришлось отложить. В Крыло мое воинство вернулось под вечер, так что местные элиты порешили начать празднества с утра. По случаю великой победы, конечно. С самого ранья начались все эти ряженья в пух и перья, выгуливания перед толпой и, конечно, помпезные речи. Все дворцовые лизоблюды, главы родов и неизбежные общественники-активисты (такие, видимо, есть везде) рассыпались в славословиях в мой адрес, ну, и генерала Глыбу маленько зацепили. Слушать истошные крики о «спасении отечества и великой победе» было неприятно. Потому что, минувший поход вызвал у меня только негатив: защиту предгорных селений не обеспечили, уверенной победы не одержали, даже толком на грабеже не заработали. Единственный плюс: все вернулись домой, никто из моих людей не погиб. Но такое здесь не ценится. Ценится дутая «великая победа» при поддержке Золотого Змея Земли.

Он, кстати, тоже подпортил настроение: желтый червяк «даровал» нам победу, значит, надо его отблагодарить. И ведь жертва нашлась! Медработник так раскачал толпу речами о величии нашего бога над всеми прочими жалкими божонками, что какой-то селянин, участник похода, ворвался в общий круг, где плясали подручные жреца.

— Дарую кровь свою во славу Змея и Дома!

Надо же… Там, на каменистом перевале наверняка зассал вместе со всеми остальными моими «имперскими завоевателями». За жизнь свою никчемную испугался. А теперь сам ее отдает! Добровольно!

Не понять мне этих людей…

Оставалось только, скрепя сердце, выдержать уже известный жуткий ритуал, отстраниться, когда голову несчастного отрубят, заставить себя не морщиться, обмазывая кровью довольную морду идола. Это уже третья жертва на моей памяти. Конечно, к такому не привыкнуть. И нельзя к такому привыкать, как бы я не трепался про необходимость отказаться от своей старой морали… Нельзя, и всё тут. Но терпеть надо. Потому что я намерен жить дальше! Назло им всем!

В храме, кстати, обряд пошел не по плану.

— Золотой Змей принял дар народа! — возгласил главный жрец, а потом принял из рук помощника яркую желтую чашу и направился ко мне. — Змей доволен твоим служением, владыка! А потому ты можешь приобщиться и вкусить дара самого бога! Он дарует тебе свою кровь.

Я отпрянул. Жидкость в новой чаше была темна и даже слегка пенилась. Медработник был проницательным типом. Он не мог не заметить, что малохольный Недоносок стал очень болезненно реагировать на жертвенную кровушку.

— Кровь бога — совсем не то, что кровь людская! Она дарит силу и мудрость нечеловеческую!

Мол, не ссы, «император», тут другое пойло. Я задавил свои страхи и принял «дар». Не принюхиваясь, сделал сначала маленький, а потом — большой глоток. Густая терпкая жижа показалась на редкость знакомой! Но так много было в ней всяких приправ, что я не нашел ответа на вопрос. Кажется, там был алкоголь…

— Пей еще!

И я стал пить. Пойло оказалось очень сытным, а я как раз с самого утра ничего не ел. Выхлебал я чашу до дна, протянул ее обратно… а Медработник отплыл назад и вкрадчиво так сказал:

— Колись, нехристь, на какую разведку работаешь?

Ни хрена себе! А я чего-то даже не испугался, насупил брови и как закричал:

— Ты на кого хлеборезку раззявил?! Наш род от самих Рюриковичей идет! Да я с самим желтым червяком на брудершафт пил! От я тебя сейчас! — выхватил пистолет и поплыл за жрецом.

Шаманыши тоже закружили вокруг меня, закурлыкали что-то непонятное: видимо, умоляют пистоль убрать, а то недосчитается четланская система здравоохранения главного специалиста по лечению больной головы топором. Курлыкали, но пистоль не трогали. Увидели, что их «император» непреклонен, замахали руками — волна воздуха накатила на меня, отбросила назад. И вляпался я прямо в желтого червяка. Тот брезгливо отодвинулся, гаденько так хихикнул и шипящим шепотом изрек:

— Закусывать надо, уважаемый.

— Тебя забыл спросить! — и я выпустил в ожившего идола полную обойму.

Отдача опрокинула меня на землю, и я понял, что больше не смогу летать…

Не помню, как меня довели до моей любимой спаленки, и что я делал остаток дня. Осознание реальности пришло лишь утром, когда я проснулся. Голова раскалывалась от боли, но еще хуже было от мучительного осознания того, что вчера случилось что-то плохое. Даже мерзкое. Меня опоили наркотой — это ясно. Не знаю, насколько, но я полностью утратил контроль над собой и ситуацией. Что там вытворяло мое подсознание — помнил очень смутно. Что теперь случится — не ведаю.

За занавесью кто-то старательно сопел.

— Кто там? — слабым голосом (больше от страха) просипел я.

В дверной проем просунулась круглая полустриженная голова Ннаки, про которого я напрочь забыл.

— Володыко! Зачте смурничаешь?

На меня посыпался колотый горох исковерканных слов всё еще малознакомого языка. Оцколи на удивление быстро обжился во дворце и уже собрал все свежие сплетни. А героем сплетен был исключительно я. Недоносок весьма удивил двор и всё Крыло. В храме на него накатило божественное дыхание. Он (я, то есть!) вещал на языке богов, вступал в беседу с самим Золотым Змеем Земли, просил у него счастье для всего четланского народа и, что особо радует, выпросил! А еще «император» наставлял палец силы на избранных и достойнейших и творил магические заклинания. Теперь счастливчики ходят под защитой колдовства владыки, и им ничего не страшно!

Я застонал и замотался в покрывало с головой.

— Пить! — приказал глухо и устало. — Самой чистой воды. И всё.

Лежал в полумраке своей тряпичной утробы и думал одну мысль, которая вдруг посетила меня: я в этом мире уже месяц. Почти. Шесть походов в храм. Двадцать девять дней. Не самых радостных дней… Хотя, я выживаю. До сих пор. Я обустраиваюсь в этом мире. Потихоньку начинаю понимать его. А моя личная «империя» выросла еще на одного человека — несуразного, но загадочного Мясо. Теперь их уже целых четверо.

Я снова начал сравнивать Ннаку с Черным Хвостом. Такие разные: безусловно верный, исполнительный телохранитель и шустрый, инициативный, проницательный горец. Какой из этих двух типов для меня лучше? Казалось бы, безоговорочно первый. На таких, как Хвост, всегда можно положиться, они будут исполнять мою волю… Но ведь я живу не в изолированной системе. Здесь есть соперники и даже враги. Не только здесь, во дворце. Они есть, например, в горах (я уже их видел). А что там, за горами? Кто окружает мой «великий четланский народ»? Я еще ни черта не знаю!

Вот, допустим, заведу я себе генерала. Преданного и исполнительного. Он будет дотошно исполнять мои приказы. А в их отсутствие? Будет сидеть на жопе, пока враги его не уничтожат? Инициативный генерал, если еще и не дурак, вернее принесет мне победу. Только вот кто гарантирует, что инициативный полководец в один прекрасный момент не решит, что он отлично справится и без недоноска-«императора»?

«Мне нужно заняться всеми! — озарило меня. — Я же психолог! Надо обследовать каждого придворного, изучить особенности личности каждого. Хотя бы по двум шкалам: верность и инициативность. Чтобы понимать, с кем я имею дело».

Идея так вдохновила меня, что я вылез из-под покрывала. Действительно, пора расширять свою «империю»! Верные станут мне опорой, инициативные будут воплощать планы и мечты.

Реальность остудила меня довольно быстро. В целом, я могу вспомнить некоторые тесты, но ведь они совершенно бесполезны здесь! Многие вопросы будут непонятны дикарям-четланам. К тому же, здесь совершенно иная этика, которую я сам толком не знаю. А как опрашивать? Я далеко не всех могу вызывать «на прием». Не все будут искренне отвечать. Хотя, конечно, можно вставлять проверочные вопросы на искренность. А задания на верность можно сочинять так, чтобы они относились не ко мне, а к боле абстрактным явлениям. Причем, лучше даже такие ситуации смоделировать, чтобы они вступали в конфликт с местной моралью.

Боже мой, сколько мороки только с составлением теста! Самое главное, что мне негде это записать. Ни бумаги, ни чернил. Я видел какие-то краски, но не знаю, удобно ли ими писать. И на чем? На тряпочках? Неужели всё в голове придется держать?

«Нет, анкеты — не лучший вариант, — вздохнул я. — Нужен более простой и эффективный метод».

Разумеется, мне так ничего в голову и не пришло. Возможно, надо сначала подождать, пока из головы выйдет вся наркота. Попробую завтра.

Но завтра взяло меня в оборот в такой степени, что стало не до психологии.

— Да осияет своей благодатью Курикавери твой дом и твои тучные земли, имачата Ицкагани!

— Какая честь, высокий господин! Ты посетил мое жалкое жилище…

— Зачем ты кланяешься мне, доблестный Ицкагани?

— Но твой великий род…

— Забудь про мой род, четланин. Перед тобой простой торговец Шоануапе из Цинцунцанна. Плыву по Великой, не мог пройти мимо твоих замечательных владений.

— Добро пожаловать в Черное Урочище, Шоануапе.

— Да и насчет жалкого жилища ты погорячился. Думаю, твой дом не уступает дворцу владыки в Крыле.

— Тоже мне сравнение, — фыркнул имачати. — Зато на фоне башен и дворцов Цинцунцанна мой дом — жалкая хижина.

— Пока, Ицкагани. Пока. Думаю, ждет тебя истинное величие. И твой дворец будет им под стать.

— Благодарю тебя, славный торговец! Присаживайся. Позволь тебя угостить. Мацихатла! Ступай, пусть нам принесут лучшего белого вина.

— Белого? Ицкагани, ты хочешь угостить меня напитком, купленным у теночков? Неужели ты думаешь, что хоть кто-то из моего народа станет пить вино этих тварей?

— Прости, высокородный… Прости, Шоануапе! Я хотел угостить тебя лучшим, что имею.

— Необязательно лучшее должно быть хмельным. Пурепеча не очень уважают пьянство. Ты, наверное, не слышал о боге Тарасе Упеме?

— Не слышал…. торговец.

— О! Тарас Упеме был великим богом. Но однажды великие напились кактусового сока, а Тарас Упеме — напился сильнее всех. И они сбросили его с неба, после чего пьяница охромел… Так что пусть твой хитроглазый слуга принесет нам чего-нибудь некрепкого.

— Слышал? Ступай!

— А сейчас, досточтимый имачата, хочу я тебе рассказать дивную историю. Так уж вышло, что дома, в Цинцунцанне, выпала мне великая честь встретиться с каконци — нашим правителем. Непредставимой мудрости наш владыка вызнал, что еду я по торговым делам на Великую. Сказал мне прекрасноликий каконци, что река эта всегда была потребна народу пурепеча. Это наш путь к порту Сакатула, который верен и дружен нам. Великая река будет наша. Миром или войной, но будет. Милосердный каконци сказал, что не жаждет лишней крови. Он спросил: нет в ли в горах, которые разрезает Великая, достойного человека, что мог бы контролировать этот путь и быть надежной опорой для земли Цинцунцанна?

Пауза.

— И я сразу вспомнил о достойном имачата Ицкагани. Всемилостивый каконци через меня спрашивает тебя: хочешь ли ты стать таким человеком?

— О, гос… Шоануапе! Я с радостью буду служить столь великому правителю! Ты знаешь, что моя семья уже давно не служит дому Змея Земли.

— Это верно. Но кому принадлежит долина Великой здесь, в горах? Ты силен и влиятелен. В твоем урочище живет много четлан. Но выше и ниже живут другие роды. Кому они служат? И будут ли они также дружественны к нашим мирным торговцам?

— На Великой никто не смеет спорить со мной!

— Потому что ты великий и мудрый имачата. Но, если что-то плохое случится с тобой (да не допустят этого боги!), что станет с нашим договором? Куда станут смотреть остальные четлане? На Черное Урочище или на Крыло?

— Ты прав, Шоануапе. Власть дома Змея Земли не распространяется на Великую. Но только, пока я правлю Черным Урочищем. Все-таки власть владык Крыла священна, им покровительствует бог.

— Что может маленький змеебог противопоставить самому Солнцу! Если мы договоримся, Ицкагани, твою власть освятит сам Курикавери — величайший из богов! Тот, кто дарует нам жизнь своим светом и теплом!

— О таком даре я мог бы только мечтать, почтенный торговец! Если бы милостивый каконци прислал воинов, чтобы я мог свергнуть власть змеева дома…

— Если бы милостивый каконци хотел решить этот вопрос с помощью воинов уакусеча, то ему не был бы нужен великий и мудрый имачата Ицкагани. Докажи нам свою верность, четланин. Насколько нам известно, старый владыка в Крыле умер. И сейчас дом возглавляет молодой и не особо умный калека. Это очень удачный момент, чтобы забрать власть. Если ты даешь нам свое слово, то уже сейчас получишь поддержку и покровительство каконци. А, когда докажешь верность делом, то получишь благословение Курикавери! Получишь священные атрибуты власти! Получишь топоры и копья из литого камня, чтобы эту власть удержать! Никто в твоей семье не достигнет такого величия. Но Великая должна стать открытой рекой для пурепеча. И только для пурепеча.

— Да, Шоануапе! Я обещаю! Земля Цинцунцанна может положиться на меня.

— Тогда мне пора идти в верховья реки по моим торговым делам, имачата.

— Но как же угощение?

— Не в этот раз. Торговца кормит быстрота!

Они пришли с самого утра: «матушка», ее красномордый брательник и еще несколько крепких парней. Парни встали у входа, а ближайшие родственники подошли к самой постели.

— Слушай сюда, мальчишка, — без приветствия начал Куакали-Хозяин. — Не смей звать на помощь свою обезьяну — иначе твои же братья наломают ему бока! Это дело семейное, и говорить мы будем внутри семьи. Понял?

«Братья?» — удивился я, на всякий случай кивая. Я ведь действительно понял. Видимо, «братья» — это молодежь из рода Желтой Рыбы, из которой происходит треклятый дядюшка. И я — по материнской линии.

Куакали вытолкнул вперед «мать», по традиции, закутанную в кучу пестрых тряпок. Женщина автоматически скуксила жалостливую мордашку и завела:

— Сыночек! Скоро, как соберем урожай, к нам снова приедет достославный имачата Иттануака. Он снова посватает за тебя свою красавицу дочь. Ты уж на этот раз ему не отказывай! Иначе нам всем будет очень плохо — так и дядюшка твой говорит. Ну, а почему же не жениться? Женитьба — это так приятно. Будут праздник и угощения, будешь ласкаться с женой по ночам, наделаете мне внуков…

— Так это всё ради внуков? — не удержался я.

— Да, идиот! Ради них, конечно, — съязвил Куакали. — Это ради того, чтобы ты жил! И жил во дворце, Недоносок!

Я задумался. Наконец, все непонятности в моем местном прошлом ликвидировались! «Мамаша» давно ко мне не заходила, а в прошлые ее посещения я еще толком не понимал языка. И до сего дня не знал: чего же от меня родня хочет.

А теперь знаю. Знаю также, что случилось со мной в тронном зале. Носач-Иттануака предлагал породниться, а я, прислушавшись к желаниям тела, сказал «нет». И это почему-то очень сильно не понравилось Хозяину и «матери». Причем, кажется, только им.

— Долго сопеть будешь?! — рявкнул Куакали. — Мне нужно, чтобы ты дал гарантии, что снова не ляпнешь глупость. Это будет последнее предложение Иттануаки. Больше шанса не будет.

Я в волнении молчал.

— Ну?

Наверное, я тогда совершил ошибку. Корона, она ведь быстро в голову прорастает. Даже такая липовая, как моя. И начинаешь невольно верить в свою всесильность и непогрешимость в поступках.

— Дядюшка, я, пожалуй, скажу «да»… Но, если ты перестанешь называть моего телохранителя обезьяной. Хорошее предложение? И, пожалуйста, убери от дверей «братьев», а то я попрошу Черного Хвоста привести стражу. Хвост отсюда меня прекрасно услышит.

Мне показалось, что Хозяина хватит кондрат. Он стал раза в два краснее обычного. Никогда еще Куакали не был так близок к тому, чтобы прибить мерзкого племянника. Но я уже видел, как нужен ему. Видел и слегка потерял берега.

— Буду ждать твоего ответа… владыка, — процедил Куакали и вышел из спальни.

— Ну, зачем ты так, сыночек? — «матушка» вновь ударилась в слезы и засеменила вслед за братом.

Я выдохнул.

«А теперь надо хорошенько подумать, — я сел в постели и запустил левую пятерню в волосы. — Что мне делать? Жениться или отказываться? И почему тело в прошлый раз хотело сказать „нет“? Что это: очередная глупость Недоноска или он что-то знал?».

Мысли путались. Зачем женитьба нужна дяде с матерью — понятно. Они во дворце сидят на птичьих правах. Только потому, что они мои родственники. Кругом — коварные царедворцы, не желающие делиться кормушкой. А главное — родной брат бывшего владыки и более дальняя родня. Они и есть — Дом. Дом, который правит четланами. И Дому тут никакие выскочки не нужны. Только родство со мной помогает им. Но я-дебил — ненадежная защита. Калека, болван. Еще своей же едой поперхнусь и коньки отброшу. Поэтому надо меня женить. Наследника завести. Тогда можно будет уже при нем во дворце оставаться. Так даже лучше! С крохой твори что хочешь!

С этой стороны и мне жениться выгодно. Будь у меня сын — Толстяк Мохечеката не сможет больше претендовать на корону. Значит, не надо ему меня убивать. А вот сейчас…

От последней недодуманной мысли мне захотелось жениться сегодня же! Но в этом деле все-таки торопиться не надо. Почему я должен жениться именно на дочери Носача? Ведь Куакали мне никакого выбора не дает. Ему нужна поддержка извне, не из дворца. Носач, видимо, авторитет. Но зачем это мне? Загнут они меня в четыре руки, буду им прислуживать. И второй дядюшка явно отойдет от дел.

Исчезнет равновесие.

Я вдруг понял, что сейчас нахожусь в очень нестабильной, но уравновешенной системе. Как будто стоишь на доске, которая покоится на чурбаке, а тот — еще на чурбаке. Если не дергаться, то вроде держит. Но чуть попой вильнешь — всё посыплется!

Соглашусь на предложение Куакали — посыплется. Откажусь — мне в кошмарах будет сниться жирный «дядя Клавдий» с пузырьком яда. Может, найти свой вариант жены? Вот здесь, в Крыле, например. Только вот просто невесту не найти: любая девушка относится к какому-то роду. Беря ее в жены, непременно берешь груз обязательств. Я знал, что уже второе поколение шла затаенная вражда между родами Каменного Жука и Треххвостой Звезды. Выберешь один род — рассоришься с другим. А что с остальными? Какие сложности скрывают они? Я слишком мало знаю, чтобы принять самостоятельное решение. И не знаю, кому довериться. Может, жениться на дикой горянке? Или на Соловушке? Она (я уже узнал) сама родом не из Крыла, попала во дворец из дальнего селения на востоке.

Мысли о наложнице наполнили меня теплотой. Мой маленький островок любви и покоя в этом вареве жестокости, глупости… и интриг. Поздравляю с новым уровнем погружения в отхожую яму, господин «император»!

А, между тем, в Крыле началась страда! Урожай кукурузы созрел, пора собирать. И без меня тут никуда! Так прямо и заявил Медработник, пока служанки обряжали меня в парадную униформу. Я, как посредник между хранителем четланского народа и самим народом, обязан благословить все поля, дабы урожай был хорошим, а главное — чистым. Чистота имелась в виду мистическая, священная.

И начались хождения. Я, в окружении жреца и помощников, челяди дворцовой, родни бродил по Крылу и его окрестностям — освящал поля. Мы чего-то там окуривали, чем прыскали, возносили молитвы. Еще во дворце я «честно» признался Медработнику, что «подзабыл» некоторые нюансы обряда.

— Неудивительно! Ведь в прошлом году всё делал твой отец! — хмыкнул жрец.

Блин! Я что-то вяло пробубнил про то, смотрел, но не внимательно. Мой собеседник покивал, хитро щуря глаз, и пообещал, что проведет меня от начала до конца — волноваться не надо.

И провел. Шептал мне, что делать, что говорить — я исполнял. Зато Крыло за это время изучил неплохо. Поля располагались хаотично: четлане стремились использовать каждый пригодный для засева клочок земли. У нас, конечно, всё было не так печально, как в горах у оцколи. Но похоже. При этом, во многих местах, особенно, в восточной части Крыла, нам попадались огромные поля, заросшие сорняками и кустами.

— А почему такие поля большие не засеяны? — не удержался я от вопроса.

Медработник даже остановился, удивленно на меня глядя.

— Истощились поля. Раньше лет за пять их плодородная сила восстанавливалась, теперь и десяти мало. Крыло уже больше ста лет тут стоит.

Я понял, что вопрос был чересчур очевидный, и я его задал зря. Жрец и так на меня давно косится. Потому заткнулся и продолжил «работу». А попутно выуживал из памяти школьные знания про земледелие. Что-то там «двуполье», «трехполье». Люди корчевали леса, жгли их и на этой целине пахали поля. А потом да, поля истощались, и надо было на новое место идти. А, если нет новых мест: тогда часть земли оставляли под паром, ничего не сажали, чтобы земля восстановилась. Наверное, и у четлан такая схема. Идти некуда, вокруг горы.

Тем же вечером, несмотря на усталость, я потащил Хвоста на крышу — тренироваться. Все-таки из-за войны и беспробудной наркомании было пропущено столько дней! Мы размахивали дубьем до изнеможения, и я уже испытывал приятное чувство крепости мышц. Даже не сравнить с тем, что было месяц назад! Жир утекал, тело твердело. А главное — выросла выносливость.

Именно с этой приятной мыслью я вырубился и продрых мертвым сном, а утром встал с мыслью новой: а чего это я не прогрессорствую? Ребята живут в саже и порше — им же помочь надо! Вон, все попаданцы, как один, пулеметы изобретают, заводы строят — а я? Конечно, я не инженер. Но уж чему-то я могу научить этих сирых. Да уже научил: я вон фильтр для воды обустроил, карманы Соловушку шить научил. Наверняка, в моей голове есть и другие полезные вещи. Надо только подумать, какие.

Десять минут вспоминал состав пороха, пока, наконец, не одернул сам себя: «Миша, ну какой порох?! Что за клише!». Но и потом мои мыслительные процессы кружились вокруг военной сферы.

«Лук! — обрадовался я. — У них нет лука! Ходят со своими копьеметалками: ни дальности, ни массовости». Недолго думая, вскочил, оделся, облегчился, умылся и потащил Черного Хвоста на улицу.

— Знаешь какого-нибудь мастера по оружию?

Хвост знал — и мы сразу пошли. Я даже забыл про все эти короны, накидки, а поймать меня за руку никто не успел. Оружейник был из рода Волосатого Человека — как же иначе, ведь и сам Хвост оттуда. Крепкий старик сидел во дворе под навесом, вокруг развешаны палки, сучья, в корзинах сложены крупные камни, а весь пол усыпан каменными осколками. Мастер сидел на коленях у большой плиты, о которую тер изделие, подливая воду и подсыпая песок.

Дед мне сразу понравился, потому что не стал кланяться, размахивать руками. Он даже занятия своего не прервал, только поздоровался. Я начал расписывать ему супероружие, рисовал пальцем на песке, предвкушая… А старик возьми, да скажи:

— Знаю я такое. У нас луками рыбу в реке бьют. Ну, или птицу. Слабое оружие.

Я аж сел.

— А, если большой лук сделать? Из очень прочного дерева, а?

— Плати — сделаю, — равнодушно пожал плечами мастер. — Материал подходящий у меня уже есть.

Довольный, я вытащил из кармана какую-то резную финтифлюшку из полудрагоценного камня — их тут ценили! Протянул деду и велел сделать луков три штуки. Но непременно большие. И несколько стрел. А сам побежал во дворец: нужно было подготовить испытание для супероружия. Весь взмыленный ворвался на ратный двор.

— Славные воины! — воскликнул. — Надо построить загон крепкий и поймать в лесу какого-нибудь крупного зверя.

Стражи опустили оружие и посмотрели на меня ну очень странно. По случаю, тут оказался и сам Глыба. Он поклонился мне в своем стиле (почти не сгибаясь) и сказал за всех:

— Мои воины — не охотники, владыка. И не строители.

Я понял. Понял, что на мои планы мне моей маленькой шкатулки с побрякушками не хватит. А значит, надо идти на большой разговор к дяде. Не к красномордому и обидчивому, а к тому, у которого ничего из рук брать нельзя: ни еду, ни питье.

— Черный Хвост, найди Ннаку. Дальше я пойду с ним, а ты сможешь потренироваться здесь.

Найти горца оказалось нелегко. За четыре неполных дня он пугающе быстро освоился на новом месте. Поскольку я работой его особо не загружал, Мясо облазил все закоулки дворца, быстро выучил, что можно делать, а что нельзя, обзавелся знакомствами, особенно, на кухне. Не гнушался выполнять чужую работу. Потому и найти его удавалось не всегда.

Ннака, оказывается, знал, где сейчас находится мой дядя Мохечеката и охотно вызвался «запроводить». Я на ходу выполнял укрепляющую дыхательную гимнастику, потому что намеревался нанести удар в самое сердце Глиняному Толстяку.

Мой пухлый дядя был чем-то типа казначея. Согласитесь, должность у кормушки, обширное брюхо плюс хитрые глаза — всё это рисует красноречивый портрет. Мохечеката слишком хорошо живет и наверняка заботится об императорской казне, как о своей (если вы понимаете, о чем я). И мне нужно понять, насколько глубоко дядюшка запустил руку в казну. К тому же, надо выяснить, смогу ли я оплачивать мои «прогрессорские эксперименты».

Мохчеката был весьма занят: обедал. Он радушно пригласил меня к низенькому резному столику, разумеется, проигнорировав Ннаку. Мы чинно посидели, я даже съел пару ложек отвратной каши, похрустел кукурузной лепешечкой. Стол Толстяка предельно не соответствовал моим вкусам.

— Мохечеката, — начал я. — Мне нужно платить людям за различную работу, потребную мне. Я хочу узнать, чем можно расплатиться из моего хранилища?

Я намеренно старался поставить разговор так, что хранилище — мое, а я не прошу — а требую свое. Мой казначей долго молчал, что-то неспешно дожевывая.

«Вот жук! — восхитился я. — Унижает!».

— Какая работа тебе потребна? — наконец, спросил он неспешно.

— Надо построить загон для большого зверя и поймать большого зверя.

— Хорошо, я дам тебе два куска ткани. Этого наверняка хватит.

«Ну, уж нет, жирная ты жопа! Ты от меня так просто не отделаешься!».

— Мне нужно самому посмотреть. Будут и другие работы, я хочу знать, что у меня есть для оплаты.

Мохечеката распрямился и посмотрел на меня с удивлением. Он почуял, что-то новое. Ну да, пока что всё выглядело так: тупому Недоноску пришла в голову какая-то блажь. Поиграться с диким зверем. Надо кинуть «венценосцу» кость, пусть успокоится. Но теперь я вел себя нетипично.

— Зачем тебе тратить время, племянник? Я всегда найду плату для твоих… деяний. Постараюсь найти.

— Благодарю тебя, дядюшка. Но я не хочу быть обузой для нашего дома. Посмотрю, в каком состоянии казна, может быть, мне не стоит быть расточительным. Я же владыка, — последние слова я сказал с максимально многозначительностью.

— Не владычное это дело, — уже хмуро бросил Глиняный Толстяк.

Аппетит я ему испортил, дядя отодвинул от себя блюдо. Еще раз посмотрел на меня с надеждой, но я всем видом выражал непреклонность в своем желании.

— Ну, пошли.

Дорогу к хранилищу я знал прекрасно, однако позволил Толстяку вести меня. Поравнялся с семенящим сзади Мясом и шепнул ему:

— Запоминай всё. Что лежит, сколько лежит, где лежит.

Горец молча кивнул.

Мохечеката показал стражам у входа красиво разрисованный кусок кожи, и те послушно расступились.

— Дядя, а можно мне такой же знак? — спросил я. — Чтобы в будущем не тревожить тебя лишний раз.

— Можно, конечно, — спокойно ответил Толстяк, явно ждавший такого вопроса. — Но могут возникнуть проблемы. Если мы оба станем брать припасы, то потом могут проблемы случиться. У Дома много расходов. Ежедневно, и все они лежат на мне. Например, я буду уверен, что у нас есть сто мер ткани, а их окажется только пятьдесят. Но нам потребны будут именно сто! Знай я заранее, я бы что-нибудь придумал: выменял, например. Но я знать этого не буду.

Я закусил губу. В целом, Толстяк прав. Казна должна пополняться и расходоваться централизованно. Только вот это хорошо работает при честном и грамотном казначее. С последним надо еще разобраться.

Первый зал (именно зал!) был самым большим. В ширину — не меньше тронного! Весь его пол был утыкан дырками. Широкими, человек шесть влезет. Огромные, обмазанные глиной ямы, конечно, были зернохранилищами. Почти все они пустовали, лишь парочка была накрыта циновками.

— Хороший был прошлый урожай, — улыбнулся Мохечеката. — Хватило маиса на год, даже осталось. Вот приедут торговцы, будет им что продать.

Вдоль стен стояли корзины (под фасоль), широкогорлые кувшины для других продуктов. Через весь зал висели разные веревки, на которых болтались сушеные перцы, какие-то травы, корнеплоды. Еды было прилично. Но я уже имел представление о том, как много проедает дворец ежедневно — и не обольщался.

А мы прошли дальше. Новый дверной проем перегораживали толстые деревянные створки, очень хитро перевязанные крепкими веревками. За дверями нас ждали небольшие тесные комнатушки с махонькими щелями-оконцами. Почти всё пространство было забрано полками в четыре ряда.

— Смотри, племянничек.

— Подскажи, дядюшка.

Мохечеката пожал плечами и начал перечислять.

— Вот ткань из агавы, вот — из хлопка.

— Сколько?

— Агавы — 160 мер, хлопка — 12.

— А что так мало?

— Так не растет у нас хлопок! — как дурачку, пояснил мне казначей. — Только торговлей берем. Дальше смотрим?

Я хмуро кивнул.

— Шкуры оленьи, шкуры тапира, шкуры ягуара, — затараторил дядя. Тыкнул в корзины наверху. — перья орла, перья кецаля, перья индюшки…

И каждый раз, когда товары был измерим, я обрывал его вопросом «сколько?». Он называл, а я изо всех сил силился запомнить цифры. В моей левой руке был зажат маленький уголек, которым я не глядя чиркал по подолу рубахи, может, потом, что разберу. Мохечеката постепенно понял, что попугай-Недоносок не остановится со своим вопросом «сколько?» и стал сразу называть количество.

— Твердая смола — 18 голов, воск — 12 голов, соль — 9 голов…

— Семь, — шепнул мне на ухо Ннака.

Я демонстративно пересчитал — точно семь. Толстяк не стушевался, сказал, что ошибся.

— Дядя, а ты где-нибудь… — я замялся, не зная, как сказать «записываешь», «фиксируешь». — Где-нибудь хранишь эти сведения?

— Зачем? Я всё помню! — гордо ответил Мохечеката.

Я отметил про себя, что он не удивился вопросу. Значит, как-то эти цифры здесь могут записывать. Конечно, могут! На той же оленьей коже — точками или черточками. Или на веревке — узелками или бусами. Да хоть камушками в мешочке. Но казначей либо не «записывает», либо скрывает от меня существование таких записей. Когда все цифры в его голове — кто его проконтролирует?

«Ну, это мы поправим» — зло глянул я на родственничка.

А мы шли дальше. У одного мешочка я остановился, притянутый ярким ароматом.

— Какашут, — бросил Мохечеката слово мне неизвестное, но, при этом, знакомое.

— Развяжи!

Конечно, я узнал эти коричневые бобы! Какао! Настоящие зерна какао! Я, наконец, понял, чем пахла наркоманская «кровь бога» — это было какао, разведенное в воде с кучей приправ и каким-то галлюциногеном. Я зачерпнул ладонью бобы и поднес их к носу, чтобы насладиться запахом.

— Осторожнее! — искренне испугался Толстяк. — Их совсем мало осталось!

Он даже подобрал пару зерен с пола и положил их в мешок! Дорогая, видно, вещь.

В следующей комнатке были неорганические товары.

— Зеленый камень, черный камень, сине-зеленый камень, — нараспев забубнил казначей.

Необработанные куски минералов он так и мерял — в кусках. Хотя, те были совершенно разного размера, так что подсчет был очень условным. Я приостановился у кучки камней крови гор — обсидиана тут было килограммов на десять-двенадцать. И лежал просто так, без дела, в то время, когда генерал Глыба воевал ради 16 копий из этого камня.

— Золотой песок, — продолжал Мохечеката, тыкая в какой-то мешочек.

— Ух ты! А сколько его тут? — белая «колонизаторская» кровь дала знать свое, и я жадно потянулся к драгметаллу.

— Песчинок? — иронично переспросил дядя, как бы намекая на глупость моего вопроса.

«Ясно, — сделал я себе зарубочку на память. — Нужно будет провести реформу мер и весов. Тут всё на глазок — сплошные убытки».

— Морские раковины, каменные диски, вставки в уши, вставки в губы, бусы, подвески, медные бубенчики, — продолжал бубнить Мохечеката, бродя по полкам своего склада.

На каждый товар он называл цифры, многое я пересчитывал — и лишь дважды смог уличить его в ошибке. Или намеренной лжи.

— Накидки, украшенные перьями, накидки, украшенные мехом, веера малые, веера большие, расписные щиты…

Тут лежали даже инструменты: каменные топоры — колотые и шлифованные, тёсла, резаки, пилки, серпы, деревянные лопаты… ну, это я их лопатами назвал. А на самом деле — грубо отесанные колья, один конец которых был обрезан клином. Ширина такой лопаты — не больше ладони. Как такой работать?

«Сельским хозяйством тоже бы заняться, — задумался я. — Но это не сегодня».

Голова моя пухла от номенклатуры моего «универсама» и цифр. Все-таки я богат! Надо было спешно бежать к себе и фиксировать!

— Дядюшка, огромное тебе спасибо! — почти искренне поблагодарил я Толстяка. — Я сейчас возьму три меры агавовой ткани, голову воска, двадцатку каменных дисков и подвесок. И пару горстей какао!

Не удержался я. Очень уж хотелось сделать себе горячего шоколада… правда, без сливок… без сахара… Но всё же!

— Что ты, владыка?! Какашут только на праздники!

«Добро пожаловать в СССР!» — язвительно хмыкнули из-за дверей.

Ннака получил всё остальное, и мы рванули в мои покои. Вообще-то многое со «склада» я взял для себя. Один кусок ткани я намеревался использовать для записей.

— А что, правда, хлопок у нас не растет?

— Чудовин володыко! Якож тут ростись! Хлопок хощуть тёпло то сыро. Во горах не ростись. Що буровишь? Тутко у вас тожна горы. А исть настояшше удониззе — оть тамо и ростись хлопок.

— А агава?

— Агавы — яко грязи! Вона на десном бреге лесова горка — тамо тьмущее агавы. Ваши тамо агаву и порубащат.

В комнате я велел Мясу отрезать полосу ткани в локоть шириной, а сам достал заначку с угольками. Ненадежный писчий материал, но другого пока нет. На днях попробую сделать вощеные таблички. Это я когда воск на «складе» увидел — вспомнилось мне, что то ли греки, то ли римляне писали на вощеных табличках, царапали буквы. В отсутствии чернил — очень нужная вещь. Правда, я не знал, как эти таблички делались, но метод тыка еще никто не отменял. Заодно можно будет и глиняные таблички делать: обжег такие, и инфа не пропадет. Пока же будем угольком на тряпке.

Горец помог мне снять рубаху, и я начал собирать инфу из трех источников: каракуль на подоле и двух наших мозгов. Где-то цифры не сходились, но в двух третях случаев данные совпадали: я стал потихоньку подсчитывать свои богатства. Чиркал угольками строчку за строчкой, помечая знаком вопроса неточные данные.

— А что то ще? — Ннака терпел-терпел, да не выдержал.

— Так… — я начал вилять. — Знаки, чтобы подсказывать мне. Чтобы не забыть.

— Ить страннявые знаки.

— А какие ты видел не страннявые? — прищурился я.

Оцколи пожал плечами.

— Иждеж бо зрел их — во горищах-то! Нихде…

Законченный вариант списка я свернул рулоном и заныкал в максимально труднодоступное место, наказав себе продублировать его завтра же. Пора было заняться загоном и зверем. Но тут Ннака заверил меня, что сам всё сделает. Схватил два рулона и был таков. Я слегка напрягся, но еще до вечера горец явился ко дворцу и привел с собой пяток каких-то хмурых оборванцев. Горец попросил выдать «струмент» и указать, где строить закон.

— Что это за люди? — шепотом поинтересовался я у своего слуги.

— Безродцы, — равнодушно пояснил. — Туточ, у Крыле, таковыщих мобудь пятьчь двадцаток житует. Кто — из селищ разных… И оцколи есть.

Вот же жук! Он уже своих тут нашел! Я даже не знал, что в моей столице живут горцы! А он уже с ними закорешился. И вот — поддерживает своих.

Мы быстро порешали дела, и я заспешил к себе: к отдыху, к теплу! К Соловушке. И я всё получил… Но, видимо, этот день был какой-то особенный — просто так он не мог закончиться. Черный Хвост осторожно заглянул за занавес.

— Владыка… Мы пойдем на крышу?

Очень! Очень хотелось сегодня пропустить! Ведь всего разочек. Но, к сожалению, у меня такая профессия — психолог. И подобные торги с собой я раскусываю на раз. Тут только дай слабину! Лучше уступить в мелочи врагу, чем самому себе. Враг тебя простит, а твои слабости — нет!

— Идем.

Ночь была безлунная, мы даже с трудом нашли припрятанные в листве дубинки. Размялись (это мое новаторство), я привычно нагрузил весом правую руку. Она болела уже гораздо меньше, подвижность суставов увеличилась, но толку от нее всё еще не было. Так что, пока работаю только левой.

— Даже не знаю, чему этот балбес может тебя научить.

Мы аж подпрыгнули. Темное пятно в дальнем углу заворочалось, начало расти, превращаясь в огромный валун, в… глыбу! Тяжелая тень шагнула к нам — да, это точно был генерал Глыба. Мы затихли, как мальчишки, застуканные на воровстве яблок.

— Ойтицишайотла! — мой оробевший телохранитель поклонился. Я упорно не мог называть Глыбу его настоящим именем. Во-первых, не выговорить, во-вторых, называть его Прекрасная Слеза? У меня язык не поворачивался.

— Неужели вы думали, что никто вас тут не заметит? — военачальник неуловимым движением выхватил дубину из рук Хвоста и встал передо мной. — Ну! Покажи, чему он смог тебя научить!

— Что?

— Ты же воином решил втайне стать? Давай, бей!

Я неуверенно замер. Вообще-то мыслей о том, чтобы стать воином у меня не было, просто хотел тело слегка починить. И мы тут делали то, что умел Хвост. То есть, махали дубьем. Замахиваться на Глыбу было страшно уже на уровне инстинкта.

— Бей! — рыкнул начальникстражи, и я с отчаянием замахнулся дубиной, стремясь разломать ее о каменный лоб генерала.

Тяжеленная туша легко и плавно ушла с линии удара. Глыба коротко шевельнул кистью — и его палка отсушила мне левое бедро!

— Ааа!

— Воин издает только крики ярости, — хмуро дал совет мой спарринг-партнер. — Но сейчас и это не стоит делать. Никогда не показывай врагу, что тебе больно, что ты устал. Скалься, смейся над ним, рычи ягуаром — только так. Бей!

Я бил снова и снова, уничтожая постыдную пустоту. Изредка Глыба блокировал удары своей палкой. Через пару минут он остановился и пробормотал себе под нос нечто, что я предпочел перевести как «полная лажа».

— Дубина тяжелая, владыка, мака еще тяжелее. Ты посылаешь оружие во врага и даже не думаешь его вернуть. Смотри: просто поворачивай руку, скручивай тело — и дубина сама идет назад. Используй ее вес и скорость! Крути! Крутись сам! Не стой камнем на дороге.

Он показывал — я повторял. Мог повторять одно и то же движение раз по двадцать, пока Глыба не кивал: «Так». Потом он снова велел бить себя — и теперь уже наносил удары в ответ.

«Его нужно было назвать Доводящий До Слез, — кривился я от боли. — Вот это подходящее имя!»

— Очень плохо, что щита нет, — хмурился Глыба. — Надо что-то придумать… Зато твои удары левой рукой непривычно отбивать, владыка. Это может тебе пригодиться.

Он что — хвалит меня?

— Теперь защищайся.

— Чего? — а на меня уже посыпалось.

Я, конечно, видел, что он бьет плавно, без силы, с картинными замахами — дабы видно было. Но я ничего не успевал. Судорожно размахивал своим дрыном, но как-то без толку.

— Да ты не подставляй дубье! — успевал Глыба еще и поучать меня. — Ты ж слабак, не удержишь удар. Сбивай его, сливай. И двигайся! Быстрее двигайся!

Черный Хвост всё это время бездельничал и с огромным интересом наблюдал за избиением своего любимого «императора». Ему только попкорна не хватало в руках.

«Ладно-ладно, телохранитель хренов! — сопел я. — Вот научусь драться — и тебя первого отмудохаю».

Прилетало мне всё сильнее, дыхалки, которой я начал было гордиться, как не бывало, а Глыба размеренно неспешно рубил меня палкой в разных плоскостях. Наконец, остановил занесенную руку и быстро сделал шаг назад, потому что я в запале начал рубить своего генерала.

— Достаточно. Завтра, перед закатом приходи на ратный двор. Я выгоню всех на реку и поучу тебя работать с копьем. Посмотрим, что с одной рукой сделать можно. Эх… Нужен тебе щит!.. Владыка.

Он несильно бросил палкой в Хвоста и полез в тайный ход. Мы проводили его долгим взглядом, дождались, когда шаги окончательно затихнут. И Хвост спросил:

— Наверное, на сегодня хватит?

— Лодочки!

Крыло стоит на Серой Воде. Река в нашей низине ненадолго притворяется равнинной, изгибаясь похабными изгибами. Что вверх по течению, что вниз. Поэтому здесь, на возвышенности, где и располагался дворец, плывущие по реке лодки можно было заметить очень загодя. Вот как сейчас: бдительный страж увидел в верховьях бусинки черных точек и радостно закричал:

— Лодочки!

Во дворце засуетились, сначала к берегу послали пятерку воинов, после туда поспешили и Хозяин с жирным Мохечекатой. Суета не прошла мимо меня, я отложил переписывание казны и заявил, что тоже желаю на берег. Началось наряжание, из-за которого я подъехал к месту событий очень поздно. Чужаки пристали к берегу, их окружила уже приличная толпа. У самой большой лодки Толстяк с душой лаялся с крепким, но каким-то слегка перекособоченным дядькой. Завидев «осиянного небесной красотой императора», они смолкли, кособокий, как мог, склонился передо мной, многие из присутствующих сделали также.

— Что шумим, а драки нет? — Я, конечно, задал вопрос иначе, но суть была именно такова.

Внезапно, отвечать вызвался тот, кого не спрашивали — долговязый остролицый мужик в нарядном переднике. Я вспомнил, что это старейшина одного из родов Крыла.

— Владыка, это наши сородичи из рода Большой Капибары, — ненамеренно пришел мне на выручку нарядный верзила.

— Сородичи? — удивился я.

— Конечно. Наш род большой, мы живем во многих селениях твоей державы.

А вот о таких вывертах родовой системы я не знал. Прикусил свой неосторожный язык и перевел тему.

— Откуда? Куда плывут? К вам в гости?

— Владыка! Не вели казнить! — в разговор встрял уже кособокий. — С верховьев мы, с Белой Рёлки.

Какое-то время он не решался продолжить, но набрал воздуха в грудь и выпалил.

— Съезжаем мы, владыка! На Великую, — выдержал паузу, понурив голову, но я продолжал молчать, памятуя о глупых вопросах. — Совсем оскудела земля, урожай собрали такой малый, что сухую пору не переживем. Оставили поля соседям — Совам, а сами решили попытать счастья внизу.

— Попытать счастья?! — это включился багроволицый Куакали. — Сбегаете! Куда? В Черное Урочище, поди?

— А куда примут! — огрызнулся в ответ кособокий. — Не родит земля, маиса с ноготок выросло! И так в дожди половина детей от голоду померла!

Я окинул взглядом берег — здесь причалили шестнадцать лодок, у которых стояло полсотни чужаков. Детей и стариков было подозрительно мало.

— Всем тяжело, — тряхнул пузом Мохечеката, как бы демонстрируя, как тяжело ему персонально. — Но разве из-за этого нужно бежать от покровительства Дома? От защиты Золотого Змея Земли?

— А где нам поселиться? — с мукой в голосе крикнул старший переселенцев. — Может, тут у вас есть свободные земли? Так мы с радостью!

Я вопросительно посмотрел на Толстяка. Тот решительно повел головой из стороны в сторону: нету, и не мечтайте. Даже верзила, сородич кособокого, отвел глаза. Кособокий дождался, когда я изучу все красноречивые выражения лиц. Земли не было, или никто не хотел делиться.

— Вот то-то же, — вздохнул старейшина Капибар. — Не взыщи, владыка.

— Ступайте! — кивнул я понимающе. — Пусть новое место принесет вам счастье. Главное — не жить рядом с Домом, главное — чтобы Дом всегда оставался у вас внутри.

На меня вытаращились уже все. Вот сейчас я наверняка ляпнул что-то совершенно несуразное. Да еще и практически благословил целый род на отъезд из долины Серой Воды. Как я вроде бы понял, далеко на западе, на Великой реке на владыку и его власть уже давно всем было наплевать.

Кособокий справился с удивлением первым и махнул своим людям:

— Отчаливаем!

Засуетился, загоняя сородичей на лодки и, видимо, опасаясь, что фортуна переменится. Но, когда переселенцы уже начали отталкиваться от берега, повернулся и поклонился мне. Кажется, от души. Узкие лодчонки спешно выбрались на стремнину и рванули перепуганной стайкой рыб вниз по течению.

— Сам так скоро пахать будешь, — зло процедил Хозяин, даже особо не заботясь о том, услышат ли его грубость окружающие. — Вот последние уедут…

Он отвернулся, и мы пошли во дворец: вроде бы и вместе, но каждый сам по себе.

Однако, в этот день речные приключения не закончились. Ближе к вечеру снова оживилось Крыло! Опять плыли «лодочки», но теперь снизу.

«Неужто Капибары передумали и решили вернуться?».

Но нет. Это были совсем другие гости. С большого торгового пути на западе, по реке Великой, к нам завернули торговцы. Впервые на моей памяти (или я просто пропускал такие события). Снова мучительное обряжание, долгий путь до реки — зато теперь на берегу Серой Воды было намного интереснее. Лодки торговцев были низкие и широкие, под завязку набитые большими тюками со всяким разным. Сами торговцы тоже оказались примечательными: невысокие, с чистыми от татуировок и очень смуглыми лицами. По крайней мере, мне показалось, что мои четлане — посветлее. Торгаши были, скажем прямо, не гигантами, но крепко скроенными, грубыми, обветренными. Они уже разворачивали на берегу циновки, выкладывали товары, а местные — кружились вокруг оживленными мухами. В основном, на диковинки посмотреть, но кое-кто планировал и сделки провернуть. В первых рядах — снова мой кровнородственный Мохечеката. Ходит, всё щупает, проверяет на качество, приценивается, о чем-то ожесточенно спорит с гостями.

Я подошел к дядюшке, поинтересовался: он тут для казны что-то закупает или как частное лицо. Оказалось: как частное. Увы! Я надеялся прилипнуть к моему толстому завскладом и прислушаться, что он делает. Что покупает, что продает. Потому что пока ценность большинства вещей мне совершенно неясна. Равно как непонятно: в чем казна сейчас нуждается, а что готова продавать. Натуральное хозяйство — крайне неудобная штука. Надо всегда иметь под рукой всё. В супермаркет тут не сходишь.

На какое-то время я тоже залип на развал ярких безделушек, но вдруг остановился. Ближе к лодкам сидели несколько человек: у каждого веревка на шее, и концы этих веревок привязаны к толстому колу, вколоченному в прибрежный песок.

Это тоже товар? Одно лицо из пленников показалось мне смутно знакомым. Да и сам паренек, что привлек мое внимание, тоже пристально смотрел на меня, тогда как остальные равнодушно пялились в землю.

«Да это же один из сородичей кособокого!» — озарило меня. Краска прилила к лицу: неужели тех бедолаг еще и ограбили по дороге? Эти купцы пиратствуют на реке?

Я требовательно махнул рукой, подзывая кого-нибудь из торговцев. Один из «гостей» спешно засеменил ко мне:

— Что ррэшить хотеть, врадыко? — криво заговорил он на четланском, раскатывая во рту глухое «р».

— Откуда этот человек у вас?

— Этот? Прроданый черовек. Все с верровка — прроданый.

— Где вы взяли его? Я знаю этого человека.

— Честно! — заломил руки торгаш. — Мы купить честно! За маис!

— Дай-ка я сам спрошу у него, — и, ожидая ответа, я двинулся вперед.

Моя неизбежная свита и охрана тут очень пригодились — торговцев сразу оттеснили, те и вякнуть не успели. Однако, моя подозрительность оказалась напрасной. Пленник и впрямь был из рода Больших Капибар. Спускаясь по реке, они встретили торговцев и продали парня за кукурузу — чтобы было с чего начинать жизнь на новом месте. Сначала предлагали детей, но торговцы их брать не хотели. В дороге ребенок может легко погибнуть — невыгодное вложение.

«Вот такие пироги с котятами, — вздохнули за ментальными дверями. — Привыкай, „император“. Твои подданные продают своих детей за мешок кукурузы… А у тебя, кстати, „на складе“ еще прошлый урожай не кончился… Барин».

Я смотрел на проданного подданного, нервно сжимая и разжимая кулаки, даже правая рука с трудом, но формировала вялый кулачок.

— Торговец! Я хочу выкупить этого человека.

— Купить, врадыко? Конечно! Но купить можно все прроданые черовек.

— Чего? — я гневно сверкнул глазами, торгаш мелко закланялся, при этом, умудряясь еще и пожимать плечами: мол, ничего не могу поделать, таковы правила.

«Вот хитрая гнида! Понял, что мне этот пленник нужен, теперь решил заработать на нём».

Я задумался. Насколько в этом мире оберегается частная собственность? Могу ли я послать этих торгашей ко всем чертям, свистнуть стражу и отобрать вообще всё? Чтобы неповадно было. Наверное, могу. И, думаю, моего приказа послушаются. Грабеж-то он всегда приятен, а отвечать за последствия придется мне. Вот только каковы будут последствия? Ну, как минимум, торгаши уедут и растрезвонят повсюду, что в Крыле офигевший «император», который грабит честных торговцев! А потому нечего туда ездить.

Я оглядел своих четлан. Как все они, а толстяк Мохечеката более прочих, с вожделением пялятся на разные товары. Мы же такой бедный народ! Я уже знал, что у нас не растет хлопок, не растет какао, нет своих залежей обсидиана — камня крови гор. Наверное, и многого другого. Живем на импорте. А мы ведь и так сидим в своем аппендиксе — в закрытой долине Серой Воды, к нам не каждый заедет. Вся торговля, видимо, по Великой реке идет.

«Так что, если дернешься — подставишь свою империю под санкции», — хихикнули задверники.

— Я куплю всех четверых, — по возможности надменно ответил я, чтобы показать: это я так захотел, а не они меня вынудили. — Мешок зерна за каждого? Мои люди принесут четыре мешка.

— Не можно! — замахал руками торговец. — Не надо маис. Многа-многа маис. Надо дрругой товарр.

Нет, ты посмотри на них! Уже на шею залезли! Может, им какао четыре мешка отсыпать? Я заозирался в поисках поддержки и поймал крайне недовольный взгляд Мохечекаты. Еще пару минут назад тучный дядюшка был полностью вовлечен в шоппинг. Яростно торговался, загружал задачами пару своих помощников, потом вообще куда-то их послал. Но чуйка казначейская заставила его насторожиться: он явно почувствовал, что кое-кто собирается заняться разбазариванием народного богатства. Прислушался, подошел поближе, а сейчас делал мне глазами, что «великой империи» четыре «проданных» нафиг не нужны!

— Есть ткань из агавы! — вспомнил вдруг я, на «складе» ее запасы измерялись десятками кусков.

Торговец услышал, задумался, потом перекинулся несколькими фразами со своими коллегами.

— Ткань — прохо, — наконец, резюмировал он. — Ручше волокно. Волокно из агава.

«Логично, — мысленно одобрил я решение торгашей. — Покупать дешевое сырье, а потом продавать уже дорогой готовый товар».

По счастью, волокно у нас тоже было.

— Значит, ты получишь четыре тюка волокна агавы. Я покупаю этих людей, — я оборотился к Мохечекате. — Дядюшка, надо распорядиться, чтобы из казны принесли требуемое.

— Я крайне сожалею, владыка, — Глиняный Толстяк был так несчастен, что ему нельзя было не поверить. — Но во дворце имеется всего три тюка волокна агавы. Очень жаль, что ты пообещал расплатиться с этими достойными людьми, но не узнал у меня сначала, что у нас имеется.

В вежливых формулах, но этот гад позорил меня прямо на глазах у всех! Краска прилила к моему лицу, наверное, я бы не сдержался, но был один момент: я точно помнил, сколько тюков агавы было на «складе». Как раз на этом пункте своего списка я и остановился, когда переписывал казну. Было тех тюков ровным счетом семь. О чем я сквозь губу сообщил своему казначею.

— Этого не может быть, владыка, — с прежней снисходительностью возразил мне Мохечеката. — Ты, видимо, перепутал агаву с чем-нибудь другим. С оленьими шкурами?

Дядюшка нарывался. И я решил, что сдавать назад нельзя.

— Я совершенно точно помню, что тюков агавы было семь, — холодно отчеканил я. — А еще это помнит мой слуга. Я пошлю за ним, и ты спросишь у него, дядюшка, сколько тюков агавы было в казне пару дней назад? Посмотрим, совпадут ли ответы.

Всё это время я пристально следил за мимикой Мохечекаты. Все-таки я более-менее изучил повадки, особенности поведения и речи людей из ближнего своего окружения. Толстяк забегал глазами, непроизвольно почесал руку — он явно не уверен в себе. Значит, он точно знает, что тюков на «складе» три, хотя, и должно быть семь!

— Может быть, остальные тюки уже пришлось потратить, — с неискренней небрежностью ответил казначей.

Он торгуется! Он готов признать, что я не идиот и не дебил, если я приму факт исчезновения тюков. Ну, нет, дядюшка! Ты дал слабину, и теперь я тебя «живым» не выпущу! Нечего было на мне упражняться! И нечего тырить агаву из моей казны! Вынь да положь мне четыре тюка!

— За два дня? На что ты их потратил?

— Не помню, наверное, агаву отдали прядильщицам.

— Каким? — я вколачивал в дядю вопрос за вопросом, как гвозди, и испытывал при этом садистское удовольствие. — Зачем? Они вернут готовую ткань? Сколько?

Не знаю, чем бы закончилась эта перепалка, только именно в это время на горизонте событий появились подручные Мохечекаты, которых тот не так давно куда-то послал. Ребята возвращались, пыхтя и потея от натуги, лямки перетягивали лоб каждого из них. А за спиной у каждого болтались по два объемных тюка… сами понимаете с чем.

Мы с дядюшкой увидели это практически одновременно, и мой вороватый родственничек совершенно не сдержал эмоций. Дернулся всем телом, желая остановить неминуемый провал, потом заставил себя стоять, закусил губу.

— Сейчас, дядюшка, я велю тебе молчать. Под страхом смерти, — уж не знаю, смог ли я исполнить эту угрозу, но в данный момент я был предельно серьезен и искренен. — А я пока поинтересуюсь у этих людей: «Откуда дровишки?».

Конечно, я сказал не так. Но можно мне хотя бы тут что-то процитировать! Язык четлан я уже сносно освоил, а вот культурным кодом, разумеется, не овладел. Не знаю их песен, сказок, поговорок. А они — не знают моих «культурных закромов»… Стена. Пропасть.

Впрочем, сейчас было не до рефлексии. Ничего не подозревающие носильщики были совсем близко, я готов был идти до конца, свита держалась наготове, чувствуя противостояние. Маленький скандал, начавшийся, как макание в говно «императора», оборачивался новыми перспективами.

Толстяк сдался первым.

— Они нашли, владыка! — радостно воскликнул он. — Они нашли пропавшие тюки агавы! Как ты верно заметил — их должно быть семь. Куда четыре запропастились — непонятно. Но мои люди нашли волокно! И даже сюда догадались принести.

Это была такая корявая ложь, что кто-то из моего окружения не удержался и хмыкнул. Я же был молчалив и холоден. Глядя, как казначей бежит наперерез подручным, чтобы успеть дать им новые цэу, я думал: спустить конфликт или дать ему дальнейшее развитие? Мохечеката отдавал мне тюки и как бы предлагал поверить его нелепой хитрости. Крайне хотелось топить толстяка и дальше, он же казной, как своим кошельком пользуется! Но я вспомнил о балансе сил. Скинешь Мохечекату — усилится Куакали…

Придется подыграть.

Я благосклонно принял тюки, кивнул на них торговцу, и тот с улыбкой протянул моим людям четыре веревки. И четыре жизни. Теперь предстояло думать, что с этими жизнями делать. На все четыре стороны не отпустишь: в этом мире такая свобода хуже рабства с гарантированной чашкой кукурузной каши. Так что Мохечеката был не так уж и прав, делая мне знаки не покупать «проданных людей».

Я смотрел, как жадно упихивают торговцы тюки с волокном, и смутная мысль начала медленно крутиться в голове. За «проданных людей» надо рассчитываться агавой. Агава в изобилии растет за рекой на горе. Агаву надо собирать, выделывать… Но как раз это могут сделать «проданные люди»!

Кажется, у меня начал формироваться бизнес-план.

Подозвав купленного Капибару, я вызнал его имя. Оказалось, парня зовут Дерево У Воды. Тальник, короче. Переговорил с ним и с его товарищами по несчастью. Пояснил, что теперь они мои, и только при мне они смогут жить достойно. Мол, будут у них и кров, и еда, но должны они теперь собирать для меня агаву. Мужики будут рубить листву, а девушка — мять волокно. Выяснил у Мохечекаты, что заречные горы никому конкретно не принадлежат, все роды Крыла пользуются ее ресурсами по мере необходимости.

— Владыка забирает себе гору, — тут же постановил я. — Выделите «проданным» инструмент, пусть построят себе хижину прямо на горе. И займутся рубкой и выделкой агавы.

— Хвост, — позвал я своего неотлучного телохранителя. — Ты отправишься с ними. Проследишь, чтобы обустроились, организуешь работу. Не тащи всё сам. Найди того, кто сможет ими руководить. И следи уже за его работой.

Я твердо решил стать «агавовым бароном». Не так круто звучит, как «император», зато деньгами пахнет!

Соловушка лежала на спине, раскинувшись через всю «императорскую» постель. Неразвитая ее девичья грудь высоко вздымалась от тяжелого дыхания. Между двумя холмиками улеглась, раскинув крыла, черная капля каменной резной птицы.

Девушка лежала, забыв стыд и почтение к монаршей особе. Ей просто было хорошо. И я знал, видел и чувствовал, что причина этого «хорошо» — я сам. Старательный любовник, заботливый мужчина, щедрый господин. Конечно, не без последнего, чего греха таить. Но я ей нравился, она была рада нашим встречам — это видно.

А уж как мне она нравилась… Моя спасительница. Моя душегрея. Молчаливая, умеренно кокетливая — и очень-очень теплая. В этом миниатюрном теле было столько тепла, что она легко обогревала нас обоих. В дни неудач, в дни страха и ужаса она не раз уводила меня от черных мыслей про нежелание жить. Которые нет-нет, да наплывали. Когда, в очередной раз, разум отказывался существовать в этом чуждом мире.

Соловушка приходила. Утешала меня. Мозг лишался львиной доли крови, бессилел, и его бунт сам собой затихал. Приходил спасительный покой.

Последние несколько дней мне это было крайне необходимо. Потому что «виртуозная победа» над казначеем ничего особо не изменила. Я, по-прежнему, не контролировал запасы склада, и Мохечеката мог продолжать разбазаривать мое богатство. Может быть, уже не так нагло, но всё же. Я даже загорелся идеей разбазарить всё лично! Чтобы не так обидно. По крайней мере, на волне успеха я забрал из казны весь обсидиан и отдал камень старому оружейнику из рода Волосатого Человека.

— Сделай из этого как можно больше наконечников для копий и дротиков. Каждый десятый из них можешь оставить себе в качестве платы.

— А осколки? — тут же прищурился хитрый дед.

— Осколочье сортировнить надо, — зашептал мне на ухо Ннака. — Хорошие треба забрать.

Я глубокомысленно повторил, Мясо тут же встрял в разговор и заявил, что лично проследит за исполнением моей воли.

И ведь проследит! Деда не выбесит, казну убережет и себя не обидит. Такой вот был Мясо — ловкий, ушлый, но меру знающий. Во дворце он менялся на глазах: речь его стремительно становилась четланской, исчезали корявости, изменялись повадки. Он знал всех поименно, со многими наладил какие-то отношения. Мясо был хитер и изворотлив настолько, что я даже побаиваться его начал. Но он был так полезен в любых делах — найти что-нибудь, организовать, договориться — что степень его полезности перевешивала всё остальное. Даже жадность. Тем более, что, как я говорил, меру он знал.

Кстати, дед-оружейник сделал луки. Все разного размера, так как я, когда сказал «сделай побольше», не уточнил насколько. Самый здоровый был в рост… ну, не мой, но самого деда — точно! Схватив обнову, я выбрал в качестве жертв мой почетный караул. Мужики чуток поупражнялись в стрельбе в толстый сноп кукурузных стеблей. Они даже не скрывали своего неудовольствия — не к лицу крутым воинам забавляться игрушками для подростков. Пусть даже большого размера. Освоив технику (ничего мы на самом деле не осваивали, я стрелять из лука не умею, так что стражники просто вспомнили, как юнотами стреляли кецалей по лесам), тестовая группа двинулась к загону, куда безроды уже приволокли… тапира!

Тапир… Это такая здоровая высокая свинья с зачаточным хоботом вместо пятака. Зверь первые часы метался от стенки к стенке, но постепенно выдохся и покорился судьбе. Расстреливать беднягу решили с тридцати шагов — этой дистанции сноп кукурузы покорился. Да только зверь это вам не пук соломы. Стрелы полетели неровно, неточно, лишь одна слегка царапнула животину. Слегка, потому что убойная сила у нее была уже никакая. Тапир снова заметался по загону, два залпа ушли в молоко. Поэтому стали приближаться. В итоге расстреливали пленника почти в упор — с семи-восьми шагов. Стрелы втыкались, но неглубоко, раны больше бесили животное, нежели лишали жизни. Кровь текла довольно активно, но всё равно, лук, как оружие убийства не впечатлял.

«Или я что-то не знаю, или они что-то делают не так», — вздохнул я и велел воинам добить страдающую животину каким-нибудь иным способом. Это было полное и абсолютно прогрессорское фиаско. Правда, история с загоном натолкнула меня на совершенно иную идею.

Скотоводство! У четлан в этом вопросе явный дефицит. Если на своих полях они чего только не выращивают, то разведением животных почти не занимаются. В загончиках крестьян имеются только утки, да небольшие упитанные собачки (да, четлане едят собак!). И никого крупного. Я-то думал, сама природа здешних земель бедна, а тут вон какая свинья-переросток! Мне кажется, ее даже в тележку запрячь можно. Мясо привел ко мне безродов-охотников, которые рассказали о тапирах всё: про их образ жизни, повадки, гастрономические пристрастия и так далее.

Новый план нарисовался довольно быстро, но я опять прикинул расходы и понял, что довольно быстро обанкрочу свою «империю». Нужно как-то делегировать расходы — в конце концов, это же для общего дела!

И повелел собрать всех глав родов Крыла на совет. Я-то думал устроить что-то вроде рабочей планерки: поставлю задачи, определю исполнителе й, назову сроки. Это было так наивно. Оказывается, совет старейшин родов при Доме существовал и ранее, да батюшка мой, Сытый Орел, эту практику много лет назад пресек. И правильно сделал! Потому что совет сразу превратился в нытье и предъявы. Сначала Похаки — громогласный глава Каменных Жуков — традиционно сцепился со старейшиной рода Трехвостой Звезды. На полях де они гадят, лодку украли и чуть ли не звезды с неба по ночам палкой сшибают. Тейтельтуц, предводитель Желтых Рыб, пользуясь родством со мной, стал требовать передать его роду какой-то плодородный клин где-то там в горах, который «всегда Рыбам принадлежал». Имя его переводилось как Крепкое Весло, да вот только, словно в насмешку, был он дряхлым дедом, что еле передвигался и шамкал маловнятно беззубым ртом. Недаром в роду все дела давно решал мой дядя Куакали. На старика тут же накинулись остальные старейшины — земельный вопрос в моей «империи» стоит пипец как остро! Даже молчаливый верзила Шитайа из Капибар и то возвысил свой голос: надо по-честному поделить. «По-честному» все понимали одинаково: «забрать землю себе» — поэтому договориться было нереально. Такой вот парадокс.

Внезапно вектор гнева изменился. И поменял его старейшина рода Волосатого Человека. Я этого дядьку видел впервые, зато наслышан преизрядно. Кочи во всем Крыле был известен, как лютый деспот. У него от тяжелой жизни умерли уже три жены, огромная толпа сыновей и дочерей ходили по струнке, да и в делах всего рода старейшина любил применять радикальные решения. Речь Кочи выглядела примерно так: «А с какого это перепугу, ваше императорское хреничество, горы на правом берегу Серой Воды стали вашими? Всю жизнь это были общие угодья — и вот на тебе!».

Отцы, как по команде забыли внутренние обиды и дружным хором накинулись на меня. Я сидел на троне с кислой мордой и остро понимал, что не ту кубышку распечатал. Изо всех сил старался не смотреть влево, чтобы не видеть довольную рожу сопровождавшего меня Куакали. Выдержав бурю воплей и предъяв, я предложил компромисс: горные леса, конечно, остаются общими. Но те участки, где уже ведут работу мои люди — принадлежат владыке.

Отцы для порядка погундели, но унялись. Они-то думали, что в горах на меня работают три калеки — а, на самом деле, их там было уже более десятка. Дело в том, что мы с Ннакой выяснили интересную вещь: в Крыле немало семей так или иначе залезли в долги перед Домом владыки. А отдавать не спешат (или не могут). Кроме того, в Крыле, оказывается, довольно активно используют труд «проданных людей». В основном, это были свои же сородичи или безроды, попавшие в кабалу за долги, реже — пленные горцы-оцколи или совсем экзотичные пленники из дальних земель. По всему селению таковых могло набраться больше двух сотен.

Вот и стал я «трясти долги» рабами. Хвост только вернется с гор с отчетом, а я ему еще парочку-другую работников подкидываю. С моим телохранителем я каждый раз имел долгую беседу. Задача была научить парня стратегически мыслить: придавить, принудить раба к работе легко, но неэффективно. Его лучше замотивировать! Лучшими условиями труда и жизни, «карьерным ростом». Вместе мы придумали гибкую систему наград и стимулов, которую Черный Хвост должен был сам внедрить в нашем горном колхозе.

Пока «проданные» строили жилье, плели корзины, готовили инструмент. Колхоз приносил только расходы, но я верил в свое предприятие. У меня были на него большие планы…

Несмотря на провал с луком, прогрессорские мечты не отпускали. Я даже завел себе отдельную тряпочку под идеи (восковые таблички не прижились, парочку я сделал, писать было легко, но плохо видно и текст сохранялся недолго). После долгих мозговых штурмов появился список с достаточно реальными вещами… но я не знал, как подступиться к большинству из них.

Вот, например, мука. Здесь ее трут вручную на зернотерках: плоский камень — снизу, камень поменьше — в руки, и давай тереть. Долго, тяжело и отвратительное качество. То ли дело жернов! Я даже помню, как он выглядит: два каменных диска, нижний неподвижен, а верхним за ручку крутишь. Просто? Но, когда задумался, как объяснить мастеру, понял, что и сам не понимаю нюансы работы. Как сыплется зерно? Надо поднимать верхний диск и подкладывать? Как диски крутятся, но не съезжают? А куда мука высыпается? В общем, темный лес! Разобраться можно только методом тыка. А для метода тыка надо искать специалиста, оплачивать его труд на неопределенное количество времени с таким же неопределенным результатом. А ведь это простой ручной жернов! Я же помнил, что были ветряные, водяные мельницы, где движение жерновов механизировалось. Но как это устроено — ума не приложу!

Или вот керамика. Они здесь ее лепят вручную: колбаску за колбаской. Наращивают стенки чашек, горшков, кувшинов. Опять же, долго, некрасиво, большой расход материала. А можно ж работать на гончарном круге! Я видел такие, даже один раз работал на круге на экскурсии. Гениально и просто: нажимаешь кнопочку, включается моторчик, круг приходит в движение — лепи не хочу! А как без кнопочки? Я понимаю устройство. У стойки есть диск сверху и снизу. Нижний толкаешь ногами, на верхнем идет работа. Но как эта стойка вращается? Как стоит вертикально? Невольно в голову лезли втулки и шарико-подшипники… о которых здесь и мечтать смысла не было. Короче, я не мог себе в голове построить работающую модель, чтобы объяснить ее устройство местным. Это не считая языковых проблем. На бытовые темы я болтал уже весьма неплохо, но стоило коснуться чего-то нового — хоть снова язык известкой натирай. А жаль. Я только представил себе, как мы в Крыле ставим на поток производство посуды на кругу: красивой, гладкой, массовой — у меня аж глаза увлажнялись. Да все торгаши местного мира за ними сюда поедут!

Но нет.

Конечно, я не опускал руки. Что-то — попроще — мне удавалось реализовать. Один мастер уже резал из дерева ложки и двузубые вилки. Причем, не только для меня — идея ему понравилась, так что, как минимум, один стартап в Крыле уже запускался. Если стрельнёт — заставлю его сколотить мне настоящую кровать в качестве платы. А еще нормальные матрас с подушкой сделаю… Велю сделать!

Несмотря на то, что Хвоста рядом почти всё время не было, я продолжал тренироваться. Глыба явно имел на меня какие-то виды, так что каждый день, так или иначе, он находил для меня время и уединение, чтобы поучить чему-нибудь. Побивания палкой царственного тела входили в обязательную программу. Так что я ходил весь в синяках. По счастью, их почти полностью скрывала мешковатая рубаха с Желтым Червем на груди. Равно она скрывала и изменившееся телосложение «императора». Если бы не сухая рука, им можно было гордиться. Регулярные упражнения на крыше и в храме, улучшенное питание делали свое дело медленно, но верно.

Перемены видела, наверное, только Соловушка. Наивная девочка ничему не удивлялась, только радовалась, что предается любовным утехам не просто с владыкой Дома, но и с постройневшим владыкой. Я бы даже нескромно добавил — с неутомимым владыкой! Ибо молодость, помноженная на укрепившуюся дыхалку, творили чудеса.

Вот и сейчас, забыв о статусе и приличиях, изможденная девушка лежала на постели, восстанавливая силы, а я сидел рядом и любовался ею. Девушка отдавала себя без остатка, она не просила ничего — ни даров, ни обязательств — и это меня трогало. Совершенно непривычные отношения. Да, конечно, неравные. Но клянусь, от меня она получала столько нежности и заботы, сколько нигде не могла бы достать в этом мире. Мне самому хотелось заботиться о Соловушке, чтобы хоть как-то отблагодарить за бесценное тепло.

Девушка, наконец, приоткрыла глаза, вспомнила о приличиях и быстренько повернулась на бочок, скрутившись калачиком. Но мечтательная полуулыбка так и не исчезла с ее лица.

— Владыка, — полупромурчала, полупропела она.

Не позвала. Просто произнесла вслух, и только глухой не услышал бы в ее интонациях тех признаний, которые не положено делать простой девушке самому «императору» нашего великого захолустья. Надо что-то сказать ей в ответ! Что-то душевное, что давно сидит в сердце и спеленутой птицей рвется наружу! Так рвется, что сердечная клетка порою колотится о твердую грудину, колотится в кровь…

— Старая Суйя сказала сегодня, что я понесла…

Старая Суйя — это моя кормилица… Стоп, что?!

— Что?!

Девушка испуганно сжалась.

— Что я… Понесла ребенка… От тебя, мой владыка… Она сказала, что тому есть шесть верных примет…

Я уже не слушал подробности. Новость бахнула по мне, как никогда еще не удавалось это сделать генералу Глыбе (а уж он старался!). Я замер, переваривая информацию. В моей жизни (той, прошлой) бывали весьма серьезные отношения. Но никогда раньше я не думал о ребенке. Точнее, думал, что сейчас не время, что куча текущих проблем окружают меня. И силы нужно тратить на них, а не какого-то ребенка. Вообще, ничего не хотелось тратить на какого-то ребенка, если честно.

Что уж говорить про сейчас! Когда ситуация так сложна и непонятна, что я вообще боюсь задумываться о будущем по-настоящему. Балансирую на покачивающихся чурбаках, день прожил — и слава богу!

…А с другой стороны. Там, под аппетитным бронзовым, чуть округлым животиком Соловушки скрыто то, что было создано нашим совместным теплом. Там зародилась крошечная искра, вместившая всё хорошее, что есть в этом несуразном и чуждом мире! Она — моя тихая, скромная и прекрасная женщина — воплотила это, сделала явью! Крошечная жизнь, созданная из самого дорогого для меня…

— Так… Так это же замечательно!

Совершенно голая Соловушка уже сидела на коленях, укутав себя сплетенными руками и виновато глядя в пол. Услышав мои слова, она недоверчиво подняла на меня глаза.

— Замечательно?

— Ну, разумеется! — я сказал это вслух, и словно волна смыла с меня всю грязь страхов и сомнений. — Замечательно! У нас будет малыш!

— У нас? Владыка, ты хочешь его признать?

Наверное, тут надо было проявить осторожность и сначала выяснить, какие для владык существуют правила по этому вопросу. Но мне уже было море по колено! Царь я или не царь! Что я, мелкого не прокормлю, что ли?

— Конечно, признаю! Это же мой ребенок!

Соловушка спрятала лицо в ладонях, заплакала и засмеялась одновременно. Потом кинулась целоватьмои руки.

— Благодарю тебя владыка! Благодарю!

Было неловко, но в моем статусе приходилось терпеть и не такое. Моя девочка вскочила на ноги, подхватила свои одежды, раскиданные по спальне, потом вдруг опомнилась и повернулась ко мне:

— Могу ли я идти, владыка?

— Конечно, ступай.

Я так и не сказал ей того, что хотел. Я сказал «конечно, ступай».

— Мацихатла?

— Да, это я, господин. Дозволишь говорить?

— Конечно.

— Сегодня утром к берегу пристали лодки. Беженцы. Четлане с Серой Воды. Просили разрешения поселиться здесь, в Черном Урочище.

— И что ты сказал им?

— Как ты и учил, господин. Сказал им, что по воле имачаты Ицкагани в Черном Урочище чужие роды более селиться не могут. Сказал, что они могут выбрать любое другое свободное место на Великой реке, если признают власть Ицкагани. Сказал, что милостивый Ицкагани может помочь им с маисом для посева за небольшую долю.

— Ты всё верно сказал. Но, видимо, у тебя есть вопрос, раз ты пришел ко мне.

— Воистину, ты прозорлив, господин мой. Дело в том, что беженцы — из рода Большой Капибары. А у насуже живут их сородичи. Вот я и подумал: не расстроятся ли они, если мы прогоним их родню? Может быть, наши Капибары захотят принять к себе пришлых?

— Может быть… Но зачем это нам? Мне?

— Не понял.

— Черное Урочище велико и богато, Мацихатла. Здесь поселилось немало четланских родов. Но все они чтут меня, потому что я и мои люди достаточно сильны и мудры, чтобы защищать их, заботиться о них. Если беженцы поселятся у своих сородичей — они будут благодарны имачате Больших Капибар. Они сделают его сильнее. Мне это совсем не нужно. А вот если они поселятся в стороне, если примут от меня зерно — то и будут благодарны мне. И сделают сильнее уже меня. Меня и тех, кто верно служит мне.

— Теперь я понимаю… владыка.

— Как ты сказал?

— Прости, если я позволил себе лишнее. Но разве не должен предводитель, которому служат вожди-имачата, величаться владыкой?

— Не думаю, что в Крыле с тобой согласятся.

— Когда ты слушал мнение Крыла, мой господин! Кто вообще его слушает?

— Верно. Да не совсем. Власть владыки освящает Змей.

— Для меня всё равно ты владыка, Ицкагани. Власть должна быть в руках достойного. Такого и боги поддержат.

— Неужели ты жрец, Мацихатла? Я и не знал, что у меня в помощниках ходит священная особа!

— Прости, господин! Я не должен был говорить такие слова… Если я навлеку гнев богов, то пусть он падет только на меня! Но я очень хотел сказать тебе это…

— Не переживай, мой друг. Не думаю, что боги прогневаются на тебя за сказанное от сердца. Богам интересны не слова, а дела.

Пауза.

— Кстати, о делах. У меня есть для тебя задание. Задание, выполнив которое, возможно, ты сможешь называть меня владыкой. Не скрываясь и не стыдясь…

— Я готов! Но ты сам говорил — Змей…

— Что Змей! Всего лишь божок владычного Дома. Что он перед волей богов, создавших целую державу! С городами, которыми восхищаются все, и армиями, которых все боятся.

— Ты о пурепеча, господин? Ты решил принять предложение шпиона из Циннцуннцана?

— Так ты слышал наш с ним разговор?

— Прости! Но я боялся оставить чужака наедине с тобой… и находился неподалеку.

— Что ж… Тем меньше тебе надо объяснять.

— Господин мой… Ты уже решил подчиниться земле Циннцуннцан? Поверил их словам?

— А что тебя смущает?

— Пурепеча подчинили себе огромные земли на севере. Многие племена теперь служат им. Платят дань. Посылают своих людей на работы. Ты хочешь, чтобы четлане также начали жить?

— Земля Циннцуннцана очень далеко. За Великой, за горами. Обезьяна тоже хотела съесть сладкий плод, да тот рос на другом дереве. Они думают, что подчиняют нас, Мацихатла. Пусть думают. Я им буду только поддакивать. Буду говорить, что служу их владыке, может быть, изредка посылать дары. Но на самом деле, здесь, на Великой будет только один хозяин — и это буду я. Но мне нужна их поддержка. Нужно благословение Курикавери — тогда Змей для меня будет никто. И никто не оспорит мою власть, поддержанную владыкой и жрецами Циннцуннцана.

— А какое дело ты хотел поручить мне, владыка?

— Поезжай в Излучное к носатому Иттануаке. Я дал ему совет, который может способствовать великим переменам. Велел закрыть Серую Воду для торговцев. Думаю, если Крыло долгое время не сможет продавать маис, то вскоре там начнутся проблемы. И владычный Дом постарается усмирить Носача. Тут-то я и появлюсь: чтобы защитить обиженных. Кто осудит меня, если я окорочу Недоноска? Вернее, его родню. На моей стороне будет всё: сила, справедливость, поддержка правителя Циннцуннцана, благословение солнечного Курикавери. Посмотрим, кого предпочтут в роли владыки четлане…

— Мой господин…

— Ах да! Во всём этом есть одно слабое звено — Иттануака. Я не верю ему до конца. Потому и не посвящал его в свои планы. Мне кажется, он может что-то делать за моей спиной. И я хочу это знать. Поезжай в Излучное. Скажи, что ты проводник каравана с маисом. Когда его соберут, ты будешь вести лодки. Но на самом деле, ходи и слушай. Ты это замечательно умеешь делать. Узнай, что делает Иттануака: исполняет мое повеление или мутит воду. Я должен быть в курсе.

Соловушка лежала на спине, раскинувшись через всю «императорскую» постель. Между двумя холмиками ее неразвитой девичьей груди острой прямой натянулся тонкий шнурок, а черная капля каменной резной птицы скатилась набок, словно та пыталась сбежать, улететь, раскинув крыла.

Да не смогла.

Это могло быть похоже на дежавю. Только вот грудь девушки не вздымалась тяжко после бурной страсти. В изгибе губ не читалось тихое счастье. А глаза не были прикрыты в жажде сберечь мгновения наслаждения. Нет. Глаза моей Соловушки смотрели прямо вверх. Не мигая. Не видяще.

Она лежала в моей постели мертвая.

Я застыл на пороге, не веря в происходящее. Наконец, вырвался с очередного дурацкого совета старейшин, где не делалось ничего, лишь перемалывались старые обиды и упреки. Широким шагом шел в свою спальню, где ждала меня моя любимая. Влетел внутрь сквозь занавеси, предвкушая желанное тепло… И вот стою столбом уже минуту, не в силах ни подойти, ни убежать. Всё моё тело превратилось в правую руку. Немощную. Бессильную. Бесполезную.

И только губы шептали, как заклинание:

— Нет… Нет… Нет… Нет… Нет… Нет… Нет… Нет…

Наконец, волна ужаса пробила жалкую плотину отказа от реальности. Она мертва! Навсегда!

— Я так и не сказал ей того, что хотел…

Что было дальше, помню смутно. Я попытался сделать шаг к постели, но рухнул на пол. Тело начало изгибаться, скрючиваться в судорогах. Я орал зверем, кричал проклятья на русском и четланском. Комната наполнилась какими-то людьми, которые накинулись на меня и принялись скручивать.

— Убийцы! — вопил я, мое горло искало лезвия их обсидиановых ножей.

Но нет. Это были не они. Люди, лиц которых я не различал, держали меня на руках, не позволяя телу ломать себя. Кто-то сунул в рот палку, так что рык сменился бессвязным мычанием.

Темнота. Дым. Завывания. Что-то мельтешило, трогало меня, ворочало. Я словно оказался в пасти чудовища. Очень старого, лишившегося всех зубов и былой силы. Оно мяло меня теплыми противными деснами, силилось проглотить — да не как не выходило…

Я открыл глаза в почти полной темноте. Лишь одна тонкая лучина разгоняла полумрак из дальнего угла комнаты. Не моей комнаты. И постель была чужая. Тень качнулась! Я присмотрелсяи узнал Мясо. Тот сидел в позе лотоса, опустив полувыстриженную голову. На коленях его покоилась толстая палка.

— Ннака! — осторожно позвал я его.

Слуга резко вскинулся, кинул на меня тревожный взгляд, и лицо его растеклось в некрасивой улыбке.

— Володыко! Живень! Откамлал тобе змиев волох! Исторг демонищ!

Он едва не кинулся мне на грудь, но сдержался.

— Ннака, — язык еле ворочался, челюсти дико болели. — Ннака, где мы? Мне… Мне приснился страшный сон. Мне приснилось, что моя Ти-иуайицли…

Я не мог договорить — язык присох к нёбу и стал его драть. Улыбка горца резко погасла.

— Ни. Не сновидь то… Не сон, володыко.

— Молчи!!! — заорал я.

Слезы начали жечь покрасневшие глаза. Я закрыл лицо руками… Рукой. Мерзкий правый отросток даже в горе подводил меня. В ярости я схватил левой рукой правую и стал бить ее о пол. Оцколи кинулся ко мне — видимо, опасался нового припадка.

Боль слегка отрезвила. Я откинулся на спину и попытался задать новый вопрос. Однако, во рту совершенно пересохло.

— Пить… — только это и смог просипеть.

Ннака кинулся за водой.

— Ты знаешь, что произошло? Что… что с ней случилось?

— Змиев волох глядал и рёк: дивонька поести маисову шлепочку… лепешку — и поперхсти.

— Подавилась — и умерла?

— То так: подавилысь и вмерла…

Мясо какое-то время сидел молча, а потом подсел еще ближе и зашептал еле слышно.

— Но я також глядал, володыко. Едова там бысти, токож не жор… не едена. А на шейке — пятны багровы. Тож так, — оцколи положил пальцы на свою шею.

— Её задушили? — ужаснулся я.

Горец лишь молча опустил глаза в пол. Решай, мол, сам.

— Но за что?! Что и кому могла сделать Соловушка?

Мой слуга пожал плечами.

— Володыко. Брешут ли ву дворце, что ты всхотел признасти ейного дитятку? Як свойова.

— Он и есть мой! — вскинулся я… и закусил губу. — Был… Был мой… Не брешут. Я так ей и сказал.

— Два дни всюду за тож болтуют… болтают.

— И что?

— А то! — Мясо вдруг подался ко мне и чуть ли не в лицо зашептал громко, плюясь слюною. — Вси ж ведамо, что Куакали вам другу дивоньку в жонки прочил!

— Думаешь, он?!

— Да хто хошь! Отож Мохечеката. Вдруг буде сын — тож наследующник! Наследник. А жирнюк токож кто опосля? Да никто! Был родович володыкин — стане никто!

Я застонал. Вот он твой баланс! Покатились чурбачки по закоулочкам! И Соловушку придавили.

— Может, еще кого подозреваешь?

— Може, — надулся горец, почуяв в моих словах язвительность.

Помолчал, но не удержался — видимо, распирало его.

— Володыко, я давнеко на тобе глядаю. Ты… Ты не дурён. Прости! Ты не також, како о тобе треплют тут. Совсем не також. Я то ще в горищах счуясти… Почуял. Но в тоби страху нет. Плохо то! Ты почти усим поспел на ногу наступсти. Куакали, Мохечеката — понятно то. Ты волоху змиеву жертв с боёвища не привел. Ты Капибар бягущих отпустил — старейшину своего обделил. У всих старейшин горовищу едва не отнял. Прекрасной Слезе войну спобедить не дал. И копьища тои умыкнул!

Это да. Трофейные копья у Глыбы я забрал. Но и в казну не скинул: Хвост спрятал их у деда-оружейника. Почему-то мне показалось, что там надежнее будет.

— Да неужели за такое можно девчонку невинную убивать?

— Людовы разничь. Кому в мордень харчи — стерпит. А кто и за мелочь брюшьё прободит.

— Всё! Молчи…

Мясо стих. Понимает. Ох, как он всё хорошо понимает! И то, что мою девочку я убил — тоже понимает. Убил. Не рукой своей. Но глупостью своею.

Убил! Радость мою. Мое тепло в этом холодном мире. Нету его больше. Нет ни ее, ни того, что мы вместе успели создать.

Только холодный белый пепел.

Я повернулся набок спиной к слуге. Начал ныть, сипло поскуливая. Мясо молчал. Лучина догорела, погасла. И тьма поглотила меня.

Утром во дворец прибежал Черный Хвост. Грязный, потный, он ворвался в мою временную спальню. Я сидел, опершись о стенку, а телохранитель валялся в моих ногах и умолял о прощении. Твердил, что «не доглядел», «пропустил», «достоин смерти». Еле заставил его подняться.

— Глупец… Что ты мог доглядеть…

Я устало смотрел на стену. Не хотелось видеть никого, даже немногих близких мне людей. Нас в комнате было только трое. Оцколи с палкой на коленях просидел до самого утра и никого не пускал внутрь. Сейчас он полушепотом пересказывал телохранителю свои наблюдения с места убийства.

— Что?! — зарычал мой воин.

Он почти обрадовался! Обрадовался тому, что все-таки есть виноватый! Тот, на ком можно излить свою боль, кому можно отомстить за боль господина.

— Узнать! Схватить! Вырвать сердце поганое! — заголосил Хвост, сверкая глазами.

— А ну цыть! — глухо рявкнул горец, и Хвост неожиданно сразу его послушался.

В этом коротком «цыть» было всё. И вопрос «ты что, всем подряд сердца повырываешь?». И намек «за свои сердца сейчас надо переживать». И предупреждение «видишь же, сейчас жизнь самого владыки на волоске висит».

Вот последнее Хвоста и заставило заткнуться.

— Я останусь рядом с тобой, владыка, — тихо сказал он, опустившись на колени.

— А как же сбор агавы? — устало спросил я, хотя, мне было плевать на эту треклятую агаву.

— А там уже всё само идет, — оживился телохранитель. — Как ты и учил, владыка: резделяй обязанности и контролируй. Дерево У Воды оказался понятливым и сам руководит работами. Один «проданый», правда, сбежал, но остальные прониклись…

Он осекся, поняв, что уже начал отчет о своей работе. Да только не до него сейчас. Я изучал неровные разводы извести на стене, не замечая разницы между тишиной и болтовней верного телохранителя.

В комнатке потемнело — дверной проем загородила тень.

— Ти-иуайицли сейчас хоронить будут, — это нянька.

Лицо заплаканное, отёкшее. И смотрит на меня: мол, пойдешь? Вслух спросить не решается, но глаза! Глаза красноречивее слов. Я решительно встал. Голова резко закружилась, я качнулся. Четланин и оцколи одновременно кинулись ко мне, поддержать.

Жалкий «император»! Как же теперь всем хочется тебя пожалеть! Жалкое, никчемное ничтожество! Не сумевшее сберечь единственное, за что стоило держаться в этом мире! Да что там! Сам погубивший свою Соловушку дурацкими играми. Нашел, с кем связываться! С подлыми, жестокими дикарями!

Сил на истерику почти не было. Мысли побурлили в голове и угасли. Я устало отстранил своих помощников и самостоятельно вышел в коридор. Машинально двинулся в сторону тронного зала, где меня, оказывается, уже поджидали. Слуги кинулись было меня обряжать, но я лишь глянул на них — и те отступили. Так и вышел «на люди»: босой, в одном переднике и неизменных каменных браслетах на руках. Хвост и Мясо шли рядом, сзади семенила свита.

В Крыле всех покойников сжигали в одном месте — на небольшой каменистой площадке в сотне шагов от храма Желтого Червяка. Когда я туда дошел, все основные обряды уже провели. Соловушка лежала на поленнице в самом центре полянки. Ее уложили набок в позу плода, укрыли накидкой с яркими перьями, обложили листьями и цветами. Всё, что я увидел — лишь пряди ее волос. Но сердце вдруг безумно заколотилось, я сбился с шага, замер, схватившись здоровой рукой за грудь.

«Да как же так?! Вот так ее и сожгут?»

Как будто сейчас она еще есть, а значит, можно что-то изменить. Повернуть вспять, спасти, наколдовать! Ведь есть же чудеса в мире, кому как не мне это знать!!! А, если сожгут — то всё. Что сделаешь с горсткой пепла?

Хотелось броситься вперед, снять любимую с кострища, оживить поцелуем…

Хвост и Мясо тихонько взяли меня под локти и медленно повели вперед. Смотреть, как сгорит мое счастье.

Утром над Крылом моросил дождик, так что сырые дрова упорно не хотели заниматься. Служки пихали в щели между бревнышками всё новые пучки сухой кукурузной ботвы — пока не занялось по-настоящему. Наконец, древесина затрещала, нам в лица ударила волна жара, а к древесному дыму примешался приятный (и от этого особенно ужасный) запах горелого мяса.

Человек горит долго. Очень долго. Потому что — да — он на 60 % состоит из воды. Служки подносили поленья, хворост снова и снова. Копились угли, жар заставлял отходить всё дальше. Многие ушли от похоронного костра, даже несмотря на то, что их «император» продолжал «отдавать последнюю дань» служанке и наложнице. Внутри у меня было пусто и тоскливо. Даже за ментальными дверями — мертвая тишина. Хотелось лечь и просто лежать. День за днем. Покуда самого точно также не положат на очередной костер.

— Где останки захоронить? — это подручный Медработника.

Сам «змиев волох» не снизошел, послал шаманыша обряды творить. Я поднял тяжелый взгляд.

— Зачем ты спрашиваешь?

— Ну, покойная во дворце служила, а значит, рода у нее больше нет.

— И?

— Где хоронить останки, владыка? Членов Дома — у главного очага дворца хоронят. А прислугу — под храмом.

Вот оно что! Тоже слышал уже, что я хотел нерожденного ребенка признать. Конечно, захотелось плюнуть на всё и велеть хоронить безродную девочку на самом почетном месте. Но я сдержался. Довыделывался уже… Кого они завтра заставят поперхнуться лепешкой? Ннаку? Хвоста? Или уже меня?

— Закопай в храме. Где положено.

Когда костер прогорел, достали кости. Нет, не те красивые беленькие, что в музеях лежат. Кости были почти черные, местами с налипшими кусочками горелой плоти: мяса, жилы. Твердые, как камень угольки, которые уже никакой огонь не мог переварить.

И это — моя Соловушка? Я смотрел на кости и не мог поверить, что это — она.

Останки поместили в ритуальную тряпицу с охранными знаками и понесли в храм. За шаманышем шли только я и неотлучные Хвост и Мясо. Оказывается, погребение — это таинство. Даже меня заставили стоять снаружи. Когда подручный открыл двери, я велел показать место. Впрочем, свежий перекоп и так было видно.

— Выйдите, — это я всем. Даже своим верным слугам.

Они покорно вышли, а я, наконец, лег. Прямо сверху. Свежая земля холодила грудь. Никакого больше тепла.

Только холод.

Навсегда…

— Так и будешь себя жалеть?

Я подскочил, как током ударенный. Какая тварь посмела?! Убью!

В храме никого не было. Я вышел в самый центр, перед идолом, но вокруг всё было тихо. Мертвецки.

— Я говорю: так и будешь ныть? Или покажешь им всем?

Я тихо осел на пол. Со мной говорил Желтый Червяк. Его резная пасть не шевелилась, но после каждого слова пламя факелов, установленных перед идолом, стелилось параллельно земле, как от урагана.

— Сухоруков, я с тобой разговариваю!

— Эй, император хренов! Так и будешь молчать?

Я пялился на желтую деревянную образину, и холодный пот стекал по моей спине. Голос был хриплый, неприятный, режущий. И проникал в самое нутро. Где? Когда и как мне подсунули наркоту? Я же ничего не принимал, даже никакими дымками меня не окуривали!

— Нет, ты посмотри на него! Значит, со своими голосами за ментальными дверями он соизволит в диалог вступать, а со мной западло?

Вот тут-то я и осел. Плюхнулся на землю прямо перед Червяком.

«Приехали, Михаил Николаевич! Кукушечка все-таки не выдержала. Дотрепался с внутренними голосами, доназывался императорами да сухоруковыми. Вот расстройство множественной личности и подъехало».

— Слушай, твою психику, конечно, пошатало, — в ответ моим мыслям зарыкало идолище поганое. — Но я точно не твой внутренний голос в голове! Не кусок твоего расщепленного Эга.

— А как ты тогда мысли мои прочитал? А!

— Но я же бог…

— Э, брат! Так можно всё что угодно объяснить! Не пойдет.

— Ну, хорошо. Давай поговорим на твоем языке. Избитая истина о том, что псих никогда сам не осознает то, что он псих — не подойдет?

— Ага, такой себе аргумент. Особенно, в случае раздвоения личности. Я топлю за сумасшествие, а ты против. Обычный внутренний конфликт.

— Тогда зайдем с другого бока. Какой у меня голос?

— …Как у волка из «Ну, погоди!». Отвратный голос.

— Не надо оценочных суждений. Мне вот нравится! А вот у твоих ребят, что прячутся за ментальными дверями, какие голоса?

Я открыл рот. Закрыл. А действительно, какие? Я не мог выделить ни тембра, ни высоты голоса, ни скорости речи.

— Вот именно! — хмыкнул червяк. — Ты не слышал их ушами! Слова рождались в твоей глупой башке и там же оставались. Ты просто воспринимал мысли. А меня ты слышишь ушами.

Я судорожно искал аргументы против, но не находил. Голова заболела. Признавать поражение не хотелось. Потому что в этом случае приходилось признавать, что я реально слышу, как со мной разговаривает крашеная деревяха.

— Больно лексика у тебя неподходящая для того, кого местные называют Золотым Змеем Земли…

— А ты — Желтым Червяком, — со смешком оборвал меня идол. — Да-да, я в курсе. Ты тут особо не стеснялся в выражениях. А что касается твоих сомнений, то вы, вашество, просто путаете причинно-следственные связи. Ты думаешь, раз меня почитает дикий и примитивный народ, то и я дикий и примитивный. Но это не так. Представление четлан о Золотом Змее Земли — это проекция их культурного уровня. А вот сам я — нет. С четланами я общаюсь на доступном им уровне. С тобой — на доступном тебе. Поверь, вашество, есть такие существа!.. которые между тобой и четланами не видят особой разницы. И с ними я общаюсь уже совершенно иначе. Так что, чем скорее ты перестанешь думать обо мне, как о примитивном языческом божонке — тем лучше будет для нас обоих.

— А каков ты на самом деле?

— Э нет! Для разговоров о космологии и божественной природе ты еще не дорос. Как прошлый владыка не дорос до разговоров о квантовой механике.

— Ну, я тоже не особо дорос до разговоров о квантовой механике, — вздохнул я.

— Что есть, то есть — подготовка у тебя, конечно, не ахти. Знаний — кот накакал.

— Наплакал, — машинально поправил я.

— Вот! Даже этого не знаешь. Хотя, неважно. Выбирать уже не из чего. Что сотворил, с тем и работаю.

— В смысле, сотворил?

— А ты думаешь, по чьей воле ты тут оказался?

— Да уж я-то отлично знаю, по чьей воле! По воле одного недописателя! И колдуна на полставки…

— Муравей тоже думает, что его раздавил ботинок — зловредное всесильное существо. А на самом деле, это всего лишь чья-то обувь. Вот и ты считаешь, что стал жертвой происков Месропа Золотова. А на мир нужно смотреть несколько шире. Если всё наоборот? Если загадочный писатель не манипулятор, а всего лишь орудие манипулятора?

Червяк явно намекал на свою всесильность, и я вновь задумался, что все-таки разговариваю с плодом собственного бреда. Надо только разобраться: нахожусь ли я под действием местных грибов-кактусов или это психическое расстройство. Последнее было бы крайне печально: не представляю, как излечить самого себя. Да еще и совершенно без медикаментов.

— Не веришь, — идол утробно вздохнул, отчего факелы чуть не затухли. Странно, но я дыхания на своем лице не чувствовал. — Ну, черт с тобой, вашество. Считай меня хоть бредом, хоть кем угодно! Я к тебе, в общем-то, по другому вопросу: ныть еще долго будешь? Может, хватит себя жалеть?

— Да пошел ты! — боль утраты раскаленной иглой прошила всё тело насквозь. — Что ты понимаешь?

— Может, я как раз и понимаю? Я же твой бред! — едко хмыкнуло идолище. — Давай-ка попсихоанализируем. Ты-то, конечно, сейчас весь такой возвышенный. Твердишь себе, что ты целиком в высоком чувстве скорби, жалеешь безвинно погибшую девушку. Но на самом-то деле себя жалеешь. Свой комфортный мирок, который начал тут себе создавать. Жалеешь, что теперь тебя опять некому любить. Жалеешь, что степень твоего одиночества вновь стала огромной и давящей.

— Может, хватит?

— Ничуть! Я же самое главное еще не сказал: ты ведь еще и себя виновным считаешь. Ковыряешь раны, чтобы побольнее было.

— Да всё!

— Отчасти ты прав, кстати, — Желтый Червяк уже просто игнорировал мои вопли. — Думай ты больше не о своем комфорте, а о судьбе девушки — действовал бы поосмотрительнее…

Я тихо завыл, опускаясь на пол.

— Но это ничего. Это сделает тебя умнее. К тому же, надо помнить. Что глупость твоя — не убийца. И даже не пистолет в руках убийцы. У убийцы есть конкретное имя, есть конкретные заказчики… Которые сейчас в довольстве потирают свои «чистые» руки. И здесь у меня к тебе один вопрос: ты что-нибудь собираешься делать по этому поводу?

— Делать? — я снова заставил себя сесть.

— Да! Там, за воротами — убийцы твоей женщины, твоего ребенка. Счастливые и довольные. Ты хочешь это так оставить? Или добиться справедливости? Отомстить, наконец!

— Быть или не быть?

— Ну-ну! Ты себя с датским царевичем не сравнивай. Вот у него выбор посложнее был: и то, и это зло. Быть для него означало разрушить счастье близких людей, а не быть — изглодать себя изнутри. У тебя-то всё однозначно: есть враги, они козлы. Единственное, что вас с Гамлетом сближает: нехватка ресурсов. Вроде и венценосцы, а реальной силы нет. И за каждой шторкой прячется возможный враг. Причем, кто он — неведомо.

— А кто он?!

— Я же говорю — неведомо.

— Но ты же бог! Ты всё знаешь!

— А ты сам кто?

— Я? Человек.

— Ну, и зачем ты тогда мне нужен человек, если я сам за тебя могу все проблемы решить?! — вдруг яростно зарычал бог.

Факелы сжались под порывом ветра и погасли. Сумрак навалился на меня со всей тяжестью.

— Бог, я такой бедный, сделай меня богатым! Бог, я такой больной, сделай меня здоровым! Бог, я так ее люблю, пусть она будет только моей! Я вам что — лампа Аладдина, что ли? А вы сами?! Кто вы?! Мои личные тамагочи? Хочешь быть тамагочей, вашество? Я тебя буду кормить, поить, развлекать — все твои потребности удовлетворять… пока не сдохнешь. Хочешь?

Я подавлено молчал.

— У вас всё есть! Всё, что нужно, чтобы жить интересно и счастливо. Да, вулканы бывают… цунами еще… Но в остальном — всё в ваших силах! Дерзайте! Растите!

Наступила пауза. Даже богам после длинных речей нужно перевести дух.

— Вот что, Сухов… Сухоруков, пулемет я тебе не дам. Придется самому. Но и совсем одного не оставлю. Ты только главное скажи: ты в игре?

— В игре?

— Не цепляйся к словам: обычная божественная профдеформация. Меня волнует, кто выйдет сегодня из ворот этого храма: купающаяся в жалости к себе тряпка или готовый на действия человек.

И вот тут я впервые ощутил на себе его дыхание. Нет, скажу иначе: ощутил дыхание бога. Потому что это было… это было необычно и сильно. Вот так же, как и звучит. Дыхание Бога. Какие-то новые ощущения стали наполнять меня. Бесконечная тоска никуда не ушла, но она словно стала камнем, который обрамила крепкая металлическая оправа. Я сам наполнился металлом. Крепкой сталью.

— Я готов на действия. Ты прав… Кем бы ты ни был.

— Уже лучше, — хмыкнул хриплый голос. — Расскажи-ка мне об этих действиях. Что ты собираешься делать?

Я растерянно молчал. Идей не было.

— Надеюсь, в твои планы не входило пойти, взять эту жуткую обсидиановую лопату и, яростно размахивая, крошить черепа направо и налево? Покуда тебя самого не завалят.

Кажется, мое лицо стало краснее обычного.

— Ну, давай! Начни ужеиспользовать свое главное оружие. Вернее, единственное, что тебе удалось захватить с собой — мозги включай! Что ты вынес из случившегося?

— Никакой власти тут у меня нет, — начал я, играя желваками. — Я это давно понял, да забывать начал. А мне напомнили. И решили запугать.

— Именно! Тебя решили запугать! Значит, что нужно сделать?

«Глотки им вскрыть!» — колотилось у меня в голове. Но я сдержался.

— Надо испугаться. Надо всем видом показать, что мне страшно. Что они добились своей цели. Чтобы они расслабились. Чтобы дали мне время стать сильнее. И ударить.

Золотой Змей молчал. Но я понимал, что это за молчание. Не будь башка деревянной, она бы сейчас довольно кивала.

— Кто мог приказать убить Соловушку?

— Много кто. Мясо мне уже накидал возможные варианты.

— Какой надо сделать вывод?

— Не верить никому! Потенциально — каждый враг! Нужно усыпить их бдительность.

— Как?

О! Это уже игра на моем поле.

— Простые правила: соглашаться и поддакивать, восхищаться мудростью, делать вид, что мне важно их мнение.

— Делать вид! — оживился Червяк. — Именно! Обмани их! Они хотели напугать тебя — сделай вид, что ты напуган. Поддакивай, соглашайся, подчиняйся.

Бог прав. Надо показать, что меня сломило убийство. Я испуган и ни на что не способен. Мне нужно время! Надо изучать их, их цели и интересы. Явные и, самое главное, тайные. Находить конфликтные точки — и сталкивать. Я никого не могу уничтожить — пусть уничтожают друг друга.

Внезапно меня озарило: сколько же я читал книг и смотрел фильмов о подобном! Об интриганах на престоле (или рядом с ним), которые сталкивали, стравливали, подставляли… Это было увлекательно, но казалось таким гадким. Вот же глупые люди! — думал я. Нет бы договориться и строить мир, светлый и прекрасный. А они козни строят.

А сейчас так всё понятно стало. Когда стоишь неуверенно на качающихся чурбаках — что еще делать?! Только ловко маневрировать, опираться на одних, топить других. Выйти вперед и открыто обратиться с разумной речью — это можно сделать лишь в мире личных влажных иллюзий. Где все выслушают, осознают и прослезятся! А мы — бок о бок — начнем строить новый лучший мир. Увы. Месроп отправил меня совсем не в такой мир. Здесь каждый гребет под себя. У каждого какие-то свои хитрые планы, и каждому наплевать на мои чаяния и страдания. Собственно, как и мне наплевать на их мечты. Так что не буду слишком драматизировать: я не оказался в окружении злодеев. Мы все обычные эгоистичные люди. В сытом и комфортном XXI веке эту природу можно было прикрыть фиговыми листочками нравственности и толерантности. Здесь же всё проще. И сложнее.

Так что: что еще делать?!

— Всё верно, — поддакнул подслушивающий мои мысли бог. — Такой вопрос не стоит. Важнее другой вопрос себе задавать: ради чего?

— Не понял.

— Любой в этой вечной борьбе готов пойти на самые низкие и подлые шаги. Но какова их цель? Ради чего правитель давит подданных, а подданные свергают правителя? Просто ради жажды власти?

— Раньше я просто хотел жить… До сих пор хочу. Но теперь мне надо еще и отомстить!

Бог молчал.

— Что? Мало?

— Ну, мы еще поговорим об этом. А пока иди.

— Сам что ли? — я уже привык, что из храма меня выводят жрецы.

— Вашество, сегодня не день жертвоприношения! Сам пришел, сам и убирайся!

— Кстати, о жертвоприношениях! — вдруг захотелось мне поднять волнующий меня вопрос.

— Ты не слышишь, что ли? Уходи! — оборвал меня змей. — Сеанс окончен, а следующий еще не проплачен. Так что, вали давай!

Факелы резко вспыхнули, пронзили пламенными пиками пространство храма и вернулись в свое изначальное состояние. Я почти физически почувствовал, что идол передо мной — просто крашенная деревяха. Бог ушел.

Пришлось просто его послушаться. Толкая створки ворот храма, я размышлял над фразой про непроплаченный сеанс. Что Червяк имел в виду? Что надо сделать, чтобы он снова заговорил со мной? Ни к каким особым выводам я не пришел, ибо, шагнув за порог, наткнулся на Медработника. Тот вырядился по всей форме: с обилием перьев, торчащих из разных мест, в пестрой накидке и ярком плаще.

«Подслушивал?» — зло подумал я. Но кажется, ошибся.

Жрец сидел, склонившись над алтарем, и что-то увлеченно там делал, пока я не прервал его скрипом старых, рассохшихся ворот. Он повернулся ко мне — и даже забыл сделать дежурный поклон своему властителю. Не проигнорировал, а именно забыл. Потому что, мазнув по мне взглядом, Медработник весь сразу напрягся. Словно, охотничья собака, он весь подался в мою сторону. Кажется, он даже принюхиваться начал.

Наконец, слегка смутившись своего странного поведения, подошел ко мне.

«Может, хоть пособолезнует?» — пробурчал я про себя. На похороны ему, видите ли, было в лом идти! Сидел тут, лоб свой молитвами разбивал. Это, конечно, важнее…

Но Медработник даже этого не сделал. Впрочем, подобное у четлан вообще не очень принято. Смерть для них — обыденность. Пожил здесь, умер, теперь будешь жить в другом месте. Я в верованиях местных еще толком не разобрался, но, сдается мне, так у всех варваров. Когда живешь в такой парше, когда можешь помереть от любой болячки или раны. Когда даже голод может тебя убить (это реальный вариант!) — короче, с такой жизнью тебя может примирить лишь непоколебимая уверенность в том, что есть мир иной. И он лучше этого. Вот тогда можно себя заставлять вставать каждое утро и идти на тяжелую работу или опасную войну. На любое непотребство, предлагаемое в этом мире. Это лишь я, несчастный беглец из комфортного будущего, видел в смерти нечто ужасное. Полагаю, мои страдания по поводу Соловушки всем вокруг кажутся очередной блажью туповатого Недоноска.

Никаких соболезнований, короче. Жрец подошел ко мне (все еще исследуя своим недоверчивым взглядом), затем протянул руки:

— Владыка! Прими дар от меня! Пусть этот амулет даст тебе сил.

Я застыл на месте. В его руках была черная капелька. Маленькая черная птичка, всё еще неистребимо рвущаяся ввысь, распахнув крылья. Соловушкина птичка. Только теперь подвеска была обмотана… проволокой? Я подшагнул поближе…

Это была змея. Достаточно тонко выделанная тонюсенькая золотая змея. Своей задней частью она плотно обхватила хвост птички, затем на несколько оборотов обхватывала ее тело, в итоге голова золотой твари оказывалась прямо перед клювом птицы.

— Она что, схватила птицу? — набычился я.

— О нет, владыка! — Медработник даже слегка ужаснулся моей интерпретации. — Они летят вместе! Золотой Змей Земли — хранитель твоего Дома — великий бог. Трудно измерить пределы его могущества. Но он бог именно что земли. Его сила и власть — здесь, внизу. В глубоких недрах. В небесах же правят другие. И добраться до них Золотому Змею нелегко. Хотя, иногда даже незначительная помощь может привести к невозможному. Я долго ворожил над этим амулетом. Надеюсь, владыка, он сможет стать такой помощью для тебя.

Это так сильно отдавало завуалированным психологическим внушением, что теперь я стал подозрительно разглядывать жреца. «Не подавляйте боль, выпустите ее, сделайте ее своей силой» — прямо по учебнику. Да еще и образ такой придумал! Честно говоря, трогательный образ, я бы впечатлился, если бы не моя профессиональная привычка раскладывать людские поступки на составные части. Сейчас меня явно пытались вытащить из пучины депрессии. Медработник же не знал, что в храме со мной уже основательно «поработали».

«А ведь он не просто так пропустил похороны, — вдруг дошло до меня. — Забрал эту птичку, сделал амулет…»

От рук жреца сразу повеяло теплом и заботой.

— Спасибо, — сдержанно поблагодарил я его, склонил голову.

Амулет лег на грудь, и я сразу заправил его под рубаху. Жрец шагнул в сторону, уступая мне дорогу. Я едва прошел мимо, как услышал тихое:

— Мое имя Ецли-Ицла.

Я брел по уже знакомой дороге из желтого кирпича ко дворцу и гадал: что это такое Медработник учудил? «Мое имя Ецли-Ицла»… Я точно помнил, что имя у жреца какое-то другое. Слышал его еще на заре пребывания в этом «благословенном» месте. Толком не запомнил, но звучало оно точно иначе. Длиннее и заковыристее (потому и не запомнил). А тут — Ецли-Ицла. Странное имя, на слух забавное, по смыслу — странное. Кровь-Соль. Или Соленая Кровь… Кровавая Соль… Кровь-На-Соли. Тут понимай, как хочешь. А я даже не задумывался раньше, что на четланском эти два слова так похожи. Хотя, смыслы столь различны.

Но главное: зачем он мне это сказал? Первая идея пришла где-то на полпути: а может быть, это тайное имя? Ну, есть же у варварских племен всякие тайные имена, которые только для избранных. Или для богов. Я, правда, ничего об этой традиции у местных не знаю. У меня вот только одно имя… Или не одно? Просто тайное некому было сообщить. Так что, четлане вполне могут иметь тайные имена, а я просто ни сном ни духом. Или такие имена могут быть только у некоторых — у жрецов, например? Ясно-понятно, что эта информация прошла мимо меня — такое никто посторонним не рассказывает. Ведь с этими именами всякие суеверия связаны. Я где-то читал… Хотя, не будем лукавить — наверняка в каком-то голливудском фильме подсмотрел, что с тайными именами связывается сама суть человека, его душа. И тот, кто такое имя узнает — власть над человеком получает.

Я остановился.

«Это что же получается? Он в мои руки власть над своей жизнью вложил? Я Ецли-Ицла — и делай со мной, что хочешь? А с чего это вдруг?».

Если я всё правильно понял, то это прямо большой жест с его стороны. Высший знак доверия. Где твой кинжал? Вот грудь моя… Так, Александр Сергеевич? Может, жрец пожалел меня после всей этой истории с Соловушкой? Намекнул на дружбу и поддержку?

«Не верь никому!».

Я помню, мой земноводный бог. Я помню. В конце концов, все мои выводы здесь строятся на моих же домыслах. А вдруг нет никаких тайных имен? Или нет никакой власти над человеком? Может быть, это не жест дружбы и поддержки, а попытка переманить на свою сторону. Дворец наехал на меня, показал зубы — и тут же ко мне подкатывает храм…

С этим надо, кстати, разобраться: имеется ли в Крыле конфликт между светской властью и церковной? Если имеется, может быть, я смогу использовать жрецов. Или они попользуются мной? Ноги мои наполнились слабостью — той слабостью, с которой в детстве идешь в кабинет стоматолога или на прививку. Куда я лезу?! Они же сожрут меня с потрохами! Комнатный инфантил XXI века — я никто рядом с этими дикарями. Я сейчас не в оскорбительном смысле. Дикари живут рядом со смертью, дикари умеют убивать, дикарям плевать на нравственные мучения. Помню, как я строил планы, как решил отказаться от Супер-Эго, от этой культурно-социальной надстройки моей личности… Конечно, это была правильная мысль. Но это всего лишь мысль! Как отринешь от себя всё, на чем вырос, что впитал плотью и кровью?

Я всё еще комнатный инфантил XXI века. Плюс калека. Плюс владыка, совершенно не имеющий авторитета среди четлан. Вся моя власть — лишь сила традиции. По сути, только бог меня сейчас и защищает. Это я не абстрактно, а вполне конкретно: Золотой Змей Земли крышует меня. Только это, да грызня внутри дворца и спасают меня до сих пор.

На дворе перед главным входом в мой «императорский» дом меня «приняли». Хвост, не находивший себе места, и Мясо тут же встали по бокам, изображая стражей. Слуги, ответственные за церемониал, пытались напялить на меня ненавистную царственную накидку, нарядный «шлем». Я вяло отмахивался, но проще отогнать назойливых мух, даже когда ты вареньем вымазан. Всей этой суетящейся толпой мы пошли темными коридорами… И я вдруг понял, что сейчас мне придется войти в комнату, где умерла Соловушка. Лечь на постель, где лежало ее остывающее тело.

Я сбавил шаг. А нельзя ли как-нибудь туда не входить? Ночевал же я в комнате для слуг!

Факелы вдоль стены вдруг резко затрепетали от сквозняка, тени начали прыгать по штукатурке — складываясь в разное. На миг я увидел оскаленную морду змея, и на грани слышимости мне показалось… Показалось что-то такое злое, циничное и похабное, что я даже не стал прислушиваться. Общий смысл я уловил четко: про ноющих девочек и императоров, рожденных холуями. «Пойди, поблагодари ее убийц и сам повесься!» — это было самое четкое.

Кровь опять прилила к лицу. Я решительно поднялся на второй этаж, шагнул за знакомую занавесь — и наткнулся на обоих своих дядь!

Куакали и Мохечеката? Здесь? Вместе?!

— Здрассьте, — невольно вырвалось у меня.

Наверное, в сердце должна была закипеть ярость. Ведь Хозяин с Толстяком — первые подозреваемые. Но мне почему-то захотелось тихо встать у стеночки и не отсвечивать. Что было невозможно, потому что это была моя комната, и дядья пришли ко мне.

— Приветствую тебя, владыка, — дежурно бросил Куакали. — Мы пришли к тебе по очень важному делу.

Я не знал, куда себя деть. Сесть на постель? На пол? Но гости стояли — не при них же садиться? А с другой стороны, почему нет? Но я не мог решиться. Сзади, в проходе, мне в спину дышали мои помощники. Ннака — спокойно, а вот Хвост, уже участвовавший в стычке с Хозяином, раздувал пары. С таким за спиной можно вести себя и понаглее! Да только время наглости прошло. Я вспомнил храм, вспомнил принятые там решения. Они должны думать, что запугали меня. Делать это было нетрудно — я и так пребывал в робости. Более чем. Но мой телохранитель мне тут точно не нужен.

— Черный Хвост, — обратился я к своему верному помощнику. — Ты уже можешь вернуться на гору к проданным людям. Если нужно взять с собой какие-то припасы — спустись на кухню и возьми. Добывайте агаву — она нам очень нужна.

Хвост удивился, вздел брови. Но мое лицо оставалось недвижным камнем, так что парень поклонился и ушел. Надеюсь, Куакали оценил мой жест правильно — как запуганного и смирившегося Недоноска.

А вот Ннаку я отпускать не хотел. Я уже научился ценить его мозги, а потому решил дать ему возможность поработать ушами.

— Ннака! Постель моя стала грубой и неудобной. Собери пока это тряпье, потом отнесешь и принесешь мне новую на замену. Знаешь, куда идти?

— Знаю, володыко!

Знает он! Живет тут меньше месяца, а всё знает. Даже я не в курсе, если честно, кто в этом дворце «кометой» подрабатывает.

Махнул горцу, и тот прошел в спальню. С полным пониманием своей истинной задачи стал собирать постель крайне медленно. Что ж, решение хорошее. И мне не придется спать в постели, где погибла Соловушка, и никому не надо садиться — не на что.

— Слушаю тебя, Куакали! — максимально вежливо обратился я к «любимому дядюшке».

— Я приходил к тебе с твоей матерью, дабы напомнить о женитьбе на дочери Иттануаки из Излучного. Ты говорил, что дашь ответ попозже. Но все эти дни упорно молчал. Теперь-то, — Хозяин старательно выделил это слово, намекая на то, что случилось «теперь». — Теперь-то ты готов дать ответ?

«Он даже почти не скрывает, — ужаснулся я. — Почти прямо намекает на смерть Соловушки. И на то, что будет, если я скажу „нет“».

Мне совсем не нужно было изображать страх. У этих людей есть всё, а у меня — лишь два обалдуя… Причем, умирать за меня станет только один — в этом я был уверен. Некрасивый оцколи искренне помогает мне, но героическая смерть точно не входит в его планы.

А еще я исподтишка посматривал на Мохечекату, который за это время не проронил ни слова. Я не понимал, почему они здесь вместе? Уже объединились против меня? Или Толстяк здесь как официальное лицо, не более? Жирный казначей был абсолютно беспристрастен и совершенно не давал мне подсказок.

«Если они как-то спелись, то я покойник», — пришло мне в голову.

— Владыко, ты не понял моего вопроса? — с фальшивой вежливостью поинтересовался Куакали.

— Я всё прекрасно понял. Но… Но… — я не знал, что «но».

Проклятье! В храме абстрактные планы казались такими стройными, а их воплощение — неизбежным. Но вот первое же столкновение с реальностью — и я просто приперт к стенке!

— Владыка, медлить более нельзя. Иттануака обещал приехать через две луны. Осталось десять дней. Всем нужно знать ответ.

На последней фразе Толстяк все-таки непроизвольно дернулся. Совсем чуть-чуть, почти незаметно — но в мою душу закралась надежда, что член владычного Дома тоже хочет знать ответ. И не факт, что он желает услышать «да».

«Если я сейчас скажу „нет“? — метались мысли в моей голове. — Что будет? Ну, не придушит же меня Куакали прямо здесь? Или придушит? А что сделает Толстяк? Поддержит? Или подсыплет в еду отраву чуть позже?».

Отказать Куакали означало одно — война. Прямо здесь и сейчас. Война, для которой у меня не было никакого оружия.

— Да, дядюшка, — выдавил я из себя, опустив глаза. — Я согласен жениться на дочери Иттануаки.

Я просто не мог отказаться. У меня язык не поворачивался. Дядья повернулись спиной и, не прощаясь, ушли. А я смотрел им вслед и очень сильно сомневался, что это был мой хитрый план. Возможно, меня просто поимели.

— Что теперь?

Кажется, я сказал это вслух, потому услышал от свернутой в тугой узел постели:

— У тобе осталось десять днёв, — горец смотрел на меня с нескрываемой грустью и жалостью.

— Мало! — простонал я. — Слишком мало! Мне нужно больше времени.

— Мож, сильно очень прихворать? — пожал плечами Ннака.

Честно говоря, отдавало детской хитростью из пособия «Как прогулять школу». Да, Ннака и сам скептически относился к своей идее.

— Ни, ну а яко? Отменить все женилки?

Там, где один видит проблему — другой видит возможность. Глаза мои загорелись: так и надо сделать! Не надо искать причину того, почему Я не могу жениться. Это будет подозрительно в любом случае. Надо придумать причину, почему жениться нельзя вообще. И я знаю, к кому обратиться… Но это завтра! Прямо с утра!

Но завтра дела государевы одолели меня. Вот прямо с утра. Снова собрался совет: вожди клещами впились в возрожденную привилегию лить в уши вождю свои жалобы и требования. Этим утром они вновь пришли во дворец (все, кроме старого Тэйтельтуца). Расселись вокруг трона и снова начали делить ничейный пока клин целинной земли в горах. Я устало вздохнул. Послушал их вопли минут десять, потом попросил слово.

— Мудрые вожди! Кто я такой, чтобы указывать вам и решать то, что вы решите гораздо лучше меня. Поэтому позволяю сделать выбор самим: какой род назовете — тот и получит клин в горах.

И сел, ожидая потоков крови — вожди сейчас непременно вцепятся друг другу в глотки. А я, если честно, буду только рад. Чем больше я узнаю жизнь Крыла, тем больше меня бесят родовые порядки. Каждый сидит на своем насесте и совершенно не думает о чем-то большем, нежели личная сиюминутная выгода. Захапать сейчас, захапать за счет других — вот всё, о чем они мечтают. Они не хотят ничего менять, перестраивать. И своим людям не позволяют. Если я что и могу делать, то почти всегда опираюсь на безродов или вообще на проданных. С любым вождем всегда приходится торговаться, им плевать на стратегическую общую выгоду в будущем.

В общем, уселся я на троне поудобнее и приготовился к шоу. С одной стороны, я сам отошел в сторонку, чтобы не попасть под раздачу. А с другой — это именно я объявил, что весь клин получит только один род. Чем и обострил конфликт. А ведь можно было поделить землю поровну. Но каждый из вождей сейчас думает: я же получу всё! Однако, в итоге пять из шести останутся ни с чем. Ну не хотят они понимать, что модель сотрудничества выгоднее соперничества! Кто я такой, чтобы мешать им расшибать крепкие лбы друг другу.

Однако, драка не успела начаться. Тишину зала прорезал резкий хохот. Вредный Кочи смеялся, глядя мне прямо в лицо. Вождь рода Волосатого Человека встал на ноги, запахнул плащ, что твой лорд Байрон.

— Ну, я в этом участвовать не намерен! — развернулся и ушел из зала.

Все уставились на меня, в ожидании гневной реакции. Я же держал покерфейс, с трудом пряча улыбку.

«Ну, хоть кто-то видит дальше своего носа, — думал я. — Обидно только, что это самый склочный мужик во всем Крыле. Если не во всей моей бескрайней державе».

Через пару вдохов грянул гром: остальные вожди вполне оправдали себя. Совсем плохо дела были здесь с землей, за нее готовы глотки рвать. Я слушал крики, вопли и угрозы почти полчаса, а потом велел всем заткнуться… Попросил замолчать, конечно.

— Очень жаль, но вопрос о земле мы сейчас решить не можем. Здесь нет уже двух вождей, а вопрос этот очень важный. Так что займемся им в следующий раз.

Члены совета уже начали было смазывать лыжи, но я опять попросил внимания.

— У меня есть к вам просьба. К западу вниз по реке есть пустующий топкий берег. Мне нужно построить на нем загоны: десять на пятнадцать шагов. Да так, чтобы один край загона слегка уходил в воду. Загон нужен крепкий, чтобы даже человек не мог его сломать. И плотный, чтобы человек не мог пролезть в щель.

Я объяснял ТЗ, а вожди резко скучнели с каждой фразой. Никакие загоны они мне делать не собирались. На языках уже вертелись дежурные отмазки типа: никого нет, все ушли на фронт и так далее… Но все слова застряли в их глотках после моего следующего жеста. Я снял с плеч парадную накидку, бросил к ногам и заявил:

— Тому, кто построит самый лучший загон, я подарю ее.

Это была хорошая накидка. Хлопковая, а не какая-нибудь там ваша грубая агава. Плотно утыканная самыми разными пестрыми перьями, что складывались в дивной красоты орнамент. Там и тут она прошита ярким бисером, кое-где даже очень крупным. По вороту лежали полудрагоценные камушки, в которых специально протачивали дорожки для ниток.

Чудесная была накидка. Но на редкость тяжелая и неудобная. Я всё хотел ее за так выкинуть, а тут пользу принесет. Впрочем, согласен: я не настолько богатый «император», чтобы ценностями раскидываться. А эта накидка весьма ценная. Что-то вроде шубы с барского плеча, если мерить более понятными аналогиями. Дарить шубу всего лишь за один загон — это, конечно, того не стоит. И вожди мысленно крутят пальцем у виска — Недоносок опять дурью мается. Что ж, крутите! Вы просто не знаете, что такое лотерея. Я смотрел в полыхающие алчностью глаза и понимал, что скоро у меня будет четыре загона. А то и все шесть — отсутствующие вожди тоже захотят накидку. И будут они сделаны на совесть, с душой. А накидку я отдам за них всего одну. Согласитесь, это уже профит.

Загоны мне нужны не для людей, разумеется. Еще с неудачного тестирования луков загорелся я вопросом приручения мясистых жирных тапиров. Отличный зверь! И на мясо, и, может быть, как тягловый. Ннака уже договорился с охотниками на поимку тапиров-подростков. Нашел и безродов, которые будут кормить плененное зверье. Я изучил особенности поведения тапиров: те, хоть и сухопутные, но любят жить у воды. Потому и нужны мне загоны, частично расположенные в воде. Место тоже нашлось легко — топкая излучина начиналась сразу за Крылом. Там ни дома не построить, ни поля распахать. А для первой тапироводческой фермы самое то! Займемся переводом травы в калорийное мясо! Тем более, что тапиры жрут все подряд — только наваливай.

Я встал и оставил вождей наедине с жадностью, которая их и погубит. Демонстративно оставил накидку на полу. Правда, Ннака ее быстро подобрал, дабы не вводить во искушение малых сих. Я же устремился туда, куда рвался со вчерашнего вечера. Туда, где надеялся найти способ порушить систему бракосочетания в отдельно взятом Крыле.

В храм.

— Жалко мне бога.

Мы сидели на грубых циновках и неспешно попивали какой-то отвар. Жреца я нашел в задней, закрытой части храма. Он поднял на меня взгляд и, не выказав даже малейшего удивления, жестом предложил сесть на циновку напротив. Протянул дымящуюся чашку с чем-то мутным.

Мы молчали. Я не знал, как начать разговор. Ецли-Ицла молчал — черт его знает, почему. Хотя, это ведь я к нему пришел. У меня к нему есть интерес. Только начинать надо не с этого. Заводить разговор нужно с того, что ему близко. Что ему важно.

— Жалко мне бога.

Жрец кивнул. Он принципиально решил ничему не удивляться? Я не получил ожидаемого паса, но всё же продолжил.

— Змей ждет жертвы, а их нет и нет. Добровольцы вызываются так редко.

Бровь Медработника все-таки дрогнула. Еще бы! Он не раз видел мое бледное лицо во время ритуала. А тут я заявляю, что мало жертв.

— Я тут думал… Скажи, мудрейший, в чем главная жертва? Чем мы услаждаем нашего бога в каждое пятидневие?

— Кровью, владыка. Ты ведь знаешь. Кровь — главная жертва. Ибо кровь — источник жизненной силы. Боги когда-то создали нас, наделили этой силой. Теперь мы должны возвращать дар. Помогать нашему богу изо всех сил!

— Воистину так! И мне кажется, что главное — это кровь, а не жизнь. Более того, жертва, продолжающая жить, может дать богу больше!

— Как это? Мы берем у жертвы почти всю ее кровь. Если дать больше, разве можно жить? Ведь кровь — это и есть жизнь.

— За раз — да. Живой человек может давать понемногу, но не один раз. И даже не один год! То есть, этот человек сделает гораздо более ценный дар, нежели просто умрет у алтаря.

Ецли-Ицла отложил чашу.

— Эти мысли тебе самому в голову пришли, владыка?

— Я был в храме и молился Золотому Змею Земли, — надо старательно смущаться. — Не могу утверждать, но, мне кажется, что Змей снизошел…

Договаривать я не стал. Медработник покосился на ширмы, за которыми стоял истукан.

— И как тебе всё это виделось… в твоих видениях?

«Сейчас главное не спешить. Вся аргументация должна быть построена строго на религиозной основе! Никакого гуманизма и человеколюбия!».

— Человек, отдающий себя в жертву, дарит свою жизнь богу. И впредь это так и должно быть. Человек ответил на твой призыв, вошел в круг — значит, отдал жизнь. Но не всю сразу. Такие люди могут жертвовать Змею часть крови. Но жизнь их временно будет передана храму. Каждые пять дней эти люди станут надрезать свои кровеносные реки и наполнять священную чашу. К первым присоединятся другие…

Тут я увидел огонек сомнений в глазах жреца.

— Присоединятся другие, — покатал он на языке мои слова. — Но на что эти люди будут жить? Кто их будет кормить? Мы живем дарами от людей. Прокормить жреца и четверых учеников они могут, но большее число — нет.

По счастью, я знал ответ. Как-никак я сюда попал не откуда-нибудь, а из просвещенного Старого Света, где самые разные церкви придумали четыреста относительно честных способов отъема денег. А то и больше! И, конечно, они умеют заработать на принадлежащих им людях.

— Эти люди больше не принадлежат своим семьям, — начал я вкрадчиво. — Они — божьи люди. Их место — храм. Они могут точно также трудиться, но уже во славу Змея и храма.

Здесь я сделал паузу. Пусть осмыслит. Медработник, по моему наблюдению, был одним из самых умных людей в Крыле. Возможно, даже сразу после горца Ннаки. И мне крайне важно было, чтобы до следующего вывода он додумался сам. Чтобы именно его мыслью было: ба, да здесь же можно неплохо разбогатеть!

Фактически я дарил ему рабов. Бесплатную рабочую силу, с которой можно поиметь неслабый гешефт. При том, что это будет еще и богоугодное дело. Ведь Ецли-Ицла почти прямо спросил: не Змей ли подкинул мне эту идею? А я намекнул, что не исключено. Причем, по форме я не соврал. Казалось бы, почему бы и не соврать? Э нет, друзья! Ложь видно. Ее капец как видно, если постараться ее рассмотреть! Особенно, если ты проницательный тип, каковым и являлся мой служитель культа. Так что, когда ты сам понимаешь, что говоришь правду (пусть не всю и не до конца) — это читает не только пресловутый детектор лжи. Но и хитропопый жрец Желтого Червяка.

Не будем забывать и о положительном эффекте религиозной реформы. Какими верующими ни являются четлане, а отдавать себя на смерть страшно. Инстинкт выживания — базовая вещь нашего Оно. Крайне трудно перекрыть его религиозным фанатизмом! Недаром Медработник всегда так распинается на площади каждый пятый день. Он старается довести народ до экстатического состояния. Чтобы в состоянии аффекта кто-нибудь «рванул на себе тельняшку» и «грянул шапкой оземь». И то срабатывает далеко не каждый раз. Я, кстати, подсчитал: если бы жертву приносили каждое пятидневие, то за год будет более 70 смертей. А это 3–4 % от всего населения Крыла! Нехилый довесок к прочим смертям: при родах, в детстве, от болезней и несчастных случаев!

А теперь представьте, что страх смерти убирается. Четланин отдает себя богу (что невероятно круто!) и остается жив! Мне кажется, это будет аргумент для роста религиозного рвения. И жрецы смогут быстро сколотить крепкое хозяйство. Ну, не знаю… Послать ребят копать глину и клепать кирпичи в промышленных масштабах. Учитывая, что здесь, в моей державе, недра на самом деле являются достоянием народа! В смысле, кто взял, того и тапки. Можно посылать людей на всякие промыслы (ту же агаву «косить»). Плести корзины всех форм и размеров. Да масса применения!

Я вглядывался в глаза Медработника, видел в них свет понимания и мысленно потирал руки… Но не учел одной малости.

— Владыка! Но у храма нет земли, чтобы люди бога могли работать и кормиться.

Ну, конечно! Инерция аграрного мышления. Человек, воспитанный в товарной экономике, сразу увидел бы перспективы. Однако, моя «богохранимая» Четландия — это страна с натуральной экономикой на 90 процентов! И каким бы умным не был Медработник, он вырос в этой среде. Его голова работает так на уровне рефлекса…

А еще жрец решил, что одного протянутого пальца мало! Можно и до локтя хватануть! Все-таки земля, в отличие, от «бесполезных» недр, у четлан была огромной ценностью.

«Вот жук!» — полувосхищенно пробурчал я. Устраивать ему лекции о товарном производстве у меня не было ни времени, ни желания, ни готовности. Но самое главное: Ецли-Ицла не должен даже заподозрить, что это всё я ему впариваю. Наоборот: надо, чтобы он думал, что использует наивного верующего Недоноска. Может быть, даже заподозрил, что всё это от непонятного ужаса владыки перед кровавым жертвоприношением. Так тоже сойдет. Главное, Медработник должен почувствовать, что обязан мне. Здесь надо идти ва-банк.

— Змей получит землю… Землю достаточную для пяти очагов.

Очаг — это дом. Семья. Так тут всё меряют: людей, землю, роды, поселения. В Крыле, например, насчитывается около 400 очагов (не считая дворца, разумеется). В общем, с участка земли на пять очагов могут кормиться 20–30 человек. Деляна не особо большая… Но где ее найти? Я вспомнил о пресловутом клине целины в горах, но тут же отмел эту мысль. Меня вожди сразу линчуют — тот же Куакали даже оглянуться не успеет…

Что ж, будем искать.

— Владыка, — оборвал бег моих мыслей жрец. — Я согласен. Чувствую в твоих словах волю Золотого Змея Земли!

Я незаметно выдохнул.

— А еще ты за всё время ни разу не назвал меня по имени.

Блин! Ну, вот что он имеет в виду?! Имя-то, ясно-понятно, он имеет в виду свое тайное, которое раскрыл мне вчера. Но почему? Как? Что значат его слова? Что я мог просто приказать ему, назвав по имени? Вроде логично. Он мне доверился, а я не злоупотребил… Или нет? А что будет, если я назову имя и отдам приказ? Подчинится? Или решит, что я гнида, и пошлет подальше?

С этим еще разбираться и разбираться. Ладно… Пока просто примем, как факт, что я заработал бонусные очки. Обналичим-ка их сразу же.

— Есть у меня к тебе просьба, мудрейший, — мои руки едва не сложились в молитвенном жесте… христианском жесте!

Вот был бы номер! По счастью, здесь помогла усохшая правая рука — не сложилась.

— Существуют ли какие-то правила, которые на время могут запретить любые браки? Чтобы не нарушить какое-нибудь табу?

Затаил дыхание. Вот и пришло время для моего плана. Медработник наверняка всё поймет. Поймет, что таким путем я хочу отсрочить ненавистную свадьбу с дочкой Носача. Да и пофиг! Пусть понимает, ему-то что? На Хозяина жрецу плевать, да и на прочих тоже. А вот Недоносок может быть ему полезен. Землю он (я, то есть) пообещал, но еще не дал.

Ецли-Ицла жевал губу, размышляя.

— Владыка, ты очень вовремя предупредил меня об этой опасности. Как раз через три дня грядет новолуние — и я не буду спать всю бессветную ночь, чтобы изучить неблагоприятные приметы. Воистину, сам Золотой Змей Земли надоумил тебя подсказать мне об этой угрозе! Благодарю тебя.

Мысленный большой палец тебе, жрец! Вот это дипломат! Как красиво всё обрисовал. Но, при этом: только аванс! Я, мол, посмотрю. Может, чего и увижу. У тебя три дня, Недоносок, чтобы найти храму землю. Круто, ничего не скажешь. Мне такому еще учиться и учиться. Три дня, значит… Что ж, успеваем — до приезда Носача-Иттануаки почти неделя останется. Главное, чтобы «неблагоприятные приметы» обнаружились.

— Благодарю тебя, мудрейший. Мы не должны допустить опасности для нашего народа! Я пойду — у меня появились новые дела, — подмигнуть ему или это уже чересчур будет?

Ецли-Ицла поклонился и вернулся к своему пойлу (отвратному, кстати). Я же направился к парадномувыходу.

— Эй! Пс! Погодь! — утробный голос волка из «Ну, погоди» рыкнул у меня над самой головой, когда я проходил мимо идола — у меня аж сердце подпрыгнуло!

— Твою мать! — не сдержался император в мом лице и выматерился на чистом русском.

— Вот матушку мою я бы тебе не рекомендовал трогать, — хмыкнул Червяк. — Тебе же лучше будет.

— Чего надо?

— Я гляжу, ты меня жратвы лишаешь, умник?

— Почему? Это как выгодное вложение: сначала придется пояс затянуть, зато потом жертв еще больше будет… Или тебе нужны именно людские смерти?

— Да нет… Мне вообще не это нужно… Шаманы местные «рецепта» не знают. Сами всё напридумывали. И, если бы только здесь… Кароче, плевать мне на эти ваши жертвы… Но ты понимаешь, какой опасный ларчик открываешь?

— О чем ты?

— О перспективе! Ты помрешь — и хрен с тобой, а мне тут дальше куковать! Представляешь, во что прекратится храм через 10 лет? Через 50?

— Да, понимаю. Станет сильным и богатым, подомнет всю власть под себя. Ты про это?

— Именно! А еще дурачком прикидывался. Не боишься, что ли, теократии?

— Боюсь, — искренне признался я шепотом, косясь на ширмы. — Но я сразу ограничил землю для храма. На таком участке жрецы многих содержать не смогут.

— Думаешь, в будущем не появятся новые сложные ситуации? Жрецы своего не упустят — будут отжимать землю снова и снова.

— Вот тогда и буду думать, — проворчал я. — Но сейчас мне это нужно.

— Зачем? Чтобы не жениться лишний месяц?

— Не только. Мне нужна лишняя сила. Богатый, сильный храм с людьми — это еще одна опора для власти. Лишний противовес дворцу, может быть, даже страже. А еще это удар по родовым порядкам. Бесит меня это родовое устройство! Закостенелое, негибкое. Это тоже рабство, только рабство традиции. Ничего нельзя делать! Чем больше я людей из родов вытащу, тем лучше. Надо просто их не в полное владение жрецам отдавать — я подумаю, как это обставить.

— Хм, — бог какое-то время катал мои слова по своей голове, изучая. — Ну, если так… то в этом есть смысл.

— А еще, — набрался я наглости. — Мне противно, когда во славу каких-то божков гибнут люди!

— Ты же сам себе говорил, что надо отречься от всех своих гуманизмов — иначе не выжить! — кажется, Червяк проигнорировал то, что я назвал его «каким-то божком».

— Да, говорил. Но себя разве перекроишь? — вздохнул я. — Это ведь ужасно. Может, я для этого сюда и попал.

— Нет, не для этого! — грубо и резко оборвал меня идол. — Нечего тут строить свой мир! Пришел сюда, такой весь добрый и красивый — и давай переделывать! Вспомни: в твоем мире не было таких? Мудрых, благородных, в красивых морионах, в пробковых шлемах, в касках армейских. И живете вы неправильно, и боги у вас неправильные, и обычаи у вас неправильные, и вообще вы деграданты. Сейчас мы вас окультурим! По самое не хочу. Ну! Слыхал про таких?

Я молчал.

— Ты. Здесь. Не для этого! — отчеканил бог. — Это мой народ. Непутевый, но мой. А ты даже узнать его не хочешь.

Червяк обиделся! И, главное — мне ведь стыдно стало. Не за себя, а за всех тех ребят в шлемах и касках. Чертовски стыдно… Только разве я неправ из-за них?

— Человеческих жертвоприношений всё равно не будет, — буркнул я почти по-детски, ковыряясь носком в глинобитном полу.

— Да это ладно, — вздохнул желтомордый идол. — Аргументы твои приняты…

Кажется, он сам жалел, что так погорячился.

— Чего дальше делать будешь?

— В сказку отправляюсь. Надобно мне найти землю, и есть у меня на это три дня и три ночи. Ума не приложу, где ее достать… Может, поможешь чудом, как в сказке и полагается?

— Ага, разбежался! — хмыкнул Червяк, голос которого вновь наполнился желчным удовольствием. — Сам давай!

— Да где ее взять-то?

— Земли, как грязи! Вокруг всего Крыла! Ей даже никто не пользуется.

— Ты про ту, что под паром? Так это истощенные поля, которые ничего не родят! К тому же, вся земля между родами поделена — это всё их участки!

— Ну! Вот! — Желтый Червяк снова глумился надо мной. — Но это же земля? Так что тебе еще нужно?

— Издеваешься? — разозлился «император». — Как я ее заберу? Как она прокормит людей храма?

— Согласись, удобно быть дурачком? — ответил идол вопросом на вопрос. — Приходишь к богу, разводишь ручками: вот, господи, ничего-то не получается! Сделай всё за меня! А богу не нужны дурачки-нахлебнички. Богу умные и деятельные нужны!

Опять он за своё. Ненавижу, когда бог прав!

— Иди давай! — негромко рявкнул Червяк и обдал меня теплым дыханием, толкая в сторону ворот.

И я пошел. Пнул в сердцах по створке, забыв, что легкие сандалии — плохая защита от пинания по брёвнам.

— Сука! — прорычал я.

Червяк не отозвался. Логично. Придется идти в сказку и решать задачу не по-сказочному.

Неиспользуемой земли вокруг Крыла, действительно, было много. Очищенная от леса целина давала четланам высокие урожаи три-четыре года. Потом еще года три можно было «выжимать» остатки, после чего земля «не родила». И крестьяне переходили на новый участок, а прежний оставляли под паром. Порой, лет на десять — пока не вырастет новый подлесок, который можно спалить.

Беда в том, что новых участков вокруг Крыла уже не было. Крестьянам приходилось уходить всё дальше, но и там новой земли почти не найти. Приходилось рассчитывать только на двуполье. Только вот с каждым кругом земля становилась беднее и беднее.

«Но они и такую не отдадут, — вздохнул я. — За каждый участок в бой пойдут».

Каждая семья обрабатывала отдельный участок, однако, вся земля принадлежала роду. Это, как в любой общине, по обе стороны Атлантики… Ну, или Тихого океана — без разницы. Вожди распределяли землю, перекраивали участки, если людей в роду становилось много или, наоборот, мало. Даже отнимали, если какая-нибудь семья накосячила.

Земля. Мерило всего.

И меряют ее треклятые вожди! Значит, что? Значит, мне опять нужно собирать совет и портить карму руганью с главами родов! Чтобы выклянчить кусочек хотя бы самой завалящей земли…

А потом думать, как сделать ее пригодной для прокорма людей.

Спасибо тебе, Змеюшка, дорогой! Удружил, бог недоделанный!

— Где Кочи?

Пятеро вождей хмуро смотрели на меня и молчали. Глава рода Волосатого Человека не пришел, как и грозился, и не их дело вызнавать причины отсутствия и отчитываться перед каким-то… Понятно, в общем. Я оглядывал злые лица и понимал, что за минувшие сутки прошел ни один раунд «кулуарных переговоров» по поводу клина земли в горах. И ни к чему эти переговоры не перевели.

«А не пора ли уже как-то разобщить эту антивладычную фронду?».

— Печально, что Кочи считает свои личные дела важнее ваших. Можно подумать, что он себя считает выше остальных вождей.

Зерно посеяно. Пусть теперь думают не только о том, как не любят меня, но и о том, какой плохой Кочи. Он-то им ничего плохого не сделал, но я показал, в какой более выгодной ситуации оказался один из них. А таких обычно не любят.

— Славные вожди!

«Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие»…

— Золотой Змей Земли и его храм нуждаются в земле. Нам нужно передать во славу бога участок, пригодный для пяти очагов.

Вот так. Есть «мы» — я и вожди, и «он» — храм. «Мы» — хорошие, «он» — плохой. Я откровенно подставлял Медработника, и мне было слегка стыдно. Но именно таков и был наш с Червяком план: сталкивать чужие лбы и оставаться в стороне.

— Я понимаю, что эта жертва чересчур высока, но мы можем отдать храму самый свежий пар — совсем бесплодную землю. Тэйтельтуц, может быть, у твоего рода найдется ненужный участок?

— Своих кровников обобрать хочешь… владыка?! — обычно сонный старик из рода моей матери даже помолодел от гнева и жадности.

Вся пятерка посмотрела на меня осуждающе. Действительно, обобрать своих ради общего блага — в моем мире такой популистский шаг смотрелся бы выигрышно. Но здесь наоборот. Здесь высшая ценность — тащить всё в свой род. За это тут не осуждают. И за это я родовые порядки и ненавижу!

— Прости меня, отец! — это я в широком смысле слова сказал «отец», как бы признавая его главенство над собой внутри рода.

— А ты, славный вождь? — обратился я к пузатой бочке — вождю Похаки. — В роду Каменного Жука ведь много земли. Не сделаешь богоугодное дело?

— Владыка! — затрубил низко толстяк. — Почто губишь людей! Детушек малых без еды оставляешь — на верную смерть обрекаешь…

— Да я же говорю о земле, что под паром! — разозлился я. — Вы ведь на ней ничего не сеете, и сеять еще много лет не будете!

— А когда придет нужда? — заорал Похаки. — Когда нынешние поля оскудеют! Так и придет конец всему моему роду!

«Ага, прям всему», — еле сдержался я и помолчал, пока вождь окончательно выдохнется.

— Так чьему же роду выпадет честь дать немного оскудевшей земли в дар богу? — спросил я в образовавшейся, наконец, тишине.

Теперь оставалось ждать, когда же брошенное семя даст всходы. Почему мы должны отдавать свои бесценные земли, когда кое-кто вообще не пришел на совет? Кое-кто думает, что можно вообще за свою землю не бороться? Разве это справедливо?

— А ведь в роду Волосатого Человека очень много земли, — неуверенно произнес престарелый Тэйтельтуц.

— Верно! — словно бы удивился новизне этой мысли Похаки, а Цуичи согласно закивал, будто и не было лютой вражды между Каменными Жуками и Трехвостой Звездой.

Вожди забубнили согласным хором, о том, что земли Волосатых как раз так близко к храму расположены, да и участок в пять очагов — с них и не убудет…

Зерно проросло!

— Совет! — обратился я официально. — Согласны ли вы, что участок земли для храма нужно взять у рода Волосатого Человека?

Совет был согласен. А нечего считать себя выше прочих и не ходить во дворец, когда все остальные ходят!

Только я еще не закончил.

— Совет принял решение, — объявил я, даже встал для весомости. — И я его исполню, ибо чту ваше мнение (вожди оживленно заелозили). Но владыка не может просто отнять чужое. Надо вернуть.

Пауза.

— Поэтому мне придется отдать клин земли в горах роду Волосатого Человека.

Занавес!

Вожди поняли, как продешевили. Сберегли бесплодные участки, но лишились плодородной целины. Мелкая жадность привела к большим потерям. Но не себя же обвинять! Защитный механизм в голове работает надежно: «я хороший, это другие плохие». Я максимально самоустранился, в этой ситуации вожди всё вроде как сами решили. К тому же, я от этой сделки ничего не получил (так они думают). А вот кто получил — так это Кочи… Ох, не завидую я теперь ему!

— Совет окончен, — объявил я.

«А вас, Штирлиц, я попрошу остаться».

— Шитайа! Я прошу тебя побыть гостем моего дворца!

Долговязый вождь Капибар удивленно уставился на меня, но кивнул и подошел. Я указал ему здоровой рукой на постамент рядом с моим «троном»: садись, мол.

— Принесите нам отвар! — велел я опекавшей меня страже. — Шитайа, я скучаю. Поведай мне что-нибудь интересное о своей жизни.

Не ахти какой план, но мне нужно уже было разобраться с тем, как устроено местное земледелие. Что-то я видел, что-то услышал от дворцовой челяди. Но нужен квалифицированный «язык». А Мокрая Рука, даром что вождь, был парнем «от сохи». Вырос в поле, работу эту знал прекрасно. Может потому и был род Большой Капибары таким многолюдным и сытым. Только вот прямо спросить вождя было нельзя: я вроде как должен разбираться, да и тема… не «императорская». Вот и начал я заходить издалека. Надеясь, что «вшивый» непременно заведет разговор про «баню».

Увы! Шитайа долго чесал затылок, не зная, чем же меня порадовать, пока…

— А вот в молодости ходили мы на лодках на Великую! — озарило вождя. — И далеча, вверх по реке. Дошли до самых мест, где великий народ живет — матлацинка.

Я на «ма» даже вздрогнул. Но нет — не майя.

— Большой, многолюдный народ, — мечтательно говорил Мокрое Весло. — Живут они по берегам большой реки. Гор там мало, всё больше поля и леса. Богатые земли! Пристали мы к городу — а тот город… Ты уж прости, владыка, но был он заметно поболее Крыла.

Я хмыкнул. Не знаю, оскорбился бы прежний Сухая Рука на это заявление, но уж мне-то было и так ясно-понятно, в какой убогой деревне мы живем.

— Мы плыли далее и вскоре оказались в другом городе, который был больше первого в несколько раз! А таких больших городов у матлацинка два!

У Шитайа уже горели глаза, он выдавал мне эти факты, как невероятное чудо — оставалось только изображать, что я не могу поверить в города размером в 10–20 тысяч человек. На самом деле, сведения были интересные, но мне-то другое нужно!

— … Мы плыли вдоль такого города, а он всё тянулся и тянулся, — продолжал вождь. — Дома утопали в полях, которые зеленели круглый год — очень было красиво.

Стоп! Хватаемся за соломинку и тащим разговор в нужное русло!

— Круглый год? Даже после того, как они собирают урожай?

— Дак они новый маис садят, — улыбнулся Мокрое Весло наивной неосведомленности Недоноска. — Там, в нижних землях по два урожая в год снимают. Вот и зеленеют поля круглый год.

— А почему? Почему они могут сажать второй раз, а мы нет?

— Потому что они могут, — Шитайа нахмурился от моей откровенной глупости.

Вода мокрая, потому что мокрая — я спросил слишком очевидную вещь. Ну, уж нет, Мокрое Весло, давай, напрягай извилины! Смотри на мир детерминистски!

— Ну… У них же тепло. У них реки, воды много.

— А у нас холодно? Поэтому?

— Да… Да нет! То есть, у нас сухая пора холоднее, но маис точно такое выдержит. Опять же, огородикивозле домов мы засеваем на второй раз. Как раз скоро сев начнется.

— Тогда в чем дело?

— Так сухая же пора! Дождей почти нет, не вызреет урожай. Маленький огородик поливать можно, а большое поле как?

— А они как?

Шитайа аж взопрел. Похоже, он знал лишь твердые истины, а вот причинно-следственными связями не интересовался.

— Нну… У них реки большие. Они каналы роют.

— А мы чего не роем?

— Дак у ниже так, а у нас — вот! — слова у вождя совершенно кончились, он показывал руками, что у матлацинков рельеф ровный, а у нас гористый. Что ж, логично.

— Окромя того, с двумя урожаями и поля в два раза быстрее истощаются, владыка!

И вот мы снова вернулись к главной беде четлан — оскудение почв. Им и два урожая в год не надобны, дайте урожайность!

— А как вы… — вот же, не хватает слов! — Как вы делаете землю более плодовитой?

— Ждем, владыка, — опять этот взгляд «мне жалко тебя, идиота». — Земля кормила нас и устала. Ей надо отдохнуть и набраться сил.

— А вы ничего не вкладываете в землю?

— Другую землю? Да, так иногда делают на маленьких грядках. Но не возле Крыла, здесь лишней хорошей земли не найти.

В общем, выяснилось, что четлане не знают никаких удобрений. Вернее, знают пепел, когда сжигают растения на целине. Но дальше их креативная мысль не пошла. Что ж, это плохо, но мне тут есть над чем подумать! Надо вспомнить детские поездки к бабушке в Костерки.

Я расспрашивал его и поражался тому, на каком примитивном уровне находится местное сельское хозяйство. Выжженный участок они сначала обрабатывают простыми острыми палками! Просто ковыряют землю ими, ворошат, смешивают с золой. Потом берут свои узкие деревянные лопаты и насыпают ими гряды. В грядах другим концом лопаты делают углубления, куда и кладут зерна. По большому счету — это всё!

Я лихорадочно соображал, как можно изменить этот примитивный уровень. Плуг? А из чего я сделаю этот плуг? Да и как? Там же какие-то специальные изгибы, отвалы… А кто тянуть плуг будет? Сами крестьяне? Надо что-то попроще. Какая-нибудь кирка вместо острой палки. Интересно, можно сделать кирку из камня? Вот мотыгу можно, это же обычный топор, только по другому закрепленный. Впрочем, об этом еще рано думать, нужно решить вопрос с удобрениями.

Поблагодарив Мокрое Весло за беседу, я спешно двинулся на ратный двор. Сегодня — тренировка с Глыбой. Первая со смерти Соловушки. Хотя… тут всего-то несколько дней прошло. Просто каких! Но с утра генерал подошел и шепнул: мол, обучение воинское пропускать нельзя. И велел приходить после полудня.

На ратном дворе был только военачальник: по традиции он услал всю свободную стражу куда-то и зачем-то. Я по привычке потянулся за копьем (мы с ними обычно начинали), но Глыба остановил меня.

— Погоди! Иди-ка сюда, владыка, попробуем кое-что, — и вынул из мешка… я не понял даже, что это: большое, кривое, плоское.

Оказалось, это щит. Только для инвалидов с нерабочей рукой. Был он узкий и длинный — длиннее моей руки. Слегка изогнут, как обычно изогнута моя правая рука. Тремя ремнями крепился этот странный девайс к самой руке и еще одним приматывался к телу. Это была первая примерка, так что мы долго подгоняли сбрую, чтобы она сидела удобно.

— Ну, а теперь давай думать, как им пользоваться, — вздохнул генерал. — Забудь, чему учил. Теперь вставай ко мне щитом вперед. Ссутулься! Укройся за ним! Нет… Голова торчит, никакой защиты… Надо сверху еще нарастить.

— Я же так видеть ничего не буду! Мне такой щит не убрать от головы.

— Просто разворачивайся! Выставил плечо — закрыл голову! Развернулся — открыл! Ну-ка, пошевели рукой… Нда… Это нам сильно не поможет.

Начали тестировать. Глыба не спеша колол меня тупым копьем, а я ловил его на щит. Вскоре, поняли, что удобно слегка проворачивать руку, чтобы копье соскальзывало и уходило в сторону.

— Против маки он, конечно, бесполезен, — рассуждал мой тренер. — С одного удара проломится. Так что даже не выставляй.

Во время спарринга я вдруг приспособил класть копье на сгиб щита и принялся им ширять, как бильярдист кий. Глыбе идея понравилась.

— Надо крюк приспособить. Будешь на него класть копье — так ты даже одной рукой с длинным древком совладаешь. Плюс какая-никакая защита спереди.

В общем, щит оказался полезен против копий, дротиков, но нуждался в доработке. Генерал остановил тренировку и помог снять сбрую. Мы присели в тенек стены отдохнуть.

— Тебе надо было сразу приходить, — сухо бросил военачальник. — Воинские упражнения весьма от горя помогают.

Ничего себе! Это было первое выражение соболезнования (если не брать моих ближников), которые я услышал. Хотя бы, такое скупое. Невероятно, но среди всех Глыба оказался самым чутким.

— Не хочешь жениться на излучинской девке? — прямо спросил воинский предводитель.

Я помотал головой. Зачем это скрывать, и так всё понятно.

— Стража бы тебе помогла, но против людей Иттануаки наших сил не хватит. Всего две двадцатки…

— А что же остальное Крыло? Не придет на помощь? — раньше я даже не думал о силовом решении брачного вопроса, но теперь стало интересно.

— Это вожди-то? А с чего? Это же твое личное дело. Иттануака не враг, он женить дочь хотел, а ты отказал. Значит, тебе, владыка, и разбираться.

— А если я им прикажу?

— Попробуй.

Глыба знал, что говорил. Нет ничего хуже, когда отдаешь приказ, а его не исполняют. Это конец власти. Не умеешь принудить — не приказывай. Я принудить не мог.

— Увеличь стражу, владыка! — военачальник резко повернулся ко мне и заговорил с неожиданным пылом. — Мы сделаем всё, как тебе хочется! Если будет не две, а пять двадцаток — мы Иттануаку со всем Излучным к ногтю прижмем! А представь — десять двадцаток! Какие возможности!

Я представил. Десять двадцаток — это двести воинов. Повторю: двести хорошо вооруженных обученных воинов! В пять раз больше, чем есть сейчас. Для них нужно изготовить или купить копья, маки, дротики, щиты, матерчатые доспехи, шлемы. Их нужно кормить, одевать, предоставить им крышу над головой. Это, как минимум. А у нас тут целая война была ради 16 обсидиановых копий.

— Где же столько средств найти на такое воинство? — спросил я.

— Воинство само тебе добудет богатства! — убежденно заявил Глыба. — Всех, кто тебя обворовывает — к ногтю! Всех, кто не платит подати — к ногтю! В каждое селение можно посылать воинов, чтобы собирали недоимки. Можно постоянные походы в горы устраивать — добычу собирать. Даже на Великую выйти можно! Наберем молодых из деревень, даже пришлых — им всем наплевать на вождей и имачат. Будут делать то, что прикажем!

Глаза генерала горели. А я косился на него с грустью и облегчением: Глыба тоже вступил в политическую игру. По крайней мере, он не стоит за кем-то из дворцовых боссов. Хочет быть сам по себе. Картину он мне нарисовал радужную. Только, если не задуматься над последствиями. Допустим, усилиями всей казны я смогу снарядить двести воинов. Армия пожрет мои скудные богатства, и всей маленькой Четландии придется работать на ее содержание. Мне придется искать средства, повышать подати, забирать имущество у нелояльных вождей, грабить соседей. В целом, даже можно будет выйти в плюс «по бабкам». Наверное. Но вот что будет наверняка: меня возненавидит и народ, и знать, и соседи. А самое главное…

А самое главное: всё это время я буду лить воду на чужую мельницу. Потому что настоящим хозяином войска будет Глыба. Прирожденный воин, умелый предводитель, харизматичный мужик. А не какой-то там Недоносок. И в трудную минуту Недоноском всегда можно будет откупиться. Или вообще, занять его место.

Да, генерал. Удивил ты меня. Амбиций-то у тебя поболее многих в этом дворце. Нельзя, ох, нельзя давать тебе волю. А ведь нужно было просчитать его раньше. Я слышал, что Глыба сам не местный, пришел в Крыло совсем юным с Великой, поднялся наверх только личными заслугами, ибо никаких связей ни с дворцом, ни с родами не имел. Даже жена его была из безродов. Это тот конь, который способен занести меня на самую высокую гору. А потом сбросить. Потому что такие кони не для катания других живут.

— Благодарю тебя, Прекрасная Слеза. Это очень мудрая мысль, я подумаю над ней. Нам нужна сильная стража, ты безусловно прав.

…Соглашаться и превозносить их мудрость. И никому не верить!

— Надо поговорить.

Я стоял, притопывая ножкой, у самой морды. Наглой, оскаленной, деревянной. И абсолютно молчаливой. Этого еще не хватало! Я бросил всё, пришел, шаманыши ломались-ломались, но пустили меня внутрь — а абонент, понимаешь, недоступен! Может, у него там уже часы приема? Я пытался вспомнить: были ли какие-нибудь условия, после чего я слышал голос Желтого Червяка? Ну, факелы горели — так они и сейчас горят.

— Леопольд, выходи, подлый трус!

— Не юродствуй в храме, — проворчало идолище поганое.

— С себя начни! Разговор есть.

— А мне до него дело есть?

— Ты не провоцируй меня! Я тоже во все эти игры не просился!

— Ну, чего надо?

— Вот скажи мне: я в целом император чего? Кто в моем подчинении? Сколько народу, сколько сил у меня?

— А почто такой интерес?

— Да, мне тут предложили военную хунту организовать. Вот хочу понять, на что я могу рассчитывать.

— Так ты же и так уже примерно знаешь.

— А вдруг ошибаюсь? Ты же авторитетный бог.

— Лесть? Да прямо в лицо? Я не узнаю тебя, владыка!

Я промолчал. Мы оба слишком увлеклись кривлянием. Умный остановится первым.

— Ладно, — Червяк меня понял и сменил тон. — Ну, по Крылу тебе и так всё ясно.

— Где-то около двух тысяч тут живет. Верно?

— Очень даже верно! Только считать надо правильно. Всего их около двух тысяч. В теории, каждый десятый может быть призван на войну, без особого ущерба для хозяйства. То есть, две сотни. А, если всех «под ружжо» ставить, то и полтысячи наберется. Но теперь считай правильно. Почти три сотни из них — проданные люди. Причем, многие из них — свои же четлане, кого за долги продали. Эти, конечно, не воины. Еще более ста — безроды без земли. Те тебе ничего не должны. Шесть родов примерно по 250 человек в каждом — здесь ты можешь получить сотни полторы боевой молодежи. Хотя, помнишь последний поход? Добровольцев-то было гораздо меньше. Тут уж как с вождями договоришься, что пообещаешь. Захотят — ни одного бойца не дадут, потому что тут их воля. Они тебе подати дают, вот и крутись сам. Еще полторы сотни — люди дворца, да при дворце. Вот тут твоя воля. Хоть всех рекрутируй! Итого: сорок стражей, да пара десятка дворников и землекопов.

— А вне Крыла?

— Еще сложнее. По Серой Воде и ее притокам стоит дюжина постоянных селений. Где двести четлан живет, а где — и все пятьсот. В совокупе сосчитать трудно, но, думаю, более трех тысяч имеется. Все они также владыке по традиции службу несут. Но традиция эта на периферии слабее, чем в столице. Вот, если ты со стражей своей у деревни встанешь — то все за батюшку-императора воевать пойдут. А без кнута — уже по ситуации. Будет выгода — ближние могут подтянуться. А дальние не полезут. Это ж, крестьяне. Домоседы. Их дела дальше круга видимости не интересуют. Так что и трех сотен тебе с Четландии не собрать.

— Это всё?

— Конечно, нет. Четлане же еще и на Великой живут. Их там, наверное, столько же, сколько и на Серой Воде. Разница лишь в том, что на Великой с каждым годом население растет, а здесь — сокращается. Нет земли для полей. Иссякает. Так вот те четлане считают, что власть Дома на их земли не распространяется. Не то, что воинов, они и подати уже не платят. Один Иттануака в Излучном еще не решил: хранить верность Дому или послать тебя подальше. А ты жениться не хочешь. Кобенишься.

— Ясно, — мне было так грустно, что я пропустил колкость мимо ушей. — В идеале четлане могли бы собрать две тысячи ополчения. А в реальности я могу рассчитывать на пять-шесть десятков.

— Это, если от тебя не отвернется генерал Глыба, — добавил Червяк. — В таком случае, будет за тебя воевать один Хвост… Ну, может быть, Мясо.

— Нда… Прогнило что-то в нашем королевстве…

— А я про что! — радостно воскликнул идол. Помолчал. — Ну, ты иди, наверное. Поздно уже.

Вздохнув, я послушался. Закатное солнце висело над самыми горами, красное и непривычно тусклое. Еще немного — и на Крыло опустится тьма. Я поежился — вечера становятся уже заметно холоднее. Не для Михаила Солодкого (тот бы здесь упарился), а для «императора» Сухая Рука, который вырос в этой жаре.

Вздохнул.

Вроде бы и день с пользой прошел, а что-то снова так тоскливо на сердце. И растопить его некому…

…Пробуждение было болезненным. Потому что вечером я приперся на кухню, стращал кухарок, пока те не выдали мне горшок с забродившим соком агавы. Пойло отвратное — но какое же полезное растение эта агава! Всё из него делают. Утром я это растение возненавидел. Вроде бы и не сильно выпил, а был совершенно разбит, голова болела.

«Балбес! — наорал я сам на себя. — Это же чужое тело! Оно явно не умеет пить так, как 30-летний мужик из России XXI века».

А с другой стороны, снять накопившийся стресс было необходимо. Не лучший способ, но вариантов у меня не так много. Так что пострадаем. Правда, насладиться самоистязанием не дал Ннака.

— Володыко! — ворвался он в спальню с небрежным поклоном. — Готовь накидку!

Я ни черта не понял, кинул в горца какую-то тряпку, велел выйти, закрыть за собой дверь и зайти, как положено. Ннака проигнорировал приказ, но все-таки пояснил: загоны построены.

— Какие за… — начал было я, но уже сам вспомнил.

Животноводческая программа выходит на первый этап. Ура! Меня тщательно умыли, одели в чистое и повезли на носилках к зарождающейся тапировой ферме. Паланкин — это сегодня прям очень удачно, я впервые ни слова против не сказал.

Излучина густо поросла всяческой зеленью, так что загоны издалека было не разглядеть. А мы подъедем, мы не гордые. Тем более, что меня всё равно везут. Конечно, построили их «кто во что горазд». Оно и понятно: ЦУ толковые я не дал. Кстати, загонов всего пять: вредный Кочи не принял участие в конкурсе. Даже за супершикарную накидку. Что ж, тем хуже для него.

— Как проверять будем, Ннака? — склонился я к стоявшему рядом оцколи.

— Да как, — Мясо запустил пятерню в нестриженный клок волос. — Давай тапирами и проверим, володыко!

— А есть? — оживился я.

— Како не быть! Шость уже споймали! Все молодые, как ты, володыко, и указал.

Повинуясь приказу, Ннака умчал к охотникам, я же стал рассматривать территорию будущей образцовой фермы. Конечно, загоны годятся только как временное решение. Надеюсь, хоть ягуар сюда не забредет полакомиться тапирятинкой. Вроде дома стоят неподалеку и с запада, и с юга… Но кто знает этих кошек! Зато еды кругом много: трава да листва сочная, мясистая, что любит подле воды расти. В реке водорослей полно, камышей местных. Как раз то, что тапиры любят.

Когда подтянулись охотники с добычей, я понял, что пойманные тапиры всё это время лежали где-то связанными. Они, бедняги, едва не передохли со страху, обделались на десять раз. Когда мы стали их выпускать в загоны, звери какое-то время на ноги не могли встать. Но, когда встали, принялись «тестировать» стенки изо всех сил. Долбились о бревна головой так, словно, от этого их жизнь зависела. В обшем, так они и думали. Я любовался на мечущийся скот и мечтал о многосотенных стадах, что изменят жизнь моей Четландии до невероятия. Выведем крупную породу — можно будет и о колесном транспорте подумать…

Ннака тихонько потянул меня за рубаху. Когда я, наконец, оторвался от грез, мой слуга представил кандидата на почетную должность свинопаса.

— Опять оцколи? — нахмурился я.

— Володыко! Работать будет за едову! Работать со всих сил!

Начал собеседование. Свинопас мне совсем не понравился. Какой-то туповатый, причем, совсем не въехавший в концепцию животноводства. Всё время спрашивал: для какого такого пиршества собрали тут столько дичи? Я втолковывал ему, втолковывал, а потом махнул рукой. Это будет временный свинопас, пока достойного не найду. Пока же надо просто вдолбить ему обязанности: подкладывать еду в загоны, которой вокруг росло море, да убирать навоз на сторону. К воде доступ у зверей был, так что больше ничего и не надо. Свинопас радостно кивал, потом не смог повторить инструктаж, я вдалбливал в него снова и снова, злобно зыркая на Мясо. Тот старательно отворачивался.

— Вопросы есть?

— Ото! Владыка, а можно ли будет забить тапира, ежели какой из них занедужит?

— Тааак, — я точно прибью Ннаку. — Заруби на носу: никого забивать нельзя! За каждое погибшее животное будет наказание… Я придумаю еще, какое!

На всё про всё ушло полдня. Несмотря на кучу потраченного времени, я не удержался, прошелся по загонам и полюбовался на моих «гиперсвинюшек». Те, уже устали носиться, забились в мокрые углы и злобно зыркали на млеющего «императора». Ничего! Обвыкнутся, если не помрут.

А бесценная накидка досталась роду Большой Капибары. Не скажу, что их загон как-то выделялся среди остальных, но надо же было отблагодарить Мокрое Весло за лекцию о сельском хозяйстве. Да и вообще, Шитайа из всей «великолепной шестерки» был самым приятным мужиком.

Потом мы возвратились во дворец, я искал Толстяка, дабы снова запустить руку в казну и рассчитаться с охотниками. Вроде и недорого, а жалко. Закрома мои пустели с пугающей быстротой. Покупка проданных людей, оплата моих задумок — Мохечеката наверняка проклинал «прихоти» Недоноска. Опять же, богатства надо не только тратить, но и пополнять, а я пока этим не занимался (кроме десятка тюков агавового волокна, что уже прислали с горы).

Бродя по закромам, я заодно незаметно проинспектировал запасы: не расхищает ли Мохечеката национальное достояние? Особо недостачи не нашел. Видимо, после недавних событий казначей стал осторожнее. Или хитрее, и я просто не вижу махинаций.

Так большая часть дня и иссякла. Остаток вечера я решил посвятить главной проблеме — плодородию земли. Достал кусок ткани, угольки и устроил мозговой штурм.

«Какие удобрения я знаю? Понятное дело, навоз. Зола, которую местные вроде и знают, но регулярно не используют. А еще у бабки в углу огорода был огромный вонючий ящик — под компост. Ботву туда кидала, объедки всякие, скорлупу. И кипятком часто поливала!»

Я задумался: и какой вариант самый лучший? Вообще без понятия. Значит, нужно тестить — и начертил на тряпке три столбца.

«Возьмем три небольших равных участка истощенной земли. Это даже можно из земель дворца взять. У нас мало, но имеется. Возьмем трех человек, дадим им равное количество зерна. И каждый начнет использовать какое-то одно удобрение. У кого урожай будет выше, тот вариант лучший!».

Пока схема вырисовывалась стройная. Надо решить, где брать удобрения. Навоз как раз начали «производить» на тапировой ферме. Нужно только дать указания Балбесу-свинопасу: выкопать я яму и собирать туда навоз. Компост поручу дворцовой кухне: тоже пусть выкопают яму и складывают туда всякую ботву, отходы, да поливают горячей водой почаще. А зола? Печи во дворе каждого дома есть. И там — зола. Как ее собрать вместе?

— «Император» я или кто? — озарило вдруг меня. — Надо включить самодурство! Объявлю новую подать: горшок золы с каждого очага.

Я продолжил чиркать на лоскуте. Первоочередные задачи, ответственные за исполнение. Всё по-взрослому. Пока займемся сбором удобрений и выбором участков (тут опять никуда без Толстяка). Попозже поищу людей, но уже без Ннаки — опять своих горских корешей притащит! Нам главное решить вопрос до весны, времени еще хватает. Тем более, что сейчас важно не это. Всё самое главное будет завтра.

Завтра наступало пятидневие. Тот самый срок, который мы оговорили с Ецли-Ицла. Землю для храма я уже выбил, так что он должен организовать мне отсрочку по женитьбе.

В день Хэ меня — красивого и величественного — «выкатили» на желтую площадь, которую окружили уже человек пятьсот. Медработник с шаманышами начали свои пляски, едва я водрузил царственную попу на постамент. Жрец вышел в пике своих виражей и с криком воздел руки.

— Лик Луны ушел с небес! Темные ночи пришли в наши земли. И покуда не вернется сияющий серп на небо, только Золотой Змей Земли оберегает народ четланский, — повисла пауза, люди зашумели, услышав непривычные речи. — Народ богохранимый! На исходе ночи в черноте неба появился Враг. Взошла Звезда Утренняя, и Чужой оседлал ее. Теперь он хозяйничает в небе с атлатлем в руках и ядовитыми дротиками наготове. Выискивает он слабых и беззащитных, дабы поразить хворями и уродством. Но мы, четлане, мы под защитой бога! Нам ли бояться Утренней Звезды! Однако, могут дротики пасть в чрево женщин, могут поразить зарождающуюся жизнь. Посему до нового новолуния мы все должны поберечься! Ни один мужчина не должен брать жену, не должен ложиться с нею! Ни одна дева не должна становиться женой!

На миг я застыл. Вот это дал Медработник! Ради меня одного он всем запретил сексом заниматься? А нас на вилы не насадят? Оглядел толпу: народ опасливо косился на небо, словно ожидая, когда уже оттуда посыплются ядовитые дротики.

Вот это я называю: из пушки по воробьям. Хотя, пофиг! Главное — жрец свое обещание выполнил. У меня почти месяц до новой луны. Как же мне хотелось увидеть лицо Куакали сейчас! Но я боялся повернуться, чтобы ненароком не выдать свою радость. С Хозяином я поговорю завтра, когда и он, и я успокоимся. Сейчас же, главное — отмена человеческих жертв. Мы вкратце обсудили, как всё это провернем, но деталей Ецли-Ицла не раскрывал.

«Режиссер доморощенный! — хмыкнул я. — Хочет, чтобы импровизировали, чтобы на эмоциях горели. Убедительнее были».

По мутному сценарию завести тему должен я. Ецли-Ицла как раз распинался о том, что Желтый Червяк сейчас защищает четлан в особом режиме повышенной готовности. Я встал и воздел руки и крикнул:

— Мудрейший! Вечером видел я золотой свет, что стёк из горных щелей, спустился в долину, кружил вокруг храма, а потом с шипением проник внутрь. Скажи, что это было? Нам явился Золотой Змей Земли?

Уверен, что в толпе уже не менее полусотни человек нашептывали своим соседям, что тоже видели вчера этот свет. Что поделать, мифологическое мышление плюс социальная внушаемость. Они сами искренне убеждены, что видели описанное мной своими глазами. К вечеру «видевших» станет намного больше. И смеяться тут над дикарями не стоит, мы, при всех наших айфонах, не лучше. Ежедневно сотни и тысячи людей видят НЛО, а то и самих зеленых человечков…

— Воистину так, владыка! — склонился Медработник. — Ты — избранник Змея, раз достоин был узреть (в толпе уже под сотню зевак искренне убеждены, что они тоже избранные). Дух Его снизошел в храм, дыхание его повалило меня наземь, грозный рык, разрывающий саму душу, был его голосом…

«Как похоже, — с подозрением отметил я. — Перебор с пафосом, а так очень похоже: рык, дыхание».

— Золотой Змей впредь, как и ранее, не оставит заботой четланский народ. Но его печалит, что избранники не готовы дарить свою кровь. Бог явил новую истину, которой велел следовать навеки вечные. Отныне люди, принявшие обет жертвы — божьи люди — будут одарены его особой заботой. Змей сам будет решать, сколько останется жить жертве, прежде чем пройдет она в Запретную Пещеру. Мы не вправе будем усекать ее голову. После ритуала следует запечатывать священные раны и передавать божьих людей заботе и поддержке жрецов.

Медработник слегка переиначил наш замысел. Вместо «никаких убийств» он объявил «как повезет». В целом, он был прав: при нынешней медицине и гигиене далеко не каждая жертва переживет перевязку. Но всё равно! Всё равно вместо гарантированной стопроцентной смерти божьи люди получают потенциально еще несколько лет жизни. Поначалу будет непросто, но когда при храме их станет человек пятьдесят, им придется «донорствовать» раз в несколько месяцев! А с такой нагрузкой здоровый организм должен легко справиться.

Я смотрел, как в круг вышли сразу двое желающих: старушка из безродов и мужик-вдовец из Больших Капибар — и мне хотелось прыгать от радости! Вроде сработало. Народу понравилось, народ понял, в чем суть «реформы». Родовая система начинает потихоньку расшатываться. Медработник теперь мой должник. Я уже получил месячную отсрочку от свадьбы…

Но главное — конец бесчеловечным жестоким убийствам.

Уже всё это не зря.

Я придумал тест!

Все минувшие дни я не оставлял планов с анкетированием народа, дабы выявлять достойных или опасных. Чтобы знать сильные и слабые стороны людей. Сразу несколько лоскутов ткани я использовал под черновики анкет. Но составить их было трудно по ряду причин. Первая — незнание языка — уже почти преодолена. Но базовые опросники моего времени практически полностью не годились для первобытных дикарей с другим мышлением, другим модусом операнди. А третья проблема — искренность. Эти ребята себе на уме! Никто не будет честно отвечать на каверзные вопросы. Так что тестирование должно быть незаметным для тестируемых! Вот главная задача.

Конечно, здесь просто напрашивается использование игр. Но та же беда: совершенно разные социальные ролевые модели, трудно подогнать готовые варианты из моей памяти под возникшую вокруг меня реальность.

А вчера, на волне успеха с «религиозно реформой», вдруг в голову залезло простое и элегантное решение: игра «Поймай перо». Всё просто. Я-ведущий держу в руках перышко, которое отпускаю в неопределенный момент времени. Задача оппонента поймать перо двумя пальцами, которые тот держит в заданном месте.

И всё!

Казалось бы, простая игра, но она дает огромный материал для исследования! Человек увлекается игрой и раскрывает свое истинное я. В стремлении выиграть, он проявляет свои сильные и слабые стороны. Один может биться головой о стену, пробуя десятки раз, но ничего не меняя. Уже ясно: азартен, слаб, не делает выводы. Это можно использовать, можно корректировать поведение (если персонаж мне нужен в более лучшей форме). Другой может сразу искать варианты решения трудной ситуации… Опять же, как решать? Следуя правилам или обходя их? Это тоже материал для изучения. Не только психологических особенностей, но и нравственных.

А реакция на неудачу? Кто-то психует, злится. Другие наоборот максимально мобилизуются или вообще беззаботно смеются. Это тоже важные детали характера. А еще интересно смотреть, как быстро игроки начнут забывать, что перед ними сидит сам «император». Тут прямо отдельное исследование можно забабахать!

Я был так одержим своей идеей, что, когда утром кормилица пришла меня умывать, наряжать, да в сортир провожать, сразу усадил ее тестировать игру. Нашли перо, попробовали пару раз, потом утяжелили снаряд комочком глины, чтобы поймать его было трудно, но не совсем невозможно…

И я пошел по дворцу! Останавливая чуть ли не всех подряд и закрепляя свою репутацию: Недоносок, дебил полный, ему бы только в игрушки играться. Кстати, очень высокие когнитивные способности показал кухонный истопник. Почти каждый раз, пытаясь поймать перо, он применял какую-то новую тактику. Не психовал, тщательно готовился к каждому новому разу. И на шестой раз ухватил-таки перо.

«Как-то нерационально мы тебя используем, — посмотрел я по-новому на своего чернорабочего. — Рубишь дрова, жжешь уголь, а мозги не используешь».

А ведь раньше парень казался мне откровенно глуповатым! Он и был таким, но, похоже, интеллектуальный потенциал у истопника высокий. При наличии мотивации и усердие проявится. Надо не забыть.

Вскоре, наши пути в дворцовых коридорах пересеклись с моим шебутным слугой. Ннака с удовольствием присел поиграть. Здесь выводы оказались довольно предсказуемыми. С первого раза поняв, что одной реакции маловато для победы, горец принялся искать обходные пути. Я специально, объясняя правила, не делал много ограничений, оставляя лазейки для хитростей. И оцколи кинулся в них с головой. Когда я вновь отпустил снаряд, он резко увел руку вниз и успел подхватить перо за самый кончик.

— Э, нет! Рукой двигать нельзя!

— Про то изначь нейчо ни было говорено! — в запале горец забыл четланскую речь и говорил — нет, кричал — на своем тарабарском наречии. — Мой взгрыш, володыко!

С пером наперевес я добрался даже до ратного двора и испытал самого генерала Глыбу. Тут меня постигло неожиданное открытие: после двух неудач военачальник наотрез отказался играть дальше. Сначала с напускной ленцой, а когда я стал настаивать — даже рыкнул на меня, чтобы не лез. На меня, на «императора»! Это насколько надо не хотеть играть! Передо мной был яркий пример атихифобии. Глыба боялся неудачи, особенно, на глазах стражей. Уж не знаю, что было причиной, но крайне странно, что человек с такими тараканами в голове смог подняться с нуля столь высоко. Видимо, ему везло по жизни и не пришлось проходить через неудачи.

Что ж, теперь буду знать: если Глыба проиграет какое-нибудь сражение, то второй раз на ратное поле он может и не выйти. Такому проще отказаться от борьбы.

До обеда я бродил по дворцу грозным признаком венценосного безумия. Поев, уселся записывать первые выводы. Тут-то он и пришел.

Кочи.

Сам.

Глава рода Волосатого Человека был по традиции хмур, полные губы сложены в брезгливую гримаску. Это он не выделывается, просто за долгие годы недовольства мышцы лица сложились в такое естественное выражение. Я пригласил вождя в комнату, предложил сесть напротив себя.

— Получается, владыка, я должен тебя поблагодарить, — не то спросил, не то заявил Кочи. Слова давались ему нелегко.

— Не хочется? — я глянул на мужика чуть искоса.

— Да кому ж хочется? — не стал лукавить вождь.

— А по-моему ничего в этом плохого нет. Если есть, за что благодарить — так это даже приятно.

Кочи сложил руки на груди, закрывшись от меня. Даже нахохлился слегка, насупив лохматые брови сильнее обычного. Весь его вид говорил: ну, ты у нас дурачок известный, как-нибудь без твоего идиотского мнения обойдемся.

— Мои люди отмерили участок для храма, — буркнул он, наконец. — На пять очагов — всё без обмана. Как раз недалеко от храма, к востоку. Межу разметили — жрецы твои без труда найдут.

Я благодарно кивнул. Вождь напряженно молчал.

— И что, — не утерпел он. — Когда мы можем заняться клином земли в горах?

— Когда вам захочется, — покорно ответил я. — Земля принадлежит роду Волосатого Человека.

Кочи завозился на циновке, пытаясь примостить поудобнее свой широкий зад. Циновка везде одинаковая — вождю было неудобно не из-за этого.

— Да скажи ты уже, чего от меня хочешь? — наконец, рявкнул он, не выдержав.

Я пожал плечами.

— Поиграешь со мной, мудрый вождь?

— Чего?

— Совсем простая игра! Я держу в руке перо, твоя рука наготове — чуть ниже. Я отпускаю, ты ловишь, — и призывно помахал перышком перед гостем.

Взгляд Кочи был более чем красноречивым. Ему оставалось только пальцем у виска повертеть. Он бы и повертел, да не знал такого жеста. Наконец, горестно вздохнув, вождь Волосатого, подсел чуть поближе и вытянул руку. Его жилистые пальцы напряженно зависли под острием пера… Я выровнял дыхание, расслабил ненужные мышцы, а потом плавно и незаметно выпустил перо.

Клац! — пальцы четланина резко сомкнулись. Но, конечно, недостаточно резко. Перышко легко ускользнуло вниз и тихо стукнулось глиняным утяжелителем о такой же пол. На миг лицо вождя исказилось густой палитрой эмоций — никто не мог сдержать себя в этот момент. Я жадно изучал искреннего Кочи. Кочи без какой-либо маски. В этот самый момент вождь поднял на меня глаза. Поймал взгляд. Удивился поначалу, а потом в глазах его вспыхнула искра понимания.

Он понял меня! Догадался, что я не просто играю в детские игры, а изучаю его! Исследую, лезу в душу, вызнаю его тайны!

В одно мгновение лицо вождя исказила гримаса ярости, он побагровел, насколько это способен сделать кирпичелицый индеец. И тут же вскочил бы на ноги, если б мог это сделать быстро. Вместо этого Кочи, кряхтя, утвердился на ногах, что слегка смазано драматичность сцены, но только сильнее разозлило его.

— Не смей лезть в мою голову! — заорал он на своего «императора». — Не лезь в мою жизнь! Она моя!

Я испуганно отшатнулся, пытаясь найти объяснение этому всплеску агрессии… Да всем всплескам агрессии Кочи! Которые видел, о которых слышал. В Крыле с этим сталкивались часто, особенно от Кочи доставалось женам…

— Погоди! — вдруг закричал я, озаренный идеей, и кинулся вслед за убегающим вождем…

…Общение с Кочи не дается легко — я вымотался напрочь. Хотелось просто отдохнуть, может быть, подубаситься с Глыбой. Но меня ждал другой поединок — с дядюшкой Куакали. Жрецы запретили женитьбы, так что надо было как-то этот вопрос решать. Я скромно пришел в жилище — Хозяин жил на другом конце дворца, рядом с женской частью, где хозяйничала моя мать.

— Куакали! — начал я разговор, опустив глаза в пол. — Что делать нам теперь? После того, как жрецы запретили женитьбы?

Хозяин бросил на меня подозрительный взгляд.

— Нам? Ты не передумал жениться?

— Владыка дал слово, — уклончиво ответил я.

— Хорошо, — кивнул Куакали. — Отправим в Излучное сородича. Пусть объяснит Иттануаке о гневе небес, о том, что еще через луну мы ждем его в Крыле… Что свадьба будет.

И посмотрел на меня так выразительно. Тяжелый взгляд у Хозяина — от такого следует жидко какать. Да я и обделывался порой! Но не сегодня. Почему-то сегодня мне было совсем не страшно. Может быть, потому, что сейчас Куакали стал объектом моей игры. Я манипулирую им. Я, а не он!..

Но испугаться все-таки надо. Для вида, хоть. Чтобы усыпить бдительность, утешить эго дядюшки.

— Завтра же отправим! Надо из казны подарков для Иттануаки отобрать. Хороших! Чтобы не сердился.

Мои брови невольно поползли вверх. Из моей казны? Мы что, имачате Излучного уже дань платим? А что будет после женитьбы? Просто ключи от казны Носачу передадим?

Но это я внутри своей головы так возмущался. Топал ногами, бил посуду. А снаружи глупый болванчик Недоносок лишь кивал покорно. Беседа наша быстро завершилась, я брел в покои и мучился вопросом: как бы отвертеться от лишних трат? Кому пожаловаться? Не Червяку же…И тут меня озарило: никто поймет жадину лучше, чем другой жадина. Сразу захотелось бежать к Толстяку, но я себя сдержал. Дворец не так уж и велик, чтобы никому на глаза не попасться. А вот языки тут у всех без костей. Узнает Куакали, что я сразу к другому дядюшке рванул — заподозрит меня в нехорошем. Поэтому я сначала выволок на свет божий Ннаку и послал его к Мохечекате. Чтобы уговорил казначея пройти на кухню — правдами и неправдами. А там его уже я встречу.

Совершенно случайно… Даже мурашки забегали от приятного ощущения: какой же я стал интриган!

Мой горец живет по принципу: вижу цель, не вижу препятствий. Поэтому довольно скоро на кухне появился хмурый Глиняный Толстяк, увидел меня, жующего какую-то сочную курагу, и небрежно поклонился. Я же «удивился», «обрадовался» и практически кинулся дядюшке на сальную грудь с жалобами. Тот закатил глаза, но соизволил выслушать.

Мы прошли на кухонный двор, чтобы в тишине поговорить. Я обрисовал ему ситуацию с посольством. Мохечеката выслушал без особой радости, но остался равнодушен.

— Пошлет человека из рода Желтой Рыбы, — я старательно дул губы. — Ровно это какое-то мелкое семейное дело, а не вопрос владычного Дома.

— Да-да, — рассеянно соглашался со мной Толстяк, думая о чем-то своем.

Рыбка не клевала, хоть тресни!

— Выберет какого-нибудь своего дружка, будет тот в Излучном свои делишки проворачивать…

— Какие делишки? — легкая тень интереса промелькнула в голосе казначея.

А я в душе не чаял, какие делишки: молол уже всё подряд!

— Ну… Излучное же на Великой стоит… Там торговцы проплывают мимо, можно разное купить… по цене выгодной…

Я смотрел на разгорающиеся угольки карих глаз Толстяка и понимал, что иду в верном направлении. Мохечеката хотел торговать, он умел торговать, и жизнь в нашем сероводском аппендиксе претила ему!

«Погоди-ка! — озарило меня. — Он ведь наверняка нагрелся на собранной кукурузе. Всяко, немалая часть податей к его рукам прилипла. У него ямы, поди, ломятся от запасов — а продать некому!».

— А ведь человек мог и с пользой поехать! — загундел я с удвоенным усилием. — Он может проезжих купцов в Крыло зазывать.

— Владыко! Совершенно недопустимо, чтобы посланник поехал не от владычного Дома! Следует послать нашего родича, человека из дворца, надежного и понимающего в высокородном общении!

Перезрелая груша упала к моим ногам. И я настолько обнаглел, что решил по этому поводу еще и обобрать моего нечистого на руку казначея.

— Да как тут послать сородича? — плаксиво вздохнул Недоносок. — Куакали с ним большие подарки для Иттануаки дает.

Не будем уточнять, что подарки предполагалось взять из «императорских» закромов.

— Я дам больше, — с придыханием потянулся ко мне Толстяк.

Продано!

Дальше мы немного поторговались на тему: сколько и чего даст Толстяк — и разошлись. А на следующий день в тронном зале разразилась маленькая буря. Мохечеката заламывал руки и негодовал о том, что репутации владыки чуть не был нанесен непоправимый удар. Он требовал достойного посольства в Излучное, освященного самим Змеем, с достойными дарами. Куакали огрызался, но как-то неконкретно. Что-то вроде «меня в этом доме, кажется, обидеть хотят».

Глыба сидел в углу, и ему было совершенно наплевать на происходящее. Медработник косился на меня, как бы спрашивая: чью сторону принять? Ннака, знавший поболее других, наслаждался сценой и время от времени бросал взгляд в мою сторону: нет, это, правда, ты устроил? Я же сидел, что твой сфинкс, подавляя любые эмоции. Я всего лишь глупый Недоносок и не хочу ничего решать.

Спор ожидаемо выиграл Толстяк, как более заинтересованный. Куакали, в принципе, было всё равно, кто сообщит Носачу грустную новость. Главное, пролонгировать договоренность. Поэтому, когда Мохечеката объявил о своем щедром даре для посланника, махнул рукой. Вот тут единственный раз рот мой раскрылся, и сфинкс «неуверенно» произнес:

— Наверное, неправильно, если дары будут исходить не от владыки, а от другого человека. Дядюшка, возможно, следует сначала передать их в казну? А потом уже отправить в Излучное с гонцом Дома.

Мохечеката легко согласился. Стоит ли говорить, что эта идея мне пришла в голову еще вечером? Стоит ли добавлять, что из барахла Толстяка в Излучное отправилось далеко не всё? Всякие там тряпки, перья, шкурки, камушки и прочие селебрити-аксессуары я с легким сердцем засунул в дарительные мешки, а вот пару топоров, нефритовые ножи и пряности нагло присовокупил в доходную часть бюджета моей «империи». Перетопчется Носач — ему и так немало достанется!

На следующее утро я сам выехал провожать посольство. Две большие лодки бойко шли вниз по Серой Воде уламывать имачату Излучного подождать еще месяцок. Я смотрел им вслед с чувством глубокого удовлетворения и покоя. Меня устраивал любой из исходов этого предприятия. Если Носач психанет и разорвет помолвку — вообще здорово! Если нет: что ж, я всё равно получу свой месяц и проведу его с максимальной пользой.

А еще мне было очень приятно смотреть на Мохечекату, излучавшего удовольствие. Как же! Воспользовался болтливостью Недоноска, переиграл Хозяина, всех обошел! Послал своих людей в Излучное: и с Носачом отношения укрепит и с проезжими торговцами связи наладит. Разбогатеет! Он радовался чистой радостью, что наколол всех, что от его хитрости может быть хуже и владыке (мне то есть) и всей Четландии. А я радовался, что, сам того не зная, Мохечеката наоборот сделал доброе дело. Оттеснил Куакали от посольских дел, собирается привлечь торговцев с Великой реки к Крылу.

А мне этого ничего не стоило! Даже слегка заработал.

— Володыко! — мой оцколи несся к реке широченными шагами и вопил мне издали. — Там Кочи на площади… Обезумел!

Кочи был не на самой желтой площади. Всей своей массой он ломился во дворец, тогда как несколько сородичей, да и просто «отзывчивых» людей старательно его оттаскивали. Однако, даже их усилий явно недоставало: борьба шла с переменным успехом, так что вождь рода Волосатого Человека то «сползал» на желтые кирпичи площади, то продавливал себя на дворцовое подворье.

Кочи не обезумел. Кочи просто был пьян. Ровно настолько, чтобы кукуха уже могла слегка поехать, но сил еще оставалось в избытке. Его пьяные вопли я услышал издалека, пока мой паланкин только колыхался по узким улочкам Крыла. Уловить смысл не удавалось. Зато, вырулив на площадь и оказавшись позади вождя-хулигана, я разобрал главное:

— Да что он мне может сделать! — ревел Кочи. — Слабак!

Понятненько… Значит, ко мне в гости рвется.

Четлане, утихомиривавшие вождя, увидели меня, заробели, выпустили бузотера и даже как-то в стороны подались (чтобы не зацепило «императорским» гневом). Кочи же провалился в возникшую пустоту. Сделал пару спешных шагов, выравниваясь — и растерянно замер. Как будто отсутствие борьбы лишило его цели. Неспеша повернувшись, пьяница увидел меня.

— О! — удивился он и развел руками, как бы говоря «а вот и он».

Я молчал, не зная, что тут сказать. Мой паланкин обрастал челядью, что внушало некоторую уверенность. Кочи же, увидев, что «зрительный зал» полон, решил, что пора выступать.

— Расфуфырился! — скорчил глумливую рожу вождь. — Думает, он тут главный! Дарит! Отбирает!

Кочи явно терял нить мысли и решил себя взвинтить.

— А по какому праву? По какому праву, я спрашиваю?! — у него аж вены на висках вздулись.

Это было более смешно, чем страшно, но я не забывал, кем я должен быть в общих глазах.

Слабаком и трусом.

Так что «император» неуверенно заозирался в поисках поддержки. Но все вокруг были притворно-послушны и старательно бездеятельны. Если сородичи Кочи пытались его как-то урезонить, то по-настоящему наехать на вождя рода не решался никто.

— Но я… — проблеял я максимально неуверенно. — Я представляю Дом владыки… Я сам владыка! Сам Золотой Змей Земли…

— Чо ты змеями прикрываешься? — оборвал меня Кочи. — Ты сам за себя говори!

— Ты не можешь так разговаривать со мной…

— Могу! — выжал из себя вождь и радостно загоготал. — Могу, представляешь?

Тут, видимо, его бунтарские мысли пошли по второму кругу, ибо дальнейшее я уже слышал.

— А что ты мне сделаешь? Что?! Я вот возьму весь свой род, сниму с места — и уплывем мы из Крыла! А? Что тогда? А?

— Тогда… Тогда все ваши земли, и новый клин в горах получат остальные пять родов.

— Ах, ты гаденыш! — Кочи аж задохнулся от возмущения, замахал кулаками и полез теперь уже на меня.

Родня вождя вновь активизировалась, повисла на его руках и с новой силой начала утихомиривать патрона. Глава Волосатых потерял уже всякие берега, а, главное, до сих пор непонятна суть его претензий. Шаг за шагом, с трудом, вождь пробивал себе путь к владычному паланкину… Но в этот момент из дворца вышла пятерка стражей во главе с Глыбой. Не спеша, уверенным шагом они подошли ко мне и навели оружие на Кочи.

— В яму? — спокойно спросил генерал Глыба, но я все-таки уловил в его голосе надежду.

Хочет спровоцировать конфликт? Чтобы так или иначе принудить меня опираться на стражу? Нет, глубокоуважаемый Слеза. Это мне не подходит. Это даже трусливому Недоноску не подходит. Ну-ка, подумаем, чего бы хотел трусливый император?

— Нет, достославный, — слабым голосом ответил я генералу. — Прошу тебя: сопроводи славного вождя домой, он утомился… И вели страже не пускать его во дворец!.. До моих особых распоряжений.

Стражники помогли родне увести Кочи с площади. Тот вяло барахтался, до меня еще долго доходили обрывки его воплей: «…и уплывем из Крыла …владыка одного дворца …носок!». Я уже хотел, смущенно, опустив голову убечь во дворец и зарыться в подушку. Но резко передумал, отбросил напускной стыд и велел своим «таксистам»:

— К храму!

Я понял, что уже жду разговоров с Желтым Червяком. Да, в наших беседах много хамства, грубости и кривляния, но удивительным образом, это самые честные разговоры. Только с богом я и могу оставаться самим собой. Бесценный дар.

— Привет!

— Ну, чего опять? — после долгой паузы раздался рык мультяшного волка.

— Расскажи мне чего-нибудь? — почти по-детски попросил я.

— Сказочку тебе на ночь? — хмыкнул идол, примяв пламя факелов перед мордой. — Я тебе мать, что ли?

— В какой-то степени да, — вздохнул я. — И тебя я тоже не выбирал. Расскажи о четланах. Кто они такие, откуда взялись?

— Ну, здрассьте! У тебя же в комнате все стены этим изрисованы. В деталях.

— Кто бы мне объяснил. Какие-то человечки, куда-то бегают, падают. Ничего не понятно.

— Аудиоформат, значит, жаждешь? Ну-ну! Слушай же.

…Давно это было, другая была жизнь. Четлане тогда себя и четланами еще не называли. Жили в горах, где было холодно, еды не хватало. Люди маиса почти не видели, бродили по горным лесам, кору глодали. И решил Золотой Змей Земли помочь беднягам. Нашел он мужа славного из рода гордого, призвал его на великий труд служения. Тот муж стал основателем твоего Дома. Собрал он всех страдающих от невзгод людей и повел их с гор в плодородные долины. Этот путь был, конечно, непростым и нелегким, но однозначно — славным. Жители долин не хотели делиться с пришлыми своими богатствами. Были стычки и даже смертоубийства случались! Но в итоге четлане заняли земли по берегам Серой Воды. Вот на этих землях пришла к ним счастливая сытная жизнь! И всё это, благодаря мне и твоему Дому, Недоносок! Ну как?

— Скучновато, — честно признался я.

— Тогда другая история. Сильные всегда живут на жирной земле, слабые ютятся, где придется. Например, в горах. И здесь уже либо постепенно передохнуть с голодухи, либо от отчаянья рвануть на штыки, пусть первые умрут, зато остальные доберутся до вожделенного… Самые голодные и отчаянные жители гор пошли вниз, отбирать поля у тамошних жителей. Те их резали, но шли новые голодные горцы. В конце концов, их стало так много, и они были так злы — что победили. И отчаянные, смелые, злые горцы пошли по долине Серой Воды, захватывая свой жирный кусок. Те же, кто не решился на риск — по-прежнему голодают в горах, дожидаясь своей степени отчаяния.

— Это оцколи? — оживился я. — То есть, четлане и оцколи — это один народ?

— Да, они были одним народом всего-то лет двести назад. Но разный выбор разделил их. Дальше-то рассказывать?

— Да, конечно! Извини, — улыбнулся я.

— А дальше было брожение. Кто-то спустился до ближайших разоренных сел и на этом успокоился. А кто-то не ленился, искал. Кто-то решился на риск! И тут два варианта: рисковые либо пропадали без следа, либо находили землю мечты. Группа родов, пока все делили клочки земли в предгорьях, отправилась вниз по Серой Воде — и нашла эти места. Широкая долина, густые леса, хорошая земля. Они поселились вместе и для защиты от собратьев избрали общего вождя. Тот вождь был безродом и чтил одного бога, — идол многозначительно стих.

— Он чтил Желтого Червяка! — радостно подхватил я. — Правильно, учитель?

— Угу… Только формулировочка хромает. В общем, всё было хорошо. Крыло росло и богатело на жирной земле, даже соседи стали слушаться тамошнего имачату, как будто бы он был их вождь. Бехрод стал владыкой над многими. Трусливых горцев отвадили от долины, ибо самим мало. И начались счастливые годы.

— Я просто чувствую, что сейчас пришло время для «но».

— Вот именно. Но… Но время шло. Ничего ужасного, ни мора, ни лютых врагов, ни катаклизмов. Просто время… Богатство Крыла угасало. А вокруг него всё менялось. Новые смельчаки уходили всё дальше вниз по реке, вышли на Великую, где стали открывать богатые земли. Они шли путем Дома, и скоро поймут это… Если уже не поняли. А в горах, в голодных и холодных горах копятся новые отчаянные роды, которым одна судьба: умирать или идти вперед. Всё меняется. Всё повторяется.

— А ты не хочешь, чтобы всё менялось? — тихо спросил я у бога.

— Опять ты… — рыкнул зло Червяк. — Упрощаешь всё. Не меняется только то, что мертво. А вот этого я точно не хочу. Судьба связало меня с этим племенем. Они думали, что эта связь приведет их к счастью… Как-то не по-божески обламывать их. Доверившихся тебе людей.

— И поэтому ты… меня?..

— О! — я практически слышал, как идол закатил глаза. — Кто-то, кажется, перечитал книжек про Избранных! Будь скромнее, горе-«император». О-ха-ха! Ну ты даешь!

Змей издал омерзительный лающий смех — до отвращения высокий на фоне его обычного голоса.

— Опять ты, не подумав, путаешь причинно-следственные связи, — добавил бог, проржавшись. — И, кстати, я смотрю, ты уже веришь, что сюда тебя отправил не Месроп, а я?

Я растерянно молчал, чем вызвал у Желтого Червяка новый приступ желчного смеха.

— Уймись, Сухоруков! — добавил он чуть более добродушно. — Ты опять не разобрался в причинно-следственных связях. Но не тушуйся, здесь витают материи чересчур высокого для твоего понимания порядка.

Желание поболтать напрочь пропало. Все-таки мой бог — преизрядная скотина!

— Пойду я, наверное.

— Да я и не звал тебя особо, — бездушно согласился Червяк.

Оставалось только молча уйти, хлопнув дверью. Жаль, тяжелые в храме двери — однорукому калеке даже душу не отвести. Так, в необъяснимом недовольстве и прошел остаток дня, а уже на закате ко мне «на прием» напросился Черный Хвост, спустившийся со своих агавовых промыслов. Я с радостью принял парня, мы с ним обсудили текущие дела. Конечно, поиграли в «Слови перо». Хвост был очень старательным, только вот играл абсолютно без азарта. Казалось, ему вообще не хотелось победить — просто стремился меня порадовать.

Это неинтересно. Я глянул в окно — там совсем стемнело.

— А что, дружище? Не пробраться ли нам тихонечко на крышу — как в старые добрые времена?

Глаза моего тел… хотя, нет, он уже не телохранитель, а ответственный порученец! В общем, глаза Хвоста радостно вспыхнули! Действительно, тайные тренировки на крыше — это то, что, в свое время, нас по-настоящему сблизило.

Мы дождались, пока во дворце всё стихнет, и тайком пробрались к секретной лестнице. Наши дубинки, имитирующие маки, по-прежнему лежали в прелой груде пальмовых листьев. Склизкие на ощупь и пахнущие грибами, но мы схватились за них с радостью. Хвост закружил вокруг меня, а потом картинно и акцентированно нанес удар прямо сверху. Я сдвинулся с линии удара, завернул наше вращение в противоположную сторону — я же левша. Хвост принялся суетливо разворачиваться, а я выстрелил серией ударов по разным «этажам»: коротких, хлестких. Мой помощник смог отбить только два из трех.

Парень зашипел от боли, разорвал дистанцию, а затем ринулся уже совсем в иную атаку: хищную, стремительную, хитрую. Он уже не жалел своего «императора», и всё равно не успевал. Хвост всё делал грамотно, но просто не успевал! Удары со стороны левши для него были неудобны, каждый четвертый или пятый достигал цели. А я бил раз в полтора чаще своего спарринг-партнера. И не уставал! Открытие поразило меня: я сражаюсь лучше своего первого учителя. Заметно лучше! Конечно, я и раньше знал, что Черный Хвост — далеко не лучший боец в Крыле. Но я-то — вообще однорукий инвалид без навыков боя. Неужели это всё обучение у Глыбы и тренировки в храме?

Поразительно.

— Ну, зачем ты опять в лоб лезешь? — поморщился я, уничтожив очередную прямолинейную атаку оппонента. — Если не получается прямо, надо искать другие пути.

— Какие?

— Другие… Всегда старайся обмануть врага. Если ты силен, притворись, что ты слаб. Если ты слаб, притворись, что ты силен, — процитировал я какую-то цитатку для статуса в соцсети… кажется, это было из Сун-цзы.

Хвост опустил дубину, задумавшись.

— Ну, ладно еще второе, — наконец, озвучил он свои думы. — Но зачем притворяться слабым, если ты силен?

— А ты представь врага: вы оба опасны, оба готовы убивать. Любая ошибка одного из вас может привести к смерти. И тут ты начинаешь задыхаться, словно у тебя нет сил. Или неосторожно спотыкаешься…

— Он ринется в атаку! — улыбнулся порученец.

— Именно! А ты на самом деле притворялся — и готов отразить ее. Он расслабился, он поспешил. И получил роковой удар… Помнишь нашу несостоявшуюся битву с горцами? — воин кивнул. — Скажи, могли мы там победить?

— Конечно! Ведь с нами был ты и милость Золотого Змея…

— Так, давай без пустословия! Просто сравни силы. Подумай.

— Ну, не знаю… В селении победа могла нам даться тяжело. У них было много дротиков, они могли многих поранить еще на подходе.

— Ну, хотя бы так… А теперь подумай, как можно было бы применить этот же принцип там?

Извилины Хвоста скрипели так, что грозили перебудить весь дворец.

— Споткнуться?

Я постарался на закатывать глаза.

— Вот представь: мы пошли в атаку. Оцколи пустили в нас тучу дротиков. Мы испугались и побежали за гору. Что сделают горцы?

— Кинутся нас преследовать?

— Именно! Без должного руководства, они бросятся за «трусами» нестройной толпой, поднимутся на гребень, а за ним притаился уже готовый к бою наш отряд. Мечет дротики в упор во врага, идет в атаку, враг растянут, растерян. Горцы в панике бегут, а мы гонимся за ними, вяжем пленных, грабим село…

— Здорово… — замечтался воин.

— А знаешь, почему это было невозможно?

— Невозможно? — радужные замки рухнули, оцкольские сёла остались неограбленными.

— Конечно. Вспомни наше славное воинство. Как четлане заробели перед ополчением горцев. Если бы я им дал приказ сначала напасть, а потом устроить притворно бегство — они бы уже не остановились. И бежали бы до самого Крыла.

— Пожалуй, что так, — вынужден был согласиться Хвост.

— Всё дело в управлении. В войске власть командира должна быть абсолютной! Над каждым воином. И любой приказ предводителя все должны исполнять. Не задумываясь! Вот тогда хитрые планы будут работать. У нас, в общем, стражи слушаются генерала Гл… Прекрасную Слезу почти на нужном уровне. Но вот остальная часть отряда делала что хотела. А так быть не должно.

Хвост переваривал услышанное. Мы уже сложили дубьё и сидели на крыше, беседуя. Я мучительно черпал из своей памяти тактические и стратегические военные премудрости и щедро делился ими с помощником — может быть, что-то там останется. Глыба был очень полезен, но при этом опасен. Мне нужна альтернатива. Не буду спорить, Черный Хвост плохо подходил на такую роль. Но у меня не слишком богато с выбором. Все-таки этот парень — обученный воин, и, главное, безоговорочно верен мне. А остальное — авось, нарастет.

— Знаешь, Хвост, а ведь мы могли бы еще увереннее победить в той битве. Если бы войско действовало совсем по-другому. Вот как мы шли по горам? — спросил я и сам же ответил. — Как звериное стадо шли! Наугад, без прикрытия. А ведь вперед можно было выслать охранение: двух-трех надежных бойцов, которые разбираются в следах, а еще лучше — даже знают эти места. Такое охранение может заранее предупредить о засаде. Они бы шли осторожно: тихо и крадучись. И первыми заметили ополчение оцколей возле села. Заметили и сообщили предводителю. А предводитель благодаря этому мог придумать хитрый план… Только представь: на горке появляются наши воины. Но только молодые ребята, приткнувшиеся к войску из родов — человек двадцать. То есть, мы притворяемся слабыми. Оцколи видят, что враг слаб, и кидаются в атаку. Наши юнцы притворным бегством заманивают их подальше от села, а там, в засаде уже спрятались стражи. Выскакивают из зарослей, атакуют врага…

Я знакомил Хвоста с идеями разведки, резервов, засад, а мой собеседник метался между восхищением и ужасом. Восхищением от того, насколько война может быть хитрой и эффективной. И ужасом — от того, как же этого всего добиться.

Ладно, пусть пока думает. Я в него зерна посеял, посмотрим, что взойдет.

Есть бумага! У этих ребят с каменными топорами есть самая настоящая бумага! Я корячусь с лоскутами грубой ткани, вывожу каракули углем, а где-то совсем неподалеку делают бумагу!

…Правда, эта новость меня огорошила ближе к вечеру. С утра пришлось заниматься не самыми приятными делами. Увы, но удобрения для полей сами собой не соберутся. Мало родить идею, мало ее озвучить, мысль надо еще внедрить в чужие головы… А потом проследить за исполнением. Только так. Поэтому, едва продрав глаза, я велел позвать ко мне заслуженного животновода всея Четландии. В народе известного как Балбес.

Непутевый горец явился вовремя — я как раз разделался со всеми утренними туалетами и перекусил. Конечно, пользуясь случаем, я принялся расспрашивать его, как чувствуют себя тапиры? Успокоились ли, не болеют ли? И вообще: не намерены там уже как-то размножаться? (Понимаю, что глупо, но было невтерпеж). Горец хлопал глазами, он, похоже, не особо интересовался самочувствием скотинок. Единственное, что я смог из него выжать: все живы.

«Ну, и то хлеб», — вздохнул я и перешел к делу.

— Неподалеку от загонов выроешь яму.

Балбес равнодушно кивнул, и я понял свою оплошность.

— Выроешь яму длиной в три шага, шириной — в два, и глубиной — по пояс.

— Да зачем столько? — округлил раскосые глаза оцколи.

— Будешь собирать в нее тапировы какахи. Надо заполнить яму доверху!

Мой новообращенный скотник, кстати, недовольства заданием не выказал. Только спросил:

— А как их собирать?

— Ну… В корзинку собирай.

— А где корзинку взять?

— Сплети! — уже зло рявкнул я и велел Балбесу убираться.

Какие разные все-таки бывают горцы.

С тяжелым сердцем пошел на кухню: следующая задача была в разы сложнее.

Там вовсю шла работа — варили. Я выглянул во дворик и увидел цель. Кухонный работник, в свое время сработавший мне фильтр для воды, стоял в тенечке и что-то увлеченно нашептывал пухленькой служанке. Та притворно хмурилась и неубедительно отбрасывала от себя его жадные руки.

Пришлось покашлять, глядя в небеса. Раздался испуганный писк, я посмотрел на склоненные в поклоне спины и подозвал парня к себе. Имя его я уже запомнил. На четланском оно было довольно короткое — Циль Наукаль. Всего два слова, а вот на русский коротко это не перевести. Что-то вроде «луча света, пробившегося сквозь облака в дождь».

— Поиграем с перышком? — улыбаясь, спросил меня парень. Как с ребенком разговаривал.

— О нет! Сегодня игры посложнее, — и повлек его за ограду, мучительно размышляя, как ему объяснить концепцию компоста, которую я сам плохо понимаю.

Луч Света слушал меня с грустной миной. И контейнер из жердей этому «императору» собери, и травой, ботвой да соломой заполни! Еще и поливай регулярно. Как будто у него, у славного парня и любимца женщин, другой работы мало. Но идею Наукаль ухватил сразу.

— Владыка, тебе нужно, чтобы это всё перегнило?

Ну, конечно! Перегнило — перегной! Этого я и хочу.

— Да, и мне это нужно, как можно скорее. Знаешь, как это сделать?

Наукаль пожал плечами. Ему такие вещи знать не положено. Парень вздыхал, осмысливая фронт работ, и косился на кухонный дворик, как рыбак на заводь, в которой рыба только что с крючка сорвалась. Он даже не поинтересовался, а зачем мне нужно это гнилье.

«Я тебя понимаю, парень, — вздохнул я. — Мотивация — это всё!».

— Если ты сможешь сделать так, что ботва перегниет за одну-две луны, то я похвалю тебя и назову ценнейшим помощником… На глазах у той служанки.

Вы бы видели, как вспыхнули глаза у Луча Света! Под волосами сразу началась работа.

— Надо ботву помельче нарубить! — озарило его. — Гниет же с краев. Значит, надо побольше краев! А еще можно поискать в кустах прелую листву и в общую кучу подмешать — думаю, так быстрее гнить начнет.

— Отлично, парень! У тебя уже растут шансы на похвалу.

Наукаль устремился в заросли — ломать жерди, а я вернулся во дворец. Победы — окрыляют! Поэтому я уже не так боялся грядущего совета с главами родов… Конечно, когда они услышали о новом налоге — горшок золы с очага — меня окутала тишина недоумения. В театральных вздохах явно читалось сожаление о поехавшем кукухой «императоре». И лишь нахохлившийся, словно мокрая утка, Кочи позволил себе пробурчать:

— Он бы еще воздух в мешках потребовал…

Но большего скандальный вождь рода Волосатого Человека себе не позволил. Я покраснел, но пускаться в объяснения не стал. Сказал лишь, что «налог» надо сдать в течение луны.

А во второй половине дня в Крыло приплыли купцы. Посланник Толстяка уже начал делать свою работу! Он стал активно тусоваться на берегу Излучного, общался с проплывающими купцами и заманивал их к нам. Конечно, он больше распинался о богатстве и щедрости Мохечекаты, но это уже мелочи. Караван из пяти лодок изменил маршрут и поднялся вверх по Серой Воде. Мой пухлый дядюшка, конечно, рассчитывал расторговаться сам, но я решил порушить эти планы в своей привычной «наивной» манере. Пока Ннака ненавязчиво прогуливался перед хранилищем, чтобы из него ничего случайно не исчезло, я послал стражей пригласить купца к самому «императору». После высокопарных речей в тронном зале, я пригласил его в «комнату для переговоров».

О, это моя давняя задумка! Которая, наконец, была завершена. Согласитесь, вести разговоры в спальне — это как-то несерьезно. Да и не всех хочется тащить в свое личное пространство. А в тронном зале слишком людно, шумно, официально и некомфортно. Именно поэтому я нагло отжал небольшую комнатку возле зала. Ее прибрали, расписали стены своими аляпистыми картинками, устлали пол красивыми циновками. Я велел пробить под потолком узкие окошки, чтобы было больше света и дым факелов хорошо вытягивался. По моему заказу сделали невысокий столик, набили пером несколько пуфиков, а под пуфики — несколько деревянных основ со спинками. Такой вот прообраз стула — какой же кайф было снова облокачиваться на что-то спиной.

Финальный штрих: чашечки с вкусным отваром, блюдо со свежими фруктами — и вот это уже больше походило на место для комфортной беседы. Торгаш, кстати, сразу оценил. Всё, кроме спинки — к такому местные непривычны, их спины крепки, как стена.

Поначалу мы поговорили о том, что дорого купцу: как идет торговля, не обижал ли кто в пути, какие товары он нам привез — и тому подобное. Мой собеседник лопотал по-четлански очень свободно, хотя, даже мне было видно, что этот язык для него неродной. Гость вручил какую-то резную пластинку из полудрагоценного камня (я в них еще плохо ориентируюсь), я познакомил его с чудесной игрой «Слови перо», но больше ради развлечения, нежели для исследования.

Меня больше интересовало другое. Еще после беседы с долговязым вождем Капибар я понял, как мало знаю о мире за пределами нашей долины. А там что-то происходит. Там народы и города! И, судя по всему, гораздо более развитые и могучие, чем здесь. Разве можно об этом вообще ничего не знать? Мало ли что оттуда «прискочит»! К сожалению, жители Крыла оказались редкостными домоседами и дальние места их мало интересовали. А тут — такой источник!

— Расскажи, купец, куда держишь путь? — спросил я почти по-былинному.

— К морю, владыка, — улыбнулся торговец. — Пойду по Великой до самого ее конца.

— А что в конце?

— Бескрайняя соленая вода! Ничего кроме воды!

— Зачем тебе соленая вода? Там живут люди?

— Конечно, живут! Если плыть вниз по Великой, то она течет то на юг, то на запад. Несколько дней вода режет ваши хмурые горы, а потом выкатывается на равнину. Это обширная зеленая страна — Великий Берег. На нем, и по берегам Великой живут пантеки, за ними — толимеки. Это многочисленные племена, со многими селениями и гордыми вождями. И земля их богатая, уж прости, владыка, не сравнить с твоей. Там в изобилии растет хлопок, а в лесах можно найти деревья какашут. Ближе этих ценных зерен не найти. В большие северные города их обычно везут пешими караванами с далеких восточных земель. Надо признать — там какашут более качественный растет. Но и у пантеков он неплох.

— А дальше там еще живет кто? — нетерпеливо перебил я купца, который собирался детально рассказывать о качестве какао.

— Много кто живет, владыка, — прищурился гость. — у моря стоит торговый город Закатула. Дальше на запад обитают мелкие племена, у них, кроме золотого песка ничего интересного нет. А вот на востоке, за пантеками и толимеками берег тянется бесконечно! И живут там разные народы. Есть совершенные дикари, навроде йопи, а есть — в высшей степени мудрые и великие. Такие как нюсави, что строят каменные города в горах, выделывают дивные ткани… Но сам я там не бывал.

— А где бывал?

— Моя семья исходила всю Великую!

— Разве Великая далеко тянется? Ты же сам сказал, что уже за горами — Великий Берег и море.

— Так это в одну сторону! Чтобы добраться до ваших гор эта река проделывает дооолгий путь. Там, на севере, горы тоже заканчиваются и начинаются низкие Жаркие Земли. Именно там сливаются вместе две реки: с востока течет Мезкала, а с запада — Правая Великая. Но я скажу тебе по секрету: Мезкала намного больше Великой. И вот, значит, они сливаются вместе, после чего начинают течь на юг, прорезая ваши горы.

— В Жарких Землях тоже кто-то живет?

— Конечно! Страна эта жаркая и сухая, но там много рек, так что по берегам выросло немало селений, городов, всюду тучные поля. Правой Великой сейчас управляют уакусеча — предводители многочисленного народа пурепеча. Их родина находится дальше на севере, в стране больших озер. Лишь в самых низовьях реки обитают более-менее свободные тлауики — они хотя бы имеют своих вождей. И в горах неподалеку живут буйные чонтали. А вот на Мезкале, — торговец мечтательно прикрыл глаза.

— Ну!

— На Мезкале и ее притоках, владыка, живет много племен. Наверное, ты слышал о куитлатеках?

— Нет.

— Как? — мой гость вздел брови. — Ты, конечно, достаточно молод, но… Ведь куитлатеки когда-то владели всей Великой!

Вот это да! Я что, не суверенный «император», что ли? Хотя, он сказал «когда-то».

— Поделись со мной своей мудростью, прошу!

— Конечно! — купец приосанился. — Во времена моего деда куитлатеки были самым сильным народом в этих местах! Их дружины покорили многие племена Мезкалы. Они дошли до Великой, вышли к самому морю и подчинили пантеков, толимеков и чуби. Но воинская слава не вечна… Уже во времена моего отца земли по Правой Великой завоевал озерный народ пурепеча. Их каконци Циципандакуаре разбил дружины храбрых куитлатеков. Ибо благородные уакусеча были не менее храбры, а простых пурепеча было больше, чем муравьев в муравейнике. Циципандакуаре занял всю Великую, в устье велел построить город Закатулу. Он уже стал занимать исконные земли куитлатеков. Но тут с востока пришел другой народ — теночки. Теночки сильны и кровожадны. Они уже подчинили соседей куитлатеков — большое племя матлацинка…

Я вспомнил, что именно в их земли плавал вождь Шитайа, когда был юным и искал приключений.

— Теночкам было мало этих завоеваний. И они пошли войной на пурепеча, ибо ранее не знали поражений. Куитлатеки узнали об этом и решили поддержать врагов своих врагов. Увы, это было их ошибкой. В бой они пошли вместе с пришельцами с востока. Вернее, впереди них. Но пурепеча собрали огромную армию! Они вооружили ее неломаемым оружием — и победили! Теночки после этого не решались вторгаться в земли Цинцунцана, но и сами пурепеча уже не могли хозяйничать в землях куитлатеков и на Великой. Река стала как бы ничьей. Лишь Закатула на самом юге признает власть каконци Цинцунцана.

Куитлатеки же подчинились теночками. Некоторые из их вождей решили устроить бунт против новых хозяев. Но некоторые их них предали своих собратьев. Новое войско пришло с востока: теночки были жестоки, как никогда ранее. Они убивали мужчин, пленяли детей, стариков, женщин — и тысячами уводили их на прокорм своим богам. Два города — Алауитцтлан и Остоман — обезлюдели полностью. Недавно их заселили другие племена, там стоят сейчас отряды кровожадных теночков, — купец заканчивал свой рассказ совсем тихим голосом.

«Обалдеть, какие тут бури гремят в окрестностях! — бурлило у меня в голове. — Я так понимаю, эти пурепеча и теночки — очень серьезные ребята, если они в пух и прах разнесли куитлатеков, которые до этого смогли подчинить все окрестные племена. Получается, Великая оказалась как бы посередке между двумя сильными державами. Наверное, пока на севере шли побоища, четлане и начали потихоньку выползать на большую реку. Под шумок. Только вот интересно, долго ли такой статус-кво продержится?».

Было! Ох, было тут о чем призадуматься! Такие большие игроки, такие серьезные игры… А я тут с дядьями совладать не могу. Против банды хулиганов в походы хожу. Придет какая-нибудь орава и сметет нас походя.

— А из какого ты сам народа? — спросил я купца, дабы на время сменить тему и не грузиться.

Мой гость какое-то время молчал.

— У купцов нет народа, — ответил он, наконец. — У нашей семьи есть дома и в Закатуле, и Апацингане, и в Толуке. А настоящий мой дом — мои лодки.

Я кивнул. Слушая столь эмоциональных рассказов, можно было и раньше догадаться, к какому народу принадлежит семья торговца. Дальше мы продолжили разговор на самые отвлеченные темы, чтобы скрыть неловкость. Наконец, последние ресурсы общения были исчерпаны, и купец позвал меня к лодкам. Конечно, я отправился при полном параде: в накидке, перьях во все стороны и на носилках. Увы, набор товаров меня не сильно заинтересовал. Обсидиана не было, иные камни меня не интересовали. За агаву купил четверых проданных людей и совсем собрался уходить…

Они даже не продавали это. Просто распаковывали тюки, что-то перекладывали с места на место — и я увидел! Стопка серого рыхлого… картона. Больше всего было похоже именно не картон — тонкий и хрупкий.

— Покажите! — заорал я, протягивая к чуду обе руки… вернее, пытаясь протянуть, правая лишь вяло колыхалась.

Помощники торговца испугались и дали мне всю кипу. Да, это была бумага. Странная, грубая, со следами волокон — но настоящая бумага!

— Что это?

— Аматль, — бросил купец короткое незнакомое слово.

— Беру.

Но всё было не так просто. Оказывается, аматлю эту везли на заказ, на юг, каким-то пантекским шишкам. У торговца с собой даже книга была. Книга! Я рвался зверем хотя бы посмотреть на нее, но владельцы ни в какую — книга священная, смотреть нельзя, трогать своими змеепоклонническими руками — тоже нельзя. Только и рассмотрел издалека — две дощечки, а между ними кипа листов. Что за книга, как устроена, что в ней пишут или рисуют — неясно.

Здесь пришлось отступить, но за бумагу я боролся яростно! Сулил невиданные барыши, обещал стать постоянным клиентом. В итоге купец сдался и продал мне половину: примерно три десятка почти одинаковых квадратных листов с ровными обрезанными краями.

Бросив всех, я погнал паланкин во дворец! С драгоценными листочками, прижатыми к груди, я ринулся прямиком в свою комнату. Велел, чтобы зажгли все факелы, разложил драгоценные покупочки вокруг себя, немного полюбовался, а потом схватил первый лист и принялся жадно писать заостренным угольком. Что писать — понятно. Рассказ купца: какие племена где живут, кто с кем воюет, кто чем богат. Писал, разумеется, по-русски. И странное название кровожадных теночков в письменном виде показалось особенно забавным. Надо же, такое милое имя — а кровожадные. Ниже я зарисовал схему реки (как ее понял), как в Великую впадают притоки, примерно обозначил, где находится моя Четландия.

«Первый разведотчет!», — провозгласил я мысленно. И тут же отметил, что «первый» — звучит несколько самоуверенно.

«А почему бы и нет?».

— Давай! Завали его! Хватай!

Яростные вопли ворвались в мою комнату с улицы. Орали прямо под окном, наплевав на монарший покой. А ведь было раннее утро, им что, не объяснили, что до 11-ти шуметь нельзя?!

Я в сердцах выматерился. Утро обещало быть просто кайфовым! Я взял шесть листов драгоценной бумаги и разрезал каждый на четыре равных части. Полученные карточки я разложил перед собой и в каждом угольком вписал имя. Всех дворцовых боссов, вождей родов и иных заметных фигур в Крыле. Теперь я на каждого заведу «личное дело» с особенностями характера, личными связями, вкусами, пристрастиями и фобиями. У меня будет картотека! Я, наконец, сохраню и систематизирую все знания об этих людях. А затем начну использовать в своих корыстных целях!

Анализ. Мне крайне не хватает анализа всего объема информации, который сыплется на меня после овладения речью четлан. Но для этого информацию надо как-то сохранить, упорядочить, в голове такие вещи не сделать. И вот начало положено. На карточках наглядно видно: кто, с кем, куда и чего хочет. Их можно перебирать, складывать в группы, можно проводить мысленные связи… или даже не мысленные! Возьму нитки разных цветов и буду соединять, как в голливудских фильмах про секретные расследования. Это всё не только ради зрелищной картинки придумано. Метод рабочий!

Я практически потирал руки, предвкушая долгую, сложную, но интересную работу. Если каких-то сведений будет не хватать — найдем! У меня уже и языки имеются: в Крыле и во дворце. Ожидание важного дела поглотило меня полностью…

И тут эти вопли. Хотелось взять палку, долбить ею в стену и орать: пошли вон, уроды! Куда вообще смотрит стража? Вот тут-то я и узнал некоторые голоса: как раз стражники под окном и орали. Выглянуть было нельзя, так что я легко вскочил на ноги, пробежал коридором до сортира и выскользнул наружу через черный ход. Мои доблестные стражи — не меньше двух пятерок — толпились в двух десятках шагов у высокого замшелого валуна. Они яростно кричали и пихали кого-то, правда, не видно кого.

— Эй! — грозно крикнул я и широким шагом пошел к толпе.

Мое «эй» особого впечатления не произвело. Несколько стражей нехотя обернулись, но большая часть продолжала гневно наседать на… Вот теперь я рассмотрел. И сразу узнал: чужак. Один из тех, кто прибыл вместе со вчерашним купцом. Вчера у лодок я мельком видел его и запомнил. Не поймите превратно: я не великий специалист по физиогномике, далеко не художник. Но такого парня запоминаешь сразу.

Это ведь только кажется, что все узкоглазые или чернокожие на одно лицо. Я уже третий месяц живу бок о бок с круглолицыми смугляшами и научился прекрасно их различать. Глаз навострился выделять как уникальные черты каждого, так и некие общие признаки, характерные для всех четлан и оцколи. Так вот: этот чужак радикально отличался ото всех. Даже от остальной команды купца, хотя, одет был почти как все.

Незнакомый мужчина был невысок, особенно, на фоне моих рослых стражей. Фигура его сочетала одновременно стройность и крепость тела. Индейцы вообще отличаются дивной осанкой, но в этого будто кол вставили. Наверное, особую стройность ему придавала голова: узкая, клиновидная, как лезвие колуна. Остролицесть усугублял горбатый и тонкий нос выдающихся размеров. Чужак был гораздо смуглее четлан, причем, кожа его имела сочный медно-коричневый оттенок. И сама кожа выглядела грубой, какой-то пористой. Разумеется, никаких тебе бород и усов — всё, как полагается настоящему индейцу. Возраст незнакомца было очень трудно определить. От двадцати и… и хоть до пятидесяти! Хотя, вряд ли. Волосы незванного гостя были полностью лишены седины. Удивительно сочной черноты волосы! Вороново перо — банальное сравнение, но что поделать, оно идеально! Волосы чужак не стриг, не скручивал, не вымазывал глиной, они ровными тяжелыми прядями ниспадали на плечи, лишь на лбу перехваченные расшитой тесемкой. Были бы чистыми — все женщины моего мира просто удавились от зависти!

Вот этот странный тип и вызвал недовольство моих доблестных стражей. Последние дерзко наседали на него, один что-то яростно кричал в лицо. Спутник купца вёл себя предельно спокойно и смирно, хотя, страха на его лице заметно не было. Это лицо вообще нельзя прочитать.

— Владыка! — неуверенно, но очень четко произнес он, глядя на меня.

Не позвал на помощь, а как бы поприветствовал. Последние стражники, наконец, обернулись и нехотя склонились, протянув руки в мою сторону. Чужак оглядел врагов и повторил непривычный для себя жест.

— Что тут случилось? — вопросил я, стараясь наполнить металлом голос.

— Ошибка, — медленно ответил незнакомец. Ему явно мешал куцый словарный запас. — Не знать правила. Что-то нарушать. Обида. Они — обида. Не хотеть. Мой не хотеть.

— Не слушай его, владыка! — в сердцах влез в разговор стражник, что ярился больше всех. — Торгаш врет! Он насмехался над нами! Издевался! Он… он вообще тут что-то вызнавал!

Вызнавал?

— Что ты делал здесь?

— Идти, — пожал плечами черноволосый. — Искать… искать проход. К владыка.

— Зачем это?

— Видеть и говорить. Просить говорить, — поправил себя чужак.

Вот как? Какой-то помощник купца захотел поболтать с «императором»? Я должен быть польщенным или обиженным?

— Мой страж говорит, что ты его оскорбил. Насмехался над ним.

— О нет! — легкая улыбка промелькнула по каменному лицу. — Не хотеть! Мой радоваться, улыбаться. Ошибка. Но мой понимать честь воина. Понимать, что надо платить. Как платить?

— Дайте, я его в землю воткну! — снова взвился обиженный стражник. — Чтобы не скалил зубы на воинов владыки!

— Думаешь, ты совладаешь с ним? — я скептически оглядел своего защитника.

Стражи, конечно, были моей опорой. Но с первой встречи наши личные отношения не заладились. Простые парни, ценящие в людях умение убивать, слишком плохо умели скрывать своё снисхождение в отношении Недоноска. Сколько Глыба их не одергивал. Так что я не мог упуститьшанса и не подколоть их. Хотя, конечно, мои здоровяки смотрелись на фоне незнакомца сытыми псами перед котом. Правда, котом явно непростым.

— Да я его одной рукой! — взвился с новой силой воин, но я заткнул его, подняв левую руку.

— Поэтому вы напали на него вдесятером?

Мои бравые бойцы сникли. Иногда унизить ближнего своего — это так приятно!

— Предлагаю честный поединок. До первой крови или до просьбы о пощаде.

Радостно вспыхнул страж поруганной чести, скромно кивнул незнакомец.

— Есть пожелания: чем будете драться?

Мой воин молчал поднял руку, в которой был шест — они заменяли стражникам копья на тренировках. Его приятель с силой бросил свою палку в чужака. Тот скупым движением руки вынул оружие из воздуха и ловко крутанул, переместив за спину.

«Это будет интересно!» — внутри меня потирал руки соскучившийся по зрелищам обыватель.

И он не ошибся. Слишком уверен в себе был спутник купца. Слишком спокоен. Вероятно, он успел увидел стражей в деле и знал, с кем сражается. А вот мои обалдуи просто привыкли, что, благодаря урокам Глыбы, они сильнее всех. И вступивший в поединок воин, даже не попытался разведать силы противника. Что твоя обезумевшая швейная машинка, он принялся ширять врага копьем. Особенно желая попасть тому в лицо: чтобы кровища потекла, чтобы мерзкий чужак заорал от боли. Но энергия утекала впустую. Незнакомец взял палку в обе руки, держа горизонтально, и даже не отбивал ею чужое оружие.

Он уклонялся! Несмотря на бешеную скорость, которую развил мой страж, черноволосый успевал убрать голову с линии удара. Он неспешно шагал, закручивая противника, и каждый раз лаконичным движением уходил от очередного выпада. Это какую же реакцию надо иметь! Как владеть своим телом! Стражник тоже начал это понимать, но ярость не позволяла ему задуматься над этим. Вот он схватил шест за кончик и рубанул по врагу широким махом! Но даже тут чужак не стал отбиваться своим копьем. Ровно Избранный Нео он откинулся назад и пропустил оружие врага над собой. Потом легонько оттолкнулся шестом от земли и вернулся в исходное положение.

Кино просто!

Мой боец уже блестел от пота, а тот, за кого я болел, даже не сбил дыхание. Он не хмурился, не рычал, не улыбался — каменное лицо было эталоном сосредоточенности и покоя. Глаза следили за каждым движением противника. Стражник сбавил темп и все-таки включил осторожность. Он долго выцеливал, выискивал открытые места. На мой взгляд, там и выискивать было нечего: незнакомец стоял открытым, как на ладони. Другое дело, что попасть в эти открытые места было невозможно.

Шла уже третья минута поединка (а это очень долго!), но копье стражника еще ни разу не коснулось пришлого. С другой стороны, и мой боец ни разу не был помечен… Но это потому, что чужак ни разу не бил. Наконец, четланин ринулся в яростную атаку, которая, по его мнению, должна расставить все точки над «i». Он отдышался и бросил на штурм все свои силы. Стражник больше не колол, а только рубил: яростно и в самых неожиданных плоскостях!

Ну, это ему казалось, что в неожиданных. Смуглый незнакомец читал его, как я читаю книгу. Легко увернулся раз, второй, третий… и вдруг стремительно ответил на очередной замах стражника. Совершенно симметрично и с такой силой, что копья затрещали от удара! Мой боец зарычал от боли в запястьях, куда пришлась вся отдача, а потом с круглыми глазами воззрился на свою палку, которая надломилась и повисла на волокнах.

Незнакомец сделал шаг назад, опустил свое оружие.

— Мой оружие трескать. Мой земля, когда оружие поломать — бой чести прекратить, — тут он повернулся к опешившему стражнику. — Ты очень-очень сила.

Дипломат, однако. Три минуты унижал моего парня, играл с ним, как с ребенком, и тут же дал ему выйти из боя с честью.

— Поединок закончен, — объявил я. — Ты хотел «видеть и говорить владыка»? Тебе повезло — ты это уже делаешь.

— Уже понять, — кивнул чужак.

— Как тебя звать?

— Вапачиро, — с сочным акцентом произнес неизвестный воин.

Слово было совершенно незнакомое и явно не четланское.

— А что значит твое имя?

— Ничего. В этих места мой звать Серый.

О как? Сережка!

— В этих местах? А откуда ты сам?

— Далеко. Плыть река. Плыть море. На восход по берег. На полудень по берег. Очень далеко. Там остров у горы-земля. Там был дом.

— И зачем ты хотел меня видеть?

— Мой господин рассказать про интересная игра. В перо. Очень хотеть.

…Мы сидели в «комнате для переговоров». Я понимал, что передо мной — пожалуй, самый опасный человек, из виденных в этом мире. Даже расставь я вокруг десяток стражей, не уверен, что они успели бы спасти меня от этого воина. Молчаливого, скрытного воина с каменным лицом. Только вот мне почему-то не было страшно. Возможно, потому что глупо бояться того, что не в силах предотвратить. Или я просто устал бояться?

— Перо висит в воздухе в моих руках, — начался уже привычный инструктаж. — Твои пальцы должны быть наготове, возле шарика на кончике. Я не скажу, когда отпущу перо, но тебе надо поймать.

Рука Вапачиро медленно поднялась и недвижно застыла в воздухе. Черные глаза Серого сверлили меня насквозь. Правильно смотрит, гад. Я опустил взгляд на перо, чтобы не выдать своих намерений.

И разжал пальцы.

Глиняный шарик глухо стукнул о дерево столешницы. Но я четко увидел — смугляш мог поймать перо! Его пальцы вздрогнули моментально, они уже готовились ухватить перышко, но Вапачиро сам — сам! — заставил себя остановиться. Он намеренно дал перу упасть. Чужак догадался, что я от него жду и решил не выдавать свои способности. И всё это — за мельчайшие доли секунды, пока снаряд падал на стол.

Не я играл с ним, а он играл со мной!

Я поднял потрясенный взгляд. Вапачиро сидел абсолютно спокойный, лишь в самой глубине черных глаз играли искорки-бесенята.

«Ну, каков! — не мог успокоиться я. — Какая реакция! Он может ударить быстрее змеи. Но может и остановить удар в последний момент. Всё держит под контролем, всех просчитывает…»

И тут меня озарило!

— Скажи, Вапачиро: ты служишь купцу телохранителем?

— Мой защищать его от злые люди.

— Я предлагаю тебе: оставайся в Крыле. И защищай от злых людей меня!

Повисла долгая тишина.

— Зачем это надо мой?

— Я буду намного щедрее купца!

— Нет. Мой не служить купец. Мой защищать он. Помощь. Зачем мой… мене защищать владыка?

Нда… Чего же ты хочешь, странный чужак? По каким-то причинам ты остался без дома. И ты служишь… ладно, ты защищаешь купца, который лукаво говорит, что у него тоже нет дома.

— Я дам тебе дом. Слышишь, Вапачиро, здесь ты сможешь получить настоящий дом.

Даже мускул не дрогнул!

— Дом это хорошо. Но владыка не совсем понял мой. Зачем? — южанин нахмурился, подбирая слова. — Ради чего? Почему мой надо защищать владыка?

— Они убили мою женщину, — почти беззвучно произнес я, опустив глаза. — Убили ту, которую я любил, которая понесла от меня дитя. Они — совсем рядом, но я не знаю, кто это. Мне нужно их найти.

— Месть?

Я поднял глаза. Вапачиро впервые снял каменную маску. Индеец яростно раздувал ноздри, а на губах его играла то ли улыбка, то ли хищный оскал.

Хочу ли я мести? О, разумеется! Больше всего на свете я хочу узнать, кто задушил мою девочку! И кто приказал это сделать…

— Месть, — кивнул я.

Вапачиро встал, положил руку на сердце.

— Это причина. Мой защищать владыка. Мой помочь убить твой враг.

Ох, южанин, что ж там такое случилось на твоей родине, что ты бродишь за три девять земель и сразу согласился помочь чужому человеку, у которого отняли любовь?

— Скажи, Серый, должен ли я что-то твоему купцу? Чтобы он не обиделся, чтобы не считал, что его обманули.

— Мой всё сделать сам. Мой свободный, быть там, где хотеть, — Вапачиро поклонился и направился к выходу. На пороге обернулся и улыбнулся. — Игра интересно.

Весь день и вечер я пребывал в волнении, а с утра все-таки помчался на берег, чтобы поговорить с купцом. Ощущение было такое, будто я его обокрал. Тот смотрел на меня хмуро, но от любых даров отнекивался.

— Серый не был моим человеком, — качал он головой. — И шел со мной ровно столько, сколько хотел сам. Мы встретились с ним в Закатуле… Он мне сильно помог, а потом решил… еще помочь. Но он всегда говорил, что у него своя дорога. Ты учти это, владыка: у него она и дальше будет своя. Уж не знаю, в чем он решил тебе помочь… Но поможет — и потом всякое может случиться.

— И все-таки мне неудобно, что я отнял у тебя такого помощника… Послушай, ты не сказал, но я догадался, что ты и твоя семья — вы куитлатеки. И дома у тебя нет, потому что у вас его отняли враги…

— Мы сами ушли! — вскинулся торговец. — Наш род не станет служить теночкам! Никому не станет.

— Да, — вздохнул я, ибо неловко было ковыряться в чужих ранах. — Поверь, я понимаю, что такое, когда небольшое племя оказывается между двумя сильными народами. Участь незавидная. И я догадываюсь, что ты с этим не смирился.

Куитлатек вскинулся, но я предостерегающе поднял руку.

— Я ничего не спрашиваю, не выясняю и даже не хочу знать чужие тайны. Просто говорю тебе в знак признательности: если тебе или твоим друзьям когда-нибудь понадобится помощь, ты сможешь найти ее здесь, — я вздохнул. — Понимаю, что великой помощи оказать вам не смогу. Уж точно не стану объявлять войну… Но, может быть, понадобиться кого-нибудь укрыть, спрятать… помочь раненым — ты всегда можешь обратиться ко мне.

Купец засопел, глядя в сторону.

— Не ожидал, если честно, такого… Владыка, ты только не обижайся, но о тебе говорят… всякое. И на Великой, и даже здесь…

— Знаю, — улыбнулся я тихо. — Пусть дальше так говорят. И ты говори.

— Но ты ведь не такой!

— Вот это никому не надо знать!

Купец понимающе кивнул. Похоже, мы расстанемся друзьями. Караван прогостил в Крыле еще два дня. И едва, хмурым утром пять лодок скрылись в речном тумане, как из-за Серой Воды раздались нарастающие грохот и стоны.

Странные звуки всё усиливались, но туман решительно мешал рассмотреть противоположный берег. К реке стали выходить встревоженные жители из ближайших хижин. Конечно, это мало похоже на внезапное нападение, однако голоса и скрежет были такими зловещими, что хотелось позвать стражу. Всю, до единого человека.

Ннака стоял возле меня со своим нестриженным чубом и тоже всматривался в реку.

— Огось, агавы сколько нарубили, — подивился он. — Доволочити не могут!

— Агавы?! — я недоуменно уставился на помощника.

— Ну да! Это жеж хвостовы проданцы волочутся с горы! Даже голоса некие узнаваю.

Я, конечно, никакие голоса не узнавал, но ушлому оцколи верил. Камень упал с души.

— Возьми пару человек и лодку, проверьте, что там происходит.

Странный шум не утихал. Ннака побежал выполнять распоряжения, и волнение снова вернулось в голову. Утлая лодчонка нырнула в туман… и не вернулась! А шум только усилился. Вдруг в белесом мареве стал различим какой-то смутный гигантский силуэт. Приземистый, но со множеством коротких… лап? Отростков?

Да что это такое? Огромная масса приближалась, прояснялась… и я увидел, что это никакой не монстр, а всего лишь десятки наскоро связанных древесных стволов. В тот же миг я услышал крик Ннаки, который гордо восседал на самом толстом комле:

— Володыко! Черный Хвост совсем ополоумел. Он не агаву, он нам деревья прислал.

— Всё верно! — крикнул я в ответ, смеясь над своими страхами. — Это я ему велел не только агаву кромсать, но и рубить стволы, которые попрямее.

— А зачем? — удивился горец. — Разве такое купцовям сторговаешь? Зачем им брать тяжелый лес, везти кудой-то? Оный жеж везде растет.

— А это не продавать. Самим может пригодиться. Строить что-нибудь будем, например.

Бревна ткнулись в песчаный берег, я увидел, что они были просто облеплены проданными людьми, что работали в горах под началом Хвоста. Почти голые, только с цветными повязками на головах: коричневыми, зелеными. Я улыбнулся.

Проданные кое-как вытянули стволы на берег и сразу пошли в воду.

— Вы куда?

— Там еще бревна остались, владыка, — ответил один из работников, узнал меня и тут же бухнулся на колени.

— Вставай-вставай! — подбодрил я его. — Как в горах работа идет?

— Отлично! — улыбнулся пленник. — Уже большие участки расчистили. Через пару дней новую агаву принесем.

— Живется хорошо? Кормят сытно?

— Теперь-то, — проданный улыбнулся, тыкая пальцем в повязку. — Грех жаловаться! К лагерю прибились несколько оцколи — они охотники, так что у нас и мясо бывает.

Я был рад, что у Хвоста всё получается. Хоть, я его и заинструктировал до потери сознания, но немного сомневался в лидерских талантах своего друга. Похоже, зря. Бывший стражник неплохо справляется уже, наверное, с почти сотней работников. Все поставленные мной задачи реализует. Вот бревна подошли. И участки расчищаются. В горах всё идет по плану.

Успокоившись, я направился во дворец. Рядом с паланкином шел Вапачиро, загруженный по самое не хочу. Я косился на его арсенал: два маленьких щита, связка разных копий, какие-то дубинки, булавы, несколько ножей в расшитых ножнах. Маки не было, зато я разглядел искусно вырезанный камень на ремне — что-то вроде кистеня. Наконечники, лезвия были из обсидиана и другого, более светлого камня — наверное, кремня. На поясе, в специальной петле висел топор с непривычно длинной рукояткой и полированной боевой частью — довольно редкое оружие в наших местах. Полировать камень намного дольше, но такое оружие долговечнее и лучше защищено от сколов. Мой наемник, наверное, мог бы вооружить десяток четлан своим оружием!

Разместил я Вапачиро в бывшей комнате Хвоста. Пока только такой дом. Но воин был не в претензии. Он лишь коротко поинтересовался: какие у него повседневные обязанности. Я пояснил: сопровождать меня на всех выходах, встречах и так далее. Плюс велел ему налечь на изучение четланского языка. Даже думал поручить это Ннаке, горец за какой-то месяц почти полностью избавился от своего оцкольского диалекта! И уже говорил гораздо лучше меня. Но все-таки порою он вворачивал свои словечки, так что пока уроки четланского я поручу няньке. И вообще, общение с этой доброй женщиной должно помочь южанину почувствовать себя уютнее.

— Вапачиро! — окликнул я наемника, когда тот более-менее обустроился на новом месте. — Я видел, как великолепно ты умеешь сражаться… Не только в поединке, но и в игре с пером. Можешь ты поучить моих стражей своему искусству?

— Нет, — качнул головой воин, даже толком не дослушав меня.

Потом подумал, что был излишне резок, и решил пояснить.

— Не хотеть — нет. Не мочь. Искусство боя — это весь жизнь. Каждый день: как открыть глаз до закрыть глаз. Каждый шаг, каждый взгляд — учеба убить. Можно учить один-два удар. Можно. Но искусство боя — нет. Это надо жить. С такой, — Вапачиро показал рукой высоту ниже пояса, видимо, намекая на детский возраст.

— Твой воин знать удар. Знать дышать. Они учить нечего.

— А меня? — с волнением спросил я. Я — увечный калека с одной рукой.

— Твой? — задумался Вапачиро. — Твой не такой как все. Надо думать. Мой подумать.

И воин по-доброму улыбнулся.

Вечером ко мне заглянул Ннака: отчитаться о том, как пристроили бревна, подвести баланс по запасам волокна агавы. Оцколи с моей подачи уже наловчился записывать на лоскуте числа: точка — единица, черта — пятерка. Складывал и вычитал в пределах четырехсот он неплохо. Четыреста у индейцев самое круглое число — двадцать двадцаток. Вроде сотни или тысячи для нас, выросших в десятеричной системе.

Горец озвучивал свои исчисления, но сегодня он был слегка не в себе, как-то нервничал. У него прям чесалось где-то.

— Ну, что не так? — наконец, не выдержал я.

— Володыко, прости! — смущенно начал. — Но откудова ты того воина раздобыл?

— Он у купца служил. А я позвал его служить мне.

— То ведомо. А како так вышло, что ты про него пройзнав?

Интерес Мяса меня смутил. Но я все-таки рассказал ему всю историю знакомства с Вапачиро. Промолчал лишь про свои догадки о том, что купец был куитлатеком и, похоже, он занимался какой-то тайной экстремистской деятельностью: мутил мятеж родного племени против неведомых кровожадных теночков. Ннака слушал и хмурился.

— Много совпадений, — покачал он головой. — Володыко, ссора случилась ровно под твоими окнами и была она такой, чтобы чужак мог показать себя. И с пером он будто хвастовался. И согласился остаться, хотя, ничего о тебе не знает. Разве так делается?

— Ты себя вспомни!

— Я был связуемый пленник и спасал шкуру! — улыбнулся Ннака. — А он, ровно сам тебя к нужному подвел.

— Считаешь, он всё подстроил специально?

— Не ведаю, володыко, — пожал плечами горец. — Больно хитро выходит, если то так. Но и на случайность непохоже.

— Да зачем ему это?

— О! — воздел Мясо палец. — Головной вопрос! Знавать бы ответ — то всё ж ясно было б.

В общем, намутил воды мой горец и ушел. Как обычно. Что его так взволновало? Что теперь мне спать мешает? Стал я к Вапачиро приглядываться, расспрашивать его о прошлом, о тех местах, где он бывал. Южанин отвечал, не таясь, правда, коротко. Лишь о родине своей говорить не хотел. Службу нёс исправно, ходил со мной на все приемы, на ферму тапировую, к храму провожал — и так далее. Правда, проявить себя ему не довелось: никто не пытался пустить Недоноску кровушку. Ну, а что: ведь все вокруг думают, что дела идут, как запланировано. Я вот тоже так думаю. И только время покажет, кто ошибается.

Не без удовольствия замечал я, как зло зыркал на моего наемника Куакали. От воина веяло силой и уверенностью, а такие веяния с моей стороны дядюшка плохо переносил. Обидно, что и генерал Глыба тоже смотрел на нас с Вапачиро ревниво. Терять расположение военачальника мне очень не хотелось. Поэтому на тайные тренировки к нему я ходил один и всячески улещивал его, благодарил за науку.

Через каждые два-три дня в наше Крыло нет-нет да и заезжал какой-нибудь купец, что вгоняло в экстаз Мохечекату. Да и я обрастал нужными вещами, скупал проданных людей. Торговля агавой набирала обороты, глядишь, скоро мой горный колхоз на самоокупаемость выйдет! Хотя, конечно, агавовое волокно — дешевый товар. На нем бизнес-империю не создать.

Жизнь постепенно вошла в новую колею, которая потихоньку-полегоньку захватила меня. Я даже на небо стал реже поглядывать.

А зря.

Ибо приближалось новолуние.

Никто поначалу и внимания не обратил: ну, плывут и плывут себе лодки с низовий. Последнее время в Крыле даже начали привыкать к тому, что торговцы зачастили в столицу. Раньше-то хорошо, если раз в месяц заплывали, а теперь — на регулярной основе. Вот и на эти четыре долбленки также подумали. Только это оказались не торговцы.

— Володыко! — Ннака забежал в комнату, глянул на меня испуганно и тихо добавил. — Иттануака приехал.

Имачата Излучного прибыл с целой свитой: родней и видными жителями села. Всего — около двадцати человек. Все — крепкие мужчины, никаких стариков или юнцов сопливых. Разве что кроме сына Носача, но тот был практически моим ровесником.

На миг я замер. У меня был месяц — и это казалось таким большим запасом времени… Я прикинул: до новолуния, после которого жрец разрешал четланам жениться, оставалась еще чуть ли не неделя. Почему так рано приехал Носач? Хочет подготовить брак заранее? Или?

Ноги мои стали слабыми и холодными. Нет! Так нельзя. Я закрыл глаза и начал делать дыхательную гимнастику. Когда пульс успокоился, я вызвал Серого, велел ему быть наготове…

И сел ждать.

Солнце катилось медленным мячиком по невидимой дуге, а я всё сидел — Носач так и не пришел. Не запросил аудиенции у моего монаршего величества. Даже немного обидно! Вездесущие безроды рассказали Ннаки, что Иттануака, развалился биваком прямо на берегу у лодок, потом вместе с ближниками пошел со всякими визитами вежливости: в род Трехвостой Звезды, потом в мой собственный род Желтой Рыбы, в род Змеи-Душителя. Везде гостил подолгу, безроды говорили, что всюду слышны были шум и веселье.

На второй день Носач опять пошел по гостям — и всё не ко мне! Остальные роды тоже не остались без внимания, в первую голову род Волосатого Человека.

— Подарками угощивает, как пить дать, — пробурчал Мясо, рассказавший мне свежие новости. — Настроить противу тебя, володыко, хочет.

— Ну, вредному Кочи для этого никакие подарки не нужны.

Чубатый горец был прав. Но дело не только в раздаривании подарков. Хитрый имачата Излучного изводил меня ожиданием и неведением. Я это прекрасно понимал, только вот не изводиться не мог. Словно, торчишь ты в воде посреди океана, а вокруг тебя акула круги нарезает. То ближе, то дальше. А ты следишь за зловещим треугольником плавника и ничего не можешь поделать. Только гадаешь: когда?

На третье утро был обрядовый день — традиционное пятидневие. Именно в этот раз впервые жрецы смогли совершить жертвоприношение силами людей, отдавших себя Золотому Змею. Новые добровольцы не вызвались, но четверо людей бога вскрыли себе вены и наполнили сосуд кровью, потребной для обмазывания идола. И никаких смертей. Моя задумка сработала в полной мере! А я не мог толком порадоваться. Носач со всей своей свитой тоже пришел на праздник. Встали на краю желтой площади особнячком, но не сильно далеко от меня. Носач стоял спокойный, расслабленный. Легко выдержал мой настороженный взгляд и улыбнулся.

Обычная такая улыбка, со стороны даже вежливой могла показаться. Но меня аж мороз по коже продрал. Как в тумане провел весь обряд, затем, по традиции, остался в храме один. Тренироваться не было никакого желания. Я пялился на оскаленную морду Желтого Червяка с плохо скрытой надеждой, но тот молчал. Я сжимал кулаки до белых костяшек, однако не поддался слабости: не стал его звать и просить помочь.

Потому что я не тамагочи!

На следующее утро, едва я успел умыться, ко мне пришел Куакали.

— Владыка, с юга селянин прибежал: тамошние селенияопять пытаются ограбить дикари-оцколи. Надо бы послать стражу, уберечь народишко.

— Поход? — с надеждой в голосе спросил я. — Значит, я тоже должен пойти туда? Усмирять воров!

— Как же ты уйдешь, государь, когда в Крыло сваты приехали?

— Что-то эти сваты не спешат свои сватовские обязанности исполнять! — не удержался я.

— Жертвоприношений ждали, — не моргнув, ответил дядюшка. — Уверен, скоро они придут во дворец.

«Ага, как только стража из Крыла уйдет — тут и я уверен!».

Далее мы полчаса торговались, сколько воинов нужно послать в Поле Пекари (так называлось пострадавшее село). Я хотел отправить десять, Куакали — всех (разве может кто угрожать владыке в Крыле!). В итоге я разрешил отправить двадцатку, но Глыбу не отпускал ни за что. Мой родич неожиданно легко на это согласился.

В ратном дворе вовсю шли приуготовления. Генерал Глыба был хмур. Может быть, тоже что-то чувствовал. Хотя, возможно, не хотел отпускать парней без себя, переживал.

— Я велю им спешить изо всех сил, — негромко сказал военачальник мне, намекая, что он понимает ситуацию.

А меня вдруг озарило!

— Напротив, Прекрасная Слеза! Пусть стражи идут как можно медленнее. Просто отбери одного воина — самого быстроного — и вот тот пусть несется в Поле Пекари со всех ног! Узнает, как там обстоят дела.

В глазах генерала мелькнула искра понимания: если сообщение о нападении обман, то гонец быстро вернется и отряд вернет. Хотя, всё равно: вряд ли стража успеет обернуться за день…

Часа не прошло, как воины углубились в город, как во дворец пожаловали «сваты». Пока в тронный зал набивался народ, жаждущий зрелищ, меня вовсю прихорашивали перед торжеством. Наконец, настало время выхода. Мы остались наедине с моим новым телохранителем.

— Вапачиро, — повернулся я к нему. — Подскажи, как настроиться на бой?

Южанин непонимающе вскинул брови.

— Ну, что делать, когда впереди схватка, а тебе страшно? Очень страшно…

Вапачиро кивнул. Неуловимым движением он выхватил упрятанную в напульснике каменную иглу — и воткнул мне ее в правую увечную руку! Я заорал от боли и неожиданности. А наемник положил мне руку на плечо и, глядя в глаза, с чувством произнес.

— Вот. Думать о реальный боль. Не думать о боль, который еще нет.

Руку саднило. Кровь почти не текла, но шило проникло довольно глубоко, и я действительно весь сконцентрировался на этой боли… А страх куда-то ушел.

В красивой накидке, узорчатом оплечье поверх привычной раскрашенной рубахи я вошел в зал. Внутри царила духота: толпа уже надышала. Здесь собрались и дворцовые, и все вожди с ближайшей родней. Носач тоже был не один. Глыба все-таки не пустил всю толпу с Излучного, только родню Иттануаки. Но и таковых набралось пять человек. Никаких доспехов, щитов и прочего видно не было. Хотя, наверняка у каждого на поясе нож имеется. А то и топорик.

Мохечеката привычным движением водрузил мне на голову «корону», и я уселся на неудобный каменный трон. За который сейчас буду бороться.

Иттануака вышел вперед: большой, грузный, но еще крепкий мужчина. Символически поклонившись и небрежно махнув в мою сторону руками, он зычно вопросил:

— Как хорошо ты себя чувствуешь, владыка? Нет ли какой немочи?

— Спасибо, Иттануака. Хвала Змею, со мной всё хорошо.

— Я просто к тому спрашиваю: не появилось ли у тебя новых причин для того, чтобы отказаться от женитьбы? Может быть, твой перчик не способен уже на то, что должно делать мужу?

Я замер. Уже три месяца я здесь, но до конца не уловил многих нюансов общения. Такие намеки на половую дисфункцию у владыки — это нормально? Или Носач охамел?

— Не волнуйся, Иттануака, — осторожно ответил я. — Перец мой работоспособен на зависть многим из здесь присутствующих.

Получи, гаденыш! Сам-то еще можешь, интересно? И решил, что надо еще добавить Носачу.

— Просто далеко не каждая дева достойна вкусить любви владыки.

Глаза Носача загорелись недобрым огнем. Он выдержал паузу, успокоился и недобро улыбнулся.

— А я вот слышал обратное. Слышал, будто владыка свой перец пихает в непотребное. В лоно дворовой подстилки, подобранной с улицы.

Я едва не вскочил! Эта тварь смеет так говорить про Соловушку?! Я ему язык поганый вырву!

«Стоп-стоп! Он же тебя специально провоцирует, — охладил мое пылающее лицо внутренний голос. — Таким образом, точно не сватаются. Нигде — тут и гадать не надо. Зачем же тогда он так себя ведет? Либо на место меня ставит: унижает при всех, а я после этого еще и дочь его соглашусь в жены взять. Всем будет видно, кто во дворце хозяин. Либо? Либо он хочет меня на агрессию спровоцировать!».

— Знаешь, Иттануака, а ты прав. Я пихал свой перец в разные лона. Но я хотя бы видел, куда пихал. Однако твоей дочери я не видел. А вдруг она у тебя порченная? Кривая? Жирная? Беззубая?

Носач с каждого предположения закипал всё сильнее. Сейчас главное не дать ему время успокоиться. Я перечислил еще пять или шесть уродств, после чего имачата раскрыл свою пасть для крика.

— Тихо-тихо! — остановил я его движением здоровой руки. — Молчи, когда с тобой владыка разговаривает. Знаешь, что? Ты пошли-ка своего сыночка домой. Пусть он невестушку привезет сюда. Я посмотрю. Потом попихаю перцем ее… всяко-разно. Если понравится — так уж и быть, возьму ее в жё…

— Заткнись, Недоносок!!! — заорал Носач во всю глотку. — Я тебя придушу своими руками!

За такие слова надо убивать. Я скосил глаза вправо: Серый стоял недвижим, но это была сжатая пружина. Один жест — и наемник пойдет кромсать направо и налево. Посмотрел влево. Там стоял опешивший Глыба… и в его глазах я уловил неуверенность. Оно и понятно: в зале было всего четыре стража. А против них люди Излучного, наверняка кто-то из родовых вождей. На чьей стороне Куакали и гадать не надо. Но самое страшное, если в зале начнется побоище, оно непременно выльется наружу — и тогда ничего не останется ни от стражи, ни от спровоцировавшего конфликт Недоноска.

Генерал смотрел на меня, и глаза его молили: не надо!

Что ж, не буду испытывать сейчас твою верность, Прекрасная Слеза. Решим дело малой кровью. Я незаметно покачал Глыбе головой и повернулся к Носачу.

— Я так понимаю, уважаемый Иттануака, ты вызываешь меня на поединок?

— Что? — опешил Носач. — Поединок?

Он смерил меня и презрительно расхохотался.

— Да! Да, я вызываю тебя на поединок, Недоносок! И ты сейчас сдохнешь!

Смех Носача раздавался в полной темноте: все, даже союзники Иттануаки, приофигели от происходящего. Я видел, как множество глаз, полные недоумения, если не ужаса, перебегали от одного участника предстоящего поединка к другому. Сейчас имачата прибьет Недоноска-инвалида, и что дальше? Что с «империей» будет, когда традиционная власть порушена?

Никто не принимал в расчет, что помирать я не собирался.

Обернувшись к генералу Глыбе, я негромко попросил его принести мое оружие. Тот моментально погнал одного стража на ратный двор. А я встал и вышел на «подмостки». Чтобы выиграть реальную схватку надо победить психологически. Так что потяну время «театральной постановкой». Проколотая рука саднила, и эта боль стала для меня психологическим якорем, помогающим отогнать страх. Но еще нужно вогнать себя в раж! Я сделал серию глубоких вдохов: провентилировать легкие, насытить кровь кислородом, чтобы в голову дало легким опьянением. Было бы неплохо похлестать себя по щекам — только «публика» не оценит. И так выгляжу, как астматик во время приступа.

— Великий Змей! — заорал я во всю глотку, запрокинув голову в потолок. — Человек забыл о воле твоей! Человек пришел срамить власть, освященную тобой! Человек посягает на твою власть! Дай мне сил, дабы вразумить его! Дай мне сил, дабы поставить его на место! Дай сил!!!

Я орал, а левой рукой уцепился за ворот рубахи. Застиранная ткань треснула, я дернул хорошенечко — и общему обозрению предстал полуголый владыка в одном переднике. Публика ахнула. Я ведь носил рубаху почти не снимая: и мало кто видел, как сильно изменился Недоносок за последние месяцы. Носач-то уж точно не видел. Вместо одутловатого, сутулого, перекособоченного парня «публике» предстал крепкий, жилистый и даже немного атлетичный «император».

А всего-то: тренировки, здоровая еда да чистая вода. Но выглядело всё так, будто Желтый Червяк на самом деле дал мне сил для «вразумления». Много ли надо варварскому разуму, чтобы поверить в реальность божественной воли?

— Что? — снова заорал я, как будто разговаривал по телефону с плохой связью. — Кто этот человек? Он!

И я начал медленно поднимать руку с обличающим указующим перстом, который неумолимо нацеливался на Иттануаку. И Носач сжался под нацеленным пальцем!

Потому что это был палец правой руки.

Правой, усохшей, неразвитой руки! Никому не передать, каких усилий мне это стоило. Конечно, я почти ежедневно разрабатывал ее упражнениями, но нервная система здесь была атрофирована, и обычной гимнастикой чуда не совершить. Рука двигалась намного лучше, хотя, оставалась по-прежнему неполноценной. Даже сейчас я ее поднимал скорее мышцами корпуса. Связки натягивались, боль была адская, но я держался — пока палец не нацелился на сливовый шнобель Носача.

— Бери оружие Иттануака. Ибо пробил твой час.

Конечно, у четлан нет понятия часа, и час точно не бьет, я просто сказал очень похоже. Запыхавшийся страж вбежал в зал с моим оружием, и я пошел к Глыбе. Щит — уже новый с наращенным верхом и зубьями по краям — к правой руке «монтировали» долго. Глыба успел шепнуть мне: «Измотай его! Закройся и дай ему помахать и побегать. Он быстро устанет». Я кивнул и подхватил оружие. У «вундервафли» еще не было названия, ибо я ее «придумал» сам, совсем недавно. Рукоять, как у топора, с большим каменным клювом, прикрепленным под прямым углом. Что-то вроде кирки или клевца. Отбиваться таким оружием было неудобно, но для этого у меня был щит. Зато пробивная сила огромная! Я успел оценить ее и на тюке соломы и на туше тапира. Если повезет, оценю и на Итатнуаке.

Носач вышел с одним копьем. Щита у него не было, да и неудобно с ним копьем орудовать. В глазах имачаты бурлил суеверный ужас пополам с грозной решимостью. У меня в душе тоже было неспокойно. С одной стороны, я уже совсем не боялся грузного одышливого вождя, уже давно пережившего свои лучшие годы. С другой — мои пальцы холодели от мысли, что надо будет вспарывать тело живого человека. И я побаивался, что не смогу этого сделать.

Мы сошлись. Я, будучи левшой, сразу начал закручивать нас в неудобную для противника сторону. Этому Глыба научил меня давно. Носач долгое время не решался начать схватку, но, наконец, закричал и принялся меня колоть. Сильно. Но не особо умело. Я легко сбивал удары щитом на обе стороны, вовремя втягивал голову, когда острие уходило вверх. Изредка помахивал своей «киркой», но медленно и нарочито неуклюже. Чтобы не уставать и создать видимость слабака. Один лишь раз, когда Иттануака совсем обнаглел, я круговым движением щита подсек ему переднюю ногу, и острый шип глубоко царапнул врага по икре.

Носач действительно выдыхался. Опыт у него, может быть, и имелся, а вот практики — нет. В один момент, я даже смог поймать его копье: увел выпад щитом вниз, наложил кирку сверху. Древко оказалось зажато в треугольник. Я даже обрадовался, что смогу завершить бой без кровопролития… Но моя правая рука все-таки была очень слабой — противник яростным усилием вырвал свое оружие и отпрыгнул назад. Разорвав дистанцию, он принялся отдыхать.

«Э, нет, дружище! Отдохнуть я тебе не дам».

Без криков, без жестов я рванул вперед. Слегка приподнял щит и нижним краем сбил копье к земле. Попытался наступить на него ногой, но Носач успел убрать древко и широким круговым махом отогнал меня от себя. Ну, это он думал, что отогнал. Я же присел, пропустив копье над головой, и снизу сразу ринулся вперед. Носач быстро уходил по кругу, но не успевал! Не успевал! Пришло время «кирки». Я рубанул из-за щита в голову, сменил траекторию и лупанул в правое плечо — все правши ненавидят этот удар! Имачата, сипя и пенясь, сбивал мои удары, но мы сближались всё больше. Носачу стало неудобно ворочать длинным копьем — не хватало пространства. А я продолжал серию, переведя атаку вниз: «кирка» клюнула бедро! Это была уже настоящая рана — Носач отклонился назад, и ноги его не поспели за телом. Вождь грохнулся на задницу.

Победа!

— …Берегись!

Мне очень не повезло, что падение случилось совсем рядом от компании земляков Иттануаки. Один из них, в ужасе от происходящего, завопил и кинулся на меня с ножом. Всё, что я успел, это слегка вздернуть щит: запястье подлеца уткнулась в него, и острие ножа вошло в мой загривок меньше чем на сантиметр… Но ужас смерти охватил меня! Все страхи вернулись в один миг: только не умирать! Я не готов!

Размытая тень промелькнула перед глазами собравшихся, и в следующее мгновение кости руки нападавшего громко хрустнули в железном захвате Серого. Излучинец завопил от нестерпимой боли, Вапачиро брезгливо отбросил его к землякам.

— Кто сделать шаг — смерть, — тихо бросил он.

Безоружный, с опущенными руками, неподвижный — он был самой смертью.

Я, правда, почти ничего не видел. За эти мгновения смог лишь отпрыгнуть назад, сжаться за щитом — и мучительно пытался понять, насколько смертельна рана в спине. Меня переполнял ужас! Больше всего хотелось бросить оружие и спрятаться за спину Серого.

В это же время Носач тяжело поднялся. Ноги его были в крови, тело в поту, грудь тяжело вздымалась. Он проигрывал по всем фронтам, но сдаваться не собирался. Это был воин — не лучшего пошиба, но воин. Он готов был сражаться и умереть, если придется.

А я нет.

Я сидел за щитом, полностью уступив инициативу противнику. И противник почуял мой страх. Пошел вперед и принялся «расстреливать» щит с удобной для него дистанции. Копье длиннее, гораздо длиннее «кирки». Победить можно, только сократив расстояние. Но я не мог заставить себя перейти в атаку! Если первая рана в предплечье лишила меня страха, то вторая — в спине — вернула его стократно. Острое осознание того, что это не учебная тренировка, а бой насмерть — подавляла мою волю. Я всё делал хорошо: умело отводил удары щитом, ловко закручивал нашу пару в удобную мне сторону… Но я был обречен на поражение. После первой же ошибки. А Носач теперь мог делать их сколько угодно.

Это ужасно, когда ты всё понимаешь, но ничего не можешь сделать!

— Вперед! — даже Глыба не выдержал и рыкнул из своего нейтралитетного уголка.

Но я боялся «вперед». Я мог только назад и влево.

Вообще-то обороняться можно бесконечно долго. Носач вполне мог бы запыхаться по второму разу… Кто знает: может быть, даже умереть от инфаркта… Беда в том, что сейчас вся нагрузка боя доставалась самой слабой части моего организма — правой руке. И ей было уже совсем хреново. Щит становился неподъемным, каждая мышца усохшей руки нестерпимо болела. В очередной (двадцатый? сотый?) раз она отвела копье недостаточно далеко в сторону — и острый обсидиан рассек кожу на моей голени. Я вскрикнул и припал на колено, больше от неожиданности, нежели от боли. Но Носач почувствовал удачу! С рычанием он кинулся вперед, пнул меня в щит, заставив завалиться на спину. Единственное что я успел сделать — это закрыть тело щитом. Тяжелой ногой Иттануака придавил меня, как черепаху, и широко замахнулся копьем.

И вот здесь мой основной инстинкт — страх смерти — сработал как надо! Глаза смотрели на черный наконечник, нацелившийся прямо в лицо, а свободная левая рука уже действовала. Причем, действовала правильно! Когда лежишь на земле, нанести сильный рубящий удар почти невозможно — нет пространства для замаха. Так, пошлепать только. Зато с торца к рукояти «кирки» были примотаны три костяных шипа — тонкие и чертовски острые. Вот их-то я и всадил в голень Носача, что меня попирала. Удар короткий быстрый, такой не отбить, особенно, когда ты театрально замахиваешься копьем. Носач взревел, дернул ногой и, потеряв равновесие, завалился. И вот тут я уже не тормозил. Страх понял свою ошибку, страх гнал меня вперед! Вскочив на колени, опершись на щит, я начал лупить Иттануаку «киркой» наугад: в ноги, в пузо, в руки…

Это выглядело совершенно негероически. Наверное, десять ударов было нанесено, прежде чем, мне удалось излить весь свой ужас. Замерев, я осознал, что передо мной дергается уже не человек, а изрезанное окровавленное мертвое тело.

Я победил.

С трудом, медленно, мне удалось встать на ноги. Их, как и всё тело, трясло от перевозбуждения. Огляделся, тяжело дыша: гости растерянно стояли, зато со стороны трона появился воинский строй. Похоже, Глыба, не только за оружием стражника посылал — тот еще и друзей своих позвал. Только до последнего момента генерал держал их в коридоре: ждал, чем дело закончится. Что ж, я его понимаю.

Теперь же вдоль задней стены выстроились более десятка бойцов с маками наперевес: лица грозные, полные готовности. То, что надо!

— Всем, кроме стражи и Вапачиро, сложить оружие наземь! — рявкнул я максимально грозно, насколько смог. Впрочем, сейчас ситуация была красноречивее голоса.

Зал наполнил неравномерный глухой стук: четлане бросали перед собой ножи и прочие колюще-режущие предметы. А, если кто начинал сомневаться, то перед ним спокойно вставал Серый, безоружный и смертоносный. Прямой взгляд — и нож мертвой птицей пикировал на глинобитный пол. Дождавшись полного подчинения, я продолжил.

— Каждый, кто схватится за оружие или попытается уйти — умрет, — сказал глухо, но убежденно.

И не стал уточнять, как именно умрет ослушавшийся. Можно было подумать и на Желтого Червяка. А что, бог только что доказал свою эффективность! Так что гости послушно замерли, я же продолжил.

— Тот, кого я сейчас назову, должен выйти в центр зала. К мертвому Иттануаке. Похаки!.. Тэйтельтуц!.. Мохечеката!.. Куакали!..

Два вождя с Толстяком вздрагивали, услышав свои имена, и только Хозяин брезгливо дернул губой. Он всё понял, но тоже вышел к трупу Носача. Даже как-то гордо это сделал.

— Великий Золотой Змей Земли, — громогласно возвестил я собравшимся. — Не только дал мне сил для защиты своей воли. Он открыл мне истину. Прямо здесь, во дворце, возник заговор. Подлые люди, которых я считал своими близкими, своими кровными родичами, замыслили лишить меня власти, данной мне самим Змеем. И даже убить!

По залу пронесся ожидаемый ропот. Все старательно возмущались и искренне радовались, что не стоят сейчас в центре зала.

— Первыми спелись Иттанука и мой дядя Куакали. Они хотели женить меня, а, как только моя жена понесет — объявить меня помешанным и править от имени малого дитя. Но я уже дважды отказывался жениться, так что у них был запасной план: отравить своего владыку! Именно тогда эти безбожники объединились с Мохечекатой. В случае женитьбы они обещали, что не лишат его звания хранителя казны. А в случае убийства готовы были признать его владыкой в обмен на право править вместе. Чтобы их власть над моим будущем ребенком была прочнее, заговорщики предложили создать совет и позвали в него двух вождей: Тэйтельтуца и Похаки. И те согласились!

— Но Кочи тоже согласился, — заскулил напрочь обделавшийся Похаки. Он с ужасом смотрел на истекающий кровью труп и готов был сдавать правых и виноватых.

— Мой бог ничего не говорил про Кочи, — укоризненно покачал я головой, при этом, старательно не глядя на склочного вождя рода Волосатого Человека.

Я знал, что Кочи первым делом привлекли к заговору! И он согласился. Потому что пообещал это мне еще в день нашей игры в «слови перо». Как сейчас, помню его искореженное гневом лицо, когда вождь понял, что я его исследую.

— Не смей лезть в мою голову! Не лезь в мою жизнь! Она моя!

А меня озарило! Постоянный гнев, готовность спорить по любому поводу, неуживчивость… то ли три, то ли четыре умерших жены. Кочи не убивал их, но доводил до смерти. Пазл сложился, я схватил старика за руку и спросил:

— Это мать? Твоя мама… присвоила твою жизнь? Кочи, расскажи мне, я пойму тебя.

Кочи растерялся. Он боялся шелохнуться, словно я пролез сквозь каменный панцирь и взял его рукой за нежное ранимое сердце. Он не понимал, что происходит, а я мягко, но настойчиво уговаривал его открыться мне, потому что мной тоже всю жизнь управляют… Кто его поймет, если не я… Могло не сработать, я не знал, как работает психика людей столь далеких эпох. Но повезло: через пару минут Кочи, обливаясь слезами, раскрывал мне тайную боль всей своей жизни, которая не отпускала его по сей день.

Мало в Крыле было матерей, которые заботились бы о ребенке больше, чем мать Кочи. А то и вообще не было. В общем, мать года. Безупречная. Образцовая. Которая, между тем, отравляла своему сыну жизнь ежедневно. Клиническая картина была хрестоматийной: матушка всю себя вложила в ребенка и требовала за это плату. В виде признания своих заслуг. Изо всех сил женщина воспитывала в ребенке комплекс вины. «Я для тебя отдала всё, я кормила, поила, одевала, а ты?» — знакомо? Кочи слышал это постоянно. «Ты бы умер сто раз, если бы я не отмолила тебя у Волосатого Человека! Своё счастье ему в заклад отдала!», «Я ничего не ем, чтобы ты был сыт, а ты не кушаешь кашку!», «Ночей несплю, о тебе беспокоюсь, а ты к той прошмандовке ночами лазаешь!» и так далее.

Когда сын поступал по воле матери — это и было для нее наградой. А вот когда не слушался — этого она терпеть не могла. И изображала (или испытывала) страдания, чтобы ребенку было стыдно. Чтобы ему было плохо. «Ты убиваешь свою мать!» — вот что слышал Кочи, когда поступал по своей воле. Подобное подавление личности может привести к самым разным психозам. Поскольку темперамент у Кочи был явно холеричный, давление матери привело к непрерывному внутреннему конфликту: я ненавижу мать — мне нельзя ее ненавидеть. Даже когда старуха померла, конфликт остался. Даже усугубился: я ее убивал, убивал — и убил. В дальнейшем свое отношение к матери вождь стал перекладывать на жен. Едва те начинали пытаться помыкать им — он слетал с катушек и изводил их всеми возможными способами. Убивал своим поведением.

Наверное, впервые жизни Кочи изливал мне душу, я же, чтобы оправдать доверие, максимально откровенничал с ним. Рассказал, как измываются надо мной дядюшки, как убили мою любимую.

— Это ведь не только для меня боль, — делился я наболевшим. — Они ведь всему нашему народу вредят. Ради своих личных желаний растаскивают всё на части, лишают нас силы. Связывают меня по рукам и ногам!..

Плакался без задней мысли, но последние слова очень сильно тронули Кочи. Он-то, оказывается, в душе был «державником». Только не знал, куда приложить свои мечты о величии Четлана. А тут я. И он сам предложил помощь. Сначала я удивился, а потом понял: тяжело жить в мире, в котором ты ненавидишь всех. После сеанса терапии, мы как бы стали друг другу своими. Старик-вождь узнал, как это приятно: довериться кому-то, открыть себя, не боясь быть осужденным. Как здорово обрести настоящую цель. И не хотел этого терять.

Мы обсудили план действий, и с того же дня Кочи удвоил-утроил нападки на Недоноска — в лицо и за глаза. Мешал мое имя с грязью, забыв обо всех приличиях! Поэтому неудивительно, что дядья-заговорщики первым делом обратились к нему. И Кочи радостно согласился. Брызжа слюной от ненависти ко мне, он во всем соглашался с Хозяином и Толстяком, обещал любую помощь!.. А потом сливал всю информацию мне.

…Я стоял перед ними уставший и даже не мог испытывать радость от победы. Адреналиновый выплеск закончился, хотелось просто лечь и забыть обо всем. Но еще нельзя. По крайней мере, один вопрос я должен прояснить немедленно.

— Судить вас буду завтра. Но сейчас скажите мне: кто убил Соловушку?

— Кто?!

Заговорщики молчали. Я подошел к Похаки, утратившему всё человеческое достоинство, и нацелился на него обсидиановым клювом своей «кирки», с которого капала кровь. Прямо промеж глаз.

— Кто? — спросил тихо, но с плохо скрытым бешенством.

— Мохечеката! — закричал вождь, закрыв глаза.

Я опешил. Почему-то на Глинистого Толстяка я и не думал.

— Сам? — переспросил недоверчиво.

— Да-да! — выкрикнул отчаянно Похаки. — Он сам рассказывал…

Забыв о трусливом вожде, я повернулся к родичу. Толстяк съежился под моим взглядом, но молчал. Даже оправдываться не пытался. Удивительно, что это рыхлое ничтожество решилось на такое. Скорее уж, Куакали…

Паузу прервал Вапачиро. Осознав, кто виновник, наемник стремительно подскочил к Мохечекате, схватил за вымазанные красной глиной волосы и одним движением бросил на колени передо мной. Лицо южанина утратило каменную бесстрастность. Глаза его горели адским огнем. Пристально глядя на меня, он прорычал одно слово:

— Месть!

Я нерешительно замер. Толстяк елозил по полу, колыхаясь рыхлым телом, но Серый держал его мертвой хваткой. Вот так взять и убить? Живого человека?!

Конечно, я сам только что убил. Но в бою, защищая себя. У меня даже мига не было на то, чтобы подумать, порефлексировать, пострадать. Убей или сдохни! Но сейчас… Прирезать беззащитного человека!

«Да, именно так! Прирезать! Выбрось нахрен мягкотелость, которую притащил из своего комфортного будущего! Здесь вам не там! Убей эту жирную тварь, которая своими сальными руками задушила твою любимую! Прирежь, чтобы любой сто раз подумал, прежде чем решился причинить зло близким тебе людям! Прирежь, как свинью!».

Я вынул нож. Сделал шаг. И полосанул по обнаженному горлу. Молча. Без речей и обвинений. И отвернулся от убитого раньше, чем тело рухнуло на глиняный пол.

— Этих, — указал на остальных заговорщиков. — Связать ипоместить под охрану. Излучинцев тоже связать и поместить. У нас вообще есть место для пленников?

— Нет, — пожал плечами Глыба.

— Надо будет завести. Ннака! — горец быстро подскочил ко мне. — Бегом на кухню! Быстро вскипятите два горшка с чистой водой…

— Чевой? — не понял оцколи.

— Повторять не буду! Два горшка воды вскипятить! Очень быстро! В одном прокипяти чистую ткань. Нарежь ее длинными полосами, вот такими, — показал ширину пальцами. Всё принесешь в комнату для переговоров. Бегом!

В комнате для переговоров будет мой «штаб». Ибо всё еще только начинается. Я обернулся к генералу Глыбе.

— Пока пусть никто не выходит из зала. Поставь охрану у выхода. Всем хранить молчание.

Мы прошли в штаб: я, Глыба, Вапачиро и Кочи. Все сверлили мою спину и не могли поверить, что перед ними идет тот самый трусливый, безвольный слабоумный Недоносок. Да, каждый из них знал обо мне чуть больше остальных жителей Крыла. Но никому я не показывал своего истинного лица. Теперь же всё изменилось: маски сорваны, враги обезглавлены. И настало время изо всех сил ковать горячее железо! Чем разительнее будут во мне перемены, тем лучше. Друзья возликуют, враги — обделаются от страха.

Миру явился новый владыка. Не Недоносок, а Хуакумитла! Сухая Рука. Сухая Рука указала на Носача — и тот лежит мертвым в луже крови. Так пусть же теперь смеявшиеся над увечным владыкой подавятся своим смехом.

— Нужно захватить излучинцев, оставшихся у лодок на берегу, — обрисовал я задачу «штабистам».

— Их там двенадцать человек, — пробормотал Глыба, потирая гладкий подбородок. — Мои люди могут справиться.

— Всё не так просто. Мы должны не допустить, чтобы даже один из них смог удрать домой! И хорошо бы взять их живьем.

— Да как же мы это сделаем? Они у лодок прямо — легко удерут, если прижмет.

Дискуссия была в самом разгаре, когда в «штаб» пришел Ннака с водой. То есть, он пришел с парой служанок, которые тащили тяжелые горячие кувшины. Въехав в суть проблемы, горец тут же предложил вариант, который приняли за неимением лучшего.

— Но нам все-таки нужно больше людей. Кочи, сколько ты можешь вооружить своих людей до сумерек?

— Ну, человек десять точно.

— Отлично! Они пригодятся. Отдай распоряжение. И еще — пошли какого-нибудь паренька посмышленее к берегу Серой Воды — пусть наблюдает за гостями. А еще пошли кого-нибудь в храм за верховным жрецом — пусть спешно идет сюда.

Передав руководство предстоящей операцией Глыбе и Мясу, я, наконец, обратился к своим ранам. Служанки пришлись весьма кстати. Сначала я велел им тщательно отмыть собственные руки. Только после этого допустил к промывке своих ран на спине и ноге. Последняя была неглубокой, но кровоточила сильно. Пока одна женщина смывала грязь и кровь, вторая изо всех сил выжимала бинты (я как-то не подумал, что придется мокрыми тряпками обматываться). В итоге нога забинтовалась сносно, а вот на спине повязка не держалась — выходила какая-то фигня. Да и длины тряпок не хватало. В конце концов, мы сделали какую-то нашлепку из лоскутов и примотали ее веревкой: держалось на соплях, но хоть что-то.

Медработник прибыл почти сразу, как воины ушли на спецоперацию. Ецли-Ицла, конечно, оторопел от увиденного в зале и потребовал объяснений. Я вкратце обрисовал ситуацию, старательно выпячивая «помощь» Желтого Червяка.

— Нужно поговорить с людьми в зале (ну, не было в четланском слово «проповедь»!). Успокоить, но, прежде всего, объяснить, какое святотатство пытался совершить Иттануака. Распиши, какие за это его ждут муки в мире мертвых. И такие же ждут каждого, кто задумает подобное.

Жрец кивал, но сидел мрачный. Видно было, что ему хочется услышать историю недавних событий из чьих-то незаинтересованных уст. От моих подозрений его спасало только то, что я точно знал: Ецли-Ицла в заговоре не участвовал. Наконец, жрец решительно встал и прошел в зал. Я услышал его глухой медоточивый баритон, собиравший всех на молитву «во спасение владыки и явление божественного чуда». Вроде всё по плану. В «штабе» оставались только мы с Серым: служанок я отослал на кухню за ужином, ибо тело совершенно обессилело от стресса и кровопотери.

Старательно прислушивался к звукам за стеной. Ждал криков, ударов, но то ли не слышно было, то ли по всему Крылу царила вечерняя тишина. Никому за пределами дворца и дел не было до разыгравшихся здесь событий. Неведение томило. Хотелось вскочить и самому побежать к берегу, но так я только спугну излучинцев.

Ннака с военачальником ввалились в «штаб» вместе, запыхавшиеся, словно неслись сюда наперегонки. Я только впился зубами в холодную утятину, как эта гротескная парочка нарушила наш с Серым тет-а-тет. По лицам всё было ясно сразу: нас постиг успешный успех. Без сарказма.

— Володыко! — довольно прокричал возбужденный оцколи. — Как ты велел, так всё и сполнили! Всех пленили, никто не убёг, токма пару дерзких в запале поранили. Тяжко.

План «Перехват» был дюже изощренным и, к моему удивлению, воплотился по каждому пункту. Десяток стражей скрытно ушли к нижнему краю Крыла. Другой десяток, где люди Глыбы были вперемежку с людьми Кочи, по одному, по двое спускались открыто к реке, а потом затаивались за ближайшими хижинами. У Ннаки была кульминационная роль. Он подошел прямо к излучинцам и вручил им тушку свежеубиенного кем-то пекари. Мол, владыка дарит вам к ужину от щедрот своих. Потом гордо прошел мимо, сел на ближайшуюпустую лодку и поплыл вниз по реке — якобы по своим делам.

— Через какое-то времячко я возвертаюсь, — взахлеб рассказывал горец. — А вони уже кто у костра харчит, кто лодки свои хоронИт. Меня завидели, но я-то ужо им знакомец! Рукой махнули и харчат себе дальше. И, конечно, не приметили, что за левый борт моей лодки держатся десять могучих стражей владыки! А как приметить? Они ж в воде, токма носы торчат.

Ннака продолжал живописать спецоперацию в красках, наотрез отказываясь изложить итоги кратко. Когда его посудина поравнялась с лодками излучинцев, оцколи крикнул кодовую фразу (он настоял, чтобы сигналом стала фраза «Жрете, собаки?!»). Воины владыки тут же повыскакивали из воды да из-за хижин. Парочку излучинцев сразу положили носом в песок, а остальные даже до оружия дотянуться не успели. Хотя, некоторые всё равно попытались, в результате чего мои воины, бывшие на нерве, как и их владыка, непокорных гостей основательно потыкали. Связанных пленных уже притащили во дворец: проблема отсутствия тюрьмы уже пугала своей актуальностью.

— Ну вот, — облегченно вздохнул Глыба. — Хвала Золотому Змею, всё и закончилось.

— Что? Прости, Прекрасная Слеза, но я тебя расстрою… Всё только начинается.

— Как это?

— Мы захватим Излучное.

— Что?

— За что?

— Какими силами?

«Штаб» дружно подскочил на ноги и принялся засыпать меня вопросами. Я остановил их жестом руки и велел снова сесть.

— Отвечаю по пунктам. Мы захватим Излучное, глава которого выступил против своего владыки. Это открытый бунт, и здесь не должно быть недосказанности. Прийти и привести к покорности. А сил у нас хватит.

Глыба с сомнением покачал головой.

— Излучное, конечно, меньше Крыла, но не намного. Хоть всю стражу собери… А ведь я говорил тебе, владыка!

— А на кой тобе то Излучное? — просто спросил Ннака.

И я понял его. Горца интересовал исключительно прагматичный момент. Зачем нужно Излучное, какая с него польза, чтобы тратить на него силы, жизни?

— А на той, что оно стоит на Великой, Ннака. Собирает все сливки с бурной жизни на этой реке. А нас запирает здесь, в закрытой долине, вдали от общения, от торговых путей. А ведь это наше селение! Мы один народ! И должны быть вместе!

— Верно! — хлопнул Кочи ладонью по голой коленке.

Шлепок прозвучал, как команда. Я встал и двинулся в зал, «штаб» потянулся за мной. Ецли-Ицла уже завершил здесь свое выступление. Не знаю, насколько оно возымело успех, как-никак жрец и сам был полон сомнений. Народ толпился у стенок и косился на нас с подозрением.

— Ступайте домой! — сказал я собравшимся, так как излучинцев пленили, и пока всё было безопасно. — С рассветом всем следует прийти на площадь. Особенно вождям. А у кого нет больше вождей, — грозно глянул на Жуков и Рыб. — Чтобы были старейшие отцы семейств!

Медленно, но с облегчением четлане потянулись к выходу. Ускорялись с каждым шагом. Я хотел было заняться пленниками, но не прошло и десяти минут, как эти же люди ломились в ворота дворца снаружи и вопили:

— Нападение! На улицах целая толпа! Помоги, владыко!

Глыба зычно начал созывать стражу, я с Вапачиро ринулись наружу. Уже почти стемнело, но за пару мгновений стало ясно, что людям не привиделось со страху или с пьяных глаз. С восточной стороны, по дорожке от брода неслась настоящая толпа. Темной аморфной змеей она текла между хижин: десятки и десятки людей! Точное количество трудно определить. Кое-кто из них нес факелы, которые покрывали «змею» ядовито-желтыми язвами — и от этого зрелище смотрелось еще более зловещим.

Стражники выбегали наружу один за другим, Глыба шептал на ухо «укройся во дворце, владыка», жители Крыла чуть ли не в ноги валились мне, а я, зачарованный глядел на приближающуюся толпу. Просто не мог оторвать взгляд. Потому что впереди оравы с макой в руках, развевающейся гривой волос и оскаленной мордой лица бежал Черный Хвост.

Какое облегчение! Они пришли. Позже, чем я рассчитывал, но все-таки пришли.

Оглядел перепуганную братию — и нервный смех, прорвав все барьеры, вырвался наружу. Хотелось всплеснуть руками и закричать: «Не пугайтесь! Это моя лягушонка в коробчонке едет!». Но сдержался. Толпа проданных уже приблизилась ко дворцу, шагах в тридцати Хвост вздел руки и остановил свою ораву. Мой порученец с подозрением оглядывал народ перед дворцом.

«Сейчас еще поубивают друг друга с перепугу!» — заволновался я и чуть ли не побежал вперед. Черный Хвост кинулся ко мне навстречу.

— Владыка, ты в порядке? — с тревогой в голосе спросил он.

— Да-да, всё хорошо, — улыбнулся я самому близкому человеку в этом мире. — Мы справились.

Мнительный Хвост воспринял это как упрек в свой адрес.

— Я поспешил к тебе сразу, как получил весть! Сразу собрал людей, и мы всю дорогу бегом бежали!

— Да всё хорошо! — рассмеялся я. — Поверь, вы бежали не зря. Ты всех привел?

— Да, владыка! — радостно откликнулся Хвост. — Со мной пятьдесят два проданных. Девять черных, тридцать восемь зеленых и трое белых. Но я всё равно последним хотел повязки менять.

Повязки. Эту идею мы придумали вместе с Хвостом, когда только-только задумались над созданием «колхоза». Рабство у четлан — это совсем не то же самое, что рабство в каком-нибудь Древнем Риме. Проданный — это человек, который просто не может жить сам. Либо он остался без родни, либо родня сама от него отказалась (таким был Дерево У Воды — самый первый мой «колхозник»), либо у него нет средств к существованию. Последние нередко сами себя продавали. В одиночку в горах выжить сложно. Тебе никто не поможет, тебя никто не защитит. Жить можно только в общине, либо при сильном вожде. Поэтому проданные редко убегалиот хозяев. С другой стороны, с ними и не вели себя, как с рабами. Если хозяин даст рабу задачу и обеспечит его всем нужным для жизни — тот будет работать. В девяносто пяти случаях из ста. Конечно, всегда есть исключения. Если проданному есть куда бежать — он сбежит. Тут ничего не поделаешь. А вот свобода сама по себе тут никому не нужна. Убежишь в горы — и что? Колибрями питаться? До первого ягуара или гулящей ватаги оцколи? Кстати, в наш «колхоз» прибилось больше десятка этих самых оцколи! Сами! Сытое рабство им пришлось больше по вкусу, чем гордая и голодная свобода. Конечно, так мыслили не все, тут скорее прибивались отчаявшиеся.

Зато не нужно было никакой колючей проволоки, вышек с вертухаями и прочих кандалов. За почти полтора месяца работы «колхоза» случилось только четыре побега — я даже велел Хвосту особо не ловить беглецов. Но уж если поймал… Черные повязки захватили одного: бегун оголодал в горах, вернулся к лагерю и пытался украсть общие харчи. Вот его засекли до смерти. И я это одобрил.

Повязки! Да… Повязки появились в результате мозгового штурма. Раб четланский сильно отличается от раба античного, но не во всем. Общее то, что ему также наплевать на результат своего труда. Караулить его не надо, а вот стоять над душой, чтобы хорошо работал — необходимо. Ибо нет мотивации. Поэтому в четланских семьях обычно не держали больше одного проданного человека.

И мы начали думать над мотивацией. «Только комплексное применения метода кнута и пряника спасут империю от экономического коллапса!» — дурашливо вещал я. Я позволял себе такие вещи при Хвосте, ибо доверял ему, как себе. Такой не станет болтать на каждом углу про своего владыку. В общем, придумали мы три уровня «колхозника». И присвоили каждому уровню повязки разных цветов.

Каждый новичок получал наголовную повязку белого цвета (вернее, просто некрашеную). Ему полагались норма выработки и норма питания. Сделал больше — на тебе поварёшку сверху. Не выполнил норму — ешь полпорции. Это уже мотивация, но слабая. Зато, если Хвост видел, что проданный старается, умело работает, проявляет инициативу (на это я особо напирал) — он вручал тому зеленую повязку. Цвет ничего не символизировал, это просто был самый дешевый и доступный краситель. Зеленая повязка означала двойную порцию еды за ту же норму выработки! Зеленые первыми получали койко-места в строящихся бараках вместо временных шалашиков. И главное — зеленые могли шагнуть дальше — на уровень черных.

Черные повязки — это был рай на земле. Во-первых, они не работали. Не совсем, конечно. Черными непосредственно руководил сам Хвост. Они выполняли функции бригадиров. Следили за нормой выработки, распределяли еду, иногда ходили на охоту, работали в лагере. Черные могли ходить с оружием: топорами, копьями. Но самое главное — они получали все остатки приготовленной еды. Могли сами съесть или угостить по-своему желанию. И только черные (!) могли спать с женщинами. В «колхозе» таковых был семь штук на семь десятков мужиков. Они варили, мяли листья агавы, получая волокно. Я Хвосту наказал строго: никакого насилия! Но проданным бабам много не надо: можно было сговориться за лишнюю еду, за банальное покровительство. Вот за эту привилегию черные повязки готовы были рвать всех вокруг. А поскольку на этот уровень Хвост отбирал людей авторитетных — они держали «колхоз» крепко!

Неидеальная система. Больше похожая на дедовщину. Но в такой среде другая и не сработает. Главное, чтобы Черный Хвост не утратил над ней контроль. Важным рычагом его власти было то, что социальный лифт катался в обе стороны. И зарвавшийся черный за свои косяки вполне мог опуститься на самый низ. И там ему придется несладко!

По нашему плану, зеленых можно было набирать сколько угодно, а вот черных должно быть не больше десятка. Пока, как я понял, мой порученец признал достойными только девятерых.

Уже тогда я знал, что создаю эту систему не просто для мотивации работников, а для чего-то большего. Мне нужны были инициативные, авторитетные люди, не завязанные в родовых отношениях. Преданные лично мне. А когда Носач приплыл в Крыло — понял для чего!

— Черный Хвост, веди своих людей на площадь — говорить с ними буду!

Обернулся к Глыбе.

— Ну вот, Прекрасная Слеза — теперь у нас есть силы для похода!

Вернувшись в тронный зал, я позвал с собой Ецли-Ицлу, и мы пошли на площадь. Проданные стояли там нестройной толпой и смотрели на нас с тревогой и надеждой.

— Вы пришли защитить меня, — начал я. — И ваш владыка этого никогда не забудет! Знайте, каждому из вас я дарую шанс, который изменит вашу жизнь. Если вы пойдете со мной, то перестанете быть проданными, станете моими воинами и за службу свою получите землю. У каждого будет свой участок для дома и поля!

Несколько вдохов стояла недоуменная тишина, а затем толпа рабов взревела! Подобной практики у четлан не было, проданным потребовалось осмыслить условия сделки, но, осознав, они ликовали и готовы были на руках носить своего «императора».

Я поднял руку, требуя тишины. Хвост рявкнул властно, и толпа быстро угомонилась.

— Каждый из вас сможет доказать свою готовность перейти к новой жизни. Скоро мы отправимся в поход на непокорное селение. Если примете в нем участие, проявите мужество и послушание — я приму вас в Черное воинство под командованием мудрого и смелого Черного Хвоста!

Черное воинство — это у меня спонтанно вырвалось. По ассоциации с элитными повязками, да и другу хотелось польстить. Теперь его армия носит практически его имя. Мой порученец стоял рядом счастливый и совершенно охреневший, он тоже не ожидал подобных перемен в своей жизни.

— Я вас не неволю! Решайте сами: если не готовы воевать — вы можете вернуться к прежней работе. Тот же, кто решится — должен дать мне клятву перед богом. Богом, что влил в меня силы и помог сегодня спасти нашу державу от развала и гибели!

Кивнув Медработнику и новоиспеченному военачальнику, я повел их по желтой дороге к храму, «Черное воинство» шло следом. Втроем мы поднялись к наружному алтарю.

— Поднимайтесь по одному!

На лестницу решительно ступил смуглый бугай с покатыми плечами.

— Твое имя?

— Лапа Ягуара.

Подходящее имечко.

— Клянись Золотому Змею Земли, что будешь верно служить мне трудом и оружием, отдашь мне жизнь и смерть свою!

— Клянусь!

Верховный жрец освящал каждого, ритуальным ножом надрезал поклявшимся палец, и те проливали на алтарь несколько капель крови. Ецли-Ицла пребывал в смущении — обряд вёлся явно не по протоколу. Но такой уж день: сегодня я перемалываю всё. Свергаю вождей, превращаю рабов в воинов, реформирую религию. Кую горячее железо.

«Присяга» затянулась до глубокой ночи. Сорок восемь проданных решились изменить свою судьбу, и только четверо предпочли вернуться в «колхоз» и продолжить там свою работу. Я отозвал Хвоста в сторонку.

— Выбери из отказавшихся самого надежного — он продолжит твое дело по сбору агавы. Остальных разбей на пятерки, назначь командиров из черных повязок — их как раз девять человек. Выбери трех воинов — самых боевых и верных — и сделай их личной охраной. Они будут и помощниками, и порученцами, и последним резервом, если что.

Мой товарищ скупо кивнул. Своих людей он знал хорошо, так что справится быстро.

— Затем идите к старому оружейнику. У него хранятся оцкольские копья и много другого оружия из камня крови гор. Раздай его своим воинам. Также можешь забрать всё, что мы отняли у пленных излучнинцев. Если не хватит — пойдем в казну. Там было немного щитов, копий и топоров. К утру у тебя должно быть организованное и вооруженное войско.

— Да, владыка! — Черный Хвост был невероятно взволнован, дышал тяжело, но это было волнение радости, ожидание чего-то нового и великого.

Возможно, так оно и будет.

Черный Хвост увел свою ораву во тьму ночи, ошалевшего Медработника я отправил отдыхать, и вместе с Вапачиро, который всё это время неприметно отирался неподалеку, вернулся во дворец. В «штабе» всё еще сидели Глыба с Мясом.

— Утром мы проведем суд над предателями, а потом по реке отправимся в Излучное. Стража, люди Хвоста и небольшие отряды от родов.

— В Крыле нет столько лодок, — покачал головой генерал.

— Зато есть бревна. У берега лежат, сушатся. Утром Черное воинство свяжет из них плоты — всем места хватит, — не зря я заставил «колхозников» еще и лес валить!

— Ннака! — окликнул своего горца. — Сходи в хранилище, собери веревки, чтобы утром всё было готово. И подожди там: возможно, скоро Хвост придет за оружием.

Сонный Ннака что-то сонно пробурчал и поплелся выполнять поручение. Как-то незаметно для всех и себя самого он становился новым казначеем. Конечно, я мог его не посылать прямо сейчас, всё это можно было отложить до утра. Но мне захотелось остаться наедине с Глыбой. Точнее, с нами был еще Вапачиро, но Серый здесь выступал лишь в роли надежного щита.

— Прекрасная Слеза, ты ведь слышал, что Золотой Змей открыл мне всю правду о заговоре?

Генерал резко напрягся.

— Всё верно. О тебе он тоже мне сказал, — держится. Хорошо держится! — Более того, он мне заранее сказал, что ты не стал бы отдавать приказ убивать Носача, когда тот оскорбил твоего владыку. Я пожалел тебя и не позволил стать предателем. Я сделал всё сам.

Каменная броня моего военачальника треснула. Он, конечно, понимал, что всех заговорщиков слил Кочи. Но того, о чем Глыба думал перед моим поединком, никакой Кочи знать не мог. Психоанализ! Здесь это искусство сродни колдовству.

— Клянусь тебе, — глухо выговорил генерал, глядя мимо меня. — Я не знал, что они хотели тебя отравить.

— Знаю, — легко согласился я. — Тебе предложили вступить в совет при помешанном владыке. А про второй план говорить не стали, так как до конца тебе не верили. Знаю… Но ведь ты не сказал им нет!

Серый за моим плечом подобрался. Однако, Глыба дураком не был и сдержался. Дело не только в опасном наемнике, служившем мне. Он видел толпу проданных за моей спиной и понимал, что теперь я не завишу от его стражи.

— Прекрасная Слеза, я очень ценю и уважаю тебя. Ты многое сделал для меня и нашей державы. Но нельзя есть маис сразу с нескольких тарелок. Тебе придется выбрать одного господина, одну сторону. И убедить меня в этом. Не словами. Поступками. Чтобы в следующий раз я без малейшего сомнения ждал от тебя помощи и защиты. Иначе мне придется надеяться на других людей.

Пауза была долгой и тягостной.

— Я понял тебя, владыка, — ответил генерал, наконец. Вроде бы согласился, но прощения не просил.

— Отлично. И начни с того, что перестань называть стражников «мои воины». Это не твои, а мои воины. Ты же командуешь ими от моего имени.

Похоже, я перегнул палку. Глубокие глаза Глыбы вспыхнули, и эта вспышка была полна гнева.

— Я командую стражей почти столько, сколько ты живешь на свете. И это дело мне доверил еще твой отец, Сытый Орел.

«А не ты, малолетний Недоносок!» — именно таким было невысказанное продолжение фразы. Что ж, достаточно прозрачно. По счастью, у меня уже были мысли на этот счет. Я еще удивлю тебя, генерал!

— Я понял тебя, Прекрасная Слеза, — ответил Глыбе его же фразой.

Затем встал, намекая, что разговор окончен.

— Я хочу, чтобы ты выставил пост у реки. Если кто-то ночью попытается уплыть вниз по реке — предупредить излучнинцев — мы должны об этом хотя бы знать.

Генерал кивнул и вышел. Уже перевалило за полночь, а сон ушел, как будто и не было этого длинного, тяжелого и нервного дня. Маясь, я бродил из угла в угол, а потом приказал приводить ко мне по одному пленных. Родных Носача велел не трогать, а вот с остальными провел короткие беседы. Выяснил их имена, поговорил об их жизни в Излучном. Они все были обозлены и напуганы. Но я быстро понял, что большинство из молодых парней особой любви к Иттануаке не питали. Просто деловые отношения. Извел на них целый драгоценный лист бумаги, выписал имена и приметы тех, кто выглядел наиболее перспективно… Но это всё потом, после войны.

Сон сморил меня уже перед рассветом, я завалился прямо в «штабе». И, казалось, только преклонил голову, как Хвост с Ннакой уже бесцеремонно трясли меня.

— Беда, владыка! Тебя обокрали!

Я вскочил, слегка ошалевший со сна, схватился за «кирку» и испуганно закричал:

— Где? Кто?

Друзья еле уняли меня и усадили за стол. Всё тело нестерпимо болело от спанья на полу, раны ныли, голова не соображала.

— Ннака, говори по порядку.

— Дворец в бардаке, стража вся сгрудинилась у себя, — бушевал горец. — Ночью кто-то пробрался в хранилище. Всё валяется, мешки рассыпаны, горшки побиты…

— Что пропало?

— Не ведаю! Я-тко учетов не веду! — надулся Мясо.

— Никто не исчез из дворца?

После короткого шмона и обыска стало ясно, что пропала семья Мохечекаты: жена с двумя дочками, 12-летним сыном и родным племянником из рода Змея-Душителя, который воспитывался в доме Толстяка. Исчезли и оба помощника бывшего казначея. Чубатый оцколи за это время осмотрелся в хранилище. Толком понять ничего было нельзя: явно взяли что-то из еды и одежды, выгребли немало побрякушек. Из по-настоящему ценного — исчез мешочек с какао. А я его так и не попробовал!

Я метнулся к страже: те клялись и божились, что по реке ночью никто не уплывал.

— Значит, либо в Крыле у кого-то прячутся, либо в горы подались, — играя желваками, прорычал Хвост.

Плохо. Не то, что обокрали, а то, что пропал носитель крови владычного рода. Может стать знаменем для оппозиции. Которая у меня обязательно появится. Да кого я обманываю! Уже имеется!

«А может к лучшему? Пусть бегут? А то что бы я с мальчиком делал? Неужели поднялась рука прирезать?».

Ответа не было. И впрямь, хорошо, что сбежали — не надо решать. Отложенная проблема — это не всегда плохо.

— Черт с ними! Сейчас суд! — я двинулся на площадь.

Указания раздавал по дороге. Глыба послал людей доставить заговорщиков на площадь, Ннака собрал всех слуг дворца для большой уборки в хранилище, а сам занялся подсчетом убытков в казне. Черный Хвост собрал свое воинство для того, чтобы в срочном порядке вязать плоты из бревен.

— Только выдели мне две пятерки для охраны, — попросил я, когда командир уже почти рванул исполнять приказ. — Отбери ребят посолиднее!

Суд стал не очень веселым мероприятием. На площади собралась огромная толпа — наверное, больше тысячи человек. Никогда я еще не видел столько жителей Крыла одновременно. Даже страшновато стало: такая толпа сметет меня вместе с обоими моими «воинствами». Но, к счастью, это была всего лишь толпа. Инертная, безвольная. Людям просто хотелось поглазеть на небывалое. И я дал им зрелищ. Медработник, разобравшись в ситуации, довольно искренне и яростно проклял людей, поднявших руку на богоданного носителя власти. Я заявил, что таких подлых людей даже в жертву Змею приносить зазорно — и приговорил их к бескровной смерти. В большую яму положили труппы Носача с Толстяком, рядом скинули связанных заговорщиков. И засыпали. Я утешал себя тем, что такая смерть в разы менее мучительна, нежели у алтаря.

После казни я вышел в центр площади и грозно заявил Рыбам и Жукам, что у них не будет вождей, покуда я сам не выберу подходящие кандидатуры. Сами же избирать вождей они не имеют права. Вообще, мысль казалась мне на редкость удачной: как бы такую практику на все роды распространить? Затем велел каждому роду до обеда выставить по десять вооруженных мужчин для похода на Излучное. Народ ахнул и стал стремительно рассасываться.

— До полудня воины должны быть на берегу Серой Воды. Не стоит испытывать на себе гнев Золотого Змея Земли! И мой! — успел крикнуть вдогонку.

В целом, мне не так уж и нужны эти крестьяне. Я помнил прежний поход и то, насколько эти… ополченцы были полезны. Если всё пройдет так, как я задумал — мне хватит двух уже имеющихся отрядов. Но нужно повязать кровью все шесть родов Крыла. Чтобы потом мы все вместе отвечали за содеянное.

Во дворце меня ждала первая хорошая новость за сегодня: вернулась двадцатка стражей, посланных на ловлю разбойников. Разумеется, никакого нападения на деревню не было, Куакали всё выдумал. Со злой радостью я подумал о том, что лжец уже верно задохнулся под землей.

Выслушав доклад, я велел собрать всех стражей в тронном зале. Снять со всех постов и привести ко мне. Примерно через полчаса сорок хмурых здоровяков выстроились перед троном. Что говорить: не сильно у меня ладились с ними отношения. Теперь же, при виде вооруженных проданных, в груди у них кипело еще большее недовольство.

— Воины мои! — начал я, стараясь выглядеть максимально позитивным. — Опора и защита моего трона и власти Великого Змея! Настало время оценить вас по заслугам. Сегодня мы отправляемся в поход. Дабы вернуть к истинной власти владычного рода Излучное. И я хочу сказать вам заранее: после похода стража будет распущена.

Воины зароптали. Оттенки недовольства слышны были явно, но я рискнул потянуть паузу.

— Вместо стражи будет создано Золотое воинство. Каждый, кто войдет в него, будет получать от меня плату: едой, тканями и иными подарками. И каждому из вас я предложу вступить в это воинство!

Ропот сменился слитным ликующим ревом.

— А главой воинства я назначу великого и могучего предводителя — Прекрасную Слезу.

Очередной рев радости — стражи любили и уважали своего командира. Я выразительно посмотрел на Глыбу. Тот всё понял правильно: «я назначаю». Вздохнул и слегка улыбнулся краем рта. А потом кивнул. Надеюсь, искренне.

Значит, так и будет: два воинства, в меру конкурирующие друг с другом и завязанные на мне. И только на мне. Одни — элитные наемники за плату, другие — крестьяне вне родов, служащие за земельный надел. Самое ужасное — сейчас у меня не было ни того, ни другого, чтобы содержать даже эту неполную сотню. В качестве земли я думал отдать черным их же росчисти на горе, которые они освободили от агавы и деревьев. Плохая земля, неорошаемая, но зато целина. Надеюсь, после широкого внедрения удобрений, земельный вопрос станет менее острым. А насчет стражи — это мы с Ннакой еще обмозгуем. Сейчас она как таковую плату не получала. Воины находились на содержании дворца. Возможно, эти сильные, смелые, но не очень далекие парни решили, что плата станет им добавкой, но как бы не так! Теперь они будут содержать себя сами. Ну, разве что кроме оружия. Так что, может быть, Золотое воинство казне обойдется даже дешевле стражи.

«Но я подумаю об этом завтра, — оборвал бег собственных мыслей. — Пока на повестке дня только один вопрос: поход на Излучное. Если мы проиграем, то и думать не о чем — это крах. А, если победим — то у меня появится ряд новых возможностей».

К обеду «войска» начали подтягиваться к берегу. Хвост старательно дул в большую красивую раковину, которую мы нашли в дворцовом хранилище. Низкий гул плыл над Крылом, и я надеялся, что все правильно поймут этот звуковой сигнал. Роды выставили людей. Не все прислали прям десять человек, но, в целом, подчинились. Я оглядывал толпу: статных одоспешенных стражей со щитами, разношерстных «черных» с горящими глазами и нестройную толпу ополченцев, с такими же нестройными чувствами. Кто-то с интересом смотрел в будущее, а кто-то готов был обделаться прямо сейчас. Хотя бы, вооружены они были чуть получше, чем в прошлом походе на горцев — и на том спасибо!

Вообще, сравнивая сегодняшнюю ситуацию с прошлой, прости господи, войной, я был даже доволен собой. Мы решили оставить в Крыле десяток стражей и ополченцев рода Волосатого Человека — только на людей Кочи я сейчас мог положиться. Надеюсь, этих людей хватит для охраны пленников и обеспечения безопасности столицы. У меня же оставались три десятка стражей, почти полсотни проданных и более сорока ополченцев. Как-никак 120 человек! Целая армия (если не сравнивать с Бородинскими и другими подобными сражениями). Но сейчас я горд и таким результатом. Интересно, что на это сказал бы ехидный Червяк?

— Отплываем! — зычно крикнул я.

Рыба-карась, война началась.

Война начиналась долго и нудно. Мы плыли по течению, обозревая красоты моей Четландии… и всё. Но даже до этой стадии дойти оказалось непросто. Я в очередной раз убедился, что между «отдать приказ» и «исполнить приказ» лежит пропасть. Даже погрузить на лодки и плоты120 человек оказалось почти непосильной задачей. Будущие черные и золотые управились за полчаса, а вот стадо ополченцев толклось на месте, что твои тупые овцы, которых в этой Америке так не хватает. Они не понимали, куда идти, не могли равномерно рассредоточиться по плавсредствам, пихали и толкали друг друга. Я попросил Глыбу выделить им из своих начальника — какого-нибудь авторитетного стража. Помогло слабо, хотя, мужик искренне старался. В очередной раз подумалось мне, что без родовых воинов было бы только лучше.

…Караван из восьми лодок и шести длинных плотов растянулся на полкилометра, хотя, я всем строго наказал — держаться плотнее. Но между «отдать приказ» и «исполнить приказ»… Кто-то не справлялся, кто-то просто забил. Орать же на всю Серую Воду не хотелось.

Очень скоро долина вокруг реки усохла, скукожилась, к нам почти вплотную подступили горы, укутанные в «шубки» изумрудных лесов. А местами — сверкающие скалистой наготой. Где-то можно было найти небольшие пятачки ровного берега, но всё чаще базальты, граниты, известняки уходили прямо в серую воду. Видно было, что здесь река долгими тысячелетиями прогрызала себе путь сквозь непроходимые горы, стремясь воссоединиться с Великой.

Красиво было. Но уже через полчаса даже самая красивая красота наскучивает. Я подозвал Вапачиро и растянул на коленях прихваченный лоскут ткани.

— Серый, ты же бывал в Излучном? Опиши мне, как устроено село.

Телохранитель задумался.

— Он стоять в углу две реки. Реки сходиться вот так, — Вапачиро сложил руки так, чтобы они смыкались чуть меньше, чем под прямым углом. — Излучное на север Серая Вода. Домик стоять вдоль Великая… Между река и горы. Горы сначала отступать от река, но чем север, тем ближе. Узок место. Берег Серая Вода гнилой. Там густо тростник, густо мангра. Плохой место — там всё больше безрод жить.

Воин сделал перерыв, собираясь с мыслями. Ему очень сильно не хватало языковой практики, надо будет парня активнее натаскивать.

— Берег Великая разный. Там… камень, камень. А чуть север — песок. Хороший берег. Много лодка, много торг. Гости. Я там. По берег домик стоять… высоко… палка-палка. Много.

— На сваях? — догадался я.

Вапачиро пожал плечами. Он не знал такого слова.

— Великая много-много вода, такая домик не тонуть, — пояснил он как мог. — Дальше от берег обычно глина-домик. Там жить род Иттануака. Там стоять большой дом Иттануака. Высоко место.

— Высокое? — насторожился я. — Там платформа есть?

Мне совсем не улыбалось посылать своё горе-войско на штурм укреплений. Увы, Вапачиро этого слова тоже не знал. С помощью жестов разобрались, что там просто небольшая возвышенность.

— Стена есть, — добавил наемник между делом.

Я выпучил глаза. О крепостных стенах в этих поселениях я ничего не слышал.

— Высокая? — уточнил я.

Вапачиро показал на себе: чуть выше пупа. Фух! Банальный глинобитный забор. Снесем!

— Дальше север от гора до Великая — овраг. Камень, остро, круто. Там ручей течь. По овраг есть мостик. И еще, и еще. За овраг жить еще род. И много поля.

Пока мой охранник живописал красоты Излучного, я набрасывал план-схему на лоскуте ткани. Закончив, сунул под нос Вапачиро.

— Похоже?

Южанин тупо уставился на переплетенье линий.

— Что это?

И следующий час пути был скрашен объяснением того, что такое карта и какие бывают условные обозначения. Что две узкие полоски — это Серая Вода, две широкие — Великая. Галочки обозначают горы, а точки — домики. Вот овраг, а вот мостики через него. Серый изумлялся, как ребенок; силился впитать в себя новые абстракции. У него даже немного получалось. Он пытался сориентировать карту по солнцу, но стоило мне ее повернуть — тут же начинал путаться. Для меня север наверху почти такая же интуитивная истина, как верх и низ в реальной жизни, для индейца же — такого правило не было вовсе. Север на карте должен быть там же, где и в жизни. Не плыви мы на войну, я бы с удовольствием изучил этот феномен. Но увы… До лучших времен.

Вечерело. Я расшевелил проданных с шестами на своем плоту и велел им приналечь. Стражи на трофейных и крыловских лодках сильно ушли вперед. Наконец, подтянувшись на расстояние крика, я стал выкликать Глыбу и велел ему искать ближайшее удобное место для ночлега.

— До Излучного не так уж и далеко. Нет смысла идти на него ночью, уставшими. Нападать будем утром, после отдыха.

На самом деле, отдых был крайне необходим мне. Глаза слипались после прошлой бессонной ночи; особенно, когда сидишь и ничего не делаешь. К тому же, жутко болела нога. По счастью, хоть прокол в спине оказался пустяковым. Он тоже саднил нещадно, но, на фоне ножных страданий, дырку в загривке я почти не ощущал.

На поиск места и «парковку» ушел еще час. Когда мы, наконец, выгрузились, я велел всем собраться в кучку. Так сказать, на вечернюю планерку.

— Воины мои! — начал я звонко, но не слишком громко (по реке звуки расходятся очень далеко). — Завтра вас ждет бой. Я скажу вам больше: завтра вас ждет победа! Мы обязательно победим, потому что наше дело правое. Мы восстанавливаем истинную власть, которая была попрана нечестивым Иттануакой Носачом. И, самое главное — с нами Золотой Змей Земли, в могуществе которого вы уже все убедились!

Это была эмоциональная часть, а теперь перейдем к фактам.

— Излучное обречено. У них нет имачаты, их лучшие воины уже томятся в плену. Мы нападем утром, нежданно! Они просто не успеют собраться для отпора. Помните это, когда пойдете в бой. Но еще крепче помните! — сделал паузу для акцента. — Что перед вами завтра будут не враги. Это ваши братья четлане. Которых нечестивый Носач увел с пути истинного. Мы не покоряем их, но возвращаем в нашу общую семью. Поэтому! — тут я все-таки крикнул. — Старайтесь не убивать! Всем, кого встретите, сообщайте: что вы воины владыки. И велите сидеть дома — там будет безопасно. Если видите людей с оружием — сначала велите им разоружиться. Все, кто сложат оружие — будут прощены. Просто отбирайте оружие и не трогайте. Если же они нападают — давайте отпор. При возможности, берите в плен. Всем понятно?

Великое воинство загудело: типа, да что тут непонятного. Но я повторил правила, отшлифованные в моей голове за часы плавания, еще раз. И еще.

— Последний мой указ: никого не грабить до конца боя. Помните: кто пошел грабить — тот бросил в бою своих товарищей. Знайте: каждый получит добычу из закромов Носача. Каждый! Кто будет храбр и послушен. Но, если кто пойдет грабить сам — накормит своей кровью Великого Змея! Всей своей кровью!

Снова гул. Я старался не слышать в нем ропот недовольства. Повторять не стал: такими угрозами не сыпят, как горохом. Ими бьют один раз. Распустив войско на отдых, я собрал обновленный «штаб»: Глыбу, Хвоста и Тихого Ветра, стража, что возглавил ополчения (их там всех подбирают по самым романтическим именам, интересно?). Сбоку пристроился шаманыш, которого Медработник послал для духовного окормления войска. Я было заартачился, но молодой жрец был силен не только в молитвах, но и лечении: умело прогонял духов болезней, а также обматывал раны целебными листьями и мазями. «Пригодится», — решил я.

Предполагалось, что сейчас мы обсудим планы на бой… Но я просто валился с ног. Велел только не разжигать костров и выставить стражу. И добавил:

— Умоляю! Поговорите с людьми насчет моих слов. Нельзя убивать и грабить излучнинцев. Если займем селение относительно мирно — мы все станем сильнее и богаче. Если же прольем большую кровь, то все, кто живут на Великой, станут нам врагами.

Предводители кивнули. Теперь им яснее стал смысл моих приказов, прямо скажем, чуждых для философии варварского воина (а других в моем воинстве не водилось). Надеюсь, вобьют хоть что-то в головы бойцов. Я же, мобилизовал последние силы, замотался в плащ и моментально заснул мертвым сном. Под охраной двужильного Вапачиро.

И снова разбудили, едва только голову преклонил. Правда, на этот раз только показалось: поспал я знатно. Небеса серели, с реки несло стылостью — осень как-никак. Хоть и субтропическая. «Штаб» уже замер в ожидании — я вдруг понял, что они ждут от меня какого-то чуда. Ладно, Черный Хвост — тот всегда был таким. Но Глыба с Тихим Ветром! Что ж… это было приятно. Я вдруг понял, что действительно командую в этом походе.

Сел. Протер глаза. Плюнув на утренний туалет, достал тряпку с планом Излучного и начал разъяснять диспозицию. Нет. Сначала разъяснял им, что такое карта. Всё было, как вчера с Вапачиро, только еще дольше, муторнее: кто-то вечно чего-то не понимал.

Вот как тут прогрессорствовать?

— Выступаем в том же порядке, что шли вчера: впереди стража на лодках, следом остальные — на плотах. Когда подойдем к устью Серой Воды, ты, Прекрасная Слеза, продолжаешь идти дальше. Не шумя, но и особо не таясь. А плоты прячем в тростниках. Предельно тихо и незаметно! Высматриваем удобный берег для высадки, но никуда не идем. Стража выходит на Великую, — я водил палочкой по карте. — И поворачивает направо. Добираетесь до песчаного берега и тихо атакуете. Ваша задача: захватить и удерживать все лодки, чтобы никто не ушел. Как только вы сходите на берег — сразу подаете сигнал.

Я передал дивную раковину Глыбе.

— Громко, изо всех сил! Хвост, Ветер, как только мы слышим звук раковины — сразу идем в атаку. Проданных надо растянуть широкой линией, которая должна плавно двигаться на север. Как гребень — никого не пропуская. А ополченцы плотной группой идут прямо к дому Носача. Поймайте кого-нибудь местного, чтобы показал дорогу. Захват этого дома — и есть наша главная задача.

Я долго думал, кого посылать на «острие атаки». Логичнее были бы «черные», но меня смущало то, что ополчение совершенно неуправляемо. Если их растянуть в линию, убрать с поля зрения командира — одна половина начнет грабить, другая — отсиживаться в кустах. Так что родовичи пойдут именно плотной группой: все под присмотром, никто не сбежит.

— И еще важно! Вот полотнище с Золотым Змеем, — я развернул ткань, которую вчера наспех разрисовали во дворце. — Мы примотаем его к длинному шесту. Когда начнется атака, я с охраной постараюсь занять самое высокое место. Вам следует время от времени оглядываться и смотреть на него. Если где-то в селении возникнет ожесточенное сопротивление, где-то наши воины будут не справляться, то дракон будет наклонен именно туда. Если видите это, и у вас ситуация спокойна — сразу спешите на помощь!

Командиры кивнули. Тут не карта — тут всё понятно. Ну, а я под благовидным предлогом ввел в своем войске боевое знамя. Разумеется, с желтым червяком — куда тут денешься. И да — я совершенно не собирался идти в атаку впереди всех. На белом коне, с шашкой наголо. Нет, нет и нет! Позавчера я нарисковался на годы вперед! И в герои не записывался. Я, знаете, в другой очереди стою.

В императорской.

Погрузка на этот раз прошла гораздо быстрее — оказывается, просто во всем нужна тренировка. В горах стоял туман. Не плотный, а словно легкая дымка. Идеальный для внезапного нападения: с берега толком не рассмотреть, а мы по дороге не потеряемся. «Боги помогают нам», — вертелось у меня на языке. И сглазил! Перед Великой туман исчез: его сдул несильный, но стабильный северный ветер, который свистел в «трубе» речной долины. Пришлось начинать без «божьего прикрытия».

Глыба ушел вперед, а плоты зарылись в тростники. И застряли там напрочь! Гладко было на бумаге, да забыли про коряги. Я помню, как в оригинале, но мне всё испортили коряги! Топкий мангровый берег — это не абстрактные тростинки, которые легко пропустят корявые плоты. Из-за коряг мой флот застрял напрочь! Берег был близко, но до него не доплыть.

— Сука, — выдохнул я.

Глыба уже наверняка подходил к месту высадки, вот-вот загудит раковина, а мы были не готовы к атаке! В отчаянии я плюхнулся в воду. Показалось не очень глубоко, но илистое дно начало засасывать мои ноги — и вот уже я в воде по шейку. А я — один из самых рослых индейцев в окрестной вселенной!

— Привязывайте плоты к ближайшим корягам, — театральным шепотом начал я раздавать команды. — И в воду! Только с оружием! Тихо-тихо идем к берегу и там накапливаемся.

Не успели мы накопиться. Я сам еще перелезал через очередной витиеватый мангровый корень, как в ухо впился вой какого-то зверя. Да это же раковина!

— Бегом! На берег! — уже не таясь, заорал я и захлюпал по тинистым заводям.

Мы продирались сквозь сырой подлесок, который, по счастью, рос совсем узкой полосой. «Джунгли» резко закончились, и наш отряд вывалилсяна окраину Излучного. Мокрые, грязные, покрытые слоем ила и тины, с налипшими листьями, водорослями — мы были самым страшным войском на Земле.

Передо мной стояли какие-то ветхие хижины, несколько глиняных домов, клочки огородов, заборчики — это была непонятная чехарда строений, кустов, деревьев. Никаких дорог, никаких направлений — хаос, понятный только тем, кто здесь вырос. Я не понимал, куда вести людей. Вообще не понимал, что делать дальше, как руководить сражением?!

По счастью, от «императора» ничего и не ждали. Он свои мудрые приказы уже отдал: «Die erste Kolonne marschiert… die zweite Kolonne marschiert…». Теперь наступало время работать простой пехоте. Тихий Ветер вскочил на кочку, размахивая над головой здоровенной макой — собирал своё стадо. Черный Хвост хватал выползающих из кустов командиров пятерок и махал руками: ты ведешь своих налево, ты — направо. Где-то за заборами исступленно завизжали женские голоса.

— Кто первым захватит живого пленника — тому ничего не будет! — весело крикнул Ветер и легкой трусцой повел ополченцев на север, прямо через огороды и заборы.

Как же это приятно, когда что-то тобой запущенное, движется само! И не по инерции, а толкаемое другими людьми.

«Что ж, пора и мне заняться исполнением своей героической роли», — хмыкнул я.

При мне остались только Вапачиро, да два совсем юных ополченца, которых было жалко отправлять в бой — и я оставил мальчишек при себе, флагом махать. Мы двинулись в «кильватерной струе» отряда Тихого Ветра — это показалось мне самым безопасным вариантом. Подошли к тихому домику, где можно было забраться на крышу с пристроенной печи. Я огляделся сверху: Излучное напоминало просыпающийся птичий базар. Отдельные вопли постепенно сливались во всеобщий гвалт. Везде шло какое-то мельтешение, возня, но понять что-либо было невозможно. Мысленные представления о битве снова не выдержали столкновения с реальностью. Я понятия не имел, куда надо махать флагом. Да и надо ли? Единственное, что было видно: отряд Тихого Ветра, который упругой каплей ртути целеустремленно шел к дому имачаты. Дом, вернее, целая усадьба с несколькими строениями, укутанными глинобитной стеной, тоже хорошо просматривалась. Там-то всё и решится.

Увы, эпичного штурма я не увидел. Потому что заметил подозрительное движение совсем неподалеку. Группка местных стремительно бежала прочь от шума битвы кустами и огородами. Кто, сколько — это было трудно разобрать, но на пути у беглецов моих воинов уже не было. Только мы. Когда излучнинцы выскочили на открытое место, азарт захватил меня настолько, что я заорал:

— Хватай их! — и сиганул с невысокой крыши прямо на грядку.

Боль в раненой ноге раскаленной иглой прошила меня насквозь! Заорав от боли, я повалился набок и схватился за грязные бинты. Местные оторопели: за пару мгновений перед ними промелькнула череда самых разных событий. Наконец, они догадались, что в десятке шагов от них развалился бессильный враг, и глаза излучнинцев алчно вспыхнули. Смуглые руки потянулись за оружием. Их было шестеро — теперь я смог сосчитать.

— Не сметь! — юный знаменосец подскочил на защиту правителя. — Перед вами владыка! На колени!

Он отчаянно размахивал змеевой тряпкой на длинном шесте, стараясь держать врагов на расстоянии. И вдруг тряпка шлепнулась в траву. И на нее же осел мальчишка, которого я так хотел уберечь от боя. Руки его выпустили шест и пытались ухватиться за древко дротика, который торчал из правой стороны груди.

Не получалось. Руки не хотели слушаться.

А излучинцы шли к нам.

Я не знаю, что задержало его тогда. Такого быстрого и всемогущего. Но Вапачиро не успел прийти на помощь знаменосцу. Лишь, когда паренек осел на землю, пуская изо рта кровавую пену, а враги нацелили оружие на меня, наемник серой молнией пронесся мимо нас: крушить и ломать.

— Не убивай! — только и успел крикнуть я, стискивая зубы от боли, потому что пытался подползти к раненому.

Тот еще был жив. Но ненадолго. Парень тяжело дышал, вернее, пытался дышать, судорожно втягивая воздух, дергаясь в спазмах. Его пробитое легкое заливалось кровью, а в плевральную полость входил воздух. И ничего не сделать.

Я держал подрагивающую голову и с тоской смотрел, как ловко Вапачиро раскидывает врагов. Излучинцы не сразу поняли, с кем столкнулись. Нелепо набегали на южанина, тыкали в него своим оружием. А тот, легко уходил с линии атаки, каждый раз вставая так, что против него было не больше двух противников, и те перекрывали остальную четверку. Одного Серый все-таки покалечил. Но потом сдержался и просто валил врагов на землю: кого с болезненным вывихом, кого вообще без сознания. Он как раз упаковывал четвертого, когда последние двое осознали масштаб трагедии и зайцами ринулись в кусты.

Мой знаменосец был уже мертв. Я не заметил, когда остановилось его сердце. Вынул из груди дротик, сунул его второму пареньку, робко стоявшему сзади, аккуратно сложил мертвецу руки, потом, шипя от боли в ноге, ухватился за знамя. Второй ополченец неуверенно потянулся за шестом, но я покачал головой: нет уж, сам. Втроем мы двинулись на эпицентр шума: «великая битва за село Излучное» была в самом разгаре. Я с трудом мог наступать на левую ногу, так что знамя для меня стало посохом. Так, ковыляя, мы и добрались до эпицентра «веселья». К этому времени всё уже почти закончилось. Пришлось довольствоваться пересказом.

Как и ожидалось, вся возня случилась в усадьбе Носача. Стражи заняли свой пляж, выволокли все лодки и стали их усиленно сторожить. Отбить флот никто даже не пытался, так что бойцы заскучали. В этом время небольшие отряды проданных увязли в лабиринтах тропок между хижинами сельчан. В паре мест особо ретивые мужики на них кидались, но пятерки Хвоста оперативно приходили друг другу на помощь. Без всяких дурацких маханий флагом.

А вот ополченцы вырвались вперед. Ветер уверенно вел их к усадьбе имачаты. Сначала дорогу указывал перепуганный мужичонка, взятый в плен. А потом и так стало видно. Только дело в том, что пока дошли, времени прошло немало, слух о нападении разошелся широко. Так что те, кто готов был бороться — стянулись к сердцу Излучного. И против двух почти полных двадцаток Тихого Ветра встали чуть более двадцати защитников «цитадели». Только, в отличие от разношерстных ополченцев, здесь собрались самые сильные и отчаянные бойцы, готовые и убивать, и умирать. Половина из них перекрыла щитами проход, а вторая бегала вдоль стен и тыкала копьями в каждого, кто пытался через них перелезть. Кстати, Вапачиро сильно преуменьшил высоту забора усадьбы: многим тот доходил до плеч.

Ветер ярился, но не смог заставить своих людей кинуться на решительный штурм. Пытался сам сработать живым тараном, но копье проткнуло ему плечо и пришлось отступить. Две толпы сгрудились друг напротив друга на расстоянии копейного выпада и увлеченно тыкали друг друга, пытаясь подловить на ошибке. Воинов владыки было намного больше, но почти у всех излучинцев, перекрывших проход, были щиты. Добротные, явно не четланской работы. И это давало защитникам преимущество. Уже не одного ополченца уводили (или даже уносили) в сторону с тяжелыми ранами. Ситуация патовая, но мои герои стремительно теряли боевой дух.

Тут-то помог генерал Глыба. Его воины откровенно скучали, охраняя никому не нужные лодки. Золотой дракон на палке никуда не махал, да и не видно было этого дракона. А в глубине селения шел какой-то нездоровый боевой шум. У генерала на такие вещи ухо обострённо реагировало. Маялся он, маялся, но решил все-таки отрядить две пятерки: чтобы пошли и посмотрели, что там происходит. Если всё нормально и спокойно — воины получили указание найти меня и выбить (!) новый приказ для стражи.

Но возле усадьбы Носача не были ни нормально, ни спокойно. По счастью, у шести стражников оказались с собой атлатли. Они скомандовали ополченцам «пригнись, пацаны!» — и принялись утыкивать красивые щиты излучнинцев дротиками. Те зажались в кучку, кто-то стал зажимать свежие раны, а в это самое время к усадьбе вышел Черный Хвост с личным эскортом. Быстро сориентировавшись, он обогнул изгородь и стремительно штурманул ее с задней стороны (сказались наши долгие беседы про тактику и всё такое прочее). Защитники не смогли остановить маленькую, но энергичную группупроданных. В итоге, отряд, удерживавший проход зажали с двух сторон, и последние излучнинцы сдались. А совсем скоро туда доковыляло и мое величество. С флагом.

Знамя установили на крыше самого высокого дома, а выживший знаменосец стоял наверху и созывал всех к общему месту сбора.

— Сюда! Сюда! — орал паренек надсадно.

На берег отправили гонца, я велел Глыбе оставить пятерку воинов для охраны лодок, а с остальными силами двигаться в усадьбу. Пока остатки собирались, изучил усадьбу. Хозпостройки ломились от богатств, но богатства все такие простенькие: продукты, инструменты, сырье. Главный дом был обширным: не мой дворец, конечно, но изобилие комнат было таким, что можно запутаться. Мы с Серым заглядывали в одну за другой, оценивая богатство убранства. Редкие люди (слуги? члены рода?) жались при виде нас к стенкам. Но в одном помещении мы таки встретили отпор. Молодая женщина сидела у постели, на которой постанывала старуха. Сиделка что-то тихо приговаривала, однако оглянулась на звуки, заметила нас — и лицо ее, в целом приятное, исказилось от ненависти.

— Убийцы! — закричала она и схватилась за кривой черный нож, лежавший неподалеку.

— Погоди-ка! — озарило меня. — Да уж не моя ли ты невеста?

Девушка (какая ж теперь она женщина, раз невеста!) бросила стремительный взгляд на мою правую руку и всё поняла. Охнула и испуганно прикрыла рот свободной ладошкой.

— Твой отец мертв, — сухо бросил я. — А вот брат еще живой… А это кто?

— Моя матушка, — бесцветно ответила моя «невеста» и постаралась прикрыть телом старуху.

— Ты это… присматривай за ней сама, — буркнул я. — Скоро некому будет. Если что: говори всем, что я велел. Чтоб не препятствовали.

Слово такое казенное — даже на четланском. Я смутился и нырнул обратно в коридор. Во дворе с Глыбой, Хвостом и Ветром подвели дебет с кредитом. Они отчитались, что в «боях за Излучное» погибли трое: один ополченец и двое проданных («Четверо», — поправил я севшим голосом). Раненые наоборот преобладали среди людей Тихого Ветра — девятеро из тринадцати. Сильно их потыкали возле усадьбы Носача. Наши же, в свою очередь, убили человек семь-восемь, стараясь сдерживать свою агрессию. Более трех десятков, не сложивших оружие, взяли в плен. Я велел всю эту братию пока запихать в загон для птицы.

— А с утками что делать? — озадачился Черный Хвост.

— Пускайте под нож — пировать сегодня будем, — небрежно бросил я.

Ополченцам велел заняться всеми ранеными, страже — охранять усадьбу и лодки на берегу. А вот всех здоровых людей Хвоста взял с собой. Из копий, дубинок и щитов они соорудили мне импровизированные носилки. Сидеть было неудобно, зато смотрелось грозно, брутально. Четверо крупных черных легко подхватили меня на плечи, остальные окружили плотной толпой — и мы пошли гулять. Через каждый сотню шагов я велел останавливаться и кричал:

— Я — Хуакумитла! Я — Сухоруков! Я владыка Крыла, избранник Золотого Змея Земли. Ваш владыка! Повелеваю всем вождям, всем старейшинам явиться к дому изменника-Иттануаки. Те, кто не явятся — тоже станут изменниками.

Вот так. Думаю, попрятавшиеся по кустам и хижинам люди, донесут своим местечковым предводителям — и те придут на поклон. Надо здесь жизнь обустраивать.

Мы неспешно обходили сумбурно устроенное селение, петляя по извилистым тропкам, как вдруг из-за одного забора выскочил какой-то мужичок — и бросился прямо к моим носилкам! Несмотря, на почти три десятка проданных!

— Владыка! — заголосил неизвестный, повиснув на плечах хмурых охранников. — Пощади! Смилуйся и дозволь припасть к твоим стопам!

Это было так необычно. Все местные хмуро отсиживаются по хижинам, если вообще не свалили в леса и горы. А этот рвется… стопы мои целовать. Я махнул рукой. Излучнинец на самом деле рванулся было к моим ногам, но Вапачиро незаметным движением погасил весь его пыл.

— Дождались тебя, избавитель! — с надрывом в голосе заголосил мужичок.

— Кто такой? — нейтрально спросил я, не зная, как реагировать на чудика: хмуриться или улыбаться.

— Мацихатла, владыка! — радостно затараторил тот. — Я безрод, здесь, в Излучном, совсем недавно. Никакой жизни не было мне при Носаче! Одно слово — предатель! Верно ты, владыка, кричал!..

Я кивнул, одновременно требуя тишины. Мацихатла понял знак превратно.

— Молю тебя, государь, прими меня к себе на службу! Я ж тут уже всё узнал-провызнал! Укажу, куда следует, провожу, куда нужно, любую работу сделаю!

Ну, не знаю… Если вот так непристойно в ногах какой-нибудь старейшина валялся — я бы повелся. А что мне толку с безрода?

Маци… как-его-тамочень точно прочитал мои мысли по выражению лица и потянулся ко мне с пугающей страстью.

— Дозволь шепнуть на ушко, владыка, — забормотал он театральным шепотом. — Скажу тайну!

Тайны мы любим! Я кивнул Серому.

— Знаю я, где Носач-предатель схрон со своими богатствами держит!

— Ты?! — изумился я. — Простой безрод?

— Вот потому и знаю, — совсем не обиделся мужичок. — Я и крова не имею тут. В кустах густых на окраине порой сплю. Вот и видел, как люди Носача несли тяжелые корзины в тайное место.

— Куда?

Безрод слегка отодвинулся и хитро улыбнулся, в один миг превратившись в совершенно другого человека.

— Всё расскажу, ничего не утаю, владыка! Только прими меня к себе!

— Ляд с тобой! Будешь служить при дворе владыки порученцем. Если, конечно, не врешь мне здесь внаглую!

— Как можно! Точно говорю: надо пройти на север за ручей и идти вдоль него, пока горы не начнутся. Там место есть узкое, за ним уступ крутой. Вот на него надо подняться и идти вдоль серой скалы. Как раз там, за кустами схрон и есть.

— Ну, хорошо. Освободимся от важных дел, покажешь моим воинам, куда идти.

Мацихатла выпучил на меня глаза, словно, услышал нечто ужасное.

— Владыка! Да ты что?! Ты же своим грозным воинством половину Излучного по горам разогнал. А если уж я, безрод непутевый, про то место знаю, неужели, думаешь, других таких нет? Носач мертв, богатства вроде как ничьи… куда знающие люди пойдут?

— Вот же блин, — выругался я.

И скомандовал проданным выдвигаться. Мы уже находились возле ручья, и безрод быстро довел нас до ближайшего мостика. Пара сотен шагов вдоль каменистого овражка — и домики закончились. Только узкие лоскутки полей и огородов, да густые кусты. Сухие и колючие. Мацихатла вел нас уверенно, прыгая с камня на камень. Овраг справа и отвесная скала слева потихоньку сужали долину. Потом перед нами вырос крутой подъем — практически стена — на который с разбегу не забежать. Скала после него уходила влево, открывая широкую неровную ложбину. Наш проводник двинулся за уходящей горой и, наконец, уверенно ткнул пальцем в колючие кусты.

— Где-то там.

— Что значит «где-то»?

— Я за ними шел, но близко подходить побоялся. Люди Носача зашли в кусты с вещами, а вышли налегке. Значит, схрон там.

И мы полезли. Было очень тесно, пролезть смогли человек пять: я с Мацихатлой, да Хвост с парой командиров. Пихаясь и толкаясь, мы принялись искать тайник. Перекопов видно не было, ни свежих, ни старых. Только валуны, да голые скалы.

— Ну, следы точно есть! — сокрушенно рассуждал один из проданных. — Тут люди были, всего дня три назад.

И он задумчиво облокотился на один из камней. Тот, видимо, не согласный быть подпоркой для какого-то четланина, качнулся, стряхивая воина, и вернулся в исходное положение.

— Это чего такое?

Я подошел поближе. Валун был здоровенный, даже не валун, а острый скол, упавший некогда с горы. Выше меня и килограммов на четыреста весом! Я толкнул его здоровой рукой — и камень качнулся! Внимательно осмотрел валун: похоже, что кривизна обломка и скалы сложились в уникальный пазл: каменюка опирался всего на пару точек, а основной вес находился выше условной срединной оси.

— Ну-ка, ребята, толкните-ка камень от меня, — скомандовал я черным.

Те пристроились, как смогли, и на глухое «и-ррраз!» даванули валун. Тот приподнялся, завис на пару вдохов, а потом завалился на дальнюю сторону.

— Сим-Сим, откройся, — пробормотал я.

Обломок скалы прикрывал узкую щель, образованную двумя пластами разных горных пород, которую когда-то промыл водный поток. Прямо у входа лежала связка факелов: полный сервис. Хвост запалил их и полез первым. Узкий лаз — практически шкуродер — забирал вверх и влево. Дно уже было засыпано замлей, и даже подобие ступенек кто-то сделал — так что никто из нас ноги не переломал. А затем щель начала плавно расширяться и…

— Обалдеть! — выдохнул командир Черного воинства.

Я подвинул его — и обалдел. Вот почему в усадьбе у Носача только мешки с едой да тряпки лежали. Вся «вкуснота» находилась тут. Преимущественно «импорт»: разный поделочный камень, перья эти дурацкие, что так любят местные, несколько десятков голов соли, целая россыпь красивых разнокалиберных морских раковин, узорчатые пластины из золота и меди, ярко раскрашенные барабаны, щиты, куски какой-то, видимо, редкой древесины и прочая-прочая. Два мешка особенно привлекли мое внимание — там лежали зерна какашут. Два мешка какао! Не мешочка, как было у меня (до кражи века), а больших мешка чуть ниже пояса!

Носач в чем-то был побогаче меня. Вот что значит жить на торговом пути.

— Хвост, выстраивай людей в цепочку, и начинайте выносить всё наружу. Я с одной пятеркой вернусь в усадьбу и пришлю сюда всех свободных людей.

…В доме Носача пока было тихо. Я провел тут больше часа, мои добытчики еще не подошли, зато у ворот боязливо топтались около десятка стариков.

Старейшин и вождей ввели на подворье. Я встретил их, сидя на высоком чурбаке: щит скрывал увечную руку, боевая кирка лежала на коленях. Матерчатый панцирь, украшенное оплечье, «павлиний» шлем с кучей перьев — и грозный взгляд. За спиной — боевой стяг с золотым драконом, а вокруг — стража во всеоружии. Излучнинская элита готова была пасть в ноги и целовать сандалии.

Нормально!

Я кивнул шаманышу, и тот ввел высокое собрание в курс дела: какое кощунство сотворил Носач-Иттануака в Крыле, и что я с ним за это сделал. Молодой жрец особенно напирал на то, что мятежного вождя поработила Утренняя Звезда, и тот стал служить Чужому… что бы это ни значило. Ко мне же во всей своей красе явился Желтый Червяк, раскрыл планы врагов и дал силы, чтобы их покарать.

Народ впечатлился.

— Один Золотой Змей Земли. Один владыка. Один народ, — переврал я чужую цитату и пронзил грозными очами каждого. — Наша сила в единстве. Больше никто не будет жить сам по себе. Но и никто не будет забыт и обижен. Запомните это. Сейчас я лично беру под управление Излучное, а затем назначу вождей в каждый род, выбрав самых достойных. Возвращайтесь домой и передайте сородичам: никаких убийств и грабежей не будет. Пусть не боятся и занимаются своими обычными делами. Нас ждет мирная и счастливая жизнь!

Запыхавшийся стражник ворвался на подворье.

— Владыка! Там, на реке стоит огромная лодка! Расписная! Не пристает и не уплывает!

…Лодка и впрямь была немаленькая. Такая же долбленка, что и у нас — но какое же здоровое дерево выдолбили! Борта высокие, нос торчит вверх задорным чубчиком. И расписная — точно подметил страж. Сочные краски покрывали весь верх борта. Внутри сидит чуть ли не двадцать человек: все неспешно загребали, чтобы лодка держалась на месте. Видимо, чуют: странное происходит в Излучном. И любопытство гложет, и боязно. Надо ребятам помочь.

Я отогнал всю свою охрану от берега, сложил щит с боевой киркой, вышел к самой воде. И начал махать пустой рукой, покрикивая «Мир! Мир!». Лодка плавно развернулась и пошла к берегу. Заскрипела дном по песчаному дну, но никто не стал вытаскивать ее на берег. Понятно: чтобы в случае чего быстро свалить. Лодочный начальник пролез меж гребцами и спрыгнул в прибрежную волну, не погнушавшись замочить ноги. С первого взгляда было видно: не четланин. Но заговорил на чистейшем!

— Меня зовут Шоануапе. Я торговец из славного города Цинцунцанна… — здесь незнакомец слегка замялся и покосился на Серого, что каменным изваянием стоял за моим плечом. — Я нередко плаваю мимо Излучного по торговым делам… И, мне кажется, в селении… какие-то проблемы?

Ты посмотри, какой дипломат! Не понимает, кто кого и за что тут покромсал — и старательно избегает «оценочных суждений».

— Ты хочешь узнать, почтенный, что случилось с местным имачатой, и кто теперь тут… «принимает гостей»? — улыбнулся я. — Не волнуйся, я всё тебе объясню. Иттануака мертв. В Излучном находятся войска владыки всех четлан.

Вот так и сказал: «войска». И владыка «всех четлан». Пусть знает и другим расскажет.

Брови торговца взлетели вверх. Я в какой-то статье читал, что это самое рефлекторное мимическое движение лица у человека. Его трудно контролировать. Вот и почтенный Шоануапе не сдержался. Оглядел меня по-новому и вдруг изогнулся в каком-то незнакомом поклоне.

— Владыка!

Нет, мы не были знакомы, но моя правая рука очевиднее паспорта в развернутом виде. А торговец явно в курсе нашей местной политической жизни.

Я велел Шоанупе разогнуться и продолжить беседу.

— Прости меня, владыка, — заискивающе начал тот. — Но что же случилось такого, что местный имачата прогневал тебя?

— Зарвался имачата, — мне упорно не хотелось поддерживать куртуазный стиль, заданный собеседником. — Оскорбил владыку прилюдно и бросил ему вызов на поединок.

— Его за это казнили?

— Я был милостив. И лишил Иттануаку жизни самолично. Дал ему умереть воином.

Пауза затянулась. Я вглядывался в мелкие глаза Шоануапе, пытался заметить в них сомнение, неверие — но не углядел. Купец собрался и контролировал себя отлично.

— Крайне прискорбно, что Иттануака стал жертвой козней злых духов, — наконец, заговорил он, тщательно выверяя каждое слово. — Я счастлив слышать, что мудрый владыка восстановил справедливость… Но… Я купец, много где бываю, много чего слышу. И пусть твоя мудрость, владыка, прислушается к словам бедного торговца: опасно, очень опасно тебе идти дальше. Особенно, опасно пытаться установить свою власть в Черном Урочище.

И Шоануапе опустил взгляд в землю перед собой. Мол, всё сказано.

Что ж, сказано очень красноречиво. Мне только что указали мое место. Захват Излучного приняли — «восстановил справедливость». Ну, а как иначе, если я был прав по всем местным законам: писанным и неписанным. А вот дальше лезть запретили. По Великой жило немало четлан. Но я не имею право заявлять свою власть над ними. Особенно, над Черным Урочищем, о котором я уже кое-что слышал. Богатое место вниз по реке, где сидит имачата, чьи силы и богатства сопоставимы с моими.

Кто запретил? Тут тоже понятно. Торговец сам сказал, что живет в Цинцунцанне. А это столица неких пурепеча, о которых мне рассказывал купец-куитлатек. Сильный могучий народ, который некогда разгромил в пух и прах тех самых куитлатеков. Пурепеча захватили всю Великую до самого моря. Потом они разбили неведомых теночков. О последних мой информатор говорил, как об очень сильных воинах. Но и те проиграли войску пурепеча. Вот эти ребята мне и запрещают объединять четланский народ.

Непростой товарищ этот Шоануапе. Только услышал про смерть Носача и здесь, на месте, сформулировал позицию всего своего народа. Большие полномочия.

— Я услышал тебя, — сухо бросил я купцу, продолжавшему молчать.

Тот снова поклонился.

— Владыка, я так понимаю, что сегодня в Излучном не очень уместно вести торг. Дозволишь ли ты нам продолжить путь к морю?

— Конечно, почтенный. Ты свободен плыть куда угодно.

Расписная лодка не медлила. Едва Шоануапе забрался на борт, гребцы столкнули судно на глубокую воду, и оно бодро пошло вниз по течению. А я внезапно почувствовал всю усталость, что накопилась во мне за последние дни.

— Вапачиро, оставь меня ненадолго.

Телохранитель вопросительно взглянул на меня, но я был непреклонен. Южанин отошел шагов на тридцать, однако оттуда всё равно внимательно следил за мной. Я же подошел к самой воде и уселся на небольшую глинистую кочку. Холодная вода игриво касалась моих сандалий, но я не обращал на нее внимание.

— Чего грустишь, победитель? — басок нупогодишного волка был очень тихим, но ясно различимым.

Я вздрогнул.

— Бог? Ты?

— Ну, а кто же еще?! Кто поздравит тебя с победой, как не старый добрый Желтый Червяк? — глумился голос. — Я думал, он тут ликует, а мой карманный император сидит и сплинирует на романтичном фоне.

— Чего веселиться-то? — вздохнул я. — Слышал же, что этот пурепечка мне заявил! Вылез головастик из маленькой лужи в озеро — а тут такие щуки!

— И что с того? Щуки — это еще не значит, что тебя должны съесть. Вообще-то, пару дней назад тебя должны были либо убить, либо в официальные дурачки записать. Забыл что ли? А что у нас сегодня? А сегодня у нас успех и победа! И даже щуки вынуждены были тебя заметить и шляпу приподнять.

— Да лучше бы не заметили, — вздохнул я.

— Предпочел бы копошиться в грязи пересыхающей лужи? — хмыкнул Червяк. — Что-то сомневаюсь.

— Тебе-то откуда знать? — хмуро огрызнулся я. — И вообще, почему я тебя слышу, если храм твой стоит черт-те где?

— Забавно, но на оба твои вопроса есть только один правильный ответ.

— Какой? — машинально спросил я, хотя, в тот же миг понял, что знаю его.

Просто Желтый Червяк находится в моей голове. Одномоментно куча фактов сплелись в прочную картину. Вернее, в очевидный диагноз. Бог объявился в тот момент, когда я переживал острую душевную травму после гибели Соловушки. Иногда он что-то мне объяснял, но я всегда подспудно уже это всё знал. Змей постоянно находился в контрпозиции с моим эго, вечно норовил конфликтовать, даже, когда для этого не было причин. А еще он постоянно подталкивал меня к решениям, которые были правильными, но мне не нравились.

Золотой Змей Земли, он же Желтый Червяк всё это время был моим внутренним голосом, альтерэго, воображаемым другом. Мой личный Карлсон в самом расцвете сил. Который появился в этом мире, где я остро ощущал одиночество и невозможность поделиться сокровенным. Не с кем было перекидываться цитатами из классики, некому было поплакаться о глубинных переживаниям. Чтобы поняли. Так и появился он.

Получается: бог — это всего лишь я?

А еще вспомнился коварный Месроп и его последний совет: взять с собой свои слабости. Тогда в шутку я пригласил в это путешествие «голоса из-за дверей» — мой внутренний голос, с которым было так мило иногда вступать во внутренние диалоги. Как это мне могло помочь?

— Но ведь помогло в итоге! — радостно пророкотал голос Папанова в моей голове.

— Не поспоришь, — улыбнулся я. — Ладно! Пойдем-ка пока пересчитаем сокровища из пещеры Аладдина. А со щуками мы еще поговорим.

— Рад снова видеть тебя в наших краях, почтенный!

— Ицкагани, ты встречаешь меня на дороге? Неужели предчувствовал мое прибытие?

— Ну, что ты, я не слуга богов, чтобы обладать даром предвидения. Просто дом мой находится вдали от берега, а слухи по Черному Урочищу разносятся быстро. Пока твоя лодка приставала к берегу, мне стало известно о дорогих гостях. Вот я и вышел вас встретить.

— Ты такой довольный жизнью, имачата! С чего бы это?

— А почему бы и не радоваться, почтенный Шоануапе? Жизнь идет своим чередом, как заповедано богами. Уже это неплохо.

— Как заповедано?.. Не слышал ли ты каких новостей из Излучного, Ицкагани?

— Нет оттуда никаких новостей… Или?…

— Или! Или, имачата! В Излучном всё пошло совсем не своим чередом! Носач убит в Крыле, в селении — воины владыки. И сам Недоносок, как ты его изволишь величать.

— Что?! Быть такого не может… Меньше десяти дней назад всё было хорошо. Мне доносили, что Иттануака вслух поносит владыку разными непристойными словами. И всё шло по плану… Ты не ошибся, Шоануапе?

— Я? Я вчера только разговаривал с владыкой, вот как сейчас с тобой. Он мне лично всё и рассказал. Скалился прямо в лицо, гордился собой, как мальчишка… Хотя, он мальчишка и есть. Заявил, что самолично убил Носача в поединке…

— Недоносок?! Невозможно! Он же не знает, как за копье держаться!

— Может быть, и приврал. Я сам не видел. Но в том, что хозяин Излучного мертв — не сомневаюсь. Давай пройдем в твои покои, имачата — нам нужно о многом поговорить.

…— Ты помнишь, Ицкагани, о чем мы говорили с тобой в нашу прошлую встречу? Великий каконци оказал тебе великую честь: быть его голосом, его волей в долине Великой. Я не знаю, что за игру ты затеял, имачата, но не нужно быть зорким соколом, чтобы понять, что ты ее проиграл. Вместо того, чтобы низвергнуть владыку, которого и так не было ни видно, ни слышно, мне пришлось лицезреть воинов Недоноска, разграбляющих Излучное. Ты разбудил Недоноска.

— Я?

— Не знаю, что еще могло бы стать причиной. Что привело Носача к открытому бунту? Что толкнуло Недоноска на ответный поход?

— Каюсь, почтенный, я подталкивал Иттануаку к неповиновению. Хотел припугнуть владыку…

— А теперь его врагов черви жрут!

— Господин, я искренне не понимаю, как он решился. Как смог! Недоносок всегда был слабаком и придурком. Даже объяви он поход — никто бы за ним не пошел! Его никто не уважал, Недоносок был просто носителем крови богоизбранной семьи. Ни один вождь не поддержал бы его. Даже стража… даже они не пошли бы ради правителя на смерть.

— Ицкагани, что ты говоришь? В каком мире ты сейчас находишься, если в моем мире Недоносок пошел в поход! Если в моем мире его явно поддержали, и воинство владыки захватило Излучное. Так быстро и легко, что ты здесь даже ничего не знаешь… Каюсь, я говорил великому каконци о твоем величии и хитромудрии. А вот теперь сомневаюсь, не сказал ли избраннику Солнца ложь?

— Почтенный Шоануапе, зачем ты говоришь эти слова, ранящие, словно дротики?

— А потому что иных ты не заслуживаешь, имачата! Как мог столь прозорливый и могучий правитель, как ты, проиграть какому-то мальчишке? Глупому уроду!

— Я не проиграл! Конечно, мы не могли ожидать такой прыти от Недоноска. Но всё идет так, как я и задумывал.

— Неужели?

— Конечно! Он напал на Излучное! Лишил власти и жизни законного имачату. Я сразу же заступлюсь за соседей. Соберу воинов — и мы покараем зарвавшегося выскочку с Серой Воды!

— Ицкагани, ты всё еще живешь в своем мире. Может быть, злые духи застлали тебе глаза? Ни сегодня-завтра все жители Черного Урочища и окрестных селений на Великой узнают вот что. Что один имачата позволил себе дерзить владыке — и владыка тут же убил непокорного. А потом пришел с воинами — и разорил селение дерзкого. Причем, сделал всё это, находясь в своем праве, что дано ему свыше. Так скажи же мне, хитромудрый Ицкагани, много ли людей пойдет воевать с другим имачатой, который решит выступить против этого владыки?.. Молчишь? Правильно молчишь!

— Как ему это удалось? Я всё еще не могу понять…

— Не знаю, что тебе и сказать. Я разговаривал с владыкой сам… С виду мальчишка, хоть, и здоровый, как ягуар. Лицо горит, лицо пылает — какой-то огонь полыхает у него внутри. Не похож он на того Недоноска, о котором мне рассказывали все. Включая тебя. Может быть, кто-то взял мальчишку в оборот? Наговорил всякого. Разжег в нем тот самый огонь. Может быть, кто-нибудь из родни. Или тот странный чужак, что всё время стоял подле владыки…

В любом случае, Ицкагани, дела твои плохи. Если ты не одумаешься, не покинешь мир своих грез — ждет тебя бесславная смерть в одиночестве. Ибо никто не протянет тебе руку помощи. Если же поостережешься и отсидишься — то какое-то время Недоносок тебя не тронет. Если он разумен, то не решится на виду у всех стать захватчиком. Своего же народа. Только отныне с каждым днем власть и сила владыки будут расти. А твои — падать. Выходов у тебя будет немного: либо взбунтоваться и пасть, либо подчиниться жалкому однорукому Недоноску.

— Не надо больше слов, Шоануапе. Говори, что ты хочешь сказать.

— Я рад, что ты так прекрасно всё понимаешь, имачата. И понимаешь, что теперь спасти тебя может только избранник Солнца-Курикавери. Всемилостивейший каконци защитит тебя. Но больше никаких игр! Только полное и безоговорочное подчинение! Только служба Цинцунцанну не за страх, а за совесть. В этом случае за тобой останется твое Черное Урочище. Ты станешь главным в долине реки Великой, здесь в горах. Но ты будешь только исполнителем воли каконци и не более. Будешь трудиться во славу его! Примешь ли ты нашу помощь и защиту на этих условиях?

— …

— Я не слышу ответа!

— Принимаю.

— И посмей только вести свои игры за нашей спиной! Мы даже не будем тебя наказывать — просто отдадим на съедение Сухорукому Недоноску. А предварительно сообщим ему всё, что ты злоумышлял против него.

— Я же сказал, что принимаю твои условия!

— Они не мои. Я говорю от имени всей земли Цинцунцанна. А ты заслужил наше недоверие имачата. Взгляни на этот медальон.

— Что это?

— Маленький Курикавери. Его крохотный лик, сопряженный с самим великим Солнцем на небе. Лик этот был освящен в главном храме. Клятва на нем подобна клятве перед самим богом во плоти. Встань на колени! Взрежь руку и пролей на него кровь.

…А теперь клянись! Клянись, что отныне нет у тебя иного хозяина и господина, кроме каконци земли Цинцунцанна!

— Клянусь…

— Клянись, что будет служить ему до самой смерти и уничтожать врагов его!

— Клянусь…

— Клянись, что будешь всюду устанавливать власть его и власть сияющего бога Курикавери!

— Клянусь…

— Вот теперь тебе больше веры, имачата. Не грусти, я уже запретил Сухорукому владыке трогать твое Урочище. Каконци начал защищать тебя раньше, чем ты поклялся ему в верности. Цени это! А придет время — мы поможем тебе окончательно сковырнуть Недоноска и загнать его обратно в горы.

— Сеньоры, прошу сюда! Отличная зеленая полянка, и лодки в прямой видимости.

— Все-таки хотите выпить? Несмотря на приказ?

— Родриго, я довез этот бочонок хереса до самого края земли! И ничто меня не остановит в моем намерении! Лучше присоединяйтесь!

— Когда я отказывался от вина! Тем более, такой повод. Эй, Торрес! Давайте с нами! Вино у Санчеса наверняка не самое худшее.

— Не сердитесь, но я предпочту воду. Чистая вода после стольких дней употребления тухлятины из судовых бочек — разве может быть что-нибудь приятнее!

— Смотрите, Торрес! Вы заставляете меня усомниться в том, что вы ревностный христианин, каковым стараетесь казаться с недавнего времени.

— Родриго, вы, кажется, путаете меня с мавром. Вера моих предков не запрещает пить вино.

— Да хватит его уговаривать, Родриго! Чернильная душа — чего с него взять? Где твоя кружка? Аранда, я прошу вас, как самого мудрого из нас: скажите что-нибудь, приличествующее моменту!

— А что тут говорить, сеньоры! Давайте уже выпьем за долгожданную твердую землю под ногами! Я люблю море, но ни один человек не сможет столь долго радоваться качающейся палубе каравеллы, ибо не для того создавал нас Всеблагой Господь! Выпьем за этот чудесный островок, что спас нас всех от отчаянья и вселил новые надежды! На жизнь, на свежую воду и на долгожданную Индию — там, впереди!

— Золотые слова!..

— Кстати, а как этот островок называется? Торрес, вы же разговаривали туземцами: как они свою родину именуют?

— Ну, я бы не сказал, что разговаривал. Совершенно незнакомый язык. Ни на что не похожий. Ни арабского, ни греческого они не знают…

— Странно. Португальцы говорят, что ы Индиях арабский язык широко известен.

— Аранда, вы как всегда в корень смотрите. Полагаете, этот остров весьма далек от Индии?

— Либо это глухомань. Забытые всеми островки, куда никто не плавает.

— Да подождите! Название-то у него есть? Или вы, Торрес, ничего не узнали?

— Ну, почему? Названия можно выяснить и без знания языка. Туземцы имеют свою родину Гуанахани.

— ЧуднО…

— Ах, Санчес, не трудитесь запоминать. Вы же слышали, что капитан, едва ступив на землю, нарек ее Сан-Сальвадором.

— Родриго, на вашем месте я бы старательно отвыкал от обращения «капитан». И еще более старательно учил новое: «дон адмирал».

— Что вы имеете в виду, Аранда?

— А то, что с момента, как мы увидели полоску суши на горизонте, всё изменилось.

— Всё еще не понимаю.

— Таково было соглашение нашего предводителя с их королевскими выличествами. Как только он откроет искомую землю, то тут же получает право именоваться благородным доном. Становится обладателем титула адмирала моря-океана, и вице-королем всех открытых земель.

— Ничего себе!

— А еще он получит десятую долю всей полученной добычи.

— Верно, Торрес.

— Но подождите: это же еще не Индия? Ему ведь поручили найти Индию!

— В соглашении сказано «и любых иных земель»…

— Санчес, а разве вы не верите, что он дойдет до Индии? После сегодняшнего!

— Не знаю, Аранда. Еще вчера сердце мое было полно отчаяния. Я сидел и ждал, когда уже наша «Санта-Мария» свалится за край мира… Клянусь святым Адольфом, я верен нашему кап… адмиралу, но даже у меня возникали черные мысли всадить ему дагу под сердце. Представляю, что думала наша кандальная матросня.

— Да уж. Этот остров достоин своего имени («сальвадор» по-испански означает «спаситель» — прим. автора) — он спас всех нас, а, прежде всего, самого адмирала. Теперь он уверен, что Господь поддерживает его начинание.

— Помянули… Вон он идет к берегу, с Эсковедо и родельерами. Бегом к лодкам!

— Дон адмирал, спешу уведомить вас, что вверенные нашему попечению лодки находятся в полной исправности и сохранности.

— Запах вина? Санчес, вы пили на посту? Аранда, что тут было?

— Дон Кристобаль, простите нас во имя Господа! Люди не помнят себя от счастья, радуясь, что ваши смелые предположения оказались правдой! Не гневайтесь на нас за этот маленький грех!

— Воистину, мне сегодня трудно гневаться… А что, Санчес, для адмирала ты, наверное, вина не оставил?

— Как можно, дон адмирал! Вот!

— Целый бочонок?!

— Так ведь крохотный! Трех асумбре не наберется.

— По мне так здесь все пять имеются… Наливай уж!

— Дон Кристобаль, вы нашли туземное селение?

— Да, Аранда, местные проводили нас к себе. Ничего выдающегося, конечно. Несколько десятков хлипких хижин, всё очень бедное. Никакого железа или даже меди не было видно. Сущие дикари. Но, признайте, сеньоры, несмотря на дикость и наготу, имеется в них какое-то врожденное благородство? Все как один стройные, рослые, сложены хорошо. И смотрят открыто, приветливо… Родриго, вы ведь ходили с португальцами в Африку?

— Верно, дон адмирал.

— Видели вы там подобных туземцев?

— Вовсе нет! Амазиги в землях мавров имеют другие глаза и волосы. А южнее Сахары живут совсем черные люди. И только черные. Подобных местным жителям я нигде не встречал. А еще вы заметили — у них совсем нет бород! Словно выросшие дети.

— Верно, Родриго. И ведут себя во многом, как дети. Не ведающие страхов жизни. Глаза у них тоже приятные: большие, сочные. Мне вот рассказывали, что у моголов и жителей Сипанго глаза, напротив, очень маленькие. Значит, это все-таки не Сипанго…

— Дон Кристобаль, не грустите! В этих Индиях каких только народов не бывает! Главное, что мы пересекли океан! А уж до Сипанго доберемся!

— Нужно искать путь… Торрес, у меня к вам имеется в высшей степени важное поручение. Вы немного научились объясняться с туземцами?

— Пока только знаками, синь… дон адмирал.

— Тем не менее, вы узнали их, познакомились с их речью. Скажите, являются ли они настоящими людьми? Сотворенными Господом и наделенными бессмертной душой?

— Дон адмирал! Вы задаете весьма щекотливый вопрос… Тем более, задаете его мне. Полагаю, только духовное лицо сможет дать однозначный ответ. Но мне они показались настоящими людьми. Такими же, как и мы.

— Ну, это вы, конечно, сказали… Но как вы считаете: смогут эти дикари воспринять наш образ жизни, язык, открыть для себя Слово Божье?

— Мне кажется, да, дон адмирал. Они выглядят довольно сметливыми.

— В таком случае, сегодня же отберите самых сметливых и начните обучать их испанскому языку. Учите прежде всего словам и понятиям, связанным с морем и сушей, навигацией, астрономией. Мы должны как можно скорее выяснить всё, что знают эти люди о своем мире. О тех землях, что окружают Сан-Сальвадор.

— А знают ли они хоть что-то?

— Полагаю, да. В селение я нашел неплохо выделанные ткани, а на самих туземцах имеются золотые украшения — вы сами прекрасно их рассмотрели. Кое-кто даже присвоил себе… Так вот, я убежден, что эти вещи сделаны не здесь. А значит, местные жители торгуют с другими землями. И нам нужно найти их!

— Дон адмирал, я, конечно, сегодня же займусь обучением. Но вряд ли эти дикари овладеют испанским языком за тот срок, что мы проведем на острове.

— Выбери самых понятливых — и мы возьмем их с собой на «Санта-Марию». Когда они обучатся — то расскажут нам о других землях, где бывали.

— А на чем они могут где-то бывать? Я видел их лодку — она просто выдолблена из бревна. Тонкая, низкая, неустойчивая. И весла, как будто деревянные лопаты. Даже представить не могу, как на такой плыть по морю! Малейшее волнение — и лодку затопит.

— Санчес, разве лодки сами по себе не говорят о том, что на них люди плавают? Иначе, зачем бы туземцам их делать?

— Не могу поверить, Аранда. Вокруг острова горизонт чист. Значит, до ближайшей земли, по меньшей мере, лиг пятнадцать. По меньшей мере! Я бы не решился плыть до нее на этих долбленках. Тем более, если не видишь цели путешествия.

— Это потому что у тебя есть выбор, Санчес! Сесть на утлую лодочку или на вершину корабельного искусства — каравеллу! Отними я у тебя вторую возможность… Нет, не знай ты вообще о второй возможности — то гораздо спокойнее отнесся бы к перспективе плыть на маленькой лодочке по безбрежному морю… Возможно, наши далекие потомки, глядя на «Санта-Марию», не смогут поверить, что на таком корабле мы пересекли целый океан.

— Синьоры, это пустые разговоры! Торрес научит дикарей говорить — и тогда мы всё точно узнаем. Но я убежден, что мои расчеты верны: острова Сипанго уже совсем близко. Нужно только верно найти направление. А затем нас ждет Индия и другие богатые земли! Мы прославим Испанию, синьоры! Преподнесем их величествам несметные богатства! И вам всем тоже достанется. Но для этого надо действовать! Нужно идти дальше, открывать новые земли, где нас не ждут! Вперед!

И Христофор Колумб широким шагом устремился к вытащенным на песок лодкам.

Увы, он ошибался. До Сипанго-Японии было еще очень далеко, а до Китая, Индии, островов Пряностей — и того дальше.

Зато до совершенно нового, неизвестного и удивительного мира — рукой подать! Всего сотня лиг отделяла «Санта-Марию», «Пинту» и «Нинью» от огромного острова, название которого испанцы вскоре переиначат в короткое и звучное «Куба». Еще сто пятьдесят лиг на запад — и бескрайний океан окончательно уступит место суше — огромному континенту, в глуши которого никому неизвестный однорукий вождь горного племени изо всех сил пытается выжить.

Вопреки всему.