Бесконечно длинная цепочка могучих воинов шла по узкой тропе. Шли быстро и слаженно, след в след. Никто не отставал, никто не сбивался, не наступал на товарища, идущего впереди. Дорога была опасной: слева — пропасть, справа — чаща, на дороге — огромные валуны. Но воины ловко обходили все препятствия! Если же дорога оказывалась полностью заваленной, то они умело взбирались на завалы, даже не замедлив скорости.

Грозные! Полные сил! Солнце сверкало на их твердых латах, парное оружие пугало своей остротой. Воины крались бесшумно, враг (сколь близок он ни был!) даже не подозревал о том, что сама смерть неумолимо приближается к нему! Воины шли ходко, но при этом тщательно оглядывали окружающий их мир: нет ли где опасности. Усики их грозно топорщились…

— Аскуатла!.. — раздалось тихое шипение в стороне. — Слепыш, да раздери тебя! Ты совсем заснул что ли?!

Воин, почти совсем еще мальчишка, наконец, оторвался от любования колонной муравьев, что шли узенькой тропкой по своим неведомым хищным делам. Слегка затуманенным взором он взглянул на своих товарищей. Те смотрели на него гневно, раздувая пылкие ноздри. Эх, схлопотать бы ему не одну затрещину, если бы их троица не сидела в засаде! И обязана была хранить полнейшую тишину. Сам Черный Хвост определил их сюда и велел сторожить перевал. Чтобы ни один горный не проскользнул незамеченным!

Старший дозорный — Лапа Ягуара — наконец, перестал гневаться. Приложил палец к губам, а потом направил его вниз. Аскуатла-Муравей проследил за ним и бесшумно охнул.

По низинке через перевал крался горный.

Чужой воин двигался неспешно и настороже, но особо не скрывался. Он внимательно оглядывал заросшие лесом склоны, но засаду не видел. В левой руке его был легкий щит (явно ярко расписанный, только вот сейчас раскраску замотали серой тряпкой), а в правой — дубинка.

— Совсем не умеет прятаться, — презрительно прошептал Лапа.

Враг был невелик. Конечно, повыше Слепыша, но раза в полтора мельче, чем глава их дозора. Зато поджарый, жилистый. Он ловко перебирался с валуна на корягу, словно те муравьи, шедшие в набег.

— Будем брать его, — скомандовал Лапа Ягуара. — Как только поравняется с нами, по моему сигналу нападаем! Ты, Черепаха, беги влево, ему взад, Слепыш — вправо, перекроешь ему путь. А я прямо на него кинусь!

— Но предводитель велел…

— Чо, приссал, Муравьишка? Да не трусись, я тебя на самое неопасное место посылаю. Вряд ли горный вперед кинется. Скорее, уж Черепахе придется его ловить.

Аскуатла вспыхнул.

— Я не боюсь! — злобно зашипел он. — Просто Черный Хвост велел предупредить. Это главное.

Он на самом деле не боялся. Да и чего бояться втроем одного! Даже если этот горный — лютый в боях воин. Но Муравей четко помнил приказание главы черных: надо предупредить. Задача всех дозоров — предупредить о том, по какой тропе пойдут горные.

— Дурак, — прошипел Лапа. — Главное — слава воинская. Возьмем пленника — это уважение в обоих воинствах… да чего с тобой говорить!

Черепаха хмыкнул, поддерживая старшего товарища. Глаза его горели в предвкушении схватки. Воины должны быть героями!

— Вперед! — резко крикнул старший дозора, и вся троица рванула из кустов вниз, к тропе. Аскуатла не замедлил — приказ есть приказ. Но душа его изнывала от того, что он чувствовал: происходит что-то неправильное. Тем не менее, парнишка со всех ног бежал к тропе, чтобы перекрыть ее.

Горный резко присел, заприметив врагов. Глаза его по-бабьи округлились от ужаса. Однако, троица стремительно приближалась — и враг со всех ног дал стрекача! Бежал он хорошо: как Летняя Черепаха не спешил, но лазутчик проскользнул перед самым его носом. Лапа звонко заулюлюкал, размахивая дубьем над головой и рванул вниз, на дальнюю сторону перевала.

Юный Муравей оказался позади своих товарищей. На миг возникла мысль: все равно ведь не догонит… может, пойти к своим и предупредить о враге? Но представил, как вечером Лапа будет у костра рассказывать, как ловко они поймали горного, да как трусливо Аскуатла сбежал, хотя их было трое на одного… Ноздри паренька раздулись, он закричал что-то гневно, затряс копьем и кинулся за своими.

Какое-то время широкая спина старшего в дозоре еще служила ему надежным ориентиром. Но еле приметная тропа петляла меж дубов и валунов, так что вскоре его товарищи полностью скрылись из виду. Муравей бежал по следам, которые лежали, как на ладони… Наверное, поэтому он слишком поздно заметил, что всё изменилось. Что преследователи уже стали добычей. Ушлый лазутчик заманил дозорных в свою засаду. Его подельники сидели в кустах и спокойно ждали, когда им приведут добычу. Аскуатла поднял глаза и увидел, что Лапа с Черепахой сидят на четвереньках, а на них целены дубинки и заряженные дротиками атлатли!

Обманули! Провели, как детей! А всё Лапа Ягуара! И ведь Муравей знал! Он чувствовал, что надо не нападать, а выполнить приказ! Теперь что? Теперь и они унижены пленом, и черное воинство не предупреждено! Целых два вдоха парнишка испепелял взглядом… нет, не горных, а своего незадачливого командира. Однако, увидев, что враги повернулись к нему, резко развернулся и бросился назад.

«Я еще успею предупредить! — промелькнуло в его голове. — Я легкий, я быстрый, они не догонят! Великий Змей, их же тут двадцатки и двадцатки!»

Перевал был совсем близко. Дым запалить он точно не успеет, но на той стороне можно начать кричать — вдруг, кто из своих услышит.

Перевал был совсем близко.

— Долгий сигнал! — отдал я приказ мелкому сигнальщику. — Дуй, пока силы есть! Всё: закончены учения, если кто в горах еще остался — пусть возвращаются.

Раковина утробно загудела, а я повернулся к своим отцам-командирам. Генерал Глыба сиял, как начищенный медный самовар, даже оттенок кожи у него был подходящим.

— Владыка! Хуакумтла! — рокотал он, топорща итак огромную грудь. — Мои воины обошли заслоны черных! Заняли лагерь и продержались в нем до тех пор, как солнце не коснулось гор.

— Я вижу, Прекрасная Слеза! — улыбнулся я. — Отлично вижу. Вы хорошо справились, и победа, безусловно, за вами.

Два моих воинства — Золотое и Черное — очень сильно ревновали друг к другу. Отношения были предельно конкурентными, так что уязвить соперника — для любой из сторон было кайфом высшей пробы. От того Глыба и сиял. А вот Черный Хвост — он стоял тут же, рядышком — выглядел чернее тучи…

Так, пора завязывать с цветовыми метафорами!

— Всё! Учения закончены. Мир! Мы больше не враги!

Генерал чуть склонил голову (насколько позволяла его каменная шея), как бы соглашаясь.

— Ну, раз учения закончены, то я с радостью верну Черному Хвосту пленных, которых мои люди взяли.

На безбородом лице Хвоста заиграли желваки. Прекрасная Слеза же, наслаждаясь моментом, махнул рукой, и его стражи привели троих.

— Это дозорные Черного воинства, — охотно пояснил Глыба. — Именно через их перевал золотые прошли и оказались за спиной у уважаемого Хвоста.

Дозорные выглядели изрядно помятыми. Я подошел к самому здоровому из них.

— Я помню тебя, Лапа Ягуара. В Крыле, пред алтарем Великого Змея ты первым поклялся мне в верности.

Бугай послушно кивнул, не поднимая глаз.

— Что же вы так?

— Перехитрили нас золотые… — выдохнул он, не оправдываясь.

— А вон тот мелкий вообще струхнул и в кусты сбечь пытался! — злорадно гоготнул один из стражей, но подавился взглядом Глыбы и утух.

Я повернулся к трусу. Совсем молоденький! Надо выяснить, почему таких молодых в воинство набирают.

— Что ж, ты, парень? — укоризненно спросил я. — Это ведь были свои. Четлане. А что ты сделаешь перед настоящими врагами?

В этом мире я уже твердо усвоил: жалость — неуместное чувство. А уж за слабость жалеть, вообще последнее дело. Здесь слабого бьют. И я буду, только мой удар должен не добить, а помочь стать сильнее.

Удар, кстати, прошел: паренек вскинулся и вцепился в меня своими черными глазенками. Лицо его пылало красной краской похлеще Глыбы-самовара. Только вот в глазах я стыда не заметил. Как, впрочем, и гнева. Он обиделся?

— Идите уже, — сухо бросил Черный Хвост своим. — Доложитесь двадцатнику.

Мне стало жалко Хвоста. Он так старался. За короткий срок он почти сделал то, что Глыба делал много лет. Но «почти» не считается. Терпи, дружище! После сегодняшнего дня ты тоже должен стать сильнее. Как и все твои люди.

— Отойдем в сторонку, присядем? — предложил я своим полководцам, ибо раковина надсадно гудела у самого уха и лишала воли к жизни. — Надо обсудить итоги учений.

Учения! Говорю вслух и сам себе не верю. Всего четыре месяца назад судьба закинула меня в эти дикие края. Похоже, что в Америку, в которой не было ни рок-н-ролла, ни автоматов Гатлинга, ни даже рабыни Изауры. То есть, по меньшей мере, на пять веков назад, а, может быть, гораздо — гораздо! — дальше! Выбора мне особо не давали: либо помирай от цирроза, либо шуруй неизвестно куда, неизвестно когда. Это был ад. Дикие люди, темнота, духота, грязь, кровь. Я — в теле однорукого дебиловатого парня. И никаких явок и паролей! Ни языка, ни обычаев, ни законов — ничего не знаю. Однорукий глухонемой дебил в плену слабого опухшего тела.

Научился понимать, научился говорить — и только хуже стало. Выяснилось, что хоть я и четланский правитель, но власти у меня никакой нет. А кругом враги: улыбающиеся в лицо и держащие за спиной острые обсидиановые ножи. Три месяца у меня ушло на то, чтобы укрепить власть, выявить врагов, покарать самых наглых из них. Три месяца, пока, наконец, я набрался сил для того, чтобы выбраться из горной долины Серой Воды на Великую реку. Выбрался — и оказался среди нового круга врагов. Непокорные четлане во главе с злобным Ицкагани; зловещие пурепеча, покорившие десятки малых племен. Помню, пришло мне в голову сравнение с пескариком, что стал самым крутым в большой луже, перебрался в пруд — а тут здоровые караси да щуки! Очень точное сравнение. Особенно, в том смысле, что пескарику назад в лужу тоже пути нет. Всё! Обозначился! Теперь либо на обед, либо шустрить да массу набирать. Чтобы у любой щуки пасть порвалась.

Вот она — моя масса. Воинства — Золотое да Черное. Первое — бывшие дворцовые стражи; вторые — бывшие рабы. И тех и других я решил довести до сотни, благо, захват Излучного и «запасы» местного вождя увеличило мою казну вдвое. Как говорится, пока бабки есть. Я велел Глыбе и Хвосту разбить своих людей на пять неполных двадцаток, чтобы «младший офицерский состав» привыкал командовать, и постепенно наполнять их завербованными воинами. Вербовка шла неспешно: не так уж много было желающих, да и не все подходили. Уже месяц прошел, а «золотые» двадцатки были заполнены процентов на 70, «черные» — на 80. В общем, это и к лучшему. Новички не составляли большинство, а значит, не навязывали свои представления о службе. Тянули лямку, как все.

И вот, месяц спустя, задумал я учения. С одной стороны, посмотреть на силы свои. Но кроме честолюбивого желания, нужно было убедиться, насколько умело и грамотно управляются мои «бессчетные орды», как умеют мыслить отцы-командиры, как исполняют приказы воины. Помню свой первый поход на горцев-оцколи — там ничего этого и близко не было. Захватом Излучного я уже пытался руководить, да вот войско, состоящее на три четверти из рабов и крестьян-ополченцев, было мало на что пригодно. Хорошо, настоящих боев в том селении не было — удалось мне заблаговременно его обезглавить.

А что будет сейчас? Все-таки воины обучаются, на их вооружение казна не скупится. Надо проверить, правильно ли мы всё делаем? Конечно, никаких настоящих боев и драк я допускать не собирался: золотые с черными и так «дружили» почти как кошки с собаками. Втроем мы придумали правила учений, согласно которым победа присуждалась без драки. Например, если заметно более крупный отряд окружал более мелкий, последний признавался побежденным. Ну, в крайнем случае, можно попытаться бежать. При равных столкновениях допускались толкания щитами, руками и ногами. Во избежание, у всех воинов отобрали реальное оружие и снабдили палками: длинными, короткими, тонкими и толстыми.

Золотых я обозвал горными, черных — низинными. Вторым велел идти по берегу Серой Воды и, как свечереет — обустроить лагерь. С естественными укреплениями, стражей. А первые должны были уйти в горы — также на день пути. Задача у подопечных Глыбы была — найти и захватить лагерь низинных. Соответственно, люди Хвоста старались этого не допустить.

— Черный Хвост, говори, — обратился я к другу, когда мы, наконец, уселись в стороне от бесячей раковины.

— Да что уж тут говорить… — вздохнул лидер проигравшей стороны.

— А вот всё подробно и говори! — нахмурился я. — Ты командир или кто?

Хвост кивнул. Непонятно, правда, с чем он согласился.

— Переход прошли хорошо: никто не отстал, всё время впереди дозоры ходили. Лагерь надежный у нас был — ты сам видел, владыка!

Я кивнул. Низинные нашли очень удобную для обороны площадку, за остаток вечера, как могли, укрепили ее завалами из камней.

— Потом я разослал к горам людей, за ночь они нашли три удобных перевала, по которым зол… горные могли подойти к лагерю. Значит, либо оттуда придут, либо вдоль берега. Я на каждый перевал отправил дозор — чтобы предупредили о враге. Собрали сигнальные костры и держались наготове. В лагере оставил пятерку воинов, а с остальными прошел к востоку.

— Зачем?

— Там место удобное: высотка и видно далеко на все стороны. Там можно и за рекой, и за горами следить.

— А почему решил в лагере не обороняться?

Хвост молчал. Конечно, у него был ответ. Но он прекрасно помнил, чему я его учил и понимал, что это неправильный ответ. Черные не хотели выглядеть трусами и отсиживаться в лагере. Моя стража презирала их, упорно не желала считать настоящими воинами, поэтому бойцы Хвоста из кожи вон лезли, чтобы доказать обратное. Но, исходя из того, чему я его учил, это было проявлением слабости. И мой младший «генерал» это знал. Знал! Но ничего не мог поделать с собой. Да и с подчиненными.

— Ладно, — поберёг я остатки самолюбия проигравшего. — Что было потом?

— Потом появился сигнал. Сразу с двух перевалов. Я пошел к ним поближе, но горные оказались уже в лагере. Я надеялся, что оставленная там пятерка продержится до нашего подхода… Однако, не вышло.

— Ясно… Слово горным.

Глыба уже поуспокоился и обрел прежнюю невозмутимость.

— Шли в горы. С реки я атаковать не собирался. Все-таки и крюк большой, да и очевидно это. Думал, что там-то нас и встретят. Лучше со стороны гор, вдруг низинные их оборонять не станут! Нам повезло: встретили охотника из ближней деревни, он нам все дорожки и указал. Я разделил всех своих на три группы, чтобы проверить, охраняются ли перевалы. Один воин открыто идет, а остальные сзади по кустам ползли. В двух случаях, нас раскрыли, а вот на дальнем перевале мы весь дозор в плен взяли. Я стянул туда все силы и повел вниз. Разведчики вовремя приметили основные силы низинных, дали сигнал, мы обошли воинов Хвоста и слету ворвались в лагерь. Ну, а дальше просто удерживали его!

Глаза Глыбы снова разгорелись. Мысли буквально читались: эх, если б нам можно было по-настоящему драться — уж мы бы им наваляли!

— Черный Хвост, в чем видишь причину неудачи? Что сделал не так?

По виду моего товарища тоже явно читалось: всё я так сделал! Но все-таки неуверенно буркнул:

— Что, надо было из лагеря не вылезать?

— Тут я как раз не уверен… Обычно, победа не приходит к тем, кто ждет ее, сидя на заднице. Так что правильно сделали, что боя искали. Но…

Но низинные допустили банальную ошибку выжившего. Я это понимал, только вот не знал, как ее объяснить. Не рассказывать же про подбитые самолеты!

— Смотри: у тебя было три дозора на трех тропах. От двух из них пошел сигнал тревоги. И ты сделал неправильный вывод.

— Как это?

— А вот так! Если бы дым был один, значит, враг пошел по этой тропе. Разумно? Разумно! Но сигнал был с двух троп. Что это значит? Что враг атакует по двум тропам, а по третьей — нет? Разумно?

— Не очень, — подумав, нахмурился Хвост.

— Конечно, не очень! Почему только с двух? Разумнее предположить, что Гл… Прекрасная Слеза решил проверить все тропы. На двух тропах его заметили — появился сигнал. А вот на третьем перевале тишина. Значит, что?

— Ну, теперь-то понятно что, — вздохнул предводитель Черного воинства. — Золотые прощупали все три тропы и пошли по той, где их не заметили.

— Разумно! Мог ты об этом догадаться? Мог! А значит, мог отступить к лагерю или даже попытаться поймать врага, пока тот шел и растянулся по дороге.

Я встал.

— В целом, я доволен обоими воинствами. Все действовали грамотно, с выдумкой. Но нам есть, чему еще учиться. Хвост, на досуге вызнай: почему третий дозор провалил задание. Ведь, они могли перевернуть исход учений в вашу пользу. Не накажи, а выясни! А потом разжуй им, где ребята были неправы!

И добавил:

— Собирайте скорее людей. Хочется уже сегодня выдвинуться в Излучное! Домой охота!

Да, именно так. Вот уже почти месяц прошел, как моим домом стало Излучное.

Над Великой опускались густые горные сумерки, когда всё мое воинство добралось до Излучного. То самое селение Иттануаки-Носача, которого я убил, дом его разорил, семейство евонное пленил! А теперь еще и поселился здесь. Что твоя лиса: была у меня избушка ледяная, а будет теперь лубяная! А «зайца» даже не выгнал, а в землю закопал и надпись написал.

А вот нечего на «императоров» руку поднимать!

Конечно, это не было изначальным планом. Поначалу хотелось только подчинить мятежное селение, закрепить власть за правящим домом — и в Крыло! Где всё уже знакомое и привычное. Но реальность внесла свои коррективы. Я ведь раньше здесь не был, многого не понимал.

Само по себе Излучное не то, чтобы выглядело привлекательнее старой столицы. Во-первых, оно было меньше Крыла, здесь жили всего три рода. Род Клювастой Крысы (что бы это ни значило), род Колибри. И — самый большой — род Тури. Тури — это какое-то то ли выдуманное, то ли реальное животное, которое называют убийцей ягуаров. Все четлане уверенно описывали мне его, как некое кошачье на высоких лапах с огромными зубами. Только вот никто его самолично не видел. Так что: хочешь верь в него, хочешь не верь. Я про себя стал переводить «тури» просто — кот-убийца. Разумеется, этот самый большой род был правящим, уже два поколения имачат Излучного были отсюда. А потому Котам доставалось всё самое лучшее.

Да, всего три рода, но по населению селение не сильно уступало столице. Если в Крыле обитали около двух тысяч людей, то в этой «деревеньке» — до полутора тысяч. А всё потому, что в Излучном жило очень много безродов, не меньше трех-четырех сотен. Говоря модно-академично: здесь очень высокий миграционный трафик. Люди приходили и с Серой Воды, и с верховьев Великой, и с низовий.

Правда, земли хорошей здесь было мало. Намного меньше, чем вокруг Крыла. Я только потом узнал, что это не страшно — урожайность в долине Великой заметно выше. А поначалу общий обзор полей и огородов меня огорчил. Но я уже тогда понимал, что богатство этого селения кроется не в кукурузе с помидорками.

Не буду врать: не в первый и не второй день понял. Тогда мы местных к покорности приводили, да барыши подсчитывали. Помню, как Ннака млел от радости. Ровно домовенок Кузя, обнимал мешок за мешком, да считал: один да один — два, три да один — четыре, четыре минус один — три. И ведь уже тогда пытался что-то минусовать (в свою пользу, разумеется!). Думал, что раз так всего много, грех чуточку не прикарманить! С владыки не убудет, владыка — щедрый. А владыка — очень даже мелочный и расчетливый! У владыки на эти мешки свои планы, между прочим!

В общем, два дня, пока воинство отдыхало и отъедалось на свежеубиенных утках Носача, я считал и пересчитывал привалившие богатства, постоянно «выворачивая карманы» моего ловкого горца-помощника. И только на третий день стал отмечать, что по Великой чересчур активное движение идет. Что я видел в Крыле? Торговцы могли заплыть раз в неделю, а могли — и раз в месяц. Четлане всего раз прошли мимо — это обнищавший род сбегал в низовья. А здесь — каждый день! Лодочка вверх, лодочка вниз, а то и три-четыре лодочки зараз проплывают. И явно не с пустыми руками.

Мысль о переезде вспыхнула внезапно и ярко. Такие озарения обычно вызывают слепой восторг, и я тоже испытал его. Вот это идея! Смелая, удачная! Но потом взял себя в руки. Надо очень хорошо взвесить все «за» и «против». И лучше сразу несколькими головами.

На совет позвал четверых: Мясо с Хвостом и Глыбу-Слезу с Тихим Ветром. Раздобыл баклагу какого-то забродившего сока (то ли агавы, то ли какого-то кактуса), почему-то мне показалось, что столь концептуальные вопросы лучше обсуждать с чуток расширенным сознанием.

Вся четверка расширяла свои сознания с энтузиазмом. В баклаге уже плескалось на дне, когда я призвал всеобщее внимание и вывалил:

— Как вам такая идея: переселить весь владычный Дом сюда, в Излучное?

— Ого! — непроизвольно вырвалось у предводителя ополченцев.

Все даже кружки поставили.

— Владыка, ты это серьезно? — вздел бровь Глыба.

— Ну, вот пришла в голову мысль. Хочу ваше мнение узнать.

— Да как же это? Всегда владыки в Крыле жили, — растерялся Черный Хвост. — Там дворец, там храм Змея. Всегда было так.

— А до того, как четлане пришли на это место? — пытался я расшатать кристаллическую решетку стереотипов. — Когда-то ведь Крыла не было! Либо было мелкое сельцо, куда и пришел мой предок с верными людьми.

Мои советники пытались представить себе эту картину, но выходило с трудом.

— Интересно, тогда тоже помощники владыке говорили: такого никогда не было? А?

— Окрестности Крыла землями богаты, — неуверенно высказался Тихий Ветер. — Щедрое место. Может, поэтому туда переселились?

— То есть, кто-то решил, что новое место лучше старого? — подводил я своих помощников в нужное направление. — Так, может быть, и сейчас подумать надо?

— Ну, так-то… ежели подумать, — Ннака запустил пальцы в свисающий непокорный чуб. — Так-то это место отличновенное!

Он даже встал в волнении.

— Володыко! Это же здорово! Туточь Великая, туточь весь торг проходит! Любой товар, какой понадобится, всегда можно приобресть. Либо у торгашей заказать! Аще: Люди приходят-уходят постоянно. Можно умелых да разумных привечать. А вони ж везде ходят, всё видят, всё слышат — и мы туточь всё знать можем тож!

Его аж распирало от наплывающих выгод.

— Землицы мало в Излучном, — хмуро бросил Тихий Ветер.

— Верно, мало! — кивнул я. — Да только мне, владыке, на что земля? Мои закрома маисом со всех моих владений полнятся. И вы с них кормитесь. Какая разница, где хранилище обустраивать: тут или в Крыле?

— Вестимо, есть разница! — уже уверенно хлопнул рукой по колену Мясо. — Туточь! Всё торжище ведь здесь, можно менять ненужное на нужное.

— А черные? — тихо спросил Хвост.

— Что «черные»? — не понял я вопроса.

— Владыка, ты обещал, что всё Черное воинство получит свободу и землю. И говорил, что дашь им землю на горе возле Крыла, где мы агаву рубили. Там уже и росчисти кое-какие появились. А теперь как? Отправишь моих воинов в Крыло? Или без земли оставишь? А может, у местных ее заберешь?

Я задумался.

— Отнимать землю, конечно, не стоит, — покачал головой Глыба. — Народ местный и так боится владыку: пришел с войском, побил многих. А потом еще и землю отнимет. Так страху и ненависти добавится. Как жить тебе среди таких людей, владыка?

— Это не Крыло, — вздохнул Ветер.

— А то в Крыле володыку любили! — хмыкнул Ннака. — Вождь родного материна рода в заговоре участвовал! Да и прочие не сильно лучшее!

Остальные советники недобро поглядели на жаборотого. Но Мясу было плевать на соблюдение приличий: он был горцем, чужаком, его не волновало соблюдение лица. И он говорил правду. В Крыле привыкли к владыке, но владычный Дом никто особо не любил. Власть владык была «всегда», она поддерживалась волей бога. Но не более того. Почти все вожди блюли свои интересы. Разве что Кочи «за державу обидно».

— Думаем дальше! — велел я своим помощникам, чиркая угольком на листочке.

— Ненадежное это место, — хмуро произнес Хвост. — Там, в Крыле в любую сторону были твои земли, владыка. На дни пути. А тут мы на самой окраине. Кругом — чужие. Пусть и четлане, но они тебе не служат. До Черного Урочища рукой подать, где Ицкагани сидит, на престол твой метит. Я не говорю о прочих народах. Если враг вздумает напасть — он может это сделать внезапно.

— Черный Хвост верно говорит, — с ленцой протянул генерал Глыба. — Это если думать о защите. Но, если о нападении? Владыка, ведь далеко не весь народ четлан вернулся под твою руку. А я вижу, что ты намерен это исправить. В таком случае, Излучное наоборот нам удобно. Всё близко, легко организовать набег и даже поход. Великая — это отличная дорога не только для торговли, но и для войны.

Глыба (как и все остальные) еще не знал о моем разговоре с торговцем Шоануапе. Не знал о том, что далекий царь-каконци неких могучих пурепеча уже успел запретить мне попытки объединить всех четлан. А потому мои отцы-командиры после недавней победы были преисполнены «имперскими амбициями». Даже соревновались, у кого их больше… Вот Хвост выказал разумное опасение, а Прекрасная Слеза тут же ему шпильку вставил: о нападении, мол, надо думать, а не о защите!

И всё равно резон в его словах имелся. Как ни крути, камень я с горы уже столкнул — обвал начнется, так или иначе. Такой уж это мир: сильный — живет, слабый — гибнет. Я очень хотел выжить, и мне пришлось проявить силу. Теперь ее увидели другие, так что цепочку уже не оборвать. Выход только один: становиться сильнее и бороться.

В этом смысле Излучное — гораздо более подходящее место. Опасное, но дающее перспективы. А Крыло? Да по сути, оно не особо лучше! Безопасно? Немного да. Но по Серой Воде враг сможет добраться до меня точно также, как и по Великой. Послушно? Опять же, немного да. Но, как показали недавние события, столичные вожди очень даже охочи до того, чтобы плести заговоры против владыки.

Я оглядывал своих помощников. Мой актив явно разделился поровну. Ннаку с Глыбой идея переезда увлекла, а вот Хвоста с Ветром — нет. И вдруг я понял причину: первые в Крыле были пришлыми, а вторые там родились! Вот и вся разница. Ветер и Хвост просто не хотят уезжать из родных мест. За всеми их аргументами кроется только это желание. Может быть, даже неосознанное. А вот генерал с ушлым горцем более объективны. Для них оба селения — чужие, поэтому мужики взвешивают за и против, ищут выгоды.

Равно, как и я.

Впрочем, я был согласен со всеми доводами своих товарищей, многие из которых пришли мне в голову до совещания. Но был еще один — важный только для меня.

Хотелось начать всё с чистого листа. Жизнь в этом мире будет меняться… По крайней мере, я приложу к этому все свои силы. А кое-какие силы уже есть, ресурсы тоже появились. Настало время делать нечто большее, чем фильтр для воды или компостная яма. И проще строить новый мир на новом месте. Крыло — это старая столица, где всё пронизано стар ыми родовыми связями. Где любой перемене костью в горле встанет традиция.

Почему-то нескромно вспомнился Петр I и его Санкт-Петербург. Зачем он поперся на эти невские болота, в глухомань без инфраструктуры, на краю царства, под боком у врагов? Выход к морю? Ну… такой себе там выход. Мало того, что место неудобное, так ведь ни дорог, ни торговых путей. Кто повезет свои товары в неизвестный порт, ради крайне сомнительных выгод? Нет, не для этого «царь Питер» основал Питер. Нужно было чистое место для того, чтобы строить новый мир. Не только в плане архитектуры, но и организации, и быта, и духа. Боярская Москва засосала бы ростки, как трясина. Не дала им распуститься. Даже то, что уцелеет — не заметным станет на фоне огромной старой Москвы. Так что первый русский император выбрал трудный, неудобный, но очень правильный путь.

Вот и мне также надо — новое место для нового маленького мирка. Оставлю все склоки Крыла в Крыле. Внутренние дрязги Излучного меня мало волнуют — все-таки завоеванное селение. С собой возьму только тех, кто мне нужен, кто полезен. Всё лишнее оставлю в Крыле. Никакого балласта.

Хотя, конечно, еще многое стоит обдумать. Я смотрел на свой листок, рассеченный надвое вертикальной чертой. В правой колонке углем были записаны плюсы переезда. В левой — минусы. Их было всего три, но отмахиваться от них нельзя:

1 — Лояльность местных

2 — Безопасность

3 — Наделы для черных

Я вертел листок и так и этак, покусывая губу, но даже на обратной стороне не было ответов на эти вопросы. Идеи роились, но все они были какие-то аморфные, воздушные.

— Мне не хватает данных, — осознал я и решительно завалился спать.

Утро мудренее вечера не оказалось — бумажка назойливо лежала у походной постели, взыскуя. Я лениво поднялся, умылся, позавтракал и вспомнил про местного безрода, что открыл мне тайник Носача.

— Не видели этого… Ну, мужика того, что нас к пещере водил? — крикнул я в толпу, выглянув во двор.

Видели все. Потому что этот мужик ни свет, ни заря притащился к дому Носача и требовал пустить его внутрь, ибо он «служит помощником великого владыки». Самое интересное, что его пропустили. Безрод долгое время отирался перед входом, преисполненный желания служить мне. Никто еще не успел ответить на мой вопрос, а местный уже бросился к «императорским» ногам, ловко припадая на колени.

— Мацихатла, о великий! Ничтожного зовут Мацихатла! — радостно затараторил тот. — Готов случить светлейшему владыке…

— Пошли, — оборвал я песнопения, от которых неприятно царапало в груди.

— Куда?

— Служить! — не сдержавшись, прикрикнул я и для пущей убедительности похлопал ладонью здоровой руки по лбу: не тупи, мол.

Потом махнул головой — следуй за мной — и вернулся вглубь дома. У Носача своего тронного зала не было (и слава богу!), зато уютных комнатеек хватало. В одной из них я и обосновался. Пока там лежали толстая выглаженная ножом плаха и десяток пуфиков для того, чтоб сиделось помягче. Но я уже поклялся, что обзаведусь в своем дворце нормальными столом и стульями!

Пока же пуфики. Я привалился к стене, указал своему новому порученцу на место напротив и принялся выпытывать у него все про житье-бытье в здешнем селении. Мацихатла был словоохотлив без меры, язык его бежал вперед мысли — находка для… императора. Очень быстро мне стало ясно, что в Излучном всё вертелось вокруг рода имачаты. Семьям Котов-Убийц доставались лучшие поля и рыбные ловища на реках, их товары возили на большие торжища в низовьях, а уж судиться с кем-то из этого рода никто и не пытался: последнему дураку было ясно, в чью пользу вынесет решение имачата.

В общем, дело простое: чтобы заручиться поддержкой угнетаемых родов (да и безродов) надо отнять все привилегии у Котов-Убийц. Нда… И заполучить в качестве врагов самую могущественную и многочисленную группировку в селении.

— Скажи, а вот здесь, вокруг дома Носача, как раз Коты и живут?

— Конечно, — кивнул Мацихатла. — Род живет близ своего вождя. Думаю, ты, владыка, уже заметил, что почти все здесь стремятся поселиться поближе к ручью. На северном берегу живут Колибри. Там полоса между Великой и горами сужается, зато вся она издревле только им принадлежала. Поэтому у них раньше были самые большие маисовые поля. Правда, с недавних пор старый имачата часть земель отнял. То долги какие-то выдумывал, то просто велел делиться. Здесь, на возвышении живут Коты. Как видишь, живут широко, здесь же и сеются. А ближе к реке и дальше на юг стоят дома рода Клювастой Крысы. Некоторые хижины почти у самой воды, на сваях стоят. У них земли меньше всех, зато она самая лучшая.

— Это почему?

— Великая, — пожал плечами мой осведомитель.

Красавчик! Как будто что-то очевидное сказал.

— И? — грозно так спросил я.

— Река разливается, владыка. И на прибрежных землях оседает ил. Летом там сеяться опасно — река непредсказуема. Зато можно засадить поля даже зимой, в сухую пору. И урожай из-за ила там высокий. Крысы даже плавают на лодках в тихие заводи, черпают ил со дна и потом разливают его по более дальним полям. Вот от того их земля самая богатая.

Ничего себе! Оказывается, здесь, в Излучном, четлане научились удобрять землю! Видно, успели перенять у кого-то опыт.

— А в остальных родах ил не используют?

— Кто-то использует. Но у многих либо лодок нет, либо поле далеко… Либо земли много.

Земля… Земля — это мой самый краеугольный вопрос.

— А ну-ка, Мацихатла, полезли на крышу!

— Зачем, владыка?

— Землю искать!

С крыши дома Носача обзор и впрямь был неплохой: стоял тот на бугре, да и сам был повыше многих, хоть, и в один этаж. Я озирался, в поисках территорий, где бы я мог поселить своих черных. На севере полей действительно было много, они желтели покошенной ботвой и тянулись вдоль реки, покуда не пропадали из вида.

— А что у нас у реки?

Я, оказывается, вслух спросил. Безрод удивленно вскинул брови, но ответил.

— Мангра, владыка.

Всё устье ручья поросло кривыми, замшелыми, непроходимыми зарослями, которые достаточно широкой полосой тянулись на север и на юг.

— А почему бы их все не вырубить?

— Зачем?

— Под поля.

Мацихатла завис на несколько вдохов.

— Не надо владыка. Та земля нездоровая, лес гнилой, ямы с тиной. И заливает их постоянно.

— Но ты глянь южнее — там берег чистый. Значит, там вырубили?

— Это торговый берег, владыка. Там галька, песок, камни — вот ничего и не растет. Поэтому там у Носача торжище располагае… лось.

— Почему у Носача? У берега ведь Крысы живут. Разве это не их торжище?

— Роду могут поля принадлежать, — Мацихатла рассказывал очевидные вещи и не скрывал снисходительного тона. — Всем прочим распоряжается совет вождей. И имачата. В Излучном имачата вождей мало слушает. Так что выгодное торжище давно под себя подгреб. Но я тебе о другом говорил: видишь, еще дальше мангра опять начинается? Снова берег илистый, топкий — и снова он весь зарос. Там, где Великая встречается с Серой Водой — один сплошной лес.

Я узнавал эти места: именно здесь осуществлялась наша «легендарная» атака на владения Носача. Когда всё, что могло пойти не по плану, пошло именно не по нему.

— Там, в основном, живут безроды — вон их редкие хижины. Что они могли отнять у мангры, уже отняли. Всё больше маленькие клочки сухой здоровой земли. Эти огрызки местные имачата чужакам разрешали засевать — кто на них позарится? Так что нет смысла вырубать мангру — древесина плохая, земля — еще хуже.

Индеец говорил убежденно, но я понимал, что он мыслит, исходя из своего уровня знаний. Наверняка мангровые заросли можно превратить поля. Только одной вырубки здесь мало. Нужно изучить рельеф, провести ирригационные работы: прорыть каналы, возвести насыпи. Продумать защиту от паводков. Всё это требовало таких усилий, которые я пока себе позволить не мог. Так что оставлю мангру на будущее.

Север занят, запад и юг в зарослях, а восток? Я, наверное, впервые пристально взглянул в сторону гор. Которые, кстати, южнее ручья были очень далеки от берега. Огромный пустырь, целая пустошь, плавно поднималась вверх, чтобы, наконец, соединиться со скалами.

— А там? — осторожно спросил я, ожидая подвоха.

— Сухотье, — развел руками Мацихатла. — Догадываешься, владыка, почему эти места так прозвали? Мертвая земля. Никаких родников, даже дождевая вода с гор туда не стекает — она вся на север, в ручей уходит. Крайне скудная земля. Видишь, там даже лес толком не растет. Коряги да кактусы. На Сухотье только самые отчаянные поля выжигают. И то — лишь поблизости от ручья.

Пустошь, действительно выглядела бесплодной. Но зато столько земли! Полить бы ее! Может быть, колодцы можно вырыть?

Мацихатла оказался бесценным кладезем информации. Знал он практически обо всем. И, если честно, когда увлекался, то с него спадала маска простачка, которую безрод старательно лепил на себя. Да и Носача он явно недолюбливал: все время в его речи проскальзывали обвинения против мертвого имачаты и всего его рода. Что-то было у них в прошлом. Что-то явно плохое.

Беда в том, что ничего полезного я пока из своего кладезя не выудил. Информация накапливалась, а решения не было. Ни по одному из трех пунктов.

— Володыко! — над краем крыши взошла кудлатая голова Ннаки. — От ты где ж! А я тобе ищу!

Оцколи недобро сощурился в сторону Мацихатлы. Незримая война их за будущий месяц переросла все мыслимые пределы. Но я не помню, когда она началась. Кажется, уже тогда Мясо люто невзлюбил «кладезя». За что — понятно. Оба этих проныры были одного типа людьми. Очень похожими и поэтому остро конкурировавшими в рамках общей «экологической ниши». Ннака считал кормовое место подле владыки своим — и потому бесился, когда на нем начинали пастись другие. Глыба с Хвостом, даже Кочи с Вапачиро были другими людьми и не беспокоили моего чубатого горца. А вот безрод Мацихатла сразу показал, что готов грызть глотки и валяться в пыли ради теплого места под солнцем. И пахать, как проклятый. Не забывая о своей выгоде. Это в «кладезе» чувствовалось сразу. Вот и Ннака почуял это своим звериным чутьем.

Единственное, что их различало: Мясо был гораздо более прямым. Он мог хитрить и лавировать, но вот впрямую нализывать зад — неспособен. И по этой причине для меня оцколи был на порядки дороже и ближе, чем Мацихатла. Только сам я этого горцу не говорил. Пусть поволнуется. Как любой деспот, я просто обязан внушать своим ближникам, что я им нужнее, чем они мне. Глыба всегда знал, что «если что» — есть Черный Хвост. Почему бы Мясу не сформировать такую же угрозу? В лице Мацихатлы.

Но это еще впереди. Пока же я заметил короткий выстрел злобных горских глаз — не более.

— Чего тебе, Ннака?

— Та вот мыслишку думаю, володыко: а куда мы всё класть будем, коли ты решил туточь оставаться?

— Решил оставаться? — переспросил недоуменно Мацихатла, правда, так тихо, что я не обратил внимание.

— В чем проблема-то? — не понял я волнения своего помощника.

— Ну-тко, мы всё, что из пещер потайных повыносили, туточь поскладовали. И закрома Носача уже трещат! Вот-вот лопнут. А когдась ты свои запасы из Крыла перевезешь — кудыть это всё?

А ведь верно. Вот и вскрылось первое бытовое препятствие для моих грандиозных планов. И, очевидно, что далеко не последнее. Что вот сейчас делать? Сначала склады построить? Сразу новые вопросы: из чего? где? Излучное плотно заселено: где не хижина, там поле или огородик. Перебираться южнее, к безродам? Или вообще строиться на безжизненном Сухотье?

— Володыкоо! — позвал меня оцколи, бесцеремонно обрывая бег мыслей. — Я ж не закончил. Мыслишка однова имеется: а может, нам сокровища обратно в пещеру снесть? Пещера огоромна, там и поболе товаров поместится.

— Так обворуют же! Мы поэтому всё и забрали.

— Забрали, потому что в Крыло увозить собирались. А коли остаемся, то проще сторожу поставить.

— В такую даль воинов гонять, — не унимался я, хотя, мысль Мяса уже начала крутиться в моей голове.

— А не надоть гонять. Построим тамось хибару, чтобы сразу жило полдвадцатки, а то и вся. Ручей рядом в расщелине течет, живи да хороняй.

— Надо посмотреть.

К «пещере Алладина» мы пошли в тот же день с пятеркой черных, чтобы, при случае, сразу присмотреть место для постройки «хибары». Дорога уже знакомая: по мосткам через овраг, по которому тёк ручей, затем направо, к горам. Земля под ногами плавно повышалась, становилась всё более каменистой. Скалы слева и ручей справа незаметно, но неуклонно стремились друг к другу, сужая проход. Наконец, начался тот самый тяжкий подъем. Идти-то меньше полусотни шагов, а дыхание сбилось. Я глянул направо: ручей был уже не в овражке, а в глубоком каньоне, где-то в два человеческих роста.

Мы снова вышли на небольшое плато, где и располагался тайный схрон Носача. Ннака оживленно бегал туда-сюда, что-то высматривая.

— Ну, вот, володыко! — заорал он радостно. — Вот туточь отличное место: и тропу вниз видать, и пещеру. Места — куча! И один, и два дома построить можно! До воды рукой подать. А?

Я не отвечал… и по-новому окидывал взглядом пространство вокруг. Тихая уютная территория. С запада и севера она надежно огорожена горами. Не монолитная стена, конечно, где-то есть козьи тропочки. Но их можно будет найти и перекрыть. На востоке и юго-востоке плато надежно закрывает каньон, который проточил ручей за тысячи, если не миллионы лет. А на юге?

Не обращая внимания на недоуменно провожающего меня взглядом Ннаку, я вернулся к неудобному подъему. Прикинул расстояние: в поперечнике, от каньона до скалы тут было шагов 30. Вдали отлично просматривалось само Излучное. Слева, за ручьем, пейзаж был менее зрелищным — там серело жидколесное Сухотье.

— Володыко? — робко окликнул меня оцколи, не понимавший моего странного волнения, и от того сильно распереживавшийся.

— Да? — повернулся я к приятелю и успокоил его улыбкой.

— Тако… чё? Будемо строить?

— Будем, Ннака! Непременно будем! Только не хибару. Завтра же с частью черных возьмешь всех пленных и поведешь их сюда. Построите сразу несколько больших временных хижин. Чтобы человек сто влезло! Как будут готовы — перенесем в пещеру наши сокровища.

Мысли роились в моей голове полубезумной стаей глупых, но крайне возбужденных собак. Я ничего не мог сформулировать, но чувствовал, что эта стая должна упорядочиться в нечто интересное. Нужна была помощь, и я точно помню, как со всех ног побежал к реке. Понесся, забыв обо всех своих придворных — только неприметный телохранитель Вапачиро легко бежал, отстав на пару шагов. Ровно на то расстояние, на котором он мог гарантировать мою безопасность. Я снова вышел на галечный берег Великой, присел на камешек поудобнее и шепнул:

— Поговорить надо.

Река плавно журчала. И больше ничего. Ни рыка, ни вздоха, ни бурчания. Понимаю, что глупо — после того, как голос самого Золотого Змея признался, что он просто сидит в моей голове, что это не бог, а я сам — но мне нужен был мой главный собеседник последних месяцев. Может быть, пойти к алтарю? Шаманыш, отправившийся с нами в поход, уже соорудил временный алтарь, но меня это место не привлекало. Никакой духовности — какой-то кровавый «кухонный стол».

— И верно, — раздалось над ухом (понять бы еще, над каким?). — Не привыкай к культу! Боги не церквах сидят!

— Привет! — оживился я нупогодишному голосу волка. — Не отвлекаю?

— Ничуть! Я могу делать сорок тысяч дел одновременно. Я же бог!

— Понятно…

— А чего так кисло? Если уж говоришь со мной, то признавай правила игры: я бог, а не продукт твоей фантазии.

Наш диалог традиционно собрался перерасти в перепалку.

— Помоги мне, — тихо попросил я, радикально сменив тему разговора. — Я… я, кажется, боюсь решиться.

— Остаться здесь?

— Да. Тут боязно.

— Мы это уже обсуждали. Ты зарубил Носача, пришел в Излучное — и раскрылся. Ты больше не жалкий Недоносок. И тебя уже сочли врагом. Опасным. А значит, доберутся до тебя. Тут или там — неважно. Если думаешь, что в Крыле отсидишься — не мечтай! Лучше уж в горы, к дикарям беги. Там тебя пурепеча с Ицкагани не найдут. Правда, горцы прирежут.

— Значит, что?

— Значит: использовать каждый данный тебе день для того, чтобы нарастить клыки, когти и мышечную массу. Где это лучше сделать?

— Здесь, — сказал я твердо и убежденно.

— Ну, а тогда какие сомнения? — зарычал бог, сидящий в моей голове.

— Сложно. Надо много вопросов решить. Я уже утопаю в задачах.

— Ну, давай разбираться. Где этот твой листочек?

— Тебе-то он зачем? Ты ж меня насквозь видишь.

— Для упорядочения мыслей. Не спорь, а доставай! Вот смотри: «безопасность» — ты ведь уже всё придумал? Верно?

— Кажется, да. Эта площадка в горах — отличное место. Там можно построить и дворец, и казармы и склады. Территория закрытая, вода рядом, до селения — метров триста. Если поперек крутого подъема поставить небольшую стенку — целая крепость выйдет.

— А если еще покрутить? Взять и выбрать весь подъем! Сейчас вы ходите по гипотенузе, а сделать можно два катета: горизонтальная дорога и вертикальная стена поперек всего прохода! Чистая скала! А сверху еще и твою стенку выложить!

У меня загорелись глаза: если убрать камень, вырубить уклон — то площадка в горах станет реальной крепостью!

— А смогут ли четлане?

— Как заставишь, — хмыкнул Желтый Червяк. — В целом, они отличные каменотесы. В общем, ставь на первом пункте галочку. Долго, но реально. Что там дальше? Лояльность и земля для черных. Давай с землей разберемся, тем более ты ее нашел.

— Да не очень-то нашел. Что-то можно отвоевать у мангры…

— Это фигня! Это на потом. Ты лучше вспомни про восток.

— Сухотье? Да за такую землю черные меня проклянут! Почва неплодородная, ничего не растет, куча камней. А воды вообще нет.

— Есть. Ручей тот большой, течет прямо между твоей будущей крепостью и Сухотьем. Течет в овраге. А ты перед крепостью каменоломню устраиваешь. Не один десяток кубов выработать придется.

И смутные идеи в моей голове вдруг сложились в четкую идею: грандиозную и наглую, но она могла сработать!

— Завалю камнем овраг! Устрою запруду, подниму уровень воды, а потом проведу канал на Сухотье…

Папановский волк довольно засмеялся.

— Это ж сколько работы… — ужаснулся я нашему замыслу.

— До пупа, — согласился бог. — Но и до сева еще пять месяцев. Тут главное распределить нагрузку. Одни будут вырубать скалу, вторые строить твои хоромы, третьи рыть канал. И черным участки поскорее нарежь: пусть пока выжигают имеющуюся жидкую поросль, камень выбирают и им же нижние склоны участков укрепляют. А еще можешь их научить ил копать в реке. Пара корзин в день — глядишь, до весны уже жирная землица станет.

— Интересно, они так весь ил не вычерпают? Вдруг местные обидятся?

— Вряд ли: Великая — велика! Но, в конце концов, можно самих Крыс Клювастых подрядить: пусть черпают ил и продают твоим воинам. Раскошелишься, сделаешь ребятам приятное! А еще можно использовать твой же опыт: золу собирать, компост творить. В общем, было бы желание — вопросы можно решить.

— Тогда и с третьим пунктом разберемся? Как мне местных лояльными сделать? Согласись, хорошо править там, где правителя не очень ненавидят.

— Тебе виднее, ты у нас император, — съехидничал Великий Золотой Змей. — С обиженными всё просто: верни им то, что Носач или папаша его отняли. И эти ребята будут твоими.

— После такого Коты-Убийцы меня точно возненавидят.

— Ну, у них и сейчас нет особого повода тебя любить, так что не расстраивайся. Да и вообще, стоит тебе от этого рода избавиться.

Я аж поперхнулся. Это точно мой внутренний голос говорит? Я настолько здесь одичал?

— Да нет, геноцидить их не надо, — хмыкнул Червяк. — Просто убрать.

— Куда?

— Да в Крыло. Здесь четыре сотни Котов — сила. А в Крыле — растворятся в массе местных. Будут тихими и смирными — к гадалке не ходи!

— А в Крыле я где их поселю?

— Товарищ император, ну чего ж ты такой несообразительный стал? До этого лучше шло. Смотри: Из Излучного мы вынимаем род и несем в Крыло. А на освободившееся место — сюда — переселяем один род из старой столицы. Понял? Коты же поселятся в освободившихся домиках и засеют чужие поля.

Идея мне понравилась. Опять же, как провернуть ее? Ожидающие меня трудности уже сложились в горы выше местных, а это наверняка только авангард. Но переселение Котов-Убийц показалось мне самым верным решением.

— Кого же мне сюда переселить? — задумался я. — Точно не род матери! Пусть Желтые Рыбы там сидят, от меня подальше. И род Кочи нельзя: ему придется Крылом руководить. Только ему я могу это доверить… Может быть, разделить роды Трехвостой Звезды и Каменного Жука? Забрать один сюда — и прекратить эту дурацкую вражду?

— Думаю, лучше на месте решить. С вождями поговорить — кто охотнее согласится. Тут неволить не стоит.

Помню, что вечер в тот день навалился на меня совершенно внезапно. Только после осторожного прикосновения Серого к плечу я осознал, что солнце уже закатилось за горы. Кажется, в ту ночь я вообще не спал. Сидел в одной из комнат носачевского дома с тремя лучинами, обложившись остатками бесценной бумаги, что-то в них черкал, разрабатывая детальный план будущего: что за чем идет, кто за что отвечает.

А на следующее утро собрал свой тайный совет и с опухшим лицом, но горящими глазами рассказал своим помощникам о том, как мы дальше будем жить.

Мое великое воинство, растянувшись гусеницей на пару сотен метров, втягивалось в южную часть Излучного. Впереди — гордые победители учений — золотые. Гордо расправили плечи, запрокинули головы. Над колонной воинов Глыбы не затухали шуточки и смех. Еще бы: настоящие воины доказали вчерашним проданным, кто тут батя. Поэтому именно им доверено нести главное знамя. Да, главное: знамен было уже три. Мое личное и главное — с золотым извивающимся Змеем. Я велел его нарисовать точь в точь, как было на рубахе, что сделала мне Соловушка. У Золотого воинства было полотнище с желтым кругом, а у Черного — с черным треугольником. Последний символизировал гору, на которой и зародилась моя вторая гвардия. Сегодня треугольник колыхался позади, а подле Змеева знамени весело трепыхался круг.

Великое воинство…

А, может быть, я зря иронизирую? Все-таки войско достаточно великое — боле полутора сотен бойцов. На штурме Излучного было еще меньше, а там немалую часть «армии» составляли ополченцы Крыла. Тут же — только обученные (или обучаемые) бойцы. К тому же, хорошо вооруженные. Этим вопросом я озадачил обоих командиров особо и средств не жалел. Золотые все, как один, были в деревянных полушлемах и стеганных матерчатых «кирасах». Я давно задумался об использовании более прочных материалов, велел собирать на складе толстые кожи и крупные кости зверей (лопатки, черепа, тазы) — но всего этого пока было крайне мало — на десять-пятнадцать человек. К тому же, я не знал, как именно делать кожаные и костяные доспехи, у местных тоже подобного опыта не было.

Зато с оружием всё отлично! У каждого золотого либо здоровенная — до метра длиной — мака с обсидиановыми пластинами (зверское оружие!), либо длинный топор, либо палица с шипами. У половины — обязательный атлатль с набором дротиков. У другой — крепкий круглый щит. Золотые учились работать небольшими подвижными группами. Минимальной боевой единицей была пара: щитоносец плюс метатель дротиков. Мы с Глыбой думали над защитой рук и ног, но этот вопрос еще висел в воздухе.

Черные были вооружены иначе. Не потому, что мы изначально всё гениально продумали. Нет, жизнь заставила. Золотые были профи, и новичков к себе Глыба отбирал таких же. А вот в воинство Хвоста шли простые люди. Почти все воинской науки не знавшие. Вот и решили мы, что ставку надо делать не на индивидуальный бой, а на коллективный.

У каждого черного был щит. Причем, не традиционный круглый, а вытянутый. Конечно, черные захотели себе делать щиты, как у их «императора». Я подумал-подумал и решил, что так даже лучше. Щиты вышли овальными, от стопы до плеча бойца. Некоторые даже были обтянуты шкурами, а не тканью. Хват, у них был, конечно, не как у меня, а кулачный. В общем, вышло что-то похожее на щиты каких-то африканских дикарей, которые я еще в своем мире видел в какой-то документалке. Кирас, правда, почти ни у кого не было. Но мы решили, что с такими щитами этот доспех не имеет первостепенной важности. Потом, со временем оденем ребят.

Вместо мак и дубин у черных были копья. Потому что новичка легче всего обучить «управлению» именно таким оружием. Нет! Для индивидуального боя и копье требует долгого обучения. Но толпой-то! Встань плотнее и тычь врага!

В общем, понятно, к чему всё дело шло: большие щиты, длинные копья… К фаланге, конечно. Плотный строй, стена щитов и простые поступательно-возвратные движения острыми копьями. Тут главное умелое маневрирование толпой, понимание команд и чувство локтя. Я выдавил из себя все, что знал о строевой подготовке, вывалил это на Хвоста и велел творчески развивать. Параллельно черные упражнялись в работе с пращой: хотелось, чтобы они и на дистанции могли вести бой.

Думаю, это мое войско раза в два сильнее того, что воевало под Излучным. А уж по организации — раз в пять лучше. И учения это показали. Мои командиры думали, хитрили. Воины действовали организованно, правда, дозоры черных в отрыве от начальства подвели: не подумали, не проявили нужной инициативы. А некоторые еще и струсили…

— Черный Хвост! Не помнишь, как звать паренька твоего, что в дозоре в бега бросился?

— Да уж помню, — скривился мой друг, будто зуб прихватило. — Аскуатла. Наши его Слепышом прозвали: ничего не видит дальше сотни шагов. Я его даже праще не тренирую.

«Ну и воин, — хмыкнул я. — Близорукий трусишка!»

— Можешь его позвать?

Муравей-Аскуатла подошел быстро: щит (для него здоровенный!) на спине, копьем, как посохом опирается. Раскосые глаза его были более узки, чем раньше, скулы опухли. А ведь после боя у него синяков не было! Неужели свои отделали?

— Готов служить, владыка! — громко выкрикнул он, глядя в землю, и подстроился под мой шаг.

— Ты с Крыла в воинстве или здесь нанялся?

— Здесь. Поллуны уже тебе служу. Змею клялся.

Клятву Змею новобранцы обоих воинств приносили не сразу, а только после того, как командиры решили, что новички достойны. Значит, Муравей вначале себя нормально показал. А вот на учениях подвел.

— Что ж, ты побежал-то в дозоре? Это же свои были! Война была ненастоящая — нечего было бояться.

Аскуатла сбился с шага.

— Я не струсил, — глухо ответил он.

— Тогда почему побежал?

Юный воин угрюмо молчал шага три.

— Владыка, я совершил ошибку. Но я не струсил, — помолчал еще немного и, наконец, поднял глаза. — Владыка… Позволь приобщиться к твоей мудрости?

Эк завернул!

— Э… Ну… Приобщись!

— Что делать, если ты знаешь, что командир отдает неправильный приказ? Можно ли не подчиняться?

— Тут не так всё просто… Приказу подчиняться важно. Очень важно. Но главная задача воина — не приказ исполнить, а врага победить. Иногда и впрямь приказ может быть необдуманным или ситуация уже изменилась, и надо иначе действовать. Тут, конечно, разумнее не следовать приказу. Но с другой стороны: а если ошибается не командир, а ты? Уверен ли ты? Примешь быстрое решение — и только хуже сделаешь.

— Вот и я не мог решить…

— А что было не так с приказом?

Однако, Аскуатла быстро закрылся и снова опустил глаза. Знакомое молчание! Особенно, для такого юного возраста: не буду наговаривать на своих. Не по-пацански. Не по-рыцарски. Меня даже любопытство распирать стало: что же там, в дозоре случилось? Но этот точно не расскажет. Особенно, сейчас.

— А ты уверен в своей правоте?

Скупой кивок.

— Тогда вот тебе еще моей мудрости: не сдавайся! Терпи и не сдавайся! Но и злость на товарищей не копи. Понял!

На этот раз Муравей кивнул менее уверенно.

— Иди к своей пятерке.

Я вернулся к Черному Хвосту.

— Негоже, когда воины избивают своих. Вы должны быть, как братья, должны доверять друг другу. Иначе в бою можно удар не от врага получить, а от своего же.

— И трусу доверять? — Хвост был категорически не в духе, вон, даже со мной начал спорить.

— Кто испугался один раз — еще не трус. Мы все боимся, но можем победить свои страхи. Трус тот, кто навсегда остается в плену у страха.

Предводитель черных шел молча, почти также долго, как недавно Муравей.

— Я поговорю с воинами, владыка… Да и начал Аскуатла очень неплохо… Я был очень удивлен его поступку.

Пора заканчивать с бесплатными сеансами психотерапии. Я не на работе, в конце концов! Напротив: я намерен в скором времени отдохнуть в своей новой постели, которую, наконец, сделали по моему заказу! Настоящую, удобную кровать! С матрасом и подушками (не пуховыми, увы!)!

Но до постели было еще прилично топать. Мы свернули на север и шли в аккурат между основным «жилмассивом» Излучного и Сухотьем. Последнее выглядело просто ужасно: и так редкая поросль вырублена и частично выжжена. Всюду — особенно, поближе к ручью — гарь и копоть — черные таки получили свою землю. А южнее — две огромные полусферы печей для обжига керамики.

Это были две задачи, которые я выполнил первым делом, еще до отъезда из Излучного. Собрал местных и приказал построить большие печи прямо возле основного выхода пласта глины. Потому что вскоре мне понадобится очень много кирпичей! Излучинцы долго не понимали, чего я от них хочу. Но я уже видел местные печи и понял, как их усовершенствовать. Нет нужды жечь дрова и держать керамику в одной камере. На крепких основаниях нужно сделать поддон с отверстиями — своеобразную решетку из обожженной глины. Внизу разводим огонь, на поддон выкладываем изделия. И жар ровнее и изделия не коптятся. Вокруг верхней камеры делаются сужающиеся стенки: невысокий купол с дыркой посередине. В дырку залезает человек и укладывает на решетку просушенные изделия (пока это будут кирпичи, а потом и кое-что другое можно). Дырка закладывается пластинами из обожженной глины — и айда обжигать! За раз можно сотню кирпичей сделать. Если бы печи не остывали целые сутки — можно кирпичи промышленными объемами гнать.

А потом я собрал черных. Специально вывел их на Сухотье, и объяснил, что скоро здесь будет цветущий сад. Конечно, привирал. Черные, глядя на полумертвую землю, поначалу хмурились, но постепенно их раскосые глаза округлялись от моих речей. Как не поверить любимцу Великого Золотого Змея, победителю коварного Носача и тэ дэ. Я же водил руками, показывал, как поднимается вода в ручье, как пройдет главный канал, где будут его ответвления. В тот же день приступили к разметке участков. Тут я позвал местных старейшин, которые в таких вопросах разбирались. Прикинули потребные размеры участков и начали вымерять. Я вспомнил вдруг про рогульку из старых русских фильмов, которыми меряли поля: всего три палки связать буквой «А», и работа идет невероятно быстро! Старики идею, кстати, оценили. Быстро связали пять одинаковых: на два шага. И пошли «шагать»! Я на куске ткани нарисовал наглядную схему: как должны располагаться участки, чтобы хотя бы с одной стороны к ним подходил канал.

Было немного страшно. Ведь всё зависело от того, удастся ли мне сделать запруду или нет? Пойдет ли по каналам вода туда, куда мне хочется? Хватит ли мощности ручья, чтобы оросить эту территорию? Это всё я не мог рассчитать, лишь надеялся на лучшее.

В завершении «аграрного дня» я рассказал воинам о том, как можно использовать ил реки для удобрения почвы и велел в свободное время таскать его на свои участки.

Оставалось еще и третье дело, которое необходимо завершить до отъезда в Крыло. После боя захватили мы в плен 34 человека, что оказали нам сопротивление. Шестеро из них даже пустили моим воинам кровь. Все эти дни пленных держали в утятнике Носача, толком не кормили. Одно сплошное бремя, но и отпускать просто так их было нельзя. С другой стороны: в «кандалы» заковать тоже нельзя — так местный народ и обозлить легко. В итоге, день на седьмой или восьмой я велел старейшинам и народу собраться у алтаря Золотого Змея Земли. К тому времени мои воины насыпали небольшую земляную площадку вокруг наскоро обработанного валуна — не ахти что, но все-таки место для нового бога.

Золотые и черные построились по трем сторонам квадрата (ополченцев я тревожить не стал), все при полном параде — грозные и торжественные. Перед ними — пленники в ряд — связанные и на коленях. Местные собрались с южной стороны от алтаря.

— Я восстановил свое право над этой землей и этими людьми! — врубил я пропаганду без предисловий. — По слову Золотого Змея Земли не дал я изменнику Иттануаке увести вас с пути истинного. А потому радуйтесь: не падет на вас немилость бога моего, бога всей нашей земли!

Сначала — сладкая конфетка, потом — горькая пилюля. Это работает не только на деловых переговорах. Хотя… Сейчас велись самые что ни на есть деловые переговоры!

— Но! — воздел я здоровую руку. — Среди вас нашлись те, кто воспротивились моей воле. Подняли оружие. Мои воины были милостивы и не лишили их жизни. Ведь даже эти заблудшие, что стоят сейчас связанные пред алтарем — мои люди.

Пауза.

— И я прощу их! Каждый из 28-ми человек должен будет три луны работать на меня, после чего волен жить, как прежде.

Срок я рассчитал специально, чтобы пленники могли вернуться в семьи примерно за месяц до начала посевных работ — времени вполне достаточно.

В это время вперед выступил Шаманыш — весь в нарядном, в зловещей маске, которую ему в дорогу выделил Медработник Ецли-Ицла. Молодой жрец пояснил, что пленники, которые на крови поклянутся в покорности Змею, смогут даже вернуться в семьи. Им придется лишь ежедневно приходить к владыке и исполнять его задания.

Услышав об этом, пленники оживленно загалдели, начали вскакивать и выстраиваться в очередь для протыкания рук и принесения клятв. Толпа местных тоже загудела одобрительно.

«Эх, не выдержат, гаденыши! — сдерживал я улыбку. — Очень скоро начнут прогуливать. Но тут я их удивлю».

Когда все клятвы были принесены, алтарь уже подкрасился багровым, а утренние пленники утопли в объятиях родни, Шаманыш воздел руки, затряс трещотками и завыл в легком приступе одержимости.

— Нет клятвы важнее, чем клятва богу! — утробно изрек он. — И будет нарушивший ее лишен благодати до конца дней своих. Любой вправе лишить нарушителя жизни или принудить его служить себе. И первое право такое будет у владыки всех четлан, у избранника Золотого Змея Земли.

Пам-пам! Не придешь поработать на «императора» — и тебя на второй день твой же сосед в проданные заберет! Никакая стража не нужна — сами за нее всё сделают.

Народ заволновался. Одно дело, когда приперся давно забытый владыка — ему легко не доверять. Даже приятно немного. А теперь что ж: друг другу не доверять придется? Кто угодно возьмет да и заявит: Красное Перо уже третий день прогуливает, дайте я его к себе в холопы определю?

И я дам. Даже себе забирать не стану. Пусть поймут, что выгоднее на меня поработать.

Народ тихо бурлил, пораженный моим коварством, но не расходился. Потому что у алтаря продолжали стоять на коленях шестеро излучинцев. Тех самых, что смогли достать моих людей. Кого-то даже упокоить. Их судьба оставалась неясной. Пора снова выходить на авансцену.

— Кровь! — выкрикнул я. — Кровь — основа жизни. Жидкий огонь солнца, питающий каждого из нас, питающий самих богов. Нет лучшего дара богу, чем кровь. Нет большего греха, чем отнять кровь у другого. Не врага, но человека владыки.

— Эти шестеро пролили кровь моих людей. И расплатиться за этот грех они могут только своей кровью. Мы подарим ее Великому Змею Земли, дабы он смилостивился ко всем нам.

В полной тишине я отступил. Все в этом мире понимали, что кроется за моими словами. Смерть. Жестокое и кровавое жертвоприношение во славу бога. Практически любого. Бывали жертвы добровольные, которые будили восторг в местных сердцах. Но это не сегодняшний случай. Сегодня излучинцы столкнулись с непреодолимой, но не радующей их реальностью. И, конечно, они вряд ли слышали о переменах, что случились в Крыле не так давно.

Я же не спешил их этой информацией обрадовать.

Вперед снова вышел Шаманыш. Он начал привычный экстатический танец перед принесением жертвы богу. Вернее, непривычный: ведь теперь этот юноша выводил главную «партию». Без помощников, без их хора, грохота барабанчиков и трещоток выходило не так величественно — но парень очень старался. Он пел, рычал, вопил о величии Змея. О его силе и мстительности. Он выкрикивал заклинания, с помощью которых его бог парализовал чудовищ, возводил нерушимый щит против Чужого и даже сбрасывал с небосклона коварную Звезду Утреннюю.

Наконец, Шаманыш взял ритуальную чашу и поставил ее перед алтарем. Махнул рукой, и мои воины подхватили первого пленника.

— Вытяни руки! — пророкотал жрец и резко полосанул ножом по запястьям.

Воины крепко держали руки пленника над чашей, куда бесшумно капала драгоценная влага. Шаманыш велел подвести второго, повторил процедуру и воздел руки к небу:

— Ваша кровь, ваша жизнь отдана Золотому Змею Земли. Вся. Без остатка. И только бог отныне определяет срок вашей жизни. Ибо теперь вы — божьи люди.

Так в Излучном познакомились с новым культом Змея — мягким и щадящим. Обряд прошел, как по нотам. Сначала я вернул семьям большую часть пленных — и они подуспокоились. Затем появилась угроза казни шестерых. Если это обозлило, то немногих — самых близких. Остальные же были довольны тем, что не казнили их мужчин. А когда стало ясно, что эти шестеро не умрут — народ был почти счастлив. Как счастливы и пленники: лучше уж быть живыми рабами, чем просто мертвыми.

С Шаманышем мы, кстати, договорились, что первое время эти шестеро будут работать на строительстве моих новых владений возле «пещеры Алладина». Тот, конечно, хотел сразу начать возводить платформу для нового храма, но я его убедил, что сначала следует укрепиться в Излучном. Зачем строить храм, если он сможет потом достаться другим.

Обряд шел долго, но в ходе него я не только умиротворил селение, но и разжился дармовой рабочей силой. И уже на следующее утро отправился в Крыло.

А в Крыле жизнь текла так тихо и спокойно! Настолько обывательское умиротворение пропитывало столицу (экс?), что невольно хотелось расслабиться и ничегошеньки не делать. Войти во дворец, подняться в свою верхнюю комнатушку, хлопнуть в ладоши да велеть подать жаркого с овощами.

Что еще для счастья нужно? У меня ведь всё и так было! Ну, почти.

Честное слово, я даже засомневался: а может, ну его нафиг? Вот это вот всё. Вернуться в Крыло и зажить барином в своей вотчине! Неужели в покое не оставят?

Не оставят.

Пока все на Великой офигели и пытаются дать оценку недавним событиям, пока никто не принял решения — надо шевелить булками! Готовиться надо.

В Крыло я забрал всех ополченцев, которые больше недели не были дома и уже готовы рвануть в самоволку, а также половину золотых. Со мной поехали Глыба, Тихий Ветер и, конечно, Ннака. Фактически запуск всех работ в Излучном я оставил на беднягу Черного Хвоста. Наверное, час парня инструктировал, парень в волнении измял свой передник, но я утешил его (да и себя тоже), что уезжаю всего дня на три. Для него главное: не сделать хуже и удержать жителей Излучного в покорности.

С тем и отплыли, едва солнце встало. В Крыле были уже в сумерках. Я только и успел, что разместить людей, отпустить ополченцев, сказав им теплые слова благодарности и вручив подарки из добычи. Отправил гонца к Кочи, чтобы утром пришел. И уже вдвоем с моим неизменным чубатым горцем мы при лучинах провели новый переучет казны. За несколько дней моего отсутствия она снова «похудела» — но я к этому был морально готов.

Когда наутро пришел Кочи, я уже вовсю корпел над списком: кого из дворца и Крыла забрать в новую столицу. Балласт мне не нужен — только полезные люди. В этом — тоже плюс нового места.

— Хочешь во дворце править? — без предисловий начал я.

— Чего? — нахмурился вождь. — Ядовитым кактусом с утра перекусил уже, владыка?

Характер Кочи не менялся. Какие бы хорошие отношения у нас ни были — язвой тот оставался первостатейным.

— Я в Излучное перееду. Помнишь ведь, о чем говорили мы? Собирать надо четлан. Воедино. Иначе переубиваем, перетравим друга, а выживших чужие владыки подчинят, — старик кивнул. — Вот этим и займусь. А оттуда собирать народ сподручнее.

— Смелое решение, — потер гладкий подбородок Кочи. — Странно, конечно. Но деды помнили, что когда-то и в Крыле не было ни владыки, ни храма Змеева. Всё меняется.

— Верно, — поддакнул я. — Только в Излучном я весь в одну сторону смотреть буду. А назад оглядываться станет некогда. Вот и нужен мне здесь доглядчик.

— Я что ли? — усмехнулся собеседник.

— Только на тебя и думаю. В эти дни ты за Крылом присматривал. Вот и за всей долиной Серой Воды присмотришь.

— А на кой мне эти хлопоты?

Начинался торг.

— Да уж внакладе не останешься. Во-первых, занимай дворец. Одну половину не занимай — сюда я буду приезжать. Да на трон не садись! Поставь какой-нибудь мешок рядом — и с него властвуй. Во-вторых, объявлю тебя своей правой рукой — мне как раз здоровой правой не хватает.

— Вот уж честь так честь! Буду ее на лепешки маисовые намазывать — слаще меда станут!

— Честь тоже хорошо. Подумай, кем ты станешь в Крыле по сравнению с прочими вождями?

Кочи задумался. Хитрые бесенята заиграли в глазах — ужо наплачутся вожди в бывшей столице!

— Но и это не всё. Будешь от моего имени собирать подати со всех селений к востоку от Излучного. Как и раньше было. Двадцатую часть оставляешь у себя — остальное будешь отсылать мне.

— Ого, какой подарок! С чего такая щедрость, владыка?

— Это не подарок. Это плата за службу, за то, что от моего имени суд будешь вершить, безопасность обеспечивать, — Кочи округлил глаза и приготовился разразиться новой порцией желчных речей, но я его остановил. — Стража будет обеспечивать. Во дворце поселится двадцатка Золотого воинства. Кстати, содержать ее будешь из своей части податей. Двадцати бойцов на мелких разбойников хватит. Ну, а если посерьезнее беда случится — шли гонцов в Излучное. Я же, как-никак, владыка.

— Круто берешь, — хмыкнул старый вождь. — Уж ломаешь, так ломаешь. Скажи мне, Сухая Рука — откуда в тебе это взялось? Я ж тебя помню: то ерунду нес, то вообще немтырем мычал.

— Бог смилостивился, — к таким вопросам я готовился заранее. — Сказал, что Чужой меня одурманил. Но Золотой Змей Земли сильнее сил Звезды Утренней. И освободил мой дух. А то, что ломаю… Так, думаю, не убей Толстяк Соловушку, я бы, возможно, ломать и не начал.

— Сомневаюсь, — Кочи хихикнул в кулак.

— А ты поменьше сомневайся в словах своего владыки! — приструнил я новоиспеченную правую руку. — И вот еще: есть у меня в Крыле кое-какие начинания — ты уж их поддержи.

Так на Кочи были повешены контроль за тапировой фермой и экспериментальными полями с разными удобрениями. Участки уже подготовили к посеву в зиму — авось что-нибудь прорастет. Тогда весной будем уже храмовые земли удобрять. Ну, а там, глядишь…

Еще поручил я заботе Кочи свой «колхоз» на горе по добыче агавы. Последним теперь руководил Дерево У Воды — мой первый проданный, который не стал вступать в Черное воинство. Сейчас в «колхозе» оставалось меньше двух десятков работников, но я надеялся снова наладить производство нужного товара. Даже предложил Кочи кооперацию: мои люди поставляют волокно, а люди старого вождя будут перерабатывать его в нити и веревки. Десятую часть Кочи может забирать себе, а остальное пусть шлет мне в Излучное. Нити и веревки — более дорогой товар.

Разговор вышел долгий, ко мне сунулся было Ннака, но я его отправил паковать и готовить к перевозке сокровищницу. Мы решили оставить для Кочи часть зерна и других продуктов, остальное же — вывезти в Излучное «первым пароходом». В итоге пришлось повесить всю эту работу на чубатого оцколи, так как надо было решать военный вопрос. Я позвал к себе генерала Глыбу с Тихим Ветром. Последний крайне не хотел переезжать в Излучное. Он был уроженцем Крыла, сильно привязанным к своей родне из рода Трехвостой Звезды. Кроме того, парень заневестился — и это оказалась столь редкая в данном обществе история взаимной симпатии, если не любви. Ну, кто я такой, чтобы вставать на пути влюбленных?

— Тихий Ветер, ты возглавишь отряд Золотого воинства в Крыле, — строго заявил я молодому воину и не смог сохранить маску, видя, как просияло его лицо. — У тебя будет одна двадцатка… Пока, по крайней мере. Жить будете во дворце, где раньше жила стража. Ваша задача: исполнять поручения Кочи. Всё, что нужно для содержания и вооружения отряда, тоже будешь получать от него. Но ты должен помнить всегда: вы не его стража! Ты и твои бойцы — часть Золотого воинства! Поэтому первостепенными приказами для вас должны быть те, которые отдадим я и Прекрасная Слеза, — я кивнул на Глыбу. — Понятно?

— Разумеется! — широко улыбнулся Ветер.

— Также будешь следить за тем, чтобы исполнялся мой старый приказ: каждый род в Крыле должен иметь двадцать хорошо вооруженных воинов. Пусть периодически собираются на вашем подворье, учи их боевым приемам, к воинскому порядку приучай.

— Ага! — пока Ветру все мои приказы нравились. — А моей двадцаткой станут те, кто сюда с нами приехали?

— Э нет, брат, — осадил я его фантазии. — Эти воины нам в Излучном ой как понадобятся. Тебе придется начинать с одного воина — с себя самого.

— Поговори с парнями, — влез в разговор Глыба. — Можешь взять двоих, из тех, кто захочет остаться. Так полегче будет начинать.

И генерал вопросительно взглянул на меня. Я кивнул. Действительно, троим будет намного легче, чем одному. А с меня от пары бойцов не убудет. Тем более, я тогда уже вынашивал в голове программу расширения обоих воинств.

— К тому же, есть у меня для тебя еще кандидаты, — подмигнул я свежеиспеченному командиру крыльского гарнизона. — Приведите пленников!

В закромах дворца до сих пор томились излучинцы, которые приехали нагибать владыку-Недоноска вместе со своим Носачом. Их осталось шестнадцать, один все-таки помер от ран за прошедшие дни. Еще до похода я успел перемолвиться с ними парой фраз, так что понимал, что большинство пленных особой личной преданности не питали к убитому вождю. Шестеро из них были безродами, двое — Колибри и четверо — Клювастыми Крысами. Я велел приводить их по одному, предлагал парням шанс начать новую жизнь: остаться в Крыле и поступить на службу в Золотое воинство. Согласились все — таким образом, у Ветра набралась уже более половины отряда, к тому же, достаточно опытных в обращении с оружием. Верность их, конечно, еще предстоит проверять, но, я думаю, эти парни должны уцепиться за шанс подняться выше своего прежнего положения.

Четверым оставшимся я ничего не предлагал: все они были из рода Котов-Убийц. Я не собирался давать им оружие здесь, в Крыле, ибо сюда вскоре переедет весь род. Четверку Котов я велел привести сразу вместе и объявил, что они поедут вместе со мной в Излучное. Как прочие пленники будут работать на меня три луны, после чего смогут воссоединиться с родными.

Последний пленник был самым важным. Шикальиеци или Кровавая Чаша. Именно так нескромно назвал своего единственного сына Носач Иттануака. Парню было лет семнадцать, был он невысок. Даже для своих лет. Даже для четланина. Но крепкий, ширококостный, поджарый. И смотрел на меня с таким гневом, что не будь у пленника длинной челки, да появись густая щетина на лице, я мог подумать, что столкнулся с подгулявшим кавказцем в темном переулке.

Пленник вывалил на меня тонну ругательств, едва его ввели в покои. Один из золотых, даже не спрашивая у меня разрешения, зарядил парню кулаком под дых. Пока наследник откашливался, я воспользовался минутной тишиной и поспешил объяснить, что полностью лишил его наследства.

— Ты поедешь со мной в Излучное и будешь жить подле меня.

— Лучше убей меня, Недоносок! — закричал продышавшийся Носаченыш. — Или в первую же ночь я тебя прирежу!

— После следующей угрозы ты будешь служить мне, но с отрезанными большими пальцами.

Парень раскрыл свою пасть, но тут же захлопнул, так как угрозу я произнес спокойно и буднично, чтобы не оставалось ни малейшего сомнения: я ее исполню. Более того, я был готов ее исполнить. Но все-таки хотел оставить мальчишку целым. Оставалось надеяться, что у парня хватит мозгов на то, чтобы не выкрикивать угрозы, а хранить их при себе до удобного момента. Который я, конечно, предоставлять ему не собирался.

Мозгов хватило. Парень готов мученически умереть, но вот мученически жить бессильным калекой — не готов.

— Я не буду тебе служить, тварь, — буркнул «экспринц».

— Будешь, — тем же ровным тоном продолжал я. — У меня твои мать и сестра.

— Что ты сделал с ними, подлец?! — Шикальиеци рванул ко мне так стремительно, что золотые еле успели его остановить.

Признаюсь, тут мне большого труда стоило сохранить спокойствие, но я держался, как мог. Спектакль нужно доиграть до конца, ненависть мальчишки необходимо погасить абсолютным равнодушием.

— Ничего не сделал. Мне они не нужны. Но мать твоя сильно больна, им обеим нужна пища. А я их содержать не намерен. Только ты сможешь заботиться о них, кормить их.

Сопит.

— А что я должен буду делать?

— Не знаю. Может, землю копать, может, камень колоть. Мне твои таланты неведомы. Но содержать вашу семью я стану только за работу, — и, не дав, Шикальиеци ответить, махнул рукой: уводите, мол.

Пусть думает, что он для меня вовсе неважен. Одно из мелких дел в длинной череде. Тем более, что дел и правда много. И главное — это найти людей для переселения. Еще в дороге я решил, что хочу забрать в Излучное род Капибары. Большой, сильный, ни в каких склоках не погрязший. К тому же, с вождем его — долговязым Шитайей — у меня вроде бы неплохие отношения сложились. К нему и пошел. Вернее, поехал в паланкине, в который меня опять старательно запихала дворцовая челядь (вот почему уезжать отсюда надо!).

Шитайа меня не ждал, но принял тепло. Расстелили коврики, устлали их яствами (а я и вправду пообедать не успел). Минут пятнадцать мы упражнялись в светском четланском этикете, перебрасываясь вежливой пустотой, а потом я взял быка (к сожалению, отсутствующего в этом мире) за рога.

— Вождь, я предлагаю тебе переехать всем родом в Излучное, на Великую.

Я честно готовился! Подбирал самые неотразимые аргументы, дабы убедить Шитайа, что переезд — это выгодно. Но всё оказалось ненужным трудом.

— На Великую? — глаза вождя сначала вспыхнули, а потом затуманились паволокой.

И я вспомнил, как Мокрая Рука рассказывал мне о своих похождениях юности, о плаваниях по большой реке, о неведомых матлацинках. Неуемным парнем был вождь, раз поперся в такие дали. И, видимо, не до конца угасли в нем мечты о странствиях.

— Но где мы будем жить на Великой? — всё-таки задал он разумный вопрос, ибо не хотел заставлять своих сородичей обживаться с нуля на новом месте.

Я вкратце поведал ему о своих планах по людской рокировке.

— А на кой тебе это, владыка? — изумился он.

Пришлось объяснить и это.

— О! Доверяешь мне, значит? — сделал свой вывод Шитайа. — Приятно слышать. Что ж, если не на пустое место — то можно и переселиться. На Великой всяко лучше, чем здесь. А когда ты хотел это сделать?

— Чем скорее, тем лучше, вождь.

— То есть, совсем скоро? Я-то думал, это дело не одной луны.

— Нет у меня времени. Назови сам: за сколько дней сможешь убедить людей и всё нужное собрать?

— Ну… Ну, хотя бы две пятерки дней.

— Хорошо.

Я вынул прут и сделал на нем десять глубоких зарубок.

— Вот, держи. Отламывай по зарубке в день. Как дойдешь до восьмой — отправь ко мне лодку с людьми понадежнее, они на месте осмотрятся и остальных встретят. А, если через два дня лодка не вернется, значит, всё хорошо — и можно плыть всем родом. Там вас встретят, Котов-Убийц в Крыло пошлем — и сможете заселяться.

— Ладно придумал, — Шитайа разглядывал прутик. — Долго кумекал?

— Да аж мозги взопрели!

— Мозги?

Я совсем забыл, что четлане не знают о функции мозга. Думает как бы человек в целом, никакой орган, по их мнению, за это ответственности не несет. Я начал было объяснять вождю, но понял, что ничего не выходит… да и зачем это? Что мне, что ему. Мы перешли на обсуждение деталей… на что и ушел остаток вечера. Я категорически не успевал вернуться в Излучное в срок, в который пообещал Черному Хвосту.

Вечером на меня накинулся Мясо, жалуясь, что ему абсолютно не хватает ни мешков, ни корзин для упаковки наших богатств. Так и сказал паразит — «наших»! Рано утром приперся Кочи, который врубил жмота и полчаса выносил мне мозг (которым я не думаю) на тему: а чего это он, Кочи, должен сам вооружать стражу? Пришли Каменные Жуки и Желтые Рыбы: дай нам вождей. Я же после казни заговорщиков запретил им самим новое начальство избирать. А у ребят из-за этого, духи грустят, крокодил не ловится и так далее. Почему-то тогда я решил, что очень важно будет самому «правильных людей» посадить. Сейчас же от других забот голова шла кругом.

— Сами вождей ищите, по старинному обычаю! — отмахнулся я от них и поспешно добавил. — Но чтобы это были не братья и не сыновья казненных!

К обеду я просто сбежал от всех людей в храм. Деревянный истукан Желтого Червяка оставался исключительно деревянным, так что я удовольствовался беседой с Медработником. Верховный жрец поинтересовался, как там справляется его зам. Я искренне ответил, что Шаманыш работает творчески, с огоньком.

— Ну, и слава Змею, — улыбнулся Ецли-Ицла. — Тогда я пока переезжать не буду. Но ты уж храм там строить начни!

Я понимал своего верного союзника: жрецу не терпелось поставить на рельсы зарождающееся храмовое хозяйство. Земля у него появилась (благодаря мне), количество посвятивших себя богу четлан достигло уже двенадцати человек. Надо делать бизнес! Я искренне пожелал Медработнику удачи в этом, но сделал себе зарубку на память: амбиции храма надо будет сдерживать.

А потом был совет с новыми и старыми вождями. Я представил всем свою ворчливую правую руку. Остаток дня носился со списком полезных людей по всему Крылу (ну, как… носились мои бедные стражи с паланкином на плечах), чтобы напнуть каждого! Чтобы хоть к обеду следующего дня моя орда смогла отчалить и устремиться!

Что говорить, командировка в Крыло вышла продуктивной, но такой изматывающей!

Я так увлекся воспоминаниями, что пропустил момент, когда авангард моих войск уперся в овраг. Просто спины идущих впереди неожиданно замерли на месте, и я едва не воткнулся в свою же охрану. До строящегося дома было рукой подать, но вот это «рукой подать» нужно еще преодолеть. Когда в районе малого плато начались работы, здесь на скорую руку соорудили новый мост через овраг. Ключевые слова — «на скорую руку». Вышла тонкая, хлипкая переправа, конечно, не предназначенная для пропуска полутора сотен здоровых снаряженных воинов. Армия, уже задолбавшаяся возвращаться с учений остановилась, и бойцы по одному стали перебираться на северный берег ручья, где и начинались мои новые владения — Аграба.

Ну, а как еще назвать место, расположенное рядом с «пещерой Аладдина» — тайником Носача (а ныне — моим складом)? Конечно, я в курсе, что действие настоящей сказки про Аладдина происходило в Багдаде. Но что поделать, даже «император Четландии» является жертвой масскульта, и диснеевская Аграба ему привычнее. А местным, кстати, это выговаривать было совсем нетрудно, только ударение они упрямо ставили на второй слог.

Пока войско застопорилось, я подошел к оврагу. Несмотря на вечернее время, работы вокруг Аграбы еще велись. Здесь были заняты четыре десятка пленников, некоторое количество проданных — но и этого количества не хватало. Я стал нанимать жителей Излучного, безродов за плату, благо, богатств владыки и Носача еще хватало. Только на обжиге кирпичей работали не меньше десятка: одни копали глину, другие часами месили тесто в специальных ямах, третьи формовали кирпичи (длинные и плоские), четвертые сушили. Каждые несколько дней начинался обжиг: все прочие работы бросались, и «кирпичная бригада» в полном составе обслуживала две печи.

Здесь, у ручья, работы еще больше. Самая большая толпа трудилась на каменоломне. У крутого подъема мужики выбирали склон. День за днем они колотили битками из твердых пород камня, отламывая породу под ногами. Опытные каменотесы искали трещины, загоняли в них деревянные клинья, поливали водой и ждали. Монолит со временем лопался — и на жертву накидывались ребята с тяжелыми битками. Подъем становился всё более горизонтальным, упиравшимся в вертикальную стену из цельной скалы. Когда работы закончатся, ее высота будет почти с мой рост. У края примыкающего к оврагу еще оставался кусок пологого подъема — метра два шириной. Только по нему сейчас можно пройти в Аграбу, но в конце мы снесем и его. Стена станет сплошной, подниматься на нее будут по приставным лестницам.

Я вздрогнул от грохота камней: кто-то сбрасывал отвал в овраг. Всё верно, весь отколотый камень мои люди сбрасывали вниз, создавая запруду. Поначалу обломки носили в корзинах за спиной. Пока в один прекрасный момент я не вспомнил про тачку! Простейшее приспособление: колесо, две ручки и кузовок. Даже в бездорожной Америке ее вполне можно использовать. С мозговитыми парнями мы весь вечер обсуждали конструкцию. Я показал на маленькой модельке из глины, как будет работать колесо, они предложили не собирать кузов из досок, а сплести из толстых лиан. Несколько дней делали детали, подгоняли — и вот уже третий день на каменоломне работали две экспериментальные тачки! Не скажу, что стало быстрее, но работники теперь меньше времени тратили на переноску и заметно меньше уставали! Если приживется — то колесо в Америке уже появилось! Авторские отчисления мне, будьте любезны!

Я глянул вниз: камни заполонили овраг до половины. Правда, воды пока накопилось совсем мало, она просачивалась сквозь неплотный завал. Но мои ребята уже нашли решение: начали делать глино-известковый раствор, чтобы заливать им заднюю сторону запруды. Такой раствор вода не размоет — и плотина запрет ручей! Проблема в том, что залежи известняка находились далеко — к северу от Излучного вверх по Великой. Несколько пленников целый день ломали там куски, толкли их в порошок, а вечерами несли полные корзины в Аграбу. Раствор делали наверху, но для плотины его еще не хватало.

Я перевел взгляд направо. На левом берегу ручья было тише всего, но шесть человек непрерывно трудились и здесь. Первым делом, чуть выше будущей плотины прямо в скале они прорубили узкий канал двухметровой глубины. Вывели его к Сухотью и дальше начали копать землю простыми мотыгами. Будущий водовод мы тщательно вымеряли два дня. Изучали высоты (на глазок, конечно) так, чтобы вода сама текла по каналу вниз, не застаивалась и орошала максимальное количество участков. Здесь работы шли не спеша, их нужно было закончить до сева. Надеюсь, к этому времени в водохранилище уже будет достаточный уровень воды.

— Владыка! — окликнул меня Черный Хвост. — Золотые перешли. Мост свободен.

Черное воинство пропускало меня вперед. Я ступил на временный мостик, который неприятно спружинил под моим весом. «Надо нормальный мост построить», — промелькнуло в моей голове. «Император» сам себе кивнул и сам же хмыкнул: эта мысль возникала у него ежедневно, едва он вставал на ненадежные бревна. Однако, рабочих рук не хватало катастрофически, а эта времянка со своей задачей справлялась. Возможно… Когда-нибудь в будущем…

Я поднялся по узкому подъему наверх и снова наткнулся на работающих. Прямо в каменном полу здесь выбили несколько «ванн», в которых и замешивался глино-известковый раствор. Почему здесь? Да потому что естественной стены мне было мало. Поверх несколько опытных каменщиков строили стену рукотворную: самые ровные обломки камней снизу забирали — и садили на раствор. Я проверял, оказывается, смесь глины и извести схватывается насмерть. Стену велел делать до пояса, оставив пару проходов для будущих лестниц. Потом, возможно, сверху нарастим еще и кирпичную стену.

Потом — потому кирпичей не хватало! И тоже катастрофически! Да, внизу, в Излучном их «стряпали» непрерывным потоком, но потребности в Аграбе были всё равно выше. Несколько зданий к концу месяца успели закончить, но это лишь меньшая часть от запланированного.

Первое здание встречало нас почти сразу за стеной. Слева, впритык к скале стояла высокая хибара, у которой даже крыша была крепкая, глиняная, с деревянным каркасом. Это «предбанник», который перекрывал подход к «пещере Алладина». Теперь дорогу к казне владыки и сокровищам Носача преграждал не валун, а тяжелая массивная дверь на нескольких запорах и постоянный пост стражи. С одной стороны, место неудачное — слишком близко от входа в Аграбу. Но с другой стороны, здесь всегда будет «тусить» много стражи. Да и больно удобной оказалась пещера для хранения всякого разного. Каменотесы слегка расширили проход, сделали его более удобным — так что лучшего хранилища не придумать.

Далее к северу — наоборот низкое здание. Это зернохранилище. Я нашел небольшое возвышение, куда не будет стекать дождевая вода, и велел долбить ямы прямо в скале. Долго, но зато монолит! Да и камень нам для запруды нужен в изобилии. Уже над ямами возвели стены и крышу.

По центру плато в три ряда шли легкие хижины «из говна и палок». Времянки, в которых пока ютились оба моих воинства. Для них нормальные казармы я построю еще нескоро. А первоначально здесь поселился род Капибары. Целых два дня жили.

Переселение прошло почти без проблем. Почти. Я со школы помнил рассказы про древнюю Ассирию, которая переселяла целые народы, чтобы те были покорными. И даже не задумывался: как они такое умудрялись провернуть?! Ведь это же жутко сложная логистическая задача! Если даже не касаться военно-политических сложностей. Мне вот нужно было переселить всего четыре сотни человек на несколько десятков километров. И я очень готовился. Но оказалось дико сложно.

Главное, что удалось, это сохранить свой план в тайне до часа Х. Иначе, не знаю, что вообще случилось бы. В назначенный день на лодке приплыл младший брат Шитайи с тремя сородичами. Я провел их по Излучному, показал те места, где они поселятся. Жилья было много, род Носача обширнее Капибар. В тот же вечер я собрал у себя старейшин Котов-Убйиц и рассказал им свои планы. Объявил, что у них два дня на сборы, что в Крыле им дадут и дома, и землю. Старейшины возмущались, я целый час принуждал их дать согласие, после чего отпустил, чтобы он довели информацию до остальных. Пленных же Котов наоборот не стал отпускать на ночь домой, чтобы не бузили. По селению всю ночь ходили патрули обоих моих воинств. Шум был, но не такой сильный, как я боялся.

Только вот никто за два дня не собрался. А когда по Серой Воде начали сплавляться и приставать к берегу лодки и плоты Капибар — люди рода Носача поняли, что всё всерьез, что всё на самом деле. Какой вой поднялся! Коты-Убийцы стали сбиваться в большую толпу, грозившую поднять мятеж. По тревоге сбегались мои воины, люди Шитайи — на которых, первым делом и направлялся гнев Котов — ощетинились копьями. Кровь не пролилась чудом — здесь очень помог Глыба, который рычал на местных так, волосы с голов сдувало. Черные с золотыми отогнали бунтарей от Капибар, я временно переселил приезжих в Аграбу и снова притащил старейшин к себе.

— Я ведь вас предупреждал? — орал я на них. — Вы же согласились?

Старики тоскливо смотрели перед собой и мелко кивали. Конечно, все понадеялись, «что обойдется». Глупая привычка сидеть, ждать, что плохое само собой рассосется. А в итоге Коты едва не взбунтовались, Капибары тоже чувствовали, что их обманули.

— Один день у вас! — хлопнул я ладонью по столу, который только-только у меня появился. — Завтра в полдень отчаливаете! Все, что не успеете забрать — я заберу! Все, кто останутся — торгашам приезжим продам!

Я был гневен! Такой план продуманный порушили! И теперь, старейшины, поверили. Всю ночь мои воины были под оружием и патрулировали селение: сначала золотые, потом черные. Но обошлось. К обеду Коты-Убийцы начали стягиваться к берегу с тюками. Мои воины распихивали их по плавсредствам, оставшимся от Капибар, помогали упаковаться. В дорогу с непослушным родом отравилось всё воинство Глыбы: чтобы не «растерялись» в пути. В последний момент я выпустил пленных, чтобы присоединились к своим.

Очень волновался, но караван до Крыла добрался относительно благополучно. Правда, за эти дни опустевшие дома и подворья Капибар были разграблены максимально! Что-то просто разломали. Так что роду Носача обживаться было непросто.

Другое дело Капибарам! Домов полно — заселяйся, не стесняйся! Земли вот маловато, но Шитайа не спешил: со стариками тщательно изучил «земельный фонд» и занялся неспешной перемежевкой. До весны еще далеко.

К тому времени я уже вернул роду Колибри отнятые поля на севере, а Клювастым Крысам передал весь чистый от мангры берег. Так что последнюю неделю в Излучном население стало совсем лояльным, а я полностью сосредоточился на вопросе безопасности. Стройка закипела с новой силой. Переехавшие Капибары охотно помогали своему владыке, пока не началась посевная страда, и хватало свободного времени.

Строительством домов они, в основном, и занимались. В Аграбе на сегодня готовы всего три небольших здания. В самом дальнем северо-западном углу. Одним из них был мой «дворец» — небольшой домик о пяти комнатах. Этот «угол» я выбрал потому, что там росло хотя бы несколько раскидистых зеленых деревьев. Свой микрозамок я повелел вписать так, чтобы деревья его окружали, словно небольшой сад.

Спальня, рабочий кабинет, умывальня, зал для совещаний и личное маленькое хранилище. Даже кухни своей не держал — мне приносили еду от общих котлов. Зато в спальне была почти настоящая кровать, в кабинете — дощатый стол, в умывальне — ванна! В камне выколоченная. И свой фильтр для чистой воды. Комфорт важнее роскоши.

Правда, это еще не весь дом. От боковой стенки шел отдельный глухой глинобитный коридор, метров десять в длину. Он соединял мой «дворец» с еще одним домом. Практически одной большой комнатой с перегородками. В ней жила семья Носача: больная вдова, которая совсем не вставала с постели; дочь — моя несостоявшаяся невеста; и сын, который вечно испепелял меня ненавидящими взглядами. Дом был крепкостенный, с глухой крышей, узкими оконцами и единственным выходом через упомянутый коридор. Впрочем, я не держал Носачевичей взаперти. Лежачая мать надежнее якоря держала рядом дочку, а уже обе они — мальчишку Шикальиеци. Последний даже работать начал, чтобы кормить семью. С ненавистью в сердце, но что поделать. Наверняка парень где-то уже припрятал нож для сладкой мести, но в «микродворце» постоянно дежурила пара стражей. Да и Вапачиро — мой верный телохранитель — просто взял и стал жить в зале для совещаний… когда там не проходили совещания.

«Невеста» первое время очень дичилась меня. Сиднем сидела в своем флигелечке возле матери. Но жизнь заставила выходить по разным надобностям. Даже со мной заговаривать начала. Хотя каждый раз бледнела и нервно теребила руки.

Но это уже ее проблемы! Мне важно было, что семейство моего врага под приглядом и ничего за моей спиной не мутит. «Держи друзей близко, а врагов еще ближе»!

Раздав отцам-командирам указания, я окончательно выдохнул и двинулся прямиком к своему дому. После долгого перехода тело болело, даже с некоторой ностальгией вспомнился паланкин, принципиально оставленный в Крыле! Ходить ножками по 10–15 километров оказалось непростым занятием для моего императорского тела, как я его не тренировал. Когда основная масса народа осталась далеко позади, я окончательно отдался во власть слабостей: скинул бесконечно тяжелый щит и боевую кирку на следовавшего рядом неизменного Вапачиро. Серый молча принял оружие и пошел с ним, не сбавив темпа. По нему вообще не было понятно: прошел он 15 километров или вообще никуда не ходил.

Дом был всё ближе, вон и стражники у входа заметили своего владыку и подобрались. Еще немного и можно рухнуть в мягкую постель… и вообще не шевелиться, пока не принесут ужин!

— Большой Человек собирается на прогулку? — раздалось вдруг над самой моей головой.

Нет, это не привычный папановский бас Желтого Червяка. Голос был мягкий, но сочный; мужской, но не грубый. А самое главное — его слышал не только я. Сзади с глухим стуком на камень упало мое оружие, и Вапачиро изготовился защищать своего императора… путем уничтожения всего живого в округе. Ну, это я приукрасил. Мой телохранитель напрягся не сильнее обычного. Все-таки и он, и я уже слышали этот голос. Который раздавался из кроны ближайшего дерева, что нависала прямо над тропой. Удивительно, что даже Серый не смог разглядеть среди веток его владельца.

— Большой Человек, возьми на прогулку Сына Обезьяны! — снова заговорил невидимка с плохо скрытыми смешинками в голосе.

— Может, все-таки появишься, коли со мной разговариваешь? — бросил я во тьму.

Ветки зашелестели, мягко шлепнулся на камень какой-то перезревший плод — и прямо передо мной повис человек, зацепившись рукой и коленом за толстый сук. Был он не очень высоким, но сильная худоба создавала эффект долговязости. Мужчина (а он был уже совсем не юн) висел с таким комфортным видом, словно возлежал на диване. Его длинные, слегка коричневатые волосы были туго заплетены в косу, которая свисала вниз — и до земли ей не хватало всего полуметра! Древолаз широко улыбался, обнажая на удивление белые и ровные зубы: очевидно было, что он хотел попроказничать — и шалость его удалась!

— Ну, здравствуй, Сын Обезьяны! — криво усмехнулся я.

Похоже, в кровати я поваляюсь еще нескоро.

— Идет, Недоносок, — раздался в полной тишине шепот, полный страстной ненависти. — Идет, гад… А нет — почему-то остановился.

— Брат, умоляю, отойди от окошка! Не попадайся ему лишний раз на глаза!

— А я его не боюсь, сестрица! Пусть видит, мне-то что? Или ты не веришь?

— Верю, Шикальиеци… Это я боюсь… Страсть, как боюсь его!

— Еще бы. Такого урода!

— Урода?

— А кто ж он! Посмотри только на его кривую иссохшую руку. Это явно какое-то проклятье злобных духов. Выродок Утренней Звезды! Он явно одержим злыми духами, творит подлости — как же этого не замечают?

— Ты про убийство отца?

— Разумеется! И про унижения! Ну, ничего, ему воздастся. Он, глупец, думает, что ему всё сошло с рук. Что можно меня унижать, можно делать из меня проданного — и я это проглочу? Как бы не так, Недоносок… Я выжду удобный момент и прирежу тебя, как собаку!

— Тише, Шикаль… Тише, умоляю! Даже вслух этого не произноси! У стен тут уши, и Серый этот его вездесущ, за сотню шагов всё видит и слышит.

— Нет, Ийохали, я не буду молчать! Я не боюсь!!!

— Сам же говоришь, братец, что ты умный, что не выдашь себя, пока не выберешь удобный момент…

— Тихо ты!.. Да, надо скрываться. Надо притворяться. Но зато, как сладко будет смотреть в его полные ужаса глаза, ощущать его кровь на своих руках. Недоносок наверняка обделается от страха, когда я всажу ему нож…

— Да прекрати же, умоляю! Подумай, хотя бы, что после этого его люди сделают с тобой? Со всеми нами!

— А что сделают, Ийохали? Недоносок убил моего отца и захватил власть в Излучном. Я убью его — значит, Излучное снова мое.

— Ты… — женский голос стих в замешательстве. — Брат, ты посмотри: тут кругом его люди. Они верны ему. Неужели ты думаешь, что они простят тебя? И позволят править?

— Ночка!.. Хотя, ты права, сестра: Недоносок окружил себя такими же тварями без чести, как и он сам. Воистину, они все прокляты. Им нечего делать, кроме как держаться за своего уродливого владыку. Здесь его убивать нельзя. Надо подкараулить подлого убийцу за Аграбой. В Излучном или в полях.

— А что это изменит?

— Как что?! Там же кругом наши, излучинцы! Я их освобожу! Спасу их от Недоноска, Ночка!

— Братец… — снова пауза. — Но ты же видишь то же, что и я. Ты даже чаще меня из дому выходишь. Неужели не замечаешь, что происходит?

— Ты о чем?

— Я вот вчера на кухню ходила, как раз был день, когда там Ледяная Вода работала.

— Кто это?

— Вдова молодая, из Клювастых Крыс. Она постоянно меня едой какой-нибудь угощает. Мы разговорились. Вода всё выспрашивала, как владыка с нами себя ведет. Я говорю: никак. Не замечает даже. И своим трогать не велит…

— Ты к чему это всё? — оборвал девушку раздраженный голос.

— К тому, что она тоже многое говорила. Им нравится новый правитель, брат! Понимаешь, нравится! Говорит: он щедрый. Работы — много, за всё платит. Говорит: что пришел мстить за нашего отца, а грабить не стал. Ее брат наш стобой дом от нападавших защищал, самолично руку на воинов владыки поднял — а его не казнили! Домой на ночь отпускают, а скоро совсем свободу вернут. Говорит: даже нас с тобой Сухая Рука пожалел…

— Заткнись! — хлесткий звук пощечины оборвал тихую речь. — Может, еще поблагодарить Недоноска за это?! Ноги ему целовать?

— Нет, брат… Прости!.. Это не я, это Ледяной Воды слова… Но… Ты же видишь… Им всем плевать на нас. На то, что убили отца нашего… Не нужно им, чтобы ты их спасал. А наш род весь угнали…

В темной комнате повисла тягостная тишина.

— Давай сбежим, Ийохали!

— Куда?!

— Куда угодно! На Великой еще много свободных четлан — неужели они не приютят нас? Неужели никто не постоит за честь великого вождя Иттануаки?

— Но мы в плену! Нам за пределы Аграбы запрещено выходить.

— Да брось! Ходим, где хочется! За мной еще наблюдают, а за тобой вообще присмотра нет! Когда Недоносок со своими бандитами ушел в горы, я спокойно в Излучное ходил. В крайнем случае, сможем ночью убежать…

— Через дом Сухой Руки? — ахнула девушка. — Там же Серый, у него чутье звериное…

— Да я эту крышу кривую несколькими ударами разломаю! Уйдем тихо и незаметно, стену еще не достроили, а, если что — можно и через горы. Есть тропочки. Пойдем, сестра!

— Но мама… Она уже вторую луну не встает. Мама ведь никуда не уйдет. А, если мы уйдем, а владыка ее за это прибьет?

— Старую женщину? Да ну!

— Ты же сам говоришь: он Недоносок. Проклятый. Ему зло творить в радость.

— Да нет… Раз до сих пор не убил, значит, зачем-то мы ему нужны… Да не убьет!

— Не знаю, зачем мы нужны Сухой Руке. А вот я маме нужна. Может, и не убьет, но кормить ее не станет, убирать за ней не будет. Как она без меня?

Долгая тишина.

— Шикальиеци… Ты беги один. Беги в Черное Урочище, хотя бы: наш отец дружил с их имачатой. Тебе здесь и впрямь оставаться опасно. Погубишь ты себя.

— А вы?

— А что мы? Ты же сам говоришь, не убьет нас Сухая Рука.

— А жить как будете?

— Ну, зачем спрашиваешь? До этого же звал бежать, не спрашивал! Просто беги! Мы справимся. Мне девушки с кухни помогают. Да и сама там смогу работать. Попрошу владыку…

— Не называй его так! — голос юноши взвился петухом и потух. — Нельзя тебе работать среди этих зверей… Нельзя мне вас оставлять. Недоносок проклятый! По рукам и ногам повязал! Хуже чем веревкой!

— Ну, здравствуй, Сын Обезьяны!

Передо мной на дереве висел не абы кто, а господин советник! Уважаемый, можно сказать, человек… с физиономией нашкодившего ребенка.

Совет я в Излучном учредил вскоре после переезда Капибар. Но здесь сразу решил, что он не препоны мне ставить будет, как в Крыле, а помогать в управлении. Поэтому в этот Совет включал тех, кого хотел. Или без кого было никак. Поэтому, помимо трех родовых вождей, сюда вошли Ннака-казначей, два моих «генерала» и еще пара человек, что приехали из старой столицы. Но вскоре я понял, что необходимо пополнить этот орган власти еще одним человеком.

Дело в том, что в Излучном очень много безродов — сотни три точно. Как говорится: большая река чего только к берегу не прибивает. И, в отличие от Крыла, живут они тут достаточно компактно, дружно и не так плохо, как в старой столице. Рыбачат, промыслами занимаются, у кого-то даже есть небольшие огороды, отвоеванные у мангры. В общем, сила они тут, с которой как-то нужно считаться. Я бы и сам подыскал в Совет нужного представителя этой компании, но искать не пришлось. Был среди безродов человек, которого все они безоговорочно уважали.

Да, этот самый мужик, висевший сейчас передо мной на ветке. Я, кстати, не знаю: Сын Обезьяны — это настоящее имя или прозвище. В родах-то у четлан всё строго, если не помер до полового созревания — ступай к духу-покровителю, проходи инициацию, получай имя. А безроды на то и безроды, что родовых духов у них нет. Так что, в основном, их знают по прозвищам. Думаю, и здесь тот же случай. Ведь в самую первую нашу встречу новоиспеченный советник просто поверг меня в ступор, заявив, что люди — потомки обезьян.

Представляете?! Какой там Дарвин! Дикарь, висящий на дереве, решил, что похожесть людей и обезьян неслучайна.

«Ты видел пальчики на их маленьких ручках? — спрашивал он меня. — Словно дети в шерсти. Я думаю, это первые люди. Какими их сделали духи».

Я тогда так охренел, что сел рядом и стал заваливать вопросами странного безрода. Увы… Тот оказался не стихийным эволюционистом, а, скорее, наоборот. Раз, делая людей, духи сделали сначала обезьян, то они и были настоящими людьми. Лучшими. Правильными. А мы — научившиеся говорить, облысевшие, взявшие палки в руки — неправильные люди. Не развившиеся, а испорченные. Сын Обезьяны настолько был убежден в своей теории, что даже посвятил свою жизнь «исправлению» себя лично. Во-первых, подражая обезьянам, он стал веганом. Странным, правда. С одной стороны, мог позволить себе похавать червячков или личинок, с другой, не любил есть пищу с полей: маис, томаты, перец и прочее. Предпочитал лесную еду.

Он много времени проводил в лесу. У него даже дома своего в Излучном не было. Подражал обезьянам во всем. И, конечно, новоиспеченный Советник, обожал лазать по деревьям! Делал он это мастерски, вызывая восторги детворы и недоумение взрослых. Говорят, этот человек мог передвигаться на большие расстояния, вообще не спускаясь на землю.

Так что Сын Обезьяны — это, скорее всего, прозвище. И сам безрод носил его с гордостью.

Помню, как после знакомства с этим странным типом, я сразу вызвал к себе Мацихатлу и начал допрос: что это за человек, да с чем его едят?

— Он безрод, хоть, и родился в Излучном, — ответил мой отзывчивый осведомитель. — Рассказывают, что его отец был говорящий с духами.

— Жрец, что ли?

— Нет, обычный охотник. Тоже торчал в лесу постоянно. Молчаливый был. А, если заговаривал, то непонятное нёс. Сын Обезьяны всё время за ним хвостиком волочился. Пока тот не помер. Мальчишке тогда и десяти лет не было.

— А мать? — осторожно спросил я, ожидая какую-нибудь трагедию из категории «умерла при родах».

— Мать его до сих пор жива. Она с тем охотником приблудила ребенка. А когда родила — бросила сразу. Обоих их видеть не желала. Говорящий с духами сам Сына Обезьяны воспитал.

— Надо же какой отец заботливый!

— Там, говорят, по-разному было. То забудет его в селении на два дня — маленького совсем, то с рук не спускает по нескольку дней. Петь ему любил. Что-то свое, непонятное. А учить ничему не учил. Даже не бил ни разу. Но меня тогда здесь не было, я лишь с чужих слов знаю, владыка.

— А сейчас? Почему безроды его слушаются?

Я, действительно, не понимал, в чем корень авторитета Сына Обезьяны. Он был беден, за ним не стояла физическая сила, у него не было большой родни, не было и традиционной опоры власти. Но я уже от многих безродов слышал: надо спросить у Сына Обезьяны, а что скажет Сын Обезьяны…

— Многие верят, что его защищают странные духи отца, — пожал плечами Мацихатла. — Вроде бы, как тот перед смертью поручил сына их заботе. И слушают его. Сын Обезьяны иногда судит людей в спорах. Но не во всех, а лишь, когда его зовут сами спорщики. Считается, что он мудро судит. Хоть порой и не по четланскому обычаю. Доверяют ему: говорят, что он ничьих тайн не выдает и не врет.

— А это правда?

— Да уж, не знаю… Может, просто скрывает умело.

Я обратил внимание, что Мацихатла, говоря об отношении безродов к Сыну Обезьяны, сам этого отношения не разделяет. Непроизвольно держит себя особнячком от общей массы — это прослеживалось в речи.

— А ты-то, Мацихатла, как считаешь: защищают его духи? — прямо спросил я.

Мой осведомитель поежился.

— Кажется, да. Не знаю, что это за духи, но защита у него сильная. Кого другого за шутки глупые, за жизнь беспутную, за нарушение обычаев уже давно покарали бы. Не люди, так боги.

Недолюбливал Мацихатла Сына Обезьяны, хоть, старался это скрыть. И почему-то это мне понравилось.

— Если этот человек отдаст приказ безродам — они послушаются? — задал я краеугольный вопрос.

— Не знаю, — задумался Мацихатла. — Может быть, они его потому и слушаются, что он не отдает никаких приказов. Я знаю точно: ни один безрод в Излучном ни за что на охоте не убьет обезьяну. Но Сын Обезьяны никогда этого не запрещал.

Я долго размышлял над услышанным, сопоставлял с другими «показаниями». И, в конце концов, пришел к выводу, что передо мной уникальный случай социально-свободного человека. С каким-то своим индивидуальным Супер-Эго. Судя по описаниям отца-охотника, тот страдал каким-то психическим расстройством развития, возможно, первазивным. Аутизм, синдром Аспергера или вообще олигофрения или синдром Дауна. Потому и выживал в одиночку, как дикий охотник, мало с людьми общался. И женщина с ним жить не захотела. Он явно сам не понимал многих нюансов четланского общежития и сыну их не передал. Заботиться о мальчике толком не умел, зато любил, похоже, по-настоящему. Вот и вырос Сын Обезьяны в особой атмосфере: без запретов, без табу, без вечных подзатыльников, которые требуют безусловного подчинения правилам жизни. Конечно, жизнь заставила потом всё это изучить… Но главное — все эти правила и обычаи не въелись в его плоть и кровь! Он смотрел на четланский образ жизни, имея совершенно уникальный Высший Закон в голове. Свои идеалы и принципы. Мог сравнивать, оценивать, принимать совершенно неожиданные решения, отвергать глупое и так далее.

В нем не было четланской социальной программы, он был свободен. Потому и чудил, чем постоянно удивлял местных. Потому и ориентировался больше на обезьян, чем на людей. А любовь отца сделала его добрым и отзывчивым. Может быть, поэтому парень, в свое время, и не стал изгоем. Отверженным… И байка про духов, конечно, помогла! Хотя: кто знает, что здесь причина, а что следствие? Возможно, легенда про духов появилась уже после того, как Сын Обезьяны получил поддержку и любовь безродов. И придумали ее какие-то мацихатлы, не понимавшие, в чем сила этого странного человека.

Я с радостью ввел его в Совет, радуясь, что получил два в одном. Сын Обезьяны не только безродов будет представлять, но и сможет поставлять мне оригинальные идеи. Которых я не дождусь от прочих четлан. Что греха таить: трудно было найти даже тех, кто мог воспринимать мои идеи. А уж генерировать свои… Такие пока не попадались.

Пару раз мы беседовали. Конечно, разные мы люди. Почти маниакальное стремление Сына Обезьяны стать ближе к природе, отказаться от всех благ цивилизации — было мне совершенно не близко. Я наоборот ежедневно страдал от острой нехватки этих благ! Ужасно страдал и все силы тратил на их увеличение. Кроме того, безродом было невозможно управлять. Объявишь ему: завтра Совет, приходи, будем важные вопросы решать. И уже на совещании узнаешь, что Сыну Обезьяны вздумалось побродить по лесу — и тот загулял дня на три, забив на жизнь «империи» свой обезьяний болт.

Но зато с ним всегда было интересно! Пользы большой я не поимел, но удовольствия было много. Потому что необычно. Вот, например, он упорно не называл меня владыкой. Вместо этого говорил «большой человек». Я поначалу проявлял недовольство, поправлял… Но во-первых, это оказалось бесполезным, а во-вторых, говорил он все-таки с искренним уважением. Хотя, для него даже очень большой человек безгранично ниже обезьяны. И ее сына.

… — Так что насчет прогулки, Большой Человек? — господин советник висел передо мной на толстой ветке, почесывая бок свободной рукой, и улыбался.

— А куда это я, по-твоему, собрался прогуляться, Сын Обезьяны? — с прищуром спросил я.

Ну, не мог же он знать, на самом деле! Никто еще не знает.

— Не ведаю, Большой Человек. Тем интереснее! Пойти туда, куда не знаешь.

— Тогда, может быть, я никуда и не собираюсь идти гулять? А тебе пригрезилось это. А?

— Пригрезилось? Пригрезилось, что я пообещал принести дубильной коры Голому Дереву? Пригрезилось, что спросил у Голого Дерева, с чего этого он стал дубить кожу, ведь все знают, что тот всегда резал кость и рог? Пригрезилось, что Голое Дерево раскраснелся, как девушка на вечерних посиделках, и рассказал мне, что делает особое одеяние для самогО Большого Человека?

Сын Обезьяны посмотрел в небеса, прикрытые листвой.

— Нет, вы слышали, сколько мне всего пригрезилось!

— А ты видел то «особое одеяние»? — нахмурился я.

— О нет! Голое Дерево шлепал себя по губам и настрого велел Сыну Обезьяны даже забыть о том, чтобы посмотреть. Хотя, я очень просил. Но смотреть ведь необязательно, да! Раз уж Большой Человек захотел себе особое одеяние, значит, собрался он пойти в гости. В особые гости!

Сын Обезьяны, наконец, спрыгнул с ветки и встал передо мной — легкий, гибкий и улыбающийся.

— Возьми меня с собой!

Да уж. Не ожидал я, что таким неожиданным путем вскроются мои планы. Ведь никому ни словечка! Тянул до последнего, чтобы сплетни не расползлись. А тут волосатый «гринписовец» хакнул мои планы, поболтав с каким-то безродом.

Я действительно собирался в гости. К Ицкагани, хозяину Черного Урочища.

Так уж вышло, что между Излучным и Черным Урочищем расстояния — тьфу да маленько. Река Великая возле моей новой столицы резко изгибается и начинает течь на юго-запад (от того и Излучное). Садишься на лодку — и за четыре-пять часов доплываешь до владений Ицкагани. Обратно немного подольше, все-таки вверх по течению. Но всё равно: слишком близко мы находились друг от друга. Пугающе близко.

Каждый день, приступая к работе, я с тревогой оглядывался на юго-запад: не ползет ли оттуда какая-то опасность? Неведение и постоянный нервоз угнетали меня со страшной силой. Я знал, что Ицкагани — некоронованный король всех четлан, что поселились на Великой. У него не было прав провозглашать себя владыкой, но власть его (до недавних пор) была более тверда, чем моя. Ворвавшись в Излучное, а затем осев там, я каждый день одним своим присутствием разрушаю эту власть.

Увы, разрубить гордиев узел одним ударом я не мог — некий «торговец» Шоануапе намекнул мне на это прозрачно, но весьма однозначно. Приходилось терпеть. Только вот и Ицкагани тоже приходится терпеть. И мое присутствие тяготит его, наверное, сильнее, чем меня — его.

Вдруг не вытерпит?

Я же ничего не знаю о нем. Ни как о человеке, ни как о правителе. Никто толком о нем не рассказывает. Местные старательно ругают, чтобы владыка не прогневался, мои люди из Крыла «не в материале». Даже Мацихатла, обычно такой словоохотливый, тут стушевался, сказал, что в Урочище особо не задерживался и сказать ему нечего.

Нужны разведданные. О силах Ицкагани, о настрое, о планах. Чтобы понимать, к чему готовиться. И чем дольше я об этом думал, тем яснее понимал: доверить это дело некому. Не так много людей, кому я смогу довериться, а среди них нет тех, кто бы обладал нужными навыками. Если честно, я даже подумывал именно о Сыне Обезьяны с его нестандартным мышлением, но поступки этого парня предсказать было трудно — что он там выкинет? Я так рисковать не мог.

Поэтому в «логово зверя» должен был идти я сам.

И сказать, что от этой мысли мне было не по себе — значило ничего не сказать! Даже хотелось, чтобы меня отговорили, но разведывательные планы требуют тишины. Так что единственное существо, которому я решился озвучить свои планы, был Желтый Червяк. Который не то, чтобы не стал меня отговаривать — он оказался в восторге от идеи!

Ну, и какое ты после этого подсознание!

— Сухоруков, это же гениально! Я не знаю насчет разведданных, но ты сможешь провести просто гениальное мероприятие по дезинформации!

— В смысле?

— Устроить шоу. Вспомни, с чего ты начал здесь, в этом мире?

— Язык учил?

— Нет. Ты прикинулся покорным дебилом! Едва только понял, за кого тебя во дворце держат: лапки по-беличьи сложил, бровки домиком возвел, со всеми соглашался. Терпила первостатейная вышла! И что в итоге? — хрипло вопросил Золотой Змей Земли и сам же ответил. — А в итоге они все расслабили булки и дали тебе время. Чем ты, при моей незаменимой помощи, и воспользовался. Теперь у нас новые враги. Значит, что надо делать?

— Прикинуться дебилом? — хмыкнул я.

— Не надо иронизировать! Не надо! — закатил невидимые глаза Червяк. — А то я подумаю, что ты не притворяешься дебилом, а оно самое и есть. Два раза в одну реку не войдешь. Нам нужно сделать так, чтобы, увидев тебя, Ицкагани и все остальные решили: блин, да чего нам этого парня бояться! Да ему же просто повезло!

Я задумался. Идея хорошая. Даже очень. Мне действительно не мешает расслабить булки у новых врагов. Чтобы выиграть время и упрочить свое положение. Значит, что они должны увидеть? Не хитрого интригана, не сурового бойца. Я должен стать Иванушкой-дурачком — поверхностным, недалеким, которому повезло ухватить перо жар-птицы. Эдакий Хлестаков без трусов, да с пером в… волосах.

— И как им это показать?

— Ну дак это ты у нас психолог. Давай — рисуй!

— Хорошо… — я начал набрасывать портрет. — Понятно, что это не особо умный человек. Неспособный критически мыслить. Особенно, по отношению к себе. А потому хвастун, любит себя хвалить, не любит критику в свой адрес. Раз с Излучным ему повезло — это вообще парню снесло башню. Считает себя победителем всех на свете, глядит свысока, а потому по-барски добродушен, щедр. Мир для него прост и черно-бел: то, что ему не нравится — плохое, а что нравится — хорошее. Постоянно старается привлекать к себе внимание: и поведением и внешними признаками. Чтоб, значит, сразу все видели, какой он герой. Бестактен, неосторожен…

— Только вот тебе надо быть очень осторожным, — осадил мои фантазии Червяк. — Главное, не переборщить. А так всё верно — работай!

И я начал работать. Не столько над образом, сколько над тем, как засунуть пасть в голову ягуара и вытащить ее оттуда целой. Для начала мне нужен надежный тыл. Я даже не хотел думать о том, чтобы ехать в Черное Урочище, пока у меня не появятся сильное войско и надежная крепость. Во многом, ради этого учения и проводились. Что ж, убедился: войско есть. Да и крепость в общих чертах готова.

«Но надо еще подождать! — скулил ссыкун в моей голове. — Войско до двух сотен не довел, стену не достроил».

Я бы его послушался. Но… Но каждое утро я просыпался и с тревогой смотрел на юго-запад… Неведение было еще страшнее. И только нарастало. Надо ехать!

Я собрал совет и огорошил всех новым указом: обоим воинствам следует поплыть вниз по реке Великой. На вопросы «Куда? Зачем?» ответил по-военному: от забора и до обеда. В смысле сказал, что плыть будем до заката, после чего переночуем на берегу и поплывем обратно. Объяснил, что это еще одни учения. На самом же деле, цель была иная: устрашить Черное Урочище. К самому Ицкагани я пойду с небольшой группой, чтобы не принял это за вторжение и не поубивал нас с перепуга. Но перед этим я покажу ему всю свою мощь, чтобы дикарь не вздумал напасть на мой маленький отряд. Мол, ты видел армаду недавно? Вот она у тебя всё сровняет, если чо.

В поход пошли все. Я велел оставить в Излучном по пятерке черных и золотых, зато обязал все три рода выставить по двадцать человек, пусть даже безоружных. Более двух сотен людей расселись в почти полсотни лодок — и мы поплыли. «Император» в моем лице сам сел за весло. И поверьте, это не от безумной храбрости: просто среди войска было безопаснее, нежели в опустевшем селении.

По правому берегу несколько часов шла почти безлесая крутая гора, которая резко осела, и перед нашим взором возникло Черное Урочище: метров пятьсот чистого, ровного берега. Черное Урочище — это долина маленькой речушки, которая она уходит глубоко в горы. Мы же видели только малую часть.

Весь берег был чистым, без зарослей, утыканный лодочками, хижинами, какими-то вешалами. Людизаметили нас, закричали, засуетились…

— Помашите им руками, — скомандовал я ближайшим соседям.

Приказ пошел дальше по лодкам, мои воины принялись махать руками, маками, копьями, кто-то даже заулюлюкал… Вряд ли это успокоило местных. Но мы прошли мимо, так что, надеюсь, до инфаркта ребят не довели. Остальной путь завершился благополучно. До ночи мы встретили еще одно — совсем махонькое — сельцо (вот те точно обделались от ужаса), переночевали на чистом берегу и вернулись домой.

А я собрал новый Совет.

— К Ицкагани поеду! — огорошил всех сходу. — Будем отношения выстраивать с соседями.

— Я с тобой! — прозвучало хором, потому что Черный Хвост и Глыба встали практически одновременно.

— Нет, — осадил я обоих. — Я возьму совсем немного людей. Чтобы Ицкагани не испугался. А, если тебя, Прекрасная Слеза, даже одного взять — нам побоятся двери открыть — так ты грозен. Черный Хвост, ты тоже должен остаться в Излучном — мне здесь нужен надежный тыл, и войско, готовое прийти на помощь. Каждый из вас пусть подберет мне лучших бойцов: пятерых золотых и троих черных.

— Почему троих? — вскинулся Хвост.

— В доспехах черных пойдут Вапачиро, чтобы не бросался в глаза, и Сын Обезьяны.

Безрод услышал свое имя, вскинул на меня глаза и радостно запел, что-то бессвязное, без слов (от отца что ли успел перенять?).

— Славный владыка, умоляю, возьми и меня с собой! — вдруг подскочил ко мне Мацихатла.

Он в Совет не входил, но иногда приходил со мной, как свита. Как тень.

Я с удивлением посмотрел на столь неожиданное рвение.

— Взять тебя? А зачем?

— Буду тебе полезен, — как-то неуверенно пояснил свое желание мой осведомитель.

— Не знаю… Ты ведь сам говорил, что толком не бывал в Черном Урочище. Чем ты сможешь помочь? — Мацихатла молчал. — Нет, оставайся здесь. Будешь помогать Ннаке, следить за работами в Аграбе.

— Пожалуй, я с тобой поеду.

А это уже Шитайа. Чего это они все сегодня? Хотя, делегация с вождем будет выглядеть более представительно. А, если с нами что-нибудь случится, то и Капибары заимеют зуб на Ицкагани.

— Хорошо, поедем вместе. Значит, три лодки понадобятся. Возьми пару гребцов, они заодно дары понесут. Ннака, кстати, подбери подарков! Так, чтобы была видна моя щедрость, но не казалось, будто я подлизываюсь.

— Перьев напихать? — понимающе уточнил оцколи (он уже хорошо знал о моем пренебрежении к украшениям из перьев, которые так ценились у индейцев).

— Ага, и бижутерии, — это я имел в виду украшения из поделочных камней. — Только медь не трогай!

…Три лодки в Черном Урочище встретили намного спокойнее. Мы вышли на сухую гальку, отряхнулись, а к нам даже никто особо не спешил. Куда идти-то? Вапачиро выхватил какого-то зеваку и озвучил мой вопрос. Четланин ошалело глянул на меня, потом на мою калечную руку — узнал и напрочь потерял дар речи. Только рукой замахал куда-то вглубь Урочища. Пока я недоуменно озирался, выяснилось, что пропал Сын Обезьяны.

«А может, ну его? — возбудился ссыкун в моей голове. — Поехали домой! Не нравится мне здесь!»

Пока я запихивал этот голос в самое подходящее ему место, из-за хижин появился пропавший безрод. В сопровождении целого отряда с копьями и топорами. Мои люди невольно ухватились за свое оружие.

— Вот, Большой Человек! — улыбнулся Сын Обезьяны. — Они проводят нас.

И нас повели.

Оказывается, я не понимал, что такое Черное Урочище. Думал: название селения. Ан нет. Это была широкая долина среди темных скал глубиной в несколько километров. И вся она была заселена! Четлане здесь не жили компактно. То тут, то там стояли группы строений, всё это перемежалось огородами, полями, птичниками, сараями — не видно было границы между поселениями, они плавно перетекали друг в друга; лишь кое-где еще сохранялись маленькие рощицы. Полноводные ручьи наполняли долину влагой, здесь всё бурно росло и цвело.

По словам провожатых, дом Ицкагани располагался на северной окраине урочища, там, где сливались воедино два самых полноводных ручья. Мы шли около часа, и я понял, что в Черном Урочище живет гораздо больше народу, чем в Излучном. И даже больше, чем в Крыле. Теперь мне стало более понятно, почему именно местные имачаты заполучили себе столько авторитета на Великой. Это была богатая земля. Способная прокормить тысяч пять-шесть — еще и на экспорт продукты останутся. Отдельные общины селились тут так тесно, что вскоре «слиплись» под руководством одного правителя. А поскольку рука владыки сюда не дотягивалась — то стали имачаты Черного Урочища расширять свою власть по реке Великой. Мы шли на север, а мною овладевала робость. На тот ли кусок я рот зазеваю? Не лопнет ли пасть?

— Воон дом имачаты Ицкагани! — гордо махнул рукой старший из провожатых.

На небольшой возвышенности, в треугольнике двух сливающихся ручьев стоял целый комплекс. Не меньше десятка разнокалиберных строений, окруженных крепким глинобитным забором (примерно таким же, как вокруг дома Носача). Всюду сновали люди, которые непрерывно делали какую-то свою обыденную работу. Там не было столь монументального здания, как мой дворец, но само хозяйство казалось просто огромным.

Ну как тут изображать наглого и дерзкого мальчишку, который полон чувства собственного превосходства? Для этого надо ведь какое-то превосходство на самом деле ощущать. А я его напрочь утратил…

А ведь так готовился! Даже костюм этот, по которому меня вычислил Сын Обезьяны, заказал. Костюм, конечно, был одно название. В один прекрасный момент я решил, что самовлюбленный Недоносок должен культивировать в себе героя-богатыря. Раз уж он победил Носача, завоевал Излучное — то себя должен ощущать супервоином. И пришло мне в голову закосплеить Конана-варвара: короткая кожаная юбка, широкий пояс, ремни через всё тело, подчеркивающие мышцы. Мышцы кое-какие уже были, а вот с ремнями вышла заковырочка — ничего подобного четлане не носили. Были у них веревочные или матерчатые пояса, но не более. И я понял почему: нет пряжек. И сделать их не из чего.

Тут-то и решил я обратиться к местному мастеру по обработке кости и рога. Долго объяснял Голому Дереву, чего хочу, и, когда тот, наконец, понял, то загорелся. Сам сделал пряжки, сам достал кожу, кроил ее и сшивал. Идея с ремнями, с перевязями захватилаего, он быстро понял, как удобно будет с их помощью развешивать по телу грузы, инструменты, уже начал додумывать разные способы крепления. Пришлось даже унять его фантазию и заставить сконцентрироваться на косплее. Ремни оплетали мой торс во всех направлениях, на левом плече плотно держался трехслойный наплечник, в петлях пояса удобно висели нож и боевая кирка. Со стороны я себя не видел, но Голое Дерево довольно цокал языком.

Костюм, на самом деле, играет большую роль в самоутверждении. Костюм это наша ролевая маска, которая помогает нам встроиться в определенную роль. Вспомните, как трудно нажраться вхлам, если ты в деловом костюме. Или чувствовать себя уверенным, если стоишь в одних трусах перед одетым человеком. Маска имеет силу!

Вот и мне так казалось, когда я плыл в Черное Урочище. Теперь же почувствовал себя клоуном.

«Надо настроиться!» — скомандовал я себе. Опустил глаза, заставил забыть по всё окружающее и сконцентрировался на дыхательной гимнастике. Полное сосредоточение. Шел среди своих людей на полуавтомате и заставлял себя вспоминать сцены из «Ревизора», в которых Хлестаков распускал хвост перед провинциальными чиновниками. Если честно, так ушел в себя, что даже вздрогнул, когда Шитайа толкнул меня локтем в бок:

— Ицкагани, владыка!

Поднял глаза. Мы уже стояли на подворье перед большим кирпичным домом. У широкого входа нас встречали человек семь. Который из них Ицкагани — угадать нетрудно. Вон он: не низкий — не высокий, не толстый — не худой, не молодой — не старый. В целом, невзрачный мужик, но в богатейшем большом плаще, который плотно запахнул, что твой байроновский герой. И такое величие он из себя излучал!!! Хоть рукой черпай и обмазывайся. Похоже, Ицкагани тоже захотел меня поразить. На такое величие равным не ответишь. Ну, так я его просто сломаю. Смехом!

«Какой еще Ицкагани? Да меня сам Государственный Совет боится! Я с Пушкиным на короткой ноге!»

— Где Ицкагани? — театральным шепотом спросил я своего вождя. — Вон тот? В плаще? — и уже во всю глотку. — Да ладно?! Сам!

Я раздвинул рукой своих людей и, распахнув улыбку во всю морду, широко шагнул вперед.

— Ну, здорова, имачата! Будем знакомы!

«Только широкие жесты, только громкий голос, — зудело в моей голове. — Это повадки хозяина».

Распахнув объятья (как мог), я ломанулся прямо на Ицкагани. Владыка полез обниматься с враждебным вождём!!! Оторопели все, Сын Обезьяны в экстазе едва не рухнул в обморок. Местные вздрогнули, отшагнули, крепче стиснули копья в руках.

Не переборщить бы… Я замер на полшаге. Лениво так махнул рукой: мол, чего это я? И захохотал (надеюсь, натурально).

— Уж месяц соседствуем, а всё не виделись! Ну как так, а? Не заходишь. А мне все уши прожужжали: Ицкагани то, Ицкагани сё! Даже интересно стало, что тут у меня за имачата такой замечательный. Ну, думаю: у меня ноги длинные — сам дойду. Принимай гостей, имачата!

Ицкагани слегка оправился от шока, снова запахнул дорогой плащ и степенно произнес:

— Прошу: будь моим гостем, Хуакумитла Сухая Рука! — и поманил внутрь здания.

Я проигнорировал то, что меня не назвали владыкой, и с детским любопытством на лице ринулся в проход, опережая местного князька. За моей спиной был Вапачиро — чего бояться!

Зал большой, почти как мой тронный. Только много окон, много света, и вокруг циновки да подушки раскиданы. Что они все-таки за люди, четлане! Вроде не совсем дикари и в ремеслах искусны — но полностью отрицают мебель! Всю жизнь на полу проводят.

— Дорогой гость! Познакомься с моим отцом.

С высокого постамента прямо мне лицо пустыми глазницами пялился расписной череп. И беззвучно скалился черными зубами.

Не понял! Я замер перед алтарем с черепушкой. Похоронные обряды четлан мне были смутно знакомы. В основном, они своих покойников сжигали в позе плода, глядящих на восток. Потом кости собирали и закапывали прямо в доме, подле очага. Богатые закапывали в специальных сосудах, бедняки заворачивали в тряпки или циновки. Совсем бедные, кстати, могли закапывать только черепа — места не было. Были еще отдельные группы мертвяков — например, те, кто умирал на закате или на рассвете — которых в доме хоронить нельзя. Кости увозили в специальное место, утыканное каменными столбами-охранителями. А детей, не доживших до посвящения и беременных женщин, не сумевших разродиться, вообще не сжигали. В Крыле их забирали жрецы и уносили в потайную пещеру.

Но про расписные черепа на алтарях не слышал. И ведь не спросить никого: что делать? В пол кланяться или на ересь злиться? Оставалось только гнать дурку дальше.

— А как звать отца? — бросил я через плечо. — Сам-то он, поди, не представится.

Ицкагани напрягся — видимо, я повел себя грубовато — но ответил:

— Великий имачата, хранитель Черного Урочища, Охотник За Вторым Солнцем!

— Приветствую, Охотник, — коротко поприветствовал я черепушку (а что, меня вон тоже владыкой не назвали!). — Здоровья желать не стану, но процветания и мира дому твоему — желаю от всей души!

Череп был отполирован добела. Глазницы его аккуратно обвели охрой, а зубы тщательно зачернили. На макушке аккуратно вывели символы восходящего и заходящего солнца. Сам череп покоился на яркой подстилке из перьев и лепестков.

— Охотник За Вторым Солнцем создал это Урочище. Он привечал и заботился о многих беглецах, что прибывали сюда, сделал это место богатым и процветающим, — нараспев начал рассказывать Ицкагани то, о чем я не спрашивал.

Надо снова сбивать его с привычных рельсов.

— Я же к тебе с подарками, имачата! — громогласно оборвал я вождя. — Ну-ка несите корзины!

Сорвал с одной из них крышку, запустил внутрь левую руку и небрежно загреб пачку перьев.

— Вот! Смотри, какие перышки! Красивые! Можешь, отцу своего, как его там, подстелить. Дарю! — и я с улыбкой протянул руку с дарами прямо под нос Ицкагани.

Перья хрустели и мялись в моей пятерне. Пауза затянулась. Но я упрямо не отпускал руку. Имачата, наконец, распахнул плащ и неуверенно принял подавленные перья. Поклонился слегка. Все-таки на фоне меня он был плюгавеньким. Но зато с двумя руками…

— Там еще есть! — небрежно махнул я на корзину. — Чего для соседа подарки жалеть, верно?

Я, конечно, не намекаю… Но князек всё правильно понял. Что-то шепнул своим придворным — и те пошуршали мне ответные подарки собирать. Наверняка захочет меня переплюнуть в этом! А я и не возражаю. Главное, что Ицкагани, судя по его бегающим глазам, еще не решил: подарками меня одаривать или на копье насадить. В зале народу было не так много, так что имачата подавится своим желанием: здесь десяток моих лучших бойцов во главе с Серым. Уж мы им кровушку пустим! Но вот пробиться до реки… Там, чуток выше по течению, затаился Черный Хвост с сотней черных и золотых. Уж он на выручку придет — успеть бы дать сигнал…

Ладно, пока рассчитываем на мирный исход. Играем дальше!

— Где мне сесть-то? — развел я широко руки, насколько, конечно, позволяла правая «кочерыжка».

Ицкагани показал мне на самые нарядные циновки. Я ловко подхватил одной рукой сразу три подушки, лежавшие в разных местах, бросил их на указанную циновку и развалился с комфортом.

— Хороший у тебя дворец, имачата! — я вальяжно потянулся. — Вот, думаю в Излучном тоже себе построить. Побольше, конечно! Народишко сейчас кирпичи стряпает, думаю, за зиму сделаю.

Больше хвастовства! Но дело не только в этом: наверняка до Черного Урочища доходили слухи о строительной движухе в Излучном. Так пусть думают, что я себе дворец строю, а не домик Наф-Нафа (который должен быть крепостью).

Мы поболтали о светских мелочах: как урожай, как торговля, как дела в семье да какая зима ожидается. Ицкагани слегка успокоился и потихоньку пытался выведать у меня мои стратегические планы. Я с радостью «раскалывался»: рассказывал о том, какие хоромы себе отгрохаю в Излучном. В деталях описывал, как гениально я уже «придумал» спать в кровати, сидеть на стуле, есть за столом. Как еще много чего придумаю — и всё гениальное. Грозился собрать войско и прижать, наконец, разбойников-оцколи; как изойду вдоль и поперек все горы, наберу пленников, продам торговцам и заживу богачом! Даже Ицкагани с собой в походы позвал, заверял, что добычей не обижу — я, мол, человек щедрый. Настойчиво звал, чтобы поверил князек, что меня долина Великой не интересует, я в горах геройствовать мечтаю. Пусть надеется, что я там загнусь от шального копья. И не переживает за свои владения.

— Говорили мне, — вдруг сменил тему имачата. — Что ты держишь у себя семью Иттануаки.

Вот это да! Чего это он заинтересовался?

— Есть такие! — гордо ответил я. — Я владыка великодушный, к бабам и детям зла не питаю. Пусть живут, раз уж есть.

— Я был знаком с покойным, — тщательно подбирая слова, продолжил Ицкагани. — И хотел бы поддержать его семью. Если тебе эти люди в тягость — отпусти их ко мне.

— Да ну, зачем! — беспечно махнул я рукой (хотя, в голове аж закипело: ну, ничего себе ты ушлый парень!). — Я как считаю: где родился — там и живи! Чего-чего, а ума-то мне не отнять!

— Но ведь сам ты живешь не там, где родился? — с легкой улыбкой спросил хозяин.

А вот это был уже весьма непрозрачный намек. Я смотрел на Ицкагани и пытался понять: он все-таки решил, что я простак и не понимаю скрытого смысла, или не купился на мою маску и провоцирует?

Пауза затягивалась. Я решил играть дальше, рассмеялся и небрежно так бросил:

— Неправ ты, имачата! Я владыка. Везде, где живут четлане — там мой дом.

Вот так. Если мы играем в намеки, то слови ответочку. Здесь, в Черном Урочище тоже четлане живут, если что!

Не знаю, что на самом деле думал Ицкагани, но беседа наша потихоньку стихла. Мои люди принялиответные дары, я поднялся с подушек и громогласно заявил, что хочу домой. Ицкагани со свитой, конечно, пошли провожать. Уже на ступенях я обернулся и, как бы невзначай, бросил:

— Ты мне подати пока не шли. Уже в следующем году, после сбора урожая, сочтемся, — и пошел.

Если быть до конца честным — только ради этой фразы я и поехал сюда. Готовил ее не один день, выверял каждое слово, чтобы до местного князька дошел именно тот месседж, который мне нужен. Сейчас мы шли к Великой, а спина моя была ледяной и ждала удара копья… Но, если Ицкагани сейчас стерпит, то всё будет именно так, как мне хочется.

…

Спина осталась целой.

И сейчас имачата в волнении расхаживает по своему дому, рассуждая о словах простака. Этот наглый, недалекий (если я сыграл правильно) Недоносок после одной случайной победы возомнил себя хозяином всех окрестных земель. Он настолько упивается своим величием, что даже предупреждение пурепеча ему не указ! Значит, враги. Но! Но у умного Ицкагани (конечно, он считал себя умным) есть время. Недоносок собирается обставлять себя роскошью, бегать по горам за горцами. Он уверен, что местные четлане и так ему подчиняются. И только в конце будущего лета он поймет, что Черное Урочище ему никаких податей не пришлет. А до тех пор простака можно водить за нос.

Я молился всем богам, включая Желтого Червяка, чтобы мой враг подумал именно так. Чтобы уверился, что я простак, и что у него есть время до сбора урожая. И тогда это же время появится у меня. До конца лета я смогу спокойно укреплять свою власть, и не смотреть каждое утро с тревогой на юго-запад.

Вот и берег Великой; наши лодочки стоят на месте. Мы загрузили на них дары, сели сами, отчалили — и только тут я выдохнул. Так расслабился, что буквально стек на дно лодки. Мои люди гребли изо всех сил, стремясь соединиться с людьми Черного Хвоста — напряжение и чувство опасности передалось всем. Только на второй лодке в приступе смеха закатывался Сын Обезьяны.

— Вот это прогулка! — с ликованием говорил он и пихал локтем соседних гребцов.

Уже в Излучном советник-«гринписовец» благодарил меня за прекрасный день, за чудесную прогулку.

— Ну, скажи мне, Большой Человек: кто был в тебе? Там, в Черном Урочище. А много в тебе — других?

Прямо непраздно так интересовался. Моя маска простака-хвастуна для Сына Обезьяны была отдельной личностью, которую я, видимо, прячу внутри себя. И, возможно, не его одного. И эти спрятанные люди были ему чертовски интересны. Может, нечто подобное было у его девиантного отца?

Я отбрехался, как мог, и с подрагивающими конечностями побрел домой. Спать! Даже вечернюю планерку не стал проводить. Завтра узнаю, как работа без меня шла.

И уже на следующий день собрал новый Совет. Совсем маленький. Скорее, я просто позвал к себе пообедать Черного Хвоста и Мясо. Ну, и Вапачиро был с нами — куда без него. Я собрал людей, которым доверял безоговорочно, для того, чтобы поговорить на самые сокровенные вещи.

— То, что я скажу вам, не должен узнать никто! Поклянитесь Змеем, что будете молчать, — потребовал я, когда наши миски опустели.

Затем сделал краткий доклад о поездке, с выводами.

— Можно уверенно сказать, что Ицкагани — наш главный враг. Он не показывает свое истинное лицо, но он точно не собирается подчиняться мне и даже делить власть со мной.

— Казнить! — хлопнул рукой Хвост. — Разорить его дом.

— Если честно, не уверен, что у нас есть на это силы, — вздохнул я. — Не ожидал я, что Черное Урочище такое обширное и богатое. Возможно, хитрым ударом мы сможем прикончить Ицкагани. Но сможем ли удержать потом Урочище? Не уверен.

А потом я рассказал друзьям о загадочном торговце Шоануапе и о запрете, который тот мне передал от имени северного властителя народа пурепеча.

— Пурепеча? — ошарашенно выдохнул мой воинский предводитель.

Дикий горец Ннака об этих товарищах знал поменьше моего. А вот Хвост слышал.

— Их владыка — сын Солнца, — начал он пересказывать мне слышанное ранее. — Боги перепеча сильны, они подарили их правителю победы над всеми соседями. Оружие их разит без промаха, воины их полны ярости. Говорят, они могут выставить даже восемь тысяч человек!

Я ухватился было за столь конкретную цифру, но потом вспомнил о двадцатичной системе счета. У четлан круглыми числами были не 10 и 100, а 20 и 400 (20 раз по 20). Соответственно, следующее круглое число — 8000 (20 раз по 400). В языке Черного Хвоста 8000 — это просто огромное число. Как на Руси говорили «тьма»: формально это 10 000, но на деле могло означать любое количество. Вот и «8000» в устах моего военачальника могло означать, как 5–6 тысяч, так и 20–30 тысяч. Так что за разведданные это принимать нельзя.

— Мы не можем воевать с Ицкагани, — подытожил я. — Но я знаю, как его победить.

За столом возникло оживление, даже Серый слегка ослабил маску непроницаемости.

— Как, володыка? — оцколи оказался самым нетерпеливым.

— Мы разорим его.

Я решил объявить врагу невиданную в этом мире войну — экономическую. Разумеется, даже здесь за столом меня не поняли.

— Ты предлагаешь устраивать набеги, жечь поля? — уточнил Черный Хвост.

— Ну, — я задумался. — Может быть, и набеги совершим, но только, если сможем это организовать так, чтобы на нас ни за что не подумали. Но это не главное. Мы заберем всю торговлю.

— Как же это мы ее заберем? — изумился Ннака.

— А вот смотрите, — я развернул на столе ткань с картой окрестных земель, которую очень схематично составил со слов бывалых людей. — Великая — река торговая. Мы каждый день видим купцов на реке, бывает, что целыми караванами. Но не все они к нам заворачивают, верно? Обычно, с севера, из Жарких Земель везут к морю маис, воск, перья, священный камень. А прибрежные племена, жители Закатулы везут на север хлопок, какашут, золото, раковины. Им всем мало что нужно у четлан. Разве что осенью за урожаем маиса заедут. А так, они плывут мимо, но иногда останавливаются на отдых. Я узнал, что вниз по течению наши горы можно пересечь дня за три, а вверх — за четыре-пять дней. Так что торговцам нет нужды делать частые остановки.

— Ну, а теперь вопрос: где чаще всего останавливаются купцы?

— В Черном Урочище? — интонацией отличника спросил Мясо.

— Разумеется! Самое богатое селение, высокий авторитет имачаты. Опять же, привычка. А у нас тут не так богато, да еще какие-то войны происходят. А торговля любит, когда всё тихо и стабильно. Вот в этом и кроется могущество Ицкагани! Торговцы останавливаются у него, заодно там и торгуют. У него есть нужные товары, есть богатство, с помощью которого он содержит воинов, привлекает к себе других вождей.

— И как же мы это у имачаты Черного Урочища отберем? — Ннака уже понял, что я знаю какой-то секрет, и ему не терпелось его у меня выведать.

— Мы сделаем Излучное более привлекательным местом. Представьте, что вы торговцы. Вы уже много лет ночуете на берегу владений Ицкагани. Но вот вы узнали, что недалеко, в нескольких часах пути, можно отдохнуть с комфортом! Для путников там оборудовали уютные биваки с запасами дров. А можно даже переночевать в мягкой постели под крышей. Вы там легко найдете свежие овощи, мясо и рыбу — сразу в одном месте, не нужно ходить и искать. А можно даже зайти в дом, где тебя накормят вкусной едой, сразу готовой! Напоят настойкой кактуса…

— Это что же за дом такой? — подивился Хвост.

— Это — таверна! — просмаковал я полузабытое слово из родного языка. — Вот скажите мне, господа торговцы, где вы предпочтете отдохнуть с дороги? Усталые, голодные.

— В таверне! — в голос ответили мои советники.

— Они начнут у нас торговать, а мы для них даже оборудуем специальные места — лотки.

— Что-то сильно мы много для торговцев делаем, — нахмурился вдруг расчетливый горец. — Так мы не разбогатеем, а, наоборот, разоримся.

— А за всё это торговцы будут платить, — довольный выдал я, словно накрыл стопку карт козырным тузом.

Я долго думал. Излучное выгодно именно активной торговлей. Но как с торговли заработать? Невольно напрашиваются торговые пошлины. В конце концов, я же тут легитимный правитель. Но это в теории. Я живо представил, как узнав о пошлинах, последние немногие торговцы начнут проплывать мимо моего селения, кладя прибор на всю эту легитимность. Так я последние доходы растеряю, а Ицкагани станет еще богаче. И тогда я решил сделать ставку на сферу услуг. Сманить купцов комфортом, а потом заставить их раскошелиться. В мечтах мне грезились большие рекламные баннеры, стоящие на самой излучине Великой. Я уже фантазировал, как вслед за гостиницей, таверной, мы запускаем казино…

— А где ты это всё разместишь? — поинтересовался Черный Хвост. — Обратно у Клювастых Крыс чистый берег заберешь?

— Зачем? — улыбнулся я. — Я слово держу. Другое место есть: мы расчистим устье ручья от зарослей и там всё построим! Вот, когда главные работы в Аграбе завершим — так сразу часть людей туда и направим… Но это еще не всё. Чтобы купцы окончательно пришли в Излучное, нам нужен свой неповторимый товар.

— Как это, неповторимый? — Ннака аж привстал.

— Такой, какого нет ни у кого. Вот чем мы сейчас можем торговать?

— Маисом, фасолью, перцем, — стал загибать пальцы горец. — Агавовое волокно есть, ты сказал, что еще веревки будут… Рыбой можно, ее тут много…

— Рыбы на Великой везде много, — вздохнул я. — Продукты и агаву тоже можно почти в каждом селении купить. А нужен неповторимый товар… Вот были бы у нас поблизости залежи нефрита. Или обсидиана.

— Мы бы об этом знали, — вздохнул Ннака.

— Значит, Ннака, тебе надо думать и искать такой товар. А тебе, Черный Хвост, к войне готовиться.

Наш микросовет затянулся допоздна. Перестав мучить Ннаку, я переключился на своего военачальника.

— Не расслабляйся, Черный Хвост, с тобой тоже серьезный разговор.

— Я не слишком силен в торговых делах, — улыбнулся тот.

— А торговые дела рано или поздно кончатся. Я заронил в голову Ицкагани мысль и полагаю, что он будет чувствовать себя в безопасности до осени. Но это неточно. Потому что рано или поздно, этот имачата почувствует, что мы отбираем у него власть.

Хвост удивленно поднял брови, а вот Мясо согласно кивнул.

— Почувствует — и захочет ее вернуть. Почти уверен, что он ударит внезапно и исподтишка. Вот тут ты должен быть готов, Хвост.

— Я и Прекрасная Слеза?

— Он тоже, но твоя роль важнее. Ты сейчас создаешь воинство из простых людей. Земледельцев, рыбаков, охотников, даже простых бродяг. Ты и твои помощники сейчас получаете бесценный опыт: как быстро из мирных неорганизованных людей сделать отряд. У меня такого опыта нет. Где-то я могу помочь тебе советом, но основной труд лежит на тебе. Копи этот опыт, запоминай удачи и просчеты, мне нужен рецепт быстрого создания войска. Не великих бойцов, как в Золотом воинстве, а войска обычных людей.

Обучай этому опыту своих воинов. Ты должен сделать так, чтобы в нужную минуту под твое знамя черной горы встали сотни простых работяг — и стали войском. Чтобы каждая твоя пятерка могла развернуться в двадцатку: каждый воин мог возглавить свою пятерку. Принять новичков, научить держать оружие, держать строй, слышать и исполнять команды.

— Это сколько же будет воинов, если черных сотня? — изумился Хвост.

— Четыреста, — хмыкнул оцколи, складывавший и вычитавший в уме, как боженька.

— Да ладно! И где же мы столько оружия найдем?

— Не всё сразу. Но и над запасом оружия тоже надо работать. Надо продумать, как организовать обучение для жителей Излучного. Хотя бы, изредка.

— А с золотыми ты также хочешь поступить?

— Нет. Сила золотых в мастерстве индивидуального боя. Если их число и будет расти, то не спеша. А черные должны быть сильны строем. С быстрым и надежным обучением.

— Кажется, я тебя понял.

— Если затея с Сухотьем выгорит, если твои ребята смогут там получать нормальные урожаи, то твое воинство мы увеличим — на Сухотье еще много свободного места. Но это станет ясно только следующей осенью. А войско нам понадобится раньше

И мы обсуждали дальше: прикидывали сроки, думали, кому что можно поручить. Рано или поздно в замысел придется вовлекать многих. Но главную цель всех затеянных реформ я от своих друзей потребовал хранить в тайне. Наконец, окончательно устав, я объявил «перерыв на поспать» и выбрался из комнаты для совещаний. Однако сон пришлось отложить.

Потому что в коридоре шла битва. Тихая застенчивая дочь Носача — Ийохали — практически кидалась на моих стражей, стремясь выйти из перехода в свою комфортную тюрьму. Те же равнодушно ее сдерживали с неизменным «Не велено!» Я, действительно, на время совета велел расставить посты золотых, чтобы к нам никого не подпускали. Но теперь-то уже что!

— Пропустите ее! — махнул я страже, тем более, что необычное поведение девушки меня насторожило.

Она тут же попыталась проскользнуть мимо меня, по привычке опустив голову, но я ухватил Ночку за руку.

— Ты куда?

— Брата искать, — пискнула «прынцесса» и даже (какая дерзость!) попыталась выдернуть руку из захвата.

— Зачем?

— Маме плохо! — выкрикнула она. — Мама… не просыпается.

— Пошли, — и я потянул Ийохали в обратную сторону. Стражам тоже кивнул идти за собой. На всякий случай.

«Тюрьма» носачевской семьи была поделена на три части легкими перегородками, но, по сути, это была одна большая комната с невысоким потолком. Вдова лежала в крайней правой части. Я, честно говоря, даже не интересовался, чем она больна: женщина (не старая еще) лежала, когда мы пришли в Излучное, и до сих пор так и не встала. Но была в сознании, ела, говорила, двигала конечностями. Сейчас же женщина не подавала признаков жизни, кроме дыхания.

— Давно она так?

— С утра, — всхлипнула Ночка. — Утром в бреду что-то шептала, потом уснула… И вот.

С ней могло случиться что угодно. Чем-то же женщина болела. Что я могу сделать? Я даже не врач. Но взгляд мой упал на руки «прынцессы»: пальцы нервно вцепились в тунику и готовы были порвать ткань. Вся жизнь девушки была в этой тряпке, любое неловкое движение — и лопнет струна.

Я вздохнул и присел перед женщиной. Отбросил накидку — на меня пахнул застоялый запах. Ночка, конечно, старательно следила за матерью, мыла ее, меняла изгаженные тряпье, но «аромат» лежачего больного не вытравить. Длинная рубаха женщины тоже была вроде бы свежая, но даже в сумерках я приметил какие-то нечистоты.

— Поверните ее на бок, спиной ко мне, — скомандовал я воинам.

— Нет! — дернулась в тревоге девушка. — Я сама.

С усилием она сдвинула немаленькую больную — мне сразу бросились в глаза бурые пятна на спине и ниже. Выхватив нож, я рассек ткань. Ийохали взвизгнула в ужасе, но не отпустила мать. Я обнажил спину женщины и в сердцах выматерился.

Пролежни. Сизо-бордовые сгустки покрывали спину в районе лопаток, над задницей и, кажется, на бедрах тоже. Стадия серьезная, кровь уже сочилась из микроран, всюду гнойники. Как бы это уже не заражение крови было. Тело больной было горячим, да и сознание она потеряла не просто так.

— Несите ее в мою умывальню, — скомандовал я воинам и почти силой отодрал Ночку от матери.

У девушки глаза округлились от предчувствия чего-то нехорошего. Затем в них набухли слезы.

— Не реви! — я зло одернул ее и пошел за воинами.

Когда вдову Носача уложили в ванную, я повернулся к девушке и начал объяснять:

— У твоей матери от лежания на одном месте застоялась кровь. И стала дурной. Сейчас ты хорошо ее отмоешь. Но только чистой водой, вон из той кадки, — это была моя личная отфильтрованная вода для внутреннего потребления, я сам такой не мылся, но что уж теперь делать. — Мой нежно, чтобы не поранить. Потом позови стражей — они отнесут твою мать обратно. Рубаху на неё не надевай — ткань царапает кожу. Потом надо ее чем-то смазать…

Я задумался.

— Сбегаешь на кухню, найди там масло… кажется, там было масло солнечного цветка. Вот им аккуратно смажь все ее раны. Завтра я найду Сына Обезьяны, и мы придумаем что-нибудь получше… Нужен жир… и какие-то травы… чем-то же здесь лечат дурную кровь, — я точно знал, что существует немало достаточно эффективных антисептических растений. Но беда в том, что я и наши, евразийские, толком не помнил, а что есть здесь, в Америке, вообще не знал.

— А теперь самое главное! Не давай ей спать в одном положении. Поверни ее сначала на правый бок. Как пара лучин прогорит — переверни на другой. И так постоянно. Чтобы она не сваливалась на спину, подопри подушками. У меня возьмешь подушки. Если очнется — давай ей травяные отвары. Да побольше.

Ночка часто-часто кивала головой, глядя на меня какими-то новыми глазами. Кажется, она думала, что я колдую, призываю своего жуткого бога. Да пофиг! Пусть думает, что хочет, лишь бы делала… Надеюсь, поможет.

Через какое-то время Ийохали поскреблась о занавесь моей спальни. Сама! Раньше на глаза боялась попасться, но ради матери вон что вытворяет.

— Чего надо?

— Подушки… владыка.

Блин, точно! Я забыл совсем. Сел в кровати, выбрал три подушки от щедрот своих (у меня еще штук пять оставалось — могу себе позволить!) и вынес их девушке.

— Всё сделала, что велел? — грозно буркнул я, ибо уже дико хотел спать.

— Всё, владыка! — глядя в пол, Ночка приняла подушки и пошла свою тюрьму. Но обернулась. — Я очень благодарна тебе…

— Рано еще… Я ничего не обещаю. Может и не помочь.

Однако помогло. Не буду утверждать: может быть, помогло не мое лечение, а железный организм вдовы. Но я честно довел дело до конца: нашел утром Сына Обезьяны. Тот нашел и жир, и обеззараживающие травы. Мы вместе вываривали в горшочке смесь до загустения (безрод с изумлением узнал, что можно соединять такие вещи), а потом я лично смазал раны вдове. Уже на третий день жар спал, женщина пришла в себя и принялась пить, как не в себя.

Счастливая Ночка валялась у меня в ногах, невзирая на грозные взгляды брата, и спрашивала, как меня отблагодарить. Я пару дней в смущении отмахивался, а потом в голову пришла идея. У меня была покупная бумага, но не было чернил. И всё никак руки и голова не находили времени, чтобы этим заняться. Да и люди нарасхват. А тут рабсила сама просится! Тем более, Ночке это по силам.

— Мне нужна сажа. Можешь ее поскоблить на стенках печей на кухне. Но еще можешь сама ее делать. Надо над костром подвесить горшок с холодной водой. На дне будет собираться копоть — вот ее и соскабливай. Постоянно подливай в горшок холодную воду — тогда сажи будет больше.

— А зачем это, владыка? — неподдельно изумилась девушка.

— Краска будет.

— Владыка хочет рисовать?

«Владыка хочет писать! — хотел было съязвить я. — Ему надоели размазывающиеся каракули от угольков».

Только вот нет в языке четлан слова «писать».

— Хочу рисовать говорящие знаки.

— Говорящие?

…

— Сделал, владыка! — передо мной стоял Луч Света, чумазый и счастливый.

Как изменилась жизнь. Раньше в Крыле ко мне вождей не допускали, всё через ритуалы, на улицу только в паланкине. Здесь же, в мои покои ломятся практически без стука. Но только те, кому я дал такое право. Кто мне нужен, кто полезен. С кем у меня общие дела.

Циль Наукаль, мой бывший кухонный работник (имя которого я для упрощения переводил как Луч Света), был одним из них. Еще в старом дворце он смог соорудить фильтр для очистки воды, ориентируясь только на мой язык жестов. Потом он сообразил, как сделать компостную яму, подумал о нюансах, которые мне в голову не пришли. Поэтому, готовясь к переезду в Излучное, я понял, что парень-то — золото! Смекалка и умелые руки — это то, что мне нужно. Циль Наукаль получил предложение, от которого не мог отказаться: жить на всём готовом и реализовывать идеи, которые я ему буду подкидывать.

Грубо говоря, в своей Аграбе я решил создать КБ — конструкторское бюро. И на текущий момент это было последнее здание из уже достроенных. Ну, как здание: два длинных сарая, расположенные друг напротив друга, и огороженный двор между ними. У Циль Наукаля было двое помощников, которых мы отбирали долго и мучительно (я всё никак не сподоблюсь разработать анкеты для отслеживания талантов и особенностей характера людей). И вот эта троица изо дня в день пыталась воплотить мои идеи. Которые я мог описать, но сам не знал, как сделать. Список был немаленький: широкая лопата (вместо уродливого кола, которым тут пользуются), жернова для помола зерна, рыбацкая сеть. Подобных моих «гениальных прозрений» было немало. Я знал, чего хочу, имел некоторое представление, как оно выглядит и работает, но понятия не имел, как это сделать. Раньше мои попытки по введению технологических инноваций неоднократно заканчивались неудачами (например, с луками). И я понимал почему: трудно добиться результатов, когда условно слепой объясняет условно глухому. Я не мог дать точных инструкций, а мастера не готовы были к новому. У них устоявшиеся представления, они убеждены, что знают свое ремесло лучше меня (и, в целом, они правы). Они, наконец, заняты своими заботами и планами.

Вот я и решил завести группу рукастых ребят, у которых не будет иных планов, кроме как реализовывать мои. Их нужно замотивировать: банальные премии за каждую удачную разработку. Дать им ресурсы. КБ под руководством Луча Света пока получило только одну премию — за те самые ручные тачки. Они быстро осознали концепцию колеса, выстругали оное из цельного куска дерева, а потом даже улучшили конструкцию тачки.

И вот Циль Наукаль сам прибежал ко мне с чем-то новым. Глаза горят, и я знал, что не только от ожидания «премии». Ему явно нравилось решать нетривиальные задачи, постоянно что-то пробовать, переделывать, добиваясь результата. И этот человек с таким гибким умом годами просто рубил дрова для печи, потрошил дичь, таскал воду… Нет, мне решительно стоит заняться повальным тестированием всех своих подданных, чтобы выявлять таланты и достойно их применять!

— Что сделал, Циль?

— Тарелку крутилку, владыка!

«Гончарный круг? Он сделал гончарный круг?!»

Я о нем давно думал. Но вообще не представлял, как выглядит конструкция гончарного круга. Особенно, без электропривода. Описывал своему КБ принципы работы — и видел непонимание в глазах мастеров. А тут! Неужели?

— Идем, покажешь, — я натянул яркую рубаху с золотым змеем и почти побежал в КБ.

Передо мной стояла массивная рама, что-то вроде наших кОзлов. Две продольные балки, одна над другой. В них прожжены дырк… отверстия, в которые вертикально вставлен столбик, столбик упирался нижним торцом в камень с углублением. А к верхнему посредством вырезанного паза был вставлен деревянный диск. Так просто?

— Мы это давно придумали, — оживленно пояснял Луч Света. — Но не знали, как это всё вертеть. Ты ведь говорил, что гончар должен это делать ногами. Втыкали в низ столба палки — неудобно. Потом заменили на толстый деревянный брусок. Думали, раз тяжелый — то столб будет сильнее раскручиваться за счет веса. Но нет. Мы пробовали, пробовали и поняли, что тяжесть для этого необязательна. Главное, чтобы нижний круг был пошире. Тогда он заставит столб сильнее крутиться. И сделали вот это.

Я вгляделся. Над нижней балкой из столба торчали шесть палок, их концы соединяли шесть брусков. Фактически передо мной было шестиугольное колесо со спицами! Чертовы гении.

— Покажи, как работает.

Один из помощников Циля ловко оседлал верхнюю балку станины, опустил ноги на «колесо» и несколько раз толкнул ими бруски влево. Колесо пошло со скрипом, но затем набрало скорость и уже само провертелось пять или шесть оборотов. Верхний диск, соответственно, тоже крутился, и на нем (в теории) можно было лепить горшок.

Тем же вечером, я притащил в КБ трех местных гончаров, велел принести немного глины, уже подготовленной для лепки. Объяснил, как работать с кругом, дал попробовать. Мастера, конечно, ворчали и гундели. Жаловались, что неудобно сидеть. Круг постоянно останавливался. Но за какое-то время каждый из них что-то да вылепил. Я осмотрел их горшки.

— Здесь можно делать горшки с еще более тонкими стенками.

— А зачем нам тонкие? — пробухтел старший гончар.

— Меньше глины будешь тратить. И людям более легкие сосуды будет удобнее использовать. А еще на круге намного быстрее работать.

— Что-то совсем не быстро у меня вышло.

— Так руку набить надо! — уже зло рыкнул я. — Ты вручную лепить тоже не за день научился. А тут смотри: круг крутится, а ты только форму глине придаешь. Наловчишься, будешь в три раза быстрее горшки делать! И смотри, какие они ровные, красивые получаются!

— Каша одинаковая получается, что в кривом, что в ровном, — старик был неумолим.

Неудивительно, что кругом заинтересовался только самый молодой гончар. Но и то: платить что-то за технологическое ноухау он ничего не хотел. Готов был «принять в подарок», чтобы «попробовать». Я был доволен и этим. Запомнил парня, решив, что буду к нему наведываться регулярно и не позволю забить на обучение. Если у этого мастера попрет, остальные сами просить начнут.

«Может быть, это и есть уникальный товар?» — подумал я.

Больная тема уже нескольких дней: «уникальный товар» никак не придумывался. Я не давал Ннаке спокойно спать и себя изводил, но идеи не рождались. Посуда, изготовленная на круге, конечно, будет отличаться от привычной ручной. Вручную горшки лепят как: создают основу-донышко и на нее налепляют полоски-валики. В итоге выходит несимметрично, стенки толстые, посуда громоздкая. И главное — делать вручную долго. Если все гончары Излучного освоят круги, то наше селение сможет делать много, очень много, легкой, красивой посуды. А у меня уже есть две здоровенные печи, которые смогут обжигать большие объемы керамики.

В короткий срок эта посуда завоюет весь поселок. И вот тут может возникнуть кризис перепроизводства. Товара — много, покупателей — пшик. Чтобы приезжие торговцы покупали нашу керамику в большом количестве, она должна иметь солидное преимущество перед ручной. Красота и легкость — это неплохо. Но этого мало. Ну, купят один-два кувшина ради экзотики. И всё. Это нам не поможет. Наоборот, разоримся.

Смысл уникального товара в том, чтобы на побережье и в Жарких Землях увидели наш товар — и специально за ним начали к нам плавать! Новые горшки до этого не дотягивали. Я вздохнул, встал из-за стола, накинул плащ и пошел подышать воздухом. Мысли были невеселые. Тогда на тайном совете всё выглядело так радужно, грандиозно. И главное — реалистично! Но вот уже неделя прошла— а план ни на грамм не реализован! Каждый погружен в текущие дела: Хвост — учит воинов, Ннака — следит за работами на Аграбе. Как будто, и не было разговора. Конечно, до осени еще очень далеко… но, думая так, можно дождаться сбора урожая и обнаружить, что ничего не сделано. Рутина ежедневных забот засасывала. А еще совершенно не было свободных людей!

Холодный ветер пробрался под плащ и заставил меня невольно передернуться. Приближалась зима. Конечно, чрезвычайно теплая местная зима. Но все-таки. Четлане даже начали по вечерам жечь дрова в небольших домашних жаровнях. Мерзнут.

За углом моего минидворца слышался равномерный стук. Я подошел и заглянул за угол: «царственный» аманат-заложник Кровавая Чаша навис на небольшим валуном и как раз заготавливал хворост для своей комфортной тюрьмы. Топор ему, понятное дело, никто не доверил, и «прынц» мочалил ветки подобранным булыжником. Неподалеку маячил золотой страж: мой приказ выполнялся и сына Носача без присмотра не оставляли.

Нда… Сын имачаты рубит хворост, словно какой-то… А у меня нет подходящих людей для реализации проектов!

«Ты с ума спрыгнул, император доморощенный? — прорычало в моей голове предостережение. — Этот озлобленный волчонок спит и видит тебе глотку перегрызть!»

«Он и сейчас это мечтает сделать, — пожал я плечами. — Но сейчас парень занимается какой-то фигней».

«А чем ему еще заниматься?» — хмыкнул бог, выползший из своей норы в моем подсознании.

«Ну, все-таки представитель местной элиты. Уже 18 лет — немалый возраст здесь. Наверняка имеет какие-то навыки управления. А у меня подобных — раз-два и обчелся».

«Ага, ты ему еще власть дай!»

«И дам! Надоело мне, что здесь люди не своим делом занимаются. Надо это дело исправлять».

Я подошел к Носаченышу. Тот разогнулся, продолжая держать булыжник в руке; золотой незаметно подобрался.

— Привет тебе, Шикальиеци! — махнул я левой рукой. — Скажи: ты где в последнее время работаешь?

— У горца своего спрашивай, — сухо бросил мальчишка, еле сдерживая рычание.

— Я у тебя спрашиваю.

Повисла пауза.

— Раствор замешиваю, известь с глиной, — наконец, буркнул Кровавая Чаша, набычившись.

— Я ценю то, что ты так стараешься помочь своей семье. Понимаю, как это обидно… Я хочу предложить тебе другую работу. Ты будешь командовать пятеркой работников. Или даже двумя. Ответственное дело.

— Сам командуй! — выкрикнул парень и с остервенением начал лупить по ветке.

— Ясно, — протянул я разочарованно. — Мне казалось, сын вождя способен на такое. Жаль, что ты боишься.

— Чего я боюсь?! — прорвало, наконец, Шикальиеци, да так, что золотой не выдержал и дернулся к нам.

— Ответственности, — спокойно ответил я, словно не замечая огня в его глазах. — Боишься, что не справишься.

Носаченыш аж задохнулся от гнева. Согнул руку с камнем в руке… Потом посмотрел на золотого, бросил камень наземь и бросился во дворец. Я вздохнул: дите малое. Потом нашел Ночку и рассказал ей о своем желании дать брату работу, достойную сына вождя. Расписал, как ценю таланты Кровавой Чаши, а тот вот, наоборот, моего расположения не ценит. Не знаю, что за разговоры велись во флигелечке вечером, но утром Шикальиеци сам подошел ко мне и, не глядя в глаза, пробурчал:

— Что за работа?

— Пойдем, покажу.

С парой стражей мы покинули Аграбу и пошли вдоль ручья почти до самой Великой.

— Нужно очистить это место от мангры. Укрепить берег, засыпать ямы и заболоченные лужи.

— Весь берег? — изумился парень.

— Нет, конечно. Небольшой участок.

— А для чего?

Ну, ты сам спросил! Я принялся расписывать Носаченышу грандиозные планы по созданию рынка с гостиницей, таверной, рядами прилавков… Нью-Васюки, четланский вариант. Приятно было увидеть, что рот Кровавой Чаши слегка приоткрылся от широты размаха.

— Понятно, — наконец, резюмировал «прынц».

— Как думаешь работать?

— А сколько у меня будет людей?

— Пока получишь пятерку проданных. Ну, и пятеро черных будут рядом. Для вашей защиты.

— Для защиты? — скривился Кровавая Чаша.

Я проигнорировал иронию в его голосе.

— Их тоже иногда можно привлекать к работам. Но не всех сразу. Потом, в Аграбе работы поменьше станет — я еще людей пришлю.

— Ну, тогда я думаю очищать пока только правый берег ручья — от Аграбы ближе идти. Будем чистить полосу шагов тридцать от ручья. И потихоньку дойдем до Великой. Вроде бы достаточно места будет.

— А что с порубленным лесом делать?

— А что с ним делать? — пожал плечами Цикальиеци. — Выкидывать будем. Может, кому пригодится.

— А, если получше подумать? Это ведь тоже ресурс. Его можно в древесный уголь пережигать. Прямо здесь, на месте. Тогда лучше сначала несколько ям выкопать.

— Уголь, это хорошо… Только лес сырой. Ему бы посохнуть, хотя бы неделю. Или две.

Я пристыженно стих. Горе-теоретик! Такое упустить!

— Так что ямы — это можно потом, — уже сам принялся рассуждать сын имачаты. — Сначала вырубим узкую полосу вдоль берега. Шагов десять. Потом порубим лес… Топоры-то нам доверишь, Сухая Рука?

— Доверю, — кивнул я, пропуская мимо ушей нелицеприятное обращение.

— Отберем прямые колья, а остальное пусть сохнет для угольных ям. Потом трое проданных будут корчевать лес на всю глубину полосы, а еще двое со мной вместе начнут очищенный кусок берега укреплять.

— Как ты это хочешь делать?

— Так, кольями. Будем заколачивать вдоль берега.

— Интересная идея. Только заколачивайте вплотную, чтобы как стена была.

— Так мы никаких кольев не напасемся! Это же мангра, тут прямой ствол найти — редкость. Я предлагаю вколачивать на расстоянии в локоть. А пространство переплетем лианами. Их тут как раз много.

— А вот черные твои, — продолжил Шикальиеци. — Пока нас… защищают, пусть собирают камни по округе. Ими будем пустоты за плетнем да ямы засыпать. Ты бы дал две свои штуки новые… тачки!

— Одну дам, — пожадничал я, так как готовых тачек на всё Излучное было пока всего шесть, и были они нарасхват.

Странно, но сегодня Носаченыш из кожи вон лез, чтобы показать свою полезность в деле. И ведь не понравиться мне хотел! Такое ощущение, что так он показывал свое превосходство. Неужели Ночка его так настроила? Если да, то девушка не столь проста, как выглядела. Самое главное: Шикальиеци пока говорил всё разумно и правильно. Не знаю, как пойдут дела, но сейчас «прынц» показывал неплохое понимание вопроса. Я-то думал поучить его планированию работ, а он сам меня за пояс заткнул.

Мы обсудили с аманатом детали работы, прикинули примерные сроки, поговорили и об оплате. Я пообещал, что завтра мой новый «бригадир» уже сможет начать. Надо только обсудить с Черным Хвостом и Ннакой вопрос о выделении людей. Стражу нужно было отобрать понимающую, что волю Носаченышу давать нельзя. Им нужно будет не просто охранять Кровавую Чашу, но и следить за его поведением, оценивать.

Вечером, когда в «зале совещаний» собрались все участники ежевечерней планерки, я велел прийти на нее и Кровавой Чаше. Посадил его наравне со всеми, объяснил, что Шикальиеци будет готовить площадку для торговых рядов. Моя команда удивления не выказала: все так остро осознавали дефицит кадров, что это им казалось важнее. Лишь зашел острый спор о том, у кого и каких работников отберут. Каждый «бригадир» готов был до крови биться за свои ресурсы.

Шикальиеци сидел с подчеркнутым достоинством, словно, ему не честь оказали, а вернули положенное. Ему еще непривычно и неудобно было сидеть на высоком стуле, но парень всем своим видом излучал уверенность: мол, смотрите все; истинного вождя всегда оценят по заслугам.

Мальчишка…

Поздно вечером, когда все дела были закончены, в коридоре я столкнулся с Ночкой.

— Спасибо, — прошептала Ийохали, старательно глядя в пол, а потом, стремглав, прошмыгнула мимо и скрылась в коридорчике, что вел в их флигелек.

Я проводил ее взглядом. Постоял. Потом все-таки прошел в спальню, скинул одежду и с наслаждением завалился на мягкую, почти настоящую постель.

Только вот сон пропал напрочь. Я лежал на спине, заложив руку за голову, в которой мельтешили сумбурные мысли.

Ночка.

Ночка?

Да нет! Я же столько усилий положил на то, чтобы на ней НЕ жениться! Даже отца ее ради этого убил!

И после всего этого — ОНА?!

Воистину, расскажи богам о своих планах…

— Какая странная настойка, — Ннака замер на пороге зала заседаний. — Володыко, ты собираешься выпить это всё в одиночку?

Передо мной на столе в ряд стояли девять глиняных стопочек. В каждой, в стоянии зеркального покоя, находилась черная маслянистая жидкость.

— Вот уж нет, Ннака. Это я точно пить не буду.

Сегодня я собрался тестировать первые чернила. Ийохали поработала за совесть. И печи отскоблила, и сама сажу пособирала. Она даже усовершенствовала сбор: над огнем ставила не горшок, а перевернутую миску, на которую сверху клала мокрую тряпку. Вогнутая поверхность гораздо лучше собирала дым костерка, и копоти вышло намного больше. За несколько дней «наскоблился» целый горшочек. По счастью, сажу из печи она хранила отдельно. Когда я начал эксперименты, выяснилось, что у последней есть жирные примеси, которые неприятно пахнут, портят цвет и консистенцию. Пришлось пользоваться чистым продуктом.

Сажу нужно смешать с каким-то загустителем. Я выбрал рыбий клей, которым тут все повсеместно пользуются, подсолнечное масло, а еще Сын Обезьяны подогнал мне клейкий сок какого-то дерева. Каждый вариант я разводил с сажей один к одному, один к двум, а в третьем случае еще подливал треть воды. И вот девять вариантов стояли передо мной, готовые к тестированию. Я сделал себе несколько кисточек, выглядевших максимально уродливо. Но лишь бы работали!

Увы, совершить эксперимент в одиночестве мне не дали. Сначала пришла Ночка и попросилась посидеть в уголочке: она шила рубаху, а в их флигельке окна махонькие — света не хватает. Теперь вот Ннака. Он прижимал к груди несколько свернутых в трубку выделанныхкусочков кожи.

— Из Крыла привезли, наконец, агавовое волокно и веревки, — пояснил он. — Я посчитаю, а ты, если что, мне подскажешь?

Я закатил глаза. Пересчитывать богатства казны было любимым занятием горца. А тут еще я научил его разрядному счету… Числительные у четлан записываются просто: единица — это точка, пятерка — горизонтальная палочка. Четыре палочки — это двадцатка. Более крупных обозначений у них не было. Поэтому записывать большие числа было трудно. А Ннаке это было нужно. Даже, если маис в моих хранилищах мешками мерять — выходили приличные суммы. И я вспомнил школу: как учили нас записывать числа по разрядам: единицы, десятки, сотни. Как мы складывали и вычитали в столбик. Здесь ведь так же можно сделать, и точки с палочкой для этого вполне хватит. Даже значки новые не нужно выдумывать. Только разряды здесь нужны другие: первый — до двадцати, второй — до четырехсот, третий — до восьми тысяч. Пока этого предела хватало.

Ннака долго не мог въехать в принцип такой записи. Для удобства я нарисовал три квадратика. Показал, как первый заполняется точками, палочками. Потом, стер четыре палочки в крайнем квадратике, и поставил точку в соседнем.

— Точка здесь — это уже двадцать. Понял?

Мясо понял. После этого сразу пошло легче, пока мы не дошли понятия «нуля». В принципе, можно было просто оставлять пустой квадратик, но ведь рано или поздно от этих «костылей» придется отказаться, и чем-то нужно обозначать пустой разряд. Я выбрал косой крест — мол, ничего здесь нет.

Казалось, педагогические мучения мои кончились, но я показал горцу, как можно складывать и вычитать в столбик. Для моего казначея открылась новая вселенная! Он и в уме отлично считал, но его потряс сам принцип: что можно делать сложные вычисления чисто механически, не напрягая разум. Ннака теперь всё время что-нибудь складывал и вычитал. Непременно в столбик. Даже лучше меня. Потому что мне трудно было перестроить мозг на двадцатеричную систему. Я сначала перекладывал числа в привычный мне формат, а потом считал.

Тем не менее, оцколи всё еще советовался со мной: не совершил ли он ошибки.

Итак, Мясо уселся напротив, разложил свои бухгалтерские свитки и погрузился в подсчеты. Считал он на восковой табличке (ее тоже я ему посоветовал, чтобы не переводить писчий материал), а потом заносил цифры на кожу.

Я, наконец, взялся за кисть и начал тесты. Каждым вариантом чернил я рисовал всякие кружочки, палочки, завитушки, а потом смотрел: как ложится на бумагу, как высыхает, размазывается ли, плывет ли, теряет цвет. Чернилами на рыбьем клею даже писать было неудобно, они густели на глазах. Другие вели себя лучше, но…

Я вздрогнул от неожиданности: даже не заметил, как Ночка выбралась из своего угла. Подошла к столу и с любопытством смотрела на «императорские» каракули. Поймав мой взгляд, испугалась и отшагнула назад.

— Ну, чего? — буркнул я.

Девушка смущенно замахала головой: ничего, мол. Да только я всё равно уже отвлекся.

— Ну, говори уже.

— Твои рисунки… Вот слева — это как орнамент. Красиво. А справа что?

Справа я обычными прописными словами помечал качества чернил.

— Это слова.

— Слова? — девушка в изумлении коснулась губ. — Слова же не видно. Как ты смог их нарисовать?

— Володыко тот еще колдун! — хихикнул Ннака. — Он давно так делает, я подметил.

Подметил он. Четно говоря, я особо и не скрывал свое умение писать, полагая, что четлане всё равно не поймут, что я делаю. Но вот не подумал я о том, что понять они могут по-своему.

— А что такое слова, Ночка? — прищурился я.

Девушка открыла рот. Закрыла. Захлопала ресницами.

— Как это: что такое слова? Словами мы называем вещи. Людей. Зверей.

— Это понятно. Но само по себе слово — это что такое? Любое слово.

Теперь уже оба моих собеседника хлопают челюстями. Странные вопросы задаешь, владыка.

— Ну, что вы делаете, когда… создаете слово?

— Открываю рот… — неуверенно начала Ийохали.

— Выдыхаю, — подхватил Ннака, глядя куда-то внутрь себя и впервые задумываясь: а что же он делает, когда говорит. — Шевелю языком. Зубами.

— Зубами шевелишь?! — засмеялся я. — Ну, хорошо. Всё верно сказали. Теперь закончите: что получается, когда открываешь рот, выдыхаешь, шевелишь всем подряд?

— Звуки! — выпалила Ночка и зарделась от удовольствия; даже на смуглых щеках румянец стал заметен.

— В точку! Слова — это звуки. Звуки в определенном порядке. Вот я звуки и рисую.

— Звуки? — оторопела девушка.

Понятно: мы вышли на второй круг. Ибо звуки зарисовать столь же немыслимо, как и слова.

— Да это же просто! Вот смотри, Ночка, есть звук «О». Как бы ты его нарисовала? — и пододвинул к ней чистый лист бумаги и запасную кисточку.

Девушка, которая ужесела за стол, с испугом взглянула на бумагу. Задумалась.

— О… Ооооо, — протянула она.

Ни на что не похож звук «О». Как его нарисовать? Ийохали потянулась к кисти, но отдернула руку. Снова заокала. Подперла щеку рукой, оперлась на стол. Задумалась, периодически запуская в пространство «пароходный гудок». А потом коснулась свободной рукой губ. Замерла. Обвела пальцем их линию… и, схватив кисть в левую руку (я же так писал), нарисовала большой кривоватый круг.

— О! — показала она нам свое решение.

— Тогда звук «А»! — радостно подтолкнул я Ночку к дальнейшим открытиям.

— Ааааа! — протянула Ийохали, уже осознанно изучая положение губ, и, недолго думая, вывела рядом вытянутый вверх овал.

В течение минуты появились «И» — овал, вытянутый в горизонтали, «Э» — такой же овал с поперечно палочкой — торчащим языком, «У» — очень маленький кружок с точкой.

— «Ю»! — не унимался я.

— Разве это не то же самое, что и «У»? — удивилась Ночка.

Вот те раз! Я и не задумывался. Привык с детства, что в букваре есть страничка с юлой и буквой «Ю». А ведь у всяких англичан, немцев и прочих нет такой буквы. И звук такой отдельный они не различают. По сути, «Ю» — это «ЙУ». Мы обсудили с Ийохали и Мясом, что звуки похожие, но отличаются каким-то придыханием, делающим звук сильнее. Девушка смело вывела еще одну «У», а снизу подрисовала черточку. Таким же макаром, у нас появились «Ё», «Е» и «Я».

— Ну, хорошо, — начал я, приуготовляя Ночке задачу со звездочкой. — А есть еще и другие звуки. Например, «Р». Как его нарисовать?

И снова — долгая пауза. Да, девонька, это тебе не гласные выдумывать! Да и все формы губ уже заняты. Не треугольник же теперь рисовать!

Однако, девушка раззадорилась не на шутку. Три раза вздымала она кисть и не решалась опустить. Но потом, наконец, вывела и смущенно пододвинула лист ко мне. На бумаге появился еще один круг — почти квадрат со скругленными углами, а внутри него четыре сходящихся треугольника.

— Что это? — не понял я.

— Это пасть ягуара с клыками. Он говорит: рррррр! — улыбнулась Ночка.

Ах, вот такими ассоциациям мы теперь пользуемся! Я хмыкнул: выходило неплохо и смотрелось довольно стильно. Не мытьем, так катаньем мы разобрали еще три-четыре звука. Правда, от кружков все-таки пришлось отказаться. Больше всего меня поразила буква «С» в исполнении «прынцессы». Она, разумеется, услышала в звуке шипение змеи, нарисовала извивающееся тело пресмыкающегося — и передо мной появилась практически латинская «S». Вот те на!

Однако, дальнейшие упражнения прервал горец.

— Глупости енто! — махнул он рукой. — Так ведь всё не заупомнишь. Этих звуков — множество!

— Думаешь? — усмехнулся я.

— Конечно! Мы жеж постоянно какие-то звуки звУчим! Их может быть все восемь тысяч! И в кажном слове — по многу звуков. Зачем их все рисовать, когда можно одним знаком! — и Ннака гордо показал нам свою бухгалтерскую кожу.

— Вотож! Надо мне зарисоватьмешок с маисом — я рисую мешок! И всё жеж распонятно, володыко! — улыбнулся своим жабьим ртом горец.

Ну, давай поиграем! Конечно, можно сразу перевести предмет спора на абстрактные понятия, но я решил загнать своего казначея в угол постепенно.

— А как понять, с маисом этот мешок или с фасолью?

— Також… Ну… А! Пририсую рядом с мешком початок — значить, мешок с маисом. А туточь — стручок! Стало быть — фасоль! А?! Съел, володыко? — вконец охамел раззадорившийся горец.

— А вот головы воска как нарисуешь?

— Проще простоватого! Голова — шар. Рисуем кружочек — на те голову воска!

— А чем она от головы соли отличается? — расставленная мной ловушка захлопнулась!

— Чем-чем… — Ннака запыхтел недовольно. — Нутко… А пчелку в круге нарисую — значить воск!

— А соль как распознать тогда?

— А раз пчелки нет — то тож соль и есть! — уже заорал на меня побагровевший казначей.

Я расхохотался.

— Молодец, Ннака! Уел владыку!

Конечно, я не китаец. Конечно, мне буквы Ночки кажутся более перспективным письмом, нежели пиктограммы-иероглифы Мяса. Но надо поощрить обоих. Я ведь не раз задумывался над тем, как ввести письменность среди четлан. Потому что жизнь усложнялась ежедневно. И я не мог за всем уследить. Приходилось детально инструктировать каждого исполнителя, а потом проверять: всё ли сделали? А ведь было еще Крыло, где у меня были свои «проекты». Посылал гонцов, которые заучивали приказы слово в слово (хорошо еще, что у дикарей память отличная), а потом передавали отчеты, как могли. Поломанный телефон. Насколько проще было бы с письменностью! Тем более, бумага есть, тушь тоже… почти есть.

И у меня есть готовая письменность — моя родная кириллица. Но подойдет ли она под язык четлан? И вообще! Воспримут ли эти варвары принцип фонетической записи? Я очень сомневался. До сегодняшнего дня. Ночка открыла такую возможность. Правда, Ннака тут же предложил другую.

«Пусть попытаются реализовать обе, — решил я. — Та, что приживется — и будет четланской письменностью. По законам естественного отбора. А я уж подстроюсь».

Потому велел Ннаке выделить девушке несколько писчих кож, чтобы она искала звуки и придумывала, как их «зарисовать». А самому казначею велел на отдельном лоскуте записывать свои знаки. Рано или поздно оцколи упрется в потребность записать абстрактные понятия — посмотрим, как он выкрутится.

— А теперь оба — отстали от меня! — грозно свел я брови. — Мне свое дело доделать надо.

Доделал я его быстро, а вот решение так и не принял. Тушь на рыбьем клее была послана отдыхать. Масляная краска показала себя лучше с высокой концентрацией сажи, а на древесном соке — наоборот, разведенная. Первая хорошо впитывалась в бумагу и не отшелушивалась, а вторая была сочнее и лучше держала форму, не растекалась.

«Черт его знает, что лучше! — мучился я. — Может, завтра три ингредиента смешать?»

Правда, ингредиентов не было, всё ушло на опытные образцы. Надо будет завтра заказать Ночке еще сажи, а Сыну Обезьяны — клейкого сока.

Я отложил тестовый листок бумаги и придвинул к себе другой. Хаотично исписанный и нещадно исчерканный. Главная моя головная боль. Уникальный, мать его, товар! Уже не раз я его забрасывал в дальний угол своей спальни, но доставал снова и снова.

Вот и сейчас. Кажется, меня ждал редкий спокойный вечер, так отчего бы его не убить очередными бесплодными поисками «святого грааля».

Редкий — потому что в последнее время несносный «прынц» стал лишать меня покоя. Шикальиеци загорелся. Новым статусом, новым делом. Тем более, что у него сносно получалось. Внезапный успех, возможность командовать людьми разгорячили юную кровь. Жажда поднять свою значимость распространилась и на его работу. Кровавая Чаша проникся убеждением, что он делает самое важное в Излучном дело. А потому всё, что важно для него — важно для всех. И, поскольку он жил неподалеку от меня, то имел возможность капать мне на мозги чаще, чем прочие «бригадиры». Чем и пользовался с извращённым удовольствием. Он требовал людей, требовал ресурсов… просто требовал к себе внимания. И постоянно стремился тыкнуть меня носом в мои, якобы, недоработки. Я поначалу совершил ошибку: обрадовался его увлеченности, решил поддержать. Даже дал «прынцу» вторую пятерку проданных, сняв их с других работ. Выделил ему «бюджет» — недельную норму маиса, на которую он сам обеспечивал работников питанием, а на излишки мог нанимать местных для своих работ. Шикальиеци начал морить своих людей голодом, но нанял еще целую ораву безродов и Колибри — работа поперла! И всё равно мой рьяный аманат выедал мне мозг новыми и новыми просьбами.

А сегодня его нет. Стражи сообщили, что на радостях от новой жизни, Шикальиеци себе даже подружку завел — в южных безродских трущобах. И некоторые вечера проводил там. Видимо, зов мудей потянул его туда и сегодня.

Подарив мне тихий вечер. А значит — «уникальный товар»…

Минут пять я тупо пялился на листок бумаги. Затем бросил уголек, сжал левой рукой свою подвеску с золотым змеем и маленькой черной соловушкой.

«Помоги!»

«Говно-вопрос! — по-хабальски беспардонно ответил на молитву мой непутевый персональный бог. — Об чем, сиротинушка плачешь?»

Я проигнорировал хамство. Что тут поделаешь: какая паства, такой и бог. Объяснил Желтому Червяку суть проблемы. Набросал уже рожденные варианты. Посетовал, что не придумал ничего лучше тонкостенной керамики на гончарном круге… которую еще нужно научиться делать.

«И впрямь негусто… Может, тебе обратиться к опыту твоих земляков?»

«Это каких таких?»

«Ну, ясно каких: конквистадоров, землепроходцев, трапперов, джентльменов в пробковых шлемах, — язвил Золотой Змей. — Что вы там беднягам дикарям впаривали?»

Я задумался.

«По традиции считается, что всякую фигню, — приготовился загибать пальцы. — Русские сибирякам за шкурки ножи предлагали, водочкой спаивали. От англичан мне только одеяла с оспой запомнились. Испанцы… Ну, тоже бубуйня: зеркальца, бусики».

«И что? Всё не то?»

«Ну… да. За железные ножи я сам мать родную продам… Местную, конечно. Водку сделать не смогу, не знаю, как змеевик соорудить из имеющихся ресурсов. К тому же, я заметил, что народы здесь не особо пьющие и даже осуждающие пьянство. Прогореть можно! Одеяла — ну, а что с ними делать по такой жаре? Да и шерсти у меня нет. Зеркала — опять же, понятия не имею, как их сделать. Бусы…».

Моя левая рука, ушедшая в очередной вальяжный жест отрицания, застыла на месте. Я три глубоких вдоха пялился на стену своей спальни, а потом потрясенно выдохнул:

— Твою ж мать… Стекло!

— Сова, открывай! Медведь пришел!

Только редкие стражи — единственные, кто не спал в Аграбе в этот предрассветный час — с недоумением смотрели, как владыка, ни свет, ни заря, долбится в хлипкие воротца КБ и орет на непонятном.

Весь мир блаженно дрых, а я не мог. Мне кажется, я за всю ночь глаз не сомкнул — так взволновала меня идея стекла. Вот он — уникальный товар! Который можно использовать по всякому. И я точно знал, что стекло делают из песка. А уж этого сырья всюду завались! Правда, знал я только это (ну, еще по телевизору видел, как стеклодувы дули в специальные трубки и выдували бутылки). Но детали после!

Заспанный и перепуганный Луч Света, наконец, открыл двери. Он даже не успел спросить «что случилось?», как я ворвался на подворье моих «инженерных гениев» и огорошил его вопросом:

— Что будет, если нагреть песок?

— Ну… Горячий песок, — пожал плечами Циль Наукаль.

— А если сильно-сильно нагреть? Он во что-нибудь превратится?

Четланин непонимающе смотрел на меня. Значит, я был прав: местные не знают этого секрета.

— Буди свою команду! Бросайте все дела — у нас новая задача.

Когда троица собралась, я поведал им о великой тайне: раскаленный песок должен превратиться в жижу, которая потом застывает и превращается в блестящий камень. И этому камню при желании можно придать любую форму.

— И мы должны выяснить, как это делается.

А дальше начался ад. Я просто не представлял, с какими столкнусь трудностями. Если б знал — может быть, и не брался за это дело. Первый день был посвящен сбору сырья. Я забрал у Ннаки несколько проданных, и мы отправились за песком. Циль Наукаль спросил у меня, какой именно нужен песок, и я не нашел, что ему ответить. Поэтому каждый член КБ с подопечными пошел за «своим» песком: на галечный берег Великой; к низовью ручья, где накапливался белый чистый песочек; к месторождению глины, где тоже был свой бурый песок. Через несколько часов принесли каждого по паре мешков.

— Надо просеять, чтобы чистый продукт был, — дал я простой приказ, который тут же озадачил моих «инженеров».

Начали изобретать сито: взяли куски ткани, выдернули каждую вторую ниточку, собрали рамы, натянули. Солнце уже начало валиться к закату, а до экспериментов было чуть ближе, чем до моей однушки на улице Колычева. Начали просеивать: у шестерых человек на это ушла еще пара часов, и я понял, что сегодня мы до печи не доберемся.

— Найдите небольшие горшочки для плавки, продолжим завтра с утра.

А с утра у нас ничего не вышло, так как большие печи остывали со свежей партией кирпичей. Я отправил мастеров делать новые запасы песка, а сам вернулся к повседневным делам. Но в голове было только это долбанное стекло! Едва дождавшись следующего отжига, мы напихали в три горшка разные сорта песка и пошли к печам. Кирпичи лежали в закрытой верхней камере, мы же положили наши заготовки в нижнюю часть, к дровам.

Жарило прилично, мне казалось, что я расплавлюсь сам, но через час в горшках по-прежнему лежал песок. Очень горячий песок.

— Еще подождем! — твердо сказал я.

Но еще через час (и еще через час) ситуация в импровизированных тиглях не изменилась.

— Надо отдельную печь, — покачал головой Луч Света. — Здесь слишком большое пространство, а нам нужна маленькая камера, чтобы жар не расходился.

Я стал выпытывать, какую он хочет печь. «Главный конструктор» предложил реквизировать кухонную печь — эдакий глиняный купол с дыркой сбоку. И тут я вспомнил детство: бабушкин дом в деревне, завывание ветра в печной трубе.

— Нужна печь с трубой! Чтобы тяга была.

Печных труб четлане не знали, ибо готовили в печах, стоящих на улице. Трубы им просто не были нужны. Я, как смог, объяснил устройство, сказал, что, чем длиннее труба, тем сильнее втягивается воздух, тем жарче горит. «Инженеры» кивнули. Я тут же реквизировал полсотни кирпичей из свежей партии, вызвав бурю негодования у всех строителей Аграбы. Печь мы решили возвести прямо во дворе КБ. Остаток дня команда Луча копала глину, готовила раствор, а уже следующим утром начала возводить печь. Под моим бдительным надзором. Не мудрствуя лукаво, построили сужающуюся колонну высотой мне до бровей. Теперь оставалось ждать, пока печь просохнет.

Еще через три дня Циль Наукаль позвал меня на испытания.

— Печь протопили, вроде бы готова к работе. С трубой дрова, конечно, прогорают моментально! — добавил он.

Когда я пришел, помощники Луча уже устроили в печи настоящее пекло. При мне сунули заветные горшочки внутрь — и мы стали ждать, периодически подкладывая дрова.

— Есть еще один способ сделать пожарче, — обратился ко мне старший КБшник и достал заготовленные полые тростинки.

— Что это?

— Такими трубками пользуются в Жарких Землях, — пояснил Циль Наукаль и кивнул помощникам.

Те взяли «инструменты» и встали по бокам от печи. Нижние концы трубок, которые были обмазаны глиной, парни засунули в самую печь, к противоположным концам прильнули губами и принялись дуть. От каждого их выдоха черное нутро печи становилось красным, а из трубы вылетал сноп искр. Я смотрел на них, и меня озарило:

— Ну, конечно! Нам нужны меха!

— Что?

Я снова начал чертить (прямо на земле) очередную вундервафлю, воспоминание о которой всплыло в моей голове. Ведь сколько раз видел в кино (и не только): у каждой кузницы рядом с горном были огромные меха, которые загоняли потоки воздуха для увеличения температуры.

«Инженеры» засыпали меня вопросами о том, как меха устроены, как работают. Я объяснял, как мог.

— Ну, вот сжали мы мех, выпустил он ветер в печь, — чесал голову Циль Наукаль. — А как обратно в него воздух попадет?

— Ну вот тут будут ручки, — объяснял я. — Сжимаешь их — воздух выходит, разжимаешь — входит.

— Это я понимаю. А как он входит? Через это же отверстие? Из печи?

— Нет, — озадачился я. — Так он входить не должен.

Мы пять минут ломали голову над новым вопросом. Понятно, что должна быть другая дырка, где-нибудьсзади. Но как сделать так, чтобы воздух через него входил, но не выходил?

— Клапан, — наконец, дошло до меня. — Надо сделать клапан. К этой дырке изнутри прикрепим лоскут кожи. Когда вы будете растягивать мех, клапан отодвинется и впустит воздух. А когда станете сжимать — воздух изнутри прижмет кожу к отверстию и закроет его.

— Как это: воздух прижмет? — в голос изумились индейцы, которым было невдомек, что воздух это не пустота, и он тоже имеет объем, вес и плотность.

— Просто давайте сделаем, я потом объясню.

Маленькую модель в две ладони, правда, пока без сопла, мы собрали в этот же день. В закромах КБ имелась нужная древесина и пара мелких шкурок. Проверили работу клапана — к изумлению четлан, тот работал именно так, как я предсказал. Они выжидающе смотрели на меня, но я понимал, что к лекции по основам физики и химии еще не готов. Пусть пока всё сваливают на чудеса от Желтого Червяка.

Уже вечером я отправился искать Ннаку, ибо у меня были новые заказы: кожа, дерево, смола. Следующий день я опять провел в ожидании: «инженеры» собирали меха. Делал какие-то дела, принимал какие-то решения, а сам только и поглядывал на дверь, ожидая, когда же в нее просунется чумазая рожа Луча Света и позовет.

Наконец, позвал.

Когда я подошел к печи, эксперимент набирал обороты. Горшки с песком стояли в печи, один из подручных Циля качал меха, второй — подкладывал дрова, которые прогорали махом. Печь ревела и гудела — такую тягу смогли задать мои ребята! Я присел в отдалении (жар от печи шел страшный!) и начал ждать. Ну, уж сейчас-то должно получиться! Теперь-то что может пойти не так?

Звонкое «щелк!» перекрыло даже рев пламени.

— Что там?

— Горшок лопнул, — глухо отозвался один из «инженеров».

Я подошел поближе. Центральный сосуд раскололся по косой, часть стенки просто отвалилась. Да елки зеленые! Самое обидное, что песок, находившийся внутри, даже не рассыпался! Он уже слипся в рыхлый комок. То есть, какая-то реакция уже началась — и на тебе!

Соседние горшки от жара даже слегка покраснели. Видимо, тоже находились на пределе… Второй горшок треснул еще громче, даже осколки прыснули. Где-то через полчаса за собратьями устремился и третий сосуд.

Хотелось топать ногами и громко материться. Я сжал кулаки, встал и по возможности спокойно распорядился:

— Возьмите у Ннаки еще горшков. Пробуйте дальше. Если что-то получится — сообщите мне.

Моему разочарованию не было предела. Я ушел домой, заставил себя сосредоточиться на других делах. Но обида сквозила в каждом моем слове, в каждом жесте. Казалось бы, что еще проще: наплавить из песка стекло! Хоть какое-нибудь! Мутное, кривое — но сам материал уже стал бы прорывом! Неужели и это тоже отправится в долгострой? Как луки, как тапиры… Я не могу решить такие простые задачи, а ведь в голове хранились и более амбициозные планы. Например, металлургия. Я понятия не имел, как подступиться к этой задаче, но понимал, что без железных орудий обречен оставаться в дремучем каменном веке, лишенный массы возможностей.

…На этот раз Луча Света не было целых четыре дня. Но все-таки Желтый Червяк (или кто там на самом деле) услышал мои молитвы. Главный конструктор встретил меня перед домом и позвал в КБ. На этот раз я не прочитал на лице радость успеха, но все-таки зачем-то меня позвали!

— Кучу посуды перебили, — вздыхал Циль Наукаль. — В тот день и на следующий. Вредный Ннака запретил нам выдавать горшки. Тогда Мокрый Камень решил выточить каменную чашу, он в этом ремесле силен. А Резвый Мальчик говорит: давай сами налепим посуду. Правда, глины у нас совсем мало осталось. Я тогда взял все черепки, истолок их в ступе в порошок, мы его с глиной смешали и сделали особые горшочки: стенки ровные, толстые, да с ручками маленькими, за которые их подцепить можно. Нам их сразу с кирпичами обожгли. Утром сегодня мы их забрали… — Луч Света замолчал.

— Ну, и? — не выдержал я.

— Идем, посмотришь, владыка.

На подворье КБ творились адские дела: печь ревела, пуская искры из трубы, «инженеры» по очереди мяли меха, обливаясь потом. В «жерле вулкана» стоял только один сосуд, совсем непохожий на горшок. Это был почти ровный цилиндр с толстыми стенками. Видимо, «жарили» его уже долго, керамика изнутри отливала красным.

— Постой-ка! — Циль Наукаль положил руку на плечо помощника, наяривающего мехами.

Когда тот оттащил сопло от печи, главный конструктор взял две палочки, подцепил цилиндр под торчащие ручки-ушки и вытащил наружу. Поставил передо мной.

— Смотри, владыка.

Я склонился. В тигле (именно так и стоило называть этот сосуд) не было песка. Мне показалось, что у меня сердце остановилось: внутри матовым желто-красным светом сияло нечто… Нечто цельное, единое — и раскаленное докрасна!

— Это то, что ты хотел получить? — осторожно спросил меня четланин.

— Не знаю, — я боялся сказать вслух, чтобы не спугнуть удачу. — Но… но оно должно быть жидким. Хотя бы, мягким. Наклони тигель.

— Что наклонить?

— Свой сосуд.

Луч Света снова подцепил тигель палками и наклонил. Я ожидал, что нечто желто-красное начнет медленно вытекать, однако, его поверхность даже не пошевелилась.

— Ничего не понимаю, — душа слезы разочарования, выдохнул я. — Оно должно течь!

Циль Наукаль вообще перевернул тигель дном вверх, поставил на землю и постучал палкой сверху. Никакого результата.

— Надо подождать, пока остынет. Станет меньше объемом и вывалится.

— Водой, может, полить?

— Тогда точно лопнет.

И мы ждали. Сидели почти два часа, когда же тигель основательно остынет со всем своим содержимым. Главный конструктор, наконец, не выдержал и начал стучать по донышку, пока там внутри что-то не бумкнуло. Как неуверенный наперсточник, Луч Света приподнял сосуд.

Под ним лежал камень. Мутно-непонятного цвета, без малейшего блеска.

Это и есть стекло?!

Я потыкал камень палочкой. Без сомнения, твердый. Средней тяжелости. И совсем непохож на вещь, которую торговцы всех окрестных земель примутся скупать за любые богатства.

— Пробуйте еще, Циль. Может быть, песок не тот. Может быть, еще дольше надо плавить. Но этот камень должен стать жидким.

Развернулся и ушел. Уже давно меня так часто не обламывала жизнь. Сильнее — да (ведь я же оказался здесь), но так часто — никогда. Только поверишь в успех — и снова неудача. Уже столько усилий, столько идей было вброшено в этот проект… А мы, возможно, просто не знаем о какой-то краеугольной мелочи — и обречены на неудачу.

Дни текли дальше. Они были полны событиями: в Аграбе достроили стену и начали рушить последний оставшийся скальный пандус. Теперь в мою цитадель можно попасть только по приставным лестницам через три незаделанных проема. «Прынц» получил новую рабочую силу и завершил расчистку северного берега ручья. Его люди завершали засыпку ям, а Кровавая Чаша уже сам просил доверить ему строительство «торгового центра».

Всё это было здорово, но я каждый раз косился на подворье КБ, когда проходил мимо.

Потом я вообще уехал в Крыло — там проходил запланированный съезд. Съезд всех имачат Серой Воды. Я уже давно попросил Кочи разослать гонцов по всем селениям, чтобы собрались на новую луну во дворце. И сам подъехал. Давно было пора поставить свои владения на учет. В Крыле я побеседовал с каждым вождем, узнал, где какое селение находится, сколько в каждом родов, сколько людей, чем конкретно богаты те или иные роды. Даже небольшую карту-схему составил.

А потом, на общем совете объявил, что на будущий год сокращаю для всех подати вдвое. Выслушав крики радости и благодарности, добавил, что на «вырученные средства» каждое селение должно сформировать двадцатку хорошо вооруженных воинов. Которые должны оберегать покой селения, а по приказу владыки — явиться, куда скажут. Имачаты задумались и согласились. Реальное снижение податей показалось им полезнее.

Когда я вернулся домой (удивительно, но меньше чем за два месяца ситуация радикально изменилась: теперь моим домом мне казалась Аграба, а не сонное Крыло), то ко мне очередь выстроилась. Все с жалобами, просьбами, предложениями. И в этой очереди я приметил главу моего КБ.

— Циль! — выхватил я его, с надеждой глядя в глаза. — Ты пришел из-за стекла?

— Приходи к нам, владыка, — улыбнулся Луч Света. — Не сейчас, а когда со всеми делами покончишь. Не спеши! Пообедай — и приходи.

— Да скажи же мне! — встряхнул я интригана. — Получилось.

— Сам не знаю. Приходи.

И снова всё во мне бурлило и кипело, не было никаких сил заниматься обычными делами. Всё равно почти два часа пришлось потратить на текучку, а затем я повесил на двери табличку «Ушел на обед» и рванул в КБ.

Циль сидел у стены за низеньким столиком. Печь вдалеке свистела и гудела, но он не повел меня к ней, а пригласил сесть рядом. В руках он держал выплавленную из песка каменюку.

— Такой камень интересный оказался, владыка. Мы еще пять-шесть штук выплавили. Удивительно легко колется, — он вдруг взялся за булыжник с двух сторон и разделил на части. — Края выходят гладкие, блестящие, грани острые. Весьма похоже на камень крови земли. Только не такой прочный. Кожу, мясо им еще можно резать, а вот уже дерево — нет. А еще, если взять его горячим и полить водой, то он потом в мелкое крошево рассыпается от малейшего удара. Мокрый Камень взялся осколки полировать, оказалось, что те легко принимает нужную форму. Правда становится весь такой шершавый, мутный…

— Ты главное скажи! — еле сдерживался я.

— Сейчас. Помнишь, владыка, как я сделал… тигель? Раскрошил черепки. Мы с твоим камнем всё перепробовали… И вот решил я: а почему бы и нет? Истолок три новых камня в порошок, и этот порошок засыпал в сосуд, да в печь сунул.

— И?!

— Пошли! Наверное, уже готово.

И он повел меня к печи. Взял палки-щипцы, уверенным движением вынул тигель из огня и наклонил. Я боялся, я страшно боялся сглазить, спугнуть надеждой… но это чертово желто-багровое нечто в глубине тигля шевельнулось и поползло! Как маленький язык лавы, как горячая карамель, тестообразная смесь сместилась вниз, свесилась с ободка тигля и вытянулась в длинную каплю. Только так и не капнула. Застыла.

Но это было стекло! Мутное, непрозрачное, но стекло!

Зал заседаний был сегодня полупустой, ибо разговор предстоял специфический. Передо мной за столом сидели Ннака, Циль Наукаль, Шикальиеци, еще пара «бригадиров» ударной стройки, пара уважаемых излучинских мастеров (с которыми я плотно сотрудничал). Позвал также Сына Обезьяны, надеясь на его нестандартные предложения.

Вот этой командой нам и предстояло разработать «бизнес-план» нашего рынка. Уже в деталях, с расходами и доходами, прайсами, штатными списками и даже рекламой. При том, что сам рынок еще был далек до завершения. «Прынц» ударными темпами расчистил северный берег ручья до самой реки, его выровняли и укрепили. В ближайшие дни почти все имеющиеся у меня силы будут брошены на строительство биваков, торговых прилавков, «таверны» и гостиницы. Последнюю я хотел построить в два этажа — гулять так гулять! Все локации были уже определены на местах, даже линии прочертили: что и как строить будем. Однако, пока эти замки более чем воздушные. Но!

Но решать вопрос монетизации моих фантазий стоит заранее. Потому что недавно у меня произошел весьма невеселый разговор с Мясом.

— Володыко, — хмуро начал горец. — Казна совсем пуста.

Мой помощник всегда был прижимист. К богатствам владыки относился, как к своим (а кое-что на самом деле своим делал), любые траты воспринимал, как личное оскорбление. Полуобритый «домовенок Кузя» вечно ворчал, что тратим богатства «на что ни попадя». Я уже привык и относился к этому, как к внезапному дождю: ничего тут не поделаешь. Однако, на сей раз Ннака говорил очень тихо и спокойно. Что и насторожило.

— Как совсем пуста?

— Ну-тко, не совсем, конечно. Продуктов еще много, хотя, воины твои жрут кажный в три горла. А вот прочего — ну совсем мало!

Оцколи помолчал, подбирая слова.

— Когда мы твои богатства из Крыла перевезли, я всё посложил — и аж сердце зашлось! Как много-то всего! Но тут такие расходы начались… Казна пустеет на глазах. Перья, ткани, камни, прочие украшения — всё это уходит на оплату. Камень крови земли тоже не задерживается — весь уходит на снаряжение воинов. Единственное, чего не убавилось — медь и какашут. И то — ты ж сам запретил траты эти. Володыко, мы також до весны с одним маисом останемся.

Горец вздохнул и ушел по своим делам. Оставив меня перед фактом: я сильно увлекся. С чего-то ресурсы показались мне неисчерпаемыми. Для решения любой задачи я привык просто давать приказ: Ннака, заплати! Даже не пытался просчитывать экономическую целесообразность своих действий. А ведь кому это делать, как не мне!

Нет, пора за дело браться всерьез. Если уж я вбухиваю в «рынок товаров и услуг» огромные средства, нужно просчитать и прибыли. Причем, надо сделать так, чтобы львиная их часть шла именно в мой карман. В казну, то есть.

Начали с торговых прилавков, тем более, что они первые и будут встречать гостей. Мы решили пока построить десять точек, расположенные в два ряда. Они образуют улочку, которая поведет гостей к прочим удовольствиям.

— Самую первую отдадим смотрителю рынка, — начал я. — Он будет собирать плату за пользование прилавком. Сколько, на ваш взгляд, стоит брать платы за один день?

Универсального эквивалента не было, поэтому мои советники прикинули расценки сразу на несколько видов товаров. В итоге суточная аренда прилавка торговцам обойдется в 40 зерен какао или четверть головы соли, большой горшок маиса, пять локтей агавового или два локтя хлопкового полотна.

— А как торговец потом подтвердит, что он купил себе место? — спросил Сын Обезьяны.

— А смотритель на что? — удивился я.

— Смотритель — всего лишь человек, — пожал плечами поклонник обезьян, не очень-то веривший в порядочность людей. — На такой доходной работе у него появится искушение взять плату дважды, например.

Неужели я принес в этот мир не только радости прогресса, но и коррупцию? Похоже, что так и есть, если четлане сами рассматривают подобные варианты.

— Я знаю! — поднялся Шикальиеци. — Смотритель должен выдавать купцам специальный знак на право торговли. По утрам выдавать, а по вечерам забирать. Так он не запутается. Знаки можно вырезать из камня…

— И освятить на алтаре! — влез в диалог Ннака.

Не то, чтобы оцколи был слишком набожным. Просто Ннака наверняка уже подумал, как знаки начнут утаивать или подделывать. С освященным «билетом» такое провернуть сложнее.

— А с местных тоже будут плату брать? — спросил кто-то из излучинцев.

Я задумался. Поддерживать местных производителей важно. Да и рынок надо заполнить, особенно, на первых порах. Но, с другой стороны, придут обычные крестьяне и завалят все прилавки банальной кукурузой. Какая мне от этого польза?

— Местные мастера могут торговать без платы, — наконец, объявил я решение. — Но только те, кто предложит добротные товары. Отбирать буду лично я. Местные смогут занимать не более пяти прилавков. И на первом из них всегда будут мои товары.

— Какие это? — загомонили советники.

И я кивнул Лучу Света, которому велел подготовить минипрезентацию. Мои инженеры уже вовсю экспериментировали над стеклом и подготовили небольшую линейку товаров. Во-первых, те самые пресловутые бусы (идею подсказал я, как обычно, не владея методой). «Инженеры» отрезали комочки тестообразного стекла от общей массы, обкатывали между двух досочек, а потом быстро протыкали костяной иглой.

Затем Циль Наукаль показал пару образцов «Великого Змея». Густое стекло растягивали, как карамель и наматывали на конус. Получалась декоративная поделка, которой, благодаря внешнему сходству со змеей, мы решили придать религиозный окрас. Будем продвигать культ с помощью бижутерии. «Змеи» были разного размера, в головы им мои мастера вдавливали камушки-глазки. Было бы еще стекло прозрачное — вообще шикарно смотрелось. В КБ придумали даже, как сделать посуду: выливали стеклянный расплав на глиняную болванку, тот медленно стекал по стенкам вниз, застывал — и получались сосуды. На узкой болванке — стакан, на широкой — миска. Верхнюю каёмку ровняли на точильном камне, и в итоге выходил пригодный для употребления сосуд. На некоторых «инженеры» даже успевали оттиснуть какой-никакой орнамент. А как посуда играла на свете! В КБ уже успели выяснить, что наиболее прозрачным стекло получается из песка в ручье, хотя, оно всё равно оставалось мутным и неоднородным.

— Ну как? — окинул я взглядом советников, многие из которых видели стекло впервые. — Сколько вы отдадите за такие товары.

— Что это за камень? Дайте посмотреть! — загалдели за столом.

Луч Света пустил свои изделия по рукам, предупредив, что они хрупкие. Кто-то тут же предлагал цену за ту или иную вещицу, все предложения Ннака тут же записывал в восковую табличку. Его лицо на глазах расцветало от удовольствия.

— Это стекло, — пояснил я собравшимся. — И пока оно будет продаваться только для приезжих. Более того, продавать я его буду только за ценные вещи: обсидиан, золото и медь, хлопок, бумагу. За привозные готовые изделия.

Вздох разочарования волной прокатился по небольшому залу.

— Большой человек, а почему ты хочешь продавать стек-ло на самом первом прилавке? — спросил вдруг Сын Обезьяны.

— Разве непонятно? — удивился я наивному вопросу. — Самое лучшее надо ставить вперед, чтобы привлечь внимание.

— Так. Конечно, если ты хочешь продать свои товары. Но мне показалось, что ты хочешь привлечь внимание проезжающих к своему рынку.

— Поясни.

— Все приезжие будут видеть… стек-ло. Удивляться. Радоваться. Они скупят твой удивительный камень. И не пойдут к другим прилавкам. Даже не посмотрят на товары других мастеров и торговцев.

Вот это да! Ведь в самую суть зрит обезьяний сын! Если у продавцов не будет прибыли, сама идея рынка провалится. Значит, надо ставить свой прилавок назад? Но тогда до него могут и не дойти. И я не получу прибыль, а приезжие не узнают о моем уникальном товаре.

— Я знаю, что делать, — улыбнулся казначей. — Володыко, надо просто поставить несколько вещиц из стек-ла — самых красивых — у смотрителя рынка. Если того спросят про дивный камень, тот скажет, что купить это можно за самым дальним прилавком. Люди пойдут туда, а заодно увидят все другие товары. И купят то, что им нужно.

— Отличная мысль!

— Погодите! — вдруг влез в беседу «прынц». — Мы не о том говорим. Почему люди, плывущие по реке, вообще должны остановиться возле рынка? Почему они должны платить за прилавок? Почему должны хотеть что-то купить? Пойми, Хуакумитла, ты нам уже целую луну рассказываешь про свои планы, но всё равно мы многого не понимаем, всё кажется… странным. А что могут знать чужие люди?

— Мы думали об этом, Кровавая Чаша, — буркнул Ннака. — У берега должен находиться специальный человек, который будет встречать проплывающих и объяснять им всё, что они могут сделать на рынке, в трактире и гостинице.

— А для того, чтобы люди приставали к берегу, на берегу что-то должно привлечь их внимание, — добавил я.

— И что это? — недоверчиво спросил Шикальиеци, ему было обидно, что на его вопрос уже заранее нашли ответ.

— Вот, — я вынул разрисованную доску.

На доске в углу сидел индеец со счастливым лицом. Вокруг него были разложены легкоузнаваемые вещи: украшения, наборы из перьев, кольца, колокольчики, початки маиса. В руке человек держал чашу с чем-то дымящимся и очевидно вкусным. А в противоположном верхнем углу причудливыми кольцами скрутился Золотой Змей Земли.

— Такое изображение мы разместим на берегу…

— Кто же его рассмотрит с реки! — фыркнул «прынц».

— Оно будет во много раз больше.

— Где вы такую огромную доску найдете? — вредный Носаченыш уперся рогом и не желал сдаваться.

— Это будет рама пять на пять шагов. Ее мы обтянем тканью, и на ткани нарисуем этого счастливого человека. Который пришел на рынок. Купил много товаров, посидел в таверне, вкусно пообедал — и благодарен за всё это Великому Змею!

Да, я решил сделать банальный рекламный баннер. Образец, по моему словесному описанию нарисовал местный резчик по камню. Не знаю, насколько понятен посыл картины, но даже сам по себе трехметровый баннер привлечет внимание проезжающих.

— И это еще не всё. На самом берегу мы устроим развлечения, которые заинтересуют чужих людей, — я снова кивнул Лучу Света.

Новая презентация. Циль Наукаль вынул из корзины пару моделек. Первая — банальные качели: рама с перекладиной и доска, подвешенная на двух петлях. Вторая — карусель. Я, как мог, объяснил принцип, а мой начальник КБ предложил изящное решение: вертикальный столб, наверху которого будет вырезан штырь. На оный будет насажено уже известно в КБ цельное колесо, а к колесу — подвязаны канаты с петлями-сидушками. Конечно, крутить такую карусель придется самим катающимся, но ведь другие способы здесь никому не известны.

Я долго думал, как приманить людей к берегу, и ничего лучше в голову не пришло. Из всех возможных развлечений (причем, заметных издалека), меня хватило лишь «качели-карусели». Но удивить могут и они. Возведение поручили Лучу Света и бригаде заслуженного строителя Кровавой Чаше. Ох, наплачется с ним мое КБ!

После короткого обсуждения мы решили, что трактир будем строить поэтапно. Первым делом кухня сразу с парой печей. Потом открытый зал, вроде веранды: глинобитный пол, легкий палисад вместо стен и пальмовая крыша. Я настоял, чтобы, как минимум, одно «едальное место» было сделано по новой моде, которую я насаждал: с высоким столом и стульями. По счастью, один мастер, выполнявший мой личный заказ, уже знал, как это делать.

В последнюю очередь к трактиру пристроят полностью закрытый зал. Там я собирался в будущем даже живую музыку организовать. Буду приезжих звезд приглашать… Группу Arvicola vulgaris, будь она неладна!

Новый спор разгорелся, когда начали обсуждать штат трактира. Мне показалось, что управляющий, два повара и три официантки/уборщицы — отличный вариант. Но в разговор влез Ннака.

— Всем им кто станет платить?

— Мы с тобой, — с улыбкой ответил я, намекая на казну. — А управляющему достанется доля с прибыли трактира.

— Не будет прибылей, володыко. Ежли они кажный день будут варить гору еды, а народу в трактире не будет, то о каких прибылях речь можно вести?

— Местные могут заходить…

— Зачем это им? Еда, чай, не бесплатная. Лучше уж дома поесть.

Тут горец прав. Культуру хождения по барам/пабам здесь еще нужно будет формировать. Пока любой нормальный четланин предпочтет поесть дома, а не в чужом месте. Да еще и за плату.

— Ну, можно готовить только тогда, когда будут посетители.

— Во-во! Шесть человек сидят на задах, ничего не делают, а я им плати!

Меня слегка кольнуло это «я», но, в принципе, Мясо прав: неэффективная модель выстраивалась.

— Давай так: повара готовят, но, если посетителей нет или мало, то вечером еду будут уносить в Аграбу. Для дворца, для воинств.

— Тогда зачем нам в Аграбе своя кухня? — продолжал бухтеть Ннака.

В итоге нашли компромиссный вариант: пока сокращаем штат таверны до трех человек, которые будут готовить определенную нормы еды ежедневно. Либо проедят на месте, либо увезут в Аграбу. Ну, а, если вдруг в таверне будет аншлаг — то на помощь трактиру будут приданы повара из центральной кухни.

Меня долго мучил вопрос о том, когда «открывать» предприятие. Конечно, хотелось сделать уже совсем всё, чтобы смотрелось прям «вау!» Но, с другой стороны, церемонии открытия с перерезанием ленточки тоже не выйдет. Здесь нет толп, которые можно согнать в одно место и зараз всё показать. Вернее, излучинцев согнать можно, но зачем? Всё же делается для приезжих. А те бывают у нас не так часто. Так что «открываться» надо сразу, как заработают самые первые объекты. Кто-то увидит — другим расскажет. Те пресловутые «другие» приедут посмотреть, а у нас еще что-то новое появится. А, значит, и первым будет что посмотреть — надо опять ехать в Излучное.

Первым делом решено было строить качели-карусели. Вторая группа начнет возводить прилавки.

— Ннака, за них отвечаешь ты, я тебе уже показывал, что мне нужно. За сколько управишься?

— Если всех пленников дашь на это, то при хорошей погоде за пять дней управлюсь.

— Ну, сейчас зима — время сухое.

— Я за четыре свою часть построю! — гордо выкрикнул Шикальиеци.

Не мог «прынц» не выпендриться. Хотя… идея с «соцсоревнованиями» мне понравилась! Надо подумать на досуге, как ее применить с выгодой.

— Людей для работы набираем уже сейчас. Чтобы в любой момент могли приступить.

— У меня есть пара смышленных безродов, чтобы стать смотрителями: на прилавках и в таверне, — кивнул Ннака.

— Нет, у меня для этого имеются другие люди.

На самом деле, не было у меня людей. Просто аппетиты ушлого горца надо сдерживать. Давать ему руки такие хлебные места я не собирался. Почти бесконтрольные управляющие, преданные Мяс, у однозначно начнут проносить доходы мимо казны. Нет, конечно, оцколи оказался одним из самых полезных людей в моем окружении. Но он всё больше «увлекался» на новой должности. Недавно я узнал, что горец столковался с генералом Глыбой и «отжал» себе половину усадьбы Носача. Когда я окончательно переехал оттуда в Аграбу, то в усадьбе стала жить дежурная двадцатка золотых, что патрулирует Излучное. Им, конечно, столько места не требовалось, и Ннака сумел уговорить Прекрасную Слезу выделить ему часть дома и хозяйственные постройки. Теперь там был уже целый склад. Не казенный, а личный склад горца! Какие-то неизвестно откуда взявшиеся его люди, что-то приносили, уносили. Ннака уже начал ссужать товары местным, утятник Носача снова наполнился живностью.

Нет, я уверен, что внаглую Мясо казну не обворовывает. Хотя бы, потому что я регулярно проверяю «гросбух» и периодически устраиваю ревизии в самих хранилищах. Но что-то утекает: через кухню, через обеспечение едой рабочих, пленников. Так что, наверное, я поищу управляющих в роду Шитайи. Капибары всегда славились хозяйственностью. И мне спокойнее: Ннака будет следить за ними, а те не будут делиться «доходами» с горцем.

Надеюсь.

— Вот он! Вон! Я же говорил, имачата! Вон гигантский человек, клянусь прелестями Серебристой Оленицы! Всё, как я говорил: сидит, настойку пейотовую пьет.

— Почему ее, Колечко?

— Ну, а что еще? Вон, какое лицо довольное…

— А ну, тихо все! Гребите помедленнее, — старший в лодке замялся, глядя на огромное изображение человека, заметное за сотни шагов. — Хозяин Вод, да что это такое? Стена?

— Нет, я близко видел. Это ткань так разрисована.

— Но зачем? Это такое подношение богам?

— Не знаю, имачата. Но владычный Змей там нарисован — это точно.

— Ведем лодки туда.

Через полсотни гребков две лодочки, влекомые течением Великой, подошли к гигантской раме с довольным человеком. На берегу оказалось довольно людно, но имачата Большое Ухо решительно скомандовал:

— Выгребаем прямо на берег.

В тот же момент от кучки подростков отделился смуглый паренек и поспешил к лодочникам.

— Приветствую вас, гости! Коли прибыли вы с миром и открытыми руками на землю великого владыки — мы рады вашему прибытию!

— А ты кто такой вообще?

— Меня зовут Колючий Куст из рода Колибри. Я здесь для того, чтобы рассказать вам подробно обо всем, что может быть вам интересно.

— Нам?

— Всем гостям, что прибывают в Излучное. Да не обидит мой вопрос почтенных гостей, но скажите: откуда вы прибыли?

— Из Сытных Лёжек, юнец. Это далеко к северу.

— Я слышал об этом селении. Нечасто к нам приплывают оттуда.

— Два дня дороги, и это еще вниз по воде. О чем же ты должен рассказать нам, Колючий Куст?

— О многом, почтенные! Все обычно спрашивают об этих сооружениях из бревен и веревок. Вот это — качи-ели. Пока они заняты, но скоро освободятся. А это кару-цэль — хоть сейчас можно прокатиться.

— Но для чего это? Я вижу знаки Золотого Змея на столбах. Это ритуал?

— Нет, это просто развлечения! И совсем бесплатные. Вот так залезаешь в петлю, садишься, разбегаешься, и кару-цель сама тебя несет, — гостеприимец с плохо скрытым удовольствием стал нарезать круг вокруг столба, забыв о прямых обязанностях.

— А это что такое? — выкрикнул вдруг Колечко, отошедший на правах бывалого в сторону и наткнувшийся на странное сооружение, собранное из множества непонятных частей.

— О! Это появилось всего пару дней назад, — паренек резво подскочил к непонятной штуковине. — Это алтарь.

— Алтарь? — выпучил глаза Большое Ухо, привыкший к маленьким домашним алтарям.

— Сиятельный владыка Хуакумитла, помня, что гости прибывают к нам по реке, велел установить алтарь Речного Наездника, чтобы все могли попросить у него защиты в дальнем путешествии.

— Хозяин Вод — предок моего рода! — гордо подбоченился имачата. — Уважить покровителя — мой священный долг. Но этот алтарь такой странный. Как мне почтить Речного Наездника?

— О, это очень просто! Всего за три щепотки соли ты можешь получить плошку благословленной воды — а дальше алтарь всё сделает сам.

— Где наша соль? — имачата обернулся к своим людям, забрал мешочек у одного из них. — Куда нужно положить соль?

— Вот дырочка для этого.

Большое Ухо торжественно всыпал в отверстие три щедрые щепотки соли, а Колючий Куст тут же зачерпнул полную плошку подкрашенной воды и протянул ее имачате.

— Лей вот в эту чашу наверху.

Алтарь оказался еще более странным, чем показалось первоначально. В нем всё оказалось подвижным. Чаша, наполнившись, наклонилась, и вода полилась вниз на маленькие стаканчики. Те, прикрепленные к колышкам, потянули последние вниз, что-то закрутилось, завертелось — сбоку вверх сама собой начала подниматься деревянная лопаточка. Достигнув верхней точки, она описала полукруг, качнув с десяток медных колокольчиков. Те мелодично зазвенели — словно горный звонкий ручеек.

— Если просить о чем-нибудь Речного Наездника под звуки алтаря, дух Великой яснее слышит просьбы.

— Я тоже хочу помолиться Хозяину Вод! И я! И я! — загалдели наперебой селяне.

Соль в походе была общая, так что имачата отдал мешочек своим людям. Те возносили молитвы к алтарю раз десять, кто-то передал великому духу реки даже две просьбы.

— Если вы устали, то дальше, у деревьев приготовлены места для отдыха: с лавками, с выложенным камнями кострищем.

— А мы не можем отдохнуть у своих лодок?

— Можно, конечно. Но зачем? Лодки вы можете крепко привязать у причала, где за порядком следят золотые стражи. А на биваках отдыхать удобно, там даже хворост приготовлен. Сегодня все биваки, кроме одного, свободны.

— Мы не устали, — за всех высказался Большое Ухо.

— Тогда я приглашаю вас на наш рынок!

— К вам сегодня приехали купцы?

— К нам часто приезжают купцы. Наш рынок открыт каждый день. Пройдемте вон к той палатке: почтенный Широкий Дуб из рода Капибар там всем распоряжается.

Почтенный Широкий Дуб также оказался весьма молодым, хотя и постарше мальчишки-проводника.

— Да пошлет вам Золотой Змей долгих лет! Желаете ли вы вести у нас торговлю, почтенные гости?

Лодочники слегка смутились.

— Нет, Широкий Дуб, — ответил за всех имачата. — У нас нет с собой товаров для продажи. Мы приехали…

— Чтобы присмотреться? — с улыбкой подсказал управляющий.

— Да, чтобы присмотреться, — важно кивнул Большое Ухо.

— Что ж, привезете товары в следующий раз. Жаль, конечно. У нас сегодня как раз два прилавка свободны. И плата за них совсем небольшая.

— Плата? — изумились гости. — За что плата? Просто за место торговли?

— Так и есть, — кивнул Широкий Дуб. — Это ведь не пустое место. Там для торговца построили прилавок, ящики для товаров, навес, защищающий от солнца и дождей.

— А просто на земле у вас торговать нельзя? — нахмурился вождь пришлых. — Чтобы не платить.

— Конечно, можно — вон там у реки. Или можете спуститься чуть ниже по реке — к галечному берегу Клювастых Крыс. Но лучше торговать здесь: плата невелика, а сюда приходят со всего Излучного. И приезжие купцы сюда стремятся. Вот сейчас у нас торгует один толимекский торговец: привез много диковинных раковин с морского берега, хлопок тоже. Он сразу два прилавка выкупил.

В это время имачата Сытных Лёжек рассмотрел дивный стаканчик на краю прилавка управляющего. Тот вроде был сделан из камня — неведомого, полупрозрачного — но так тонок, что трудно представить, как возможно так камень обработать! Стенки неровные, но такие гладкие!

— Что это?

— О! Это стектла, — улыбнулся Широкий Дуб. — Дивный, но очень хрупкий камень. Секрет его знают только несколько мастеров владыки Хуакумитлы. Вы можете посмотреть сами — стектла продается в самом конце рынка.

Гости тут же воспользовались предложением. Рынок был небольшой — шагов пятьдесят в длину. Товары на высоких прилавках смотрелись призывно. Трудно было пройти мимо них спокойно. Задержались лёжкинцы и возле диковинных раковин. Другой пожилой мастер привлек их к своим необычным поясам из кожи с хитрыми костяными креплениями. К тем поясам можно было крепить мешочки и сумочки, всё выглядело необычно, но удобно. Целый прилавок занимали горшки — на диво легкие и изящные. Но лодочники шли к главной диковине — прилавку со стектлой.

А там глаза просто разбегались! Из дивного камня мудрые мастера владыки вырезали и плошки, и диски, и трубки, и бусы. С краю стоял целый ряд извивистых змеек — имачата сразу узнал великого духа владычного рода — Золотого Змея Земли.

«Поставить бы его дома, рядом с Наездником — все беды мой дом обходить начнут!» — размечтался Большое Ухо.

— Почтенный! — обратился он к торговцу. — Что бы ты хотел получить за этот кумир? За самый маленький!

— А что у тебя имеется, гость дорогой?

— Мы товары не везли, но у меня есть маис, несколько хороших шкурок, вяленое мясо пекари…

— Прости, но не могу тебе продать. Владыка Хуакумитла настрого велел мне менять изделия из стектлы только на определенные товары. На камень крови земли, на золото или медь, на какашут или другие совсем редкие товары…

— Змейку приобрести желаете? — раздалось из-за спины.

Лодочники резко обернулись — позади стоял незнакомый рослый верзила. Тоже весьма молодой — тут, на рынке крутились почему-то именно такие. По случаю зимы, незнакомец был закутан в широкий хлопковый плащ. Дорогой плащ — весь густо разрисованный обережными знаками. По всему видно, что парень был непростой. Может быть, даже сын какого-нибудь вождя. Имачата подбоченился, вышел вперед и кивнул.

— Желаем. А вот торговец отказывается менять. Ни на мясо, ни на зерно.

— Не сердитесь на него, почтенные. Торговец не смеет нарушать волю владыки, а тот строго велел менять стеклянные товары только на особо ценные вещи, — верзила выговорил дивное слово «стектла» как-то совсем по-иному. — Возможно, в ваших землях имеются какие-нибудь ценные товары, которые вы могли бы привезти в следующий раз?

Имачата задумался, а верзила вдруг подмигнул:

— Зачем нам на улице стоять, если разговор серьезный. Пойдемте в таверну!

— Куда?

— Да вон туда, — сын вождя махнул рукой в дальний конец рынка.

Там, на небольшом возвышении раскинулось низкое, но длинное здание.

— А кто там хозяин? — поинтересовался имачата, заподозрив, что в этом доме и живет семья верзилы. Хотя, странный дом — весь без стен, всё напоказ.

— Кто платит, тот и хозяин, — улыбнулся верзила. — Пойдемте! В таверне вас накормят едой, дадут напитки, какие захотите.

— И пейотовую настойку? — влез в разговор Колечко.

— Нет, такого там нет. Но имеется октли из сока агавы. Пойдемте, я угощу вас!

И вся компания потянулась вслед за парнем в плаще. Тот, кстати, был не один: имачата только сейчас заметил, что подле верзилы отирается какой-то неприметный тип. Судя по лицу — явно не местный.

Внутри таверны лодочники сразу собрались развалиться на циновках и подушках, но сын вождя повел их к уродливому высокому столу. Всем пришлось кое-как моститься на неудобных штуках из палок и досок. Пока гости недовольно елозили, верзила уже вовсю расспрашивал имачату, кто они и откуда. Какая-то взволнованная женщина в расписной рубахе подбежала к их столу, верзила велел ей принести всем по кружке октли и жареного мяса.

— У меня есть вяленое мясо! — расщедрился Большое Ухо.

— Нет, имачата. В таверне принято есть и пить то, что здесь предлагают. За плату — люди ведь стараются для посетителей. Но сегодня я вас угощаю. Ешьте и пейте вволю!

Простенькие глиняные кружки брякнулись о стол (с мясом попросили подождать), лодочники сунулись в них носами, а верзила продолжал выпытывать.

— Значит, Сытные Лёжки на севере? Далеко ли от вас Жаркие Земли находятся?

— Вот почти сразу за нами и начинаются, — пояснил Большое Ухо. — Наше селение — самое крайнее. Все удобные селения по Великой другие четлане заняли, так что нам пришлось ехать на окраину. Дальше горы расходятся. Места начинаются сытные, но и людей там много — поселиться негде. Города стоят: Чурумуко, Ингуаран, Уакана. И все они служат пурепеча.

— А вы — нет?

— Мы — четлане! Чужим правителям не служим!

— А владыке? Владычному роду вы клятву верности не приносили?

Лежкинцы стушевались.

— На Великой никогда не было власти владыки, — выдавил, наконец, из себя имачата. — Всегда здесь жили без защиты Золотого Змея.

— А кумир-то его приобрести захотел! — подмигнул сынок вождя. — Я видел! Не хочется, значит, под власть владыки?

— Досточтимый, но ты и нас пойми, — влез в разговор Колечко. — Никогда мы не отсылали подати, а тут отсылать придется. Такой убыток!

— Владыка будет вас защищать.

— Мы вон где, а твой владыка даже под боком власть свою проявить не может, — брякнул кто-то из лодочников. — Что-то Черное Урочище ему в верности не клянется. И владыка это терпит. Так почему мы должны?

— Может, просто своим умом думать надо, а не на Урочище смотреть? — играя желваками, ответил верзила.

— Слишком маленькое мы селение, чтобы думать своим умом, — вздохнул Колечко. — Как привыкли, так и живем. А слово Ицкагани и его отца на Великой всегда было самым важным. Власть владыки священна, власть Золотого Змея высшая. Но это всегда было далеко, на Серой Воде.

— Времена меняются. Вы сами видите это — просто оглянитесь вокруг.

— Времена меняются, уважаемый, — покладисто кивнул Большое Ухо. — Но пока еще не видно, как они изменились. Мы подождем.

В это время женщина принесла к столу широкое блюдо с жареной олениной. Кусочки мяса утопали с густой подливе — и сразу десяток рук с жадностью потянулся к аппетитной еде. Лишь имачата вдруг застыл на месте и похолодел. Верзила, который с не меньшей жадностью набросился на еду, распахнул свой богатый плащ. Но мясо ухватил только левой рукой… Потому что правая у него была маленькой, скрюченной, прижатой к туловищу.

Сухой рукой.

— Владыка! — вождь рухнул на глинобитный пол и уткнулся в него лбом. — Прости! Прости нас за глупость и дерзость! Прости за речи недостойные.

— Встань, — сухо ответил Хуакумитла. — Встань и садись, как сидел. Что мне до ваших речей. Они лишь продолжение ваших мыслей. Вот мысли печалят.

Лодочники сидели, обомлев, переводя взгляд с имачаты на владыку. Куски оленины колом встали в их глотках, руки сами собой убрались под стол.

— Ешьте, говорю! — рыкнул верзила. — Или вам мое угощение не по душе?

Все тут же запихали во рты по второму куску.

— Не бойтесь. Владыка ценит прямые речи. Даже, если они неприятны. Неволить вас не буду. Не желаете обрести благодати великого Змея — живите без нее. А вот то, что не желаете своим умом жить — это грустно. С таких людей толку мало. Может, и не нужны вы мне тогда вовсе.

Хуакумитла впервые отхлебнул октли. В полной тишине.

— Теплая! — скривился он. — Давайте уже к нашим делам вернемся. Что у вас имеется на продажу, что бы могло заинтересовать меня?

Лёжкинцы начали робко перечислять то, что имеется в их селе. Вплоть до лодок и даже женщин.

— Не то, — скривился владыка, как от октли. — Всего этого много и в Излучном и в Крыле. Может быть, в окрестностях села имеется какой-нибудь редкий камень? Или соль?

— Нет, — вздохнул имачата. — Соль нам тоже привозят.

— Но вы ведь недалеко от больших городов Жарких Земель. Наверняка, вы к ним ездите или они к вам. А уж в городах должны быть нужные мне товары: бумага, медь, хлопок, например.

— Медь у них точно есть, — кивнул Большое Ухо. — И хлопок в Жарких Землях растят. Только, владыка, ты не представляешь, как дорого за всё берут торговцы пурепеча. А у нас селение небогатое, живем, в основном, тем, что сами добываем: маис, тыква, перец да мясо.

— Мясо?

— Мясо, — подтвердили лодочники. — Этого у нас много. Селение ведь неспроста так назвали. Земли хорошей для полей поблизости не так много. Вокруг болотистые заросли. А в них в изобилии растет тлапалецли — кровавый цветок. Вот его луковицы обожают пекари! В этих зарослях постоянно бродят стада в сорок-шестьдесят голов — всюду их сытные лёжки. Охота в наших краях легка и обильна!

— Подождите, — владыка подобрался. — Но это ведь то, что нужно. Можете ли вы поймать живых пекари?

Лёжкинцы пожали плечами.

— Наверное, можно. Мы не пробовали.

— Только мне нужны не взрослые, а молодые поросята. Когда пекари рожают? Весной, осенью?

— Ну, владыка, ты даешь! — захохотал Колечко. — Пекари круглый год помёты заводят!

— Отлично! Ловите поросят. Таких, чтобы уже молоко не пили, но еще не выросли. За каждого целого и здорового поросенка я вам дам нитку бус. За двух — стаканчик. А за трех и кумир великого Змея получите!

— Много ли тебе нужно, владыка? У нас пекари в избытке. Вдруг у тебя стектлы не хватит?

— Если поймаете десятка три — не ошибетесь. За этих точно заплачу.

Лодочники загалдели, пытаясь перевести полторы двадцатки поросят в бусы, стаканчики и фигурки змеев. Похоже, вскоре в Лёжках всё селение выйдет на большую охоту. А что? Зима, можно и этим заняться.

— А на что они тебе, владыка? Любишь поесть нежной поросятинки?

— Они мне тапиров заменят, — непонятно ответил Хуакумитла.

— Ты где?

— Тише. Я здесь, Кровавая Чаша. Зайди за камень.

— Ноги можно переломать. Зачем ты мне назначил встречу здесь?

— Слышишь, как шумит вода, срываясь с плотины, благородный сын имачаты? Если нас и увидят в эту безлунную ночь, то уж точно не смогут подслушать. Ибо мне нужно сказать тебе очень важное. То, что не должен услышать никто.

— Да, подошел бы в любое время и тихонько шепнул, если это тайна.

— Я не хочу, чтобы нас видели вместе. А потом не связали наши разговоры с тем, что ты, возможно, сделаешь впоследствии.

— «Возможно, сделаю»? Безрод, мне всё меньше нравится этот разговор.

— Не стоит быть столь грубым, наследник мудрого имачаты. Ты ведь наверняка знаешь, кто я и откуда.

— Да, я видел тебя раньше в Черном Урочище. Не бойся, я не выдам тебя Сухой Руке. Мне плевать на это. Так что можешь ни о чем не просить.

— Я пришел просить тебя не об этом, Кровавая Чаша. Я хочу попросить тебя о чем-то большем, чем моя свобода или даже жизнь. Я прошу тебя сделать великое дело ради спасения многих добрых людей. Взываю к светлой памяти твоего благородного отца, что сидит сейчас по правую руку от своего желтоглазого предка. Он наверняка благословит тебя из-за грани, если ты выслушаешь и исполнишь мою просьбу.

— Да говори уже!

— Сначала поклянись клыкастым Котом, убийцей ягуаров, что никому в Излучном не расскажешь об этом.

— Я никому ничего рассказывать не собираюсь. Но клясться не намерен, тем более, именем духа моего рода.

— Тогда я вверяюсь твоему благородству, сын имачаты. Ибо промолчать нельзя — от этого так много зависит.

В скалистом закуточке возле скальной запруды, что на дальнем берегу от Аграбы повисла напряженная пауза.

— Тебе нужно бежать, Кровавая Чаша! Срочно! Бежать в Черное Урочище. Ты должен предупредить почтенного Ицкагани о том, что ему угрожает большая опасность!

— Какая опасность?

— Сухая Рука замыслил недоброе. Он стремится не просто напасть на великого имачату или убить его. Нет, он намерен разрушить весь его мир!

— Что за глупости ты несешь! Сухая Рука сидит себе в Излучном, свою Аграбу обустраивает. Вообще ни к кому не лезет. Не только к Черному Урочищу, но и к более мелким селениям не пристает. Даже воинства перестал увеличивать.

— Ты еще очень юн, Кровавая Чаша. Неудивительно, что ты не понимаешь. Я сам не понимал до недавнего времени. Ведь такое никто никогда не делал. Я расскажу тебе, а ты передай всё слово в слово имачате Ицкагани. Это очень важно.

На несколько вдохов у плотины повисла тишина.

— Сухая Рука хочет покорить Великую, не поднимая копья. У него явно есть план, который полностью мне непонятен. Но я вижу, что все эти рынки, каруцели, новые алтари — это не просто так. Недоносок пытается приманить к себе всех. Он привлекает в Излучное торговцев своими редкими товарами. Привлекает четлан тем, что в Излучном интересно. Интереснее, чем в Черном Урочище. Он даже духов перетягивает сюда! Скоро все будут стремиться сюда, в Излучное: за богатством, за развлечениями, за верой. Когда владыка захватил дом твоего отца — никто на всей Великой не стал считать его правителем. Это ничего не значило для четлан, которые всегда жили своим умом. Но теперь, с каждым днем, Излучное всё больше привлекает людей. Скоро они станут считать это селение самым важным. А раз Излучное самое важное, то и сидящий в нем владыка — самый важный. И его покровитель — Золотой Змей Земли — самый важный дух. Не только в долине Серой Воды, но и здесь, на Великой, — говорящий приблизился к Шикальиеци. — Скажи это всё Ицкагани! Он поймет! Поймет, что ждать — опасно. Равносильно гибели.

— Не знаю. Ты говоришь странное. И почему бы тебе самому не убежать в Черное Урочище? Ты лучше всё расскажешь Ицкагани.

— Мне нельзя. Я должен оставаться тут. Всё видеть и слышать.

Шикальиеци заметался в скальном закуточке.

— Но… Но почему я? Зачем мне убегать?

— Почему ты? Похоже, тебе так понравилось служить Сухой Руке, что ты позабыл, кем являешься? Ты — сын Иттануаки! Могучего имачаты Излучного! Сын Иттануаки, которого Недоносок убил собственными… собственной рукой! А теперь богатеет в Излучном. В твоем Излучном! Слышишь, Кровавая Чаша? Он пользуется твоим богатством! А ты, вместо того, чтобы мстить за родного отца, радостно работаешь на него…

— Замолчи!.. — зарычал юноша.

— Хоть, двадцать раз угрожай мне, а правду не скроешь. Ты всего лишь прислуга убийцы своего отца.

— Прекрати! Я хотел его убить! Хотел мести… Но к нему трудно подобраться. У него в заложниках мать и сестра…

— Не обязательно мстить ножом. Не обязательно идти на самоубийственное нападение. Есть разные способы. Не дай Сухой Руке исполнить план. Объединись с его врагами. Принеси Ицкагани мои слова. Это оружие. Оружие, которым можно будет свалить Недоноска. И оружие принесешь ты. А, значит, ты отомстишь за отца.

Шикальиеци сел на камни, зарывшись пальцами в волосы.

— Почему ты полон сомнений, юноша? Неужели Недоносок настолько завладел твоим разумом? Тебе так нравится исполнять его приказы?

— Да нет же! Нет! Нет! — закричал Шикальиеци, скорее себе, нежели собеседнику. — Я сын своего отца…

Он опустил голову и уже тихо продолжил:

— Но, если я убегу, Сухая Рука убьет мою семью. Маму. И Ночку.

— Не бойся этого. Владыка далеко не так суров, как пытается казаться. Я давно за ним наблюдаю. Он не любит убивать. Не любит кровь. Он нередко угрожает просто так. Да, он расчетлив, но не по отношению к тем, кто стал для него своим. Тот же горец Мясо из него веревки вьет. Настоящий владыка давно бы вспорол такому пройдохе живот и медленно вытягивал кишки, глядя в умирающие глаза. А этот не может. Недоносок очень тепло относится к твоей сестре — это видно. Поверь мне, он ей ничего не сделает. Тем более, если она ничего не узнает.

— Ты хочешь, чтобы я сбежал, даже не попрощавшись?

— Только так! В полной тайне. Еще лучше, если бы твое исчезновение как можно дольше не заметили. Сухая Рука бдителен. Любая мелочь может всё погубить. Самое главное: Недоносок не должен догадаться о цели твоего бегства. Если он поймет — то станет вдвойне опаснее.

Уезжать не хотелось. Я с нетерпением ждал, когда же северные четлане привезут мне маленьких пекари. Даже загон уже начал строить для поросят. Да, из-за этого снова пришлось отложить стройку капитальных казарм для золотых… Но что поделать, идея развития животноводства не отпускала меня. С тапирами, увы, всё было плохо. В прошлую поездку в Крыло, я проведал ферму. В живых оставались всего пять животин: три девочки и два мальчика. Звери заболевали — и их пускали под нож. Четлане не привыкли рисковать таким количеством мяса. В принципе, животные неплохо привыкали к людям. Возможно, еще через год-два их можно попробовать запрячь в тележку. Если до того времени хоть кто-то доживет.

Главная беда в том, что новыми тапирами пока даже не пахло. «Пленники» изо всех сил не желали размножаться. Не так давно я узнал от Сына Обезьяны, который отлично разбирался в жизни лесных обитателей, что тапиры вынашивают детенышей больше года! Еще полгода вскармливают молоком. Только через четыре года жизни молодой тапир может сам начинать размножаться. И в восьми случаях из десяти у матери появляется всего один детеныш. Да такими темпами у меня вся жизнь уйдет на то, чтобы создать достаточно большую домашнюю популяцию!

А пекари иные. Три месяца беременности, три месяца вскармливания — и через полгода свиноматка готова к новым родильным подвигам! Причем, каждый раз по три-четыре поросенка, а то и больше! За год детеныши достигают половой зрелости. Вот с таким видом можно работать! Да и в содержании пекари неприхотливее. Жрут всё подряд. Ну, свиньи, они свиньи и есть.

Один минус: тягловый скот из них никакой. Самые здоровые весят навскидку килограммов 20–25. Возможно, в домашних условиях удастся раскормить их посильнее… Но даже десяток этих ребят телегу не сдвинет. Так что: хотя бы мясо. И какие-то шкуры с шерстью.

Встретив на рынке северных «провинциалов» я даже не думал, что наш разговор приведет к таким результатам. Уверен, что в ближайшее время ребята наловят мне десятки поросят, и уж на этот раз я сам стану контролировать разведение животных! Животноводству быть!

Потому-то и не хотелось уезжать сейчас. Но нужно. Ближе к концу зимы я запланировал объезд селений, дабы проверить, насколько выполняется мой приказ по созданию ополчения. Сейчас, действительно, лучшее время: рынок уже открылся, таверна с гостиницей строились по накатанной, в Аграбе работы практически завершились. Главное мое беспокойство — запруда на ручье — удалась! Вода достигла нужного уровня и начала лить через плотину. Мы постепенно стали открывать канал на Сухотье, и вода пошла на участки черных воинов. Где-то мы накосячили, вода местами застаивалась, прорывалась на сами участки, но работники Ннаки оперативно всё чинили. К весне полив должен заработать нормально.

Надо ехать. Потому что, когда начнется посевная — всем будет не до этого. В объезд со мной отправились по двадцатке черных и золотых — специально отобранных людей. Караван из семи лодок и трех больших плотов выдвинулся с утра. Плоты сильно задерживали движение, но они мне были нужны.

Первым селением на нашем пути оказалась Горловина. Небольшой поселочек в узкой теснине между гор, где Серая Вода ужимается до неприличия. Всего один род числом чуть более двухсот человек. Имачата — старый, уставший от жизни дед. В общем, идеальный вариант для отработки цели моей экспедиции.

Встречали нас «с хлебом с солью». Народ вывалил на берег, согбенный имачата нес кубок с каким-то питьем — всё честь по чести. Мы пристали к берегу, воины торжественно выстроились в два крыла: слева — черные, справа — золотые.

— Люди, знаете ли вы, что в этом году я сократил вам подати вдвое?

Люди довольно загалдели, что, знаем, мол, и за то, царь-батюшка, и тебя безмерно благодарим.

— А знаете ли вы, почему я это сделал?

Тут уже галдеж стал неуверенным и вразнобой — знали явно нетвердо.

— В суровые времена мы живем. И потому повелел я, чтобы в каждом селении было сформировано ополчение из двадцати молодых людей. Чтобы всем родом снабдили вы их защитой и оружием. Вы подготовили людей? — обратился я уже к старому вождю.

Тот вздрогнул, замялся. Конечно, никто ополчением не занимался. Этот имачата, как и почти все остальные, наверняка проигнорировал мое распоряжение, исходя из принципа: да кто проверит! Но я был готов к такому варианту, для чего, собственно, и устроил этот объезд.

— Конечно, сиятельный владыка, — неуверенно принялся врать старик. — Ополчение создано…

Он до последнего надеялся, что я не стану проверять.

— Приведи этих людей. Хочу посмотреть на них.

На минутку мне стало страшно за здоровье имачаты. Но тот все-таки оправился и решил блефовать до конца.

— Как скоро нужно их собрать?

— Ну, хоть до заката управишься?

— Постараюсь…

Жители Горловины суетились практически до заката — почти два часа. В итоге на берегу собралась пестрая группа — 14 человек. Среди них была пара явных мальчишек, лишь недавно прошедших посвящение. А один при всем желании не тянул на статус «молодой человек» — слишком много седины. У пятерых даже были копья, трое неуверенно держали атлатли. Остальные: кто с дубиной, кто с копьем.

Полное фиаско.

Я бросил выразительный взгляд на имачату.

— Собирай людей, говорить буду.

И я говорил. Говорил, как важно нашему народу быть готовым к любой беде, как важно следовать моим указаниям, ниспосланным мне самим Золотым Змеем, как я от сердца оторвал часть податей ради блага народа… И как подло поступил имачата, наплевав на мои распоряжения.

— Люди, смотрите на него! Больше это не ваш имачата! Он будет наказан, а половина его имущества пойдет в казну! Вам придется выбрать себе нового имачату, но ни сына, ни внука, ни брата этого человека! И пусть новый имачата помнит: ополчение необходимо собрать. Хорошо вооруженное и защищенное. Если он этого не сделает — подать всей Горловине будет увеличена вдвое!

Народ зашумел. Я сделал всё возможное, чтобы направить ненависть не на себя, а на старого имачату… на которого было больно смотреть.

— Но я помогу вам, люди! Чтобы вам было легче создать ополчение, вы получите в помощь опытного воина.

Я сделал знак. От ряда черных отделился старый знакомый — здоровяк Лапа Ягуара. Он, как и остальные, заранее знал, что ему предстоит делать: формировать отряды в селениях. Потому в дорогу я старательно отбирал людей конкретного типажа: которые могут подчинять и видом, и криком, и взглядом. Не надо особо выдающихся боевых навыков или ума. Только внушительность и исполнительность. Лапа Ягуара был идеальным образцом.

— Этого воина Черной Горы вы будете поить и кормить до тех пор, пока у вас не появится настоящее ополчение из двадцати человек. Потом он вернется в Излучное. Так что в ваших интересах его слушаться, ибо ест Лапа Ягуара много.

В дальнейший путь мы отправились сразу — прямо в ночь. Воины на берегу отдохнули, даже немного покемарить успели. И к утру наш отряд отказался около второго селения. Здесь ситуация повторилась один в один. Имачата и его семья были подвергнуты люстрации, а, поскольку вождь посмел вякнуть, последнего еще и выпороли. В селении был оставлен золотой воин из самых прожорливых, а мы двинулись дальше.

Следующей остановкой стало Крыло. Здесь мое воинство (да и я сам) хорошенько отоспались, затем я встретился с Кочи, обсуждая текущие дела. Проверил свои экспериментальные поля с удобрениями. По счастью, растения взошли практически везде. Наибольший эффект, конечно, дал навоз, но и компост неплохо себя показал. Зола состязание явно проиграла: часть делянки фасоли вообще пожелтела, маис уступал в росте соседям. То ли не для всякой земли зола подходит, то ли не для всяких растений. В любом случае, идея с удобрениями дала положительные результаты. Я нашел верховного жреца Ецли-Ицла и детально обсудил с ним будущий сев на храмовых участках. «Подарил» ему весь накопленный навоз тапиров, рассказал, как делать компост, как применять удобрения.

Если в этом году, истощенные храмовые земли дадут хороший урожай, то на третий год моего здесь существования на удобрения целиком перейдут Крыло и Излучное. А это уже серьезный сдвиг в аграрном деле. Жаль только навоза маловато. Интересно, как с этой задачей справятся пекари?

В общем, в старой столице мы застряли на два полных дня и три ночи. Я старательно не спешил, чтобы панические сплетни смогли опередить меня. Разводить «на бабки» всех имачат моей «империи» у меня не было желания — так можно нажить очень много недовольных. Пусть подготовятся к моему приезду. Для меня главное: чтобы ополчения появились.

И верно! Чем дальше я двигался по реке и ее притокам (следуя своей карте поселений), тем лучше были подготовлены отряды! Почти все имачаты гордо выставляли свои двадцатки, о которых я даже спросить не успел. Лишь в паре селений вожди не смогли использовать полученную фору времени: им досталось по всей форме. А в остальных случаях, я решал по ситуации. Если у имачаты оказывалась чересчур хитрая морда, и был шанс, что ополчение «расформируют», едва только моя флотилия скроется за поворотом — я оставлял в селе какого-нибудь прожорливого воина: черного или золотого.

Были и исключения. В селении у северных отрогов гор (в том самом, которое я «героически спасал» от горцев на заре своей «императорской» карьеры) имачата потрудился не за страх, а за совесть. Его отряд был полностью укомплектован, практически все имели не только копья, но и щиты, некоторые вообще стояли в тканевых доспехах! Более того, они уже опробовали себя в бою, совершив небольшой рейд в горы. Я от всей души отблагодарил вождя и подарил ему несколько матерчатых «кирас».

Так, за две недели, я объехал почти все свои владения, завалил плоты имуществом четырех имачат, оставил в разных общинах двенадцать самых прожорливых воинов. Но главное — серьезно укрепил свою власть на местах. Теперь любой имачата должен понимать, что его положение зависит целиком от моего расположения.

Ну, и ополчение вскоре должно появиться.

В самом радужном настроении вернулся я домой, в уютную Аграбу… чтобы узнать, что от меня сбежал Носаченыш.

— Где он? — глухо спросил я, старательно не глядя на Ночку.

— Я не знаю, владыка, — девушка опустилась на колени, бессильно свесив руки. На подол рубахи капали редкие крупные слезы.

— Не лги мне! Что случилось? Куда он ушел?

— Он ничего не говорил мне. Я совсем ничего не знаю. Честно! Пусть желтоглазый Кот пожрет меня, если это неправда! — она, наконец, подняла на меня взгляд.

— Ушел молча. Не попрощался, — добавила она позже, чтобы хоть как-то сгладить тишину.

— Мы упустили его, — вздохнул Черный Хвост. — Как только ты уехал, владыка, он начал пропадать. Черные, конечно, встревожились. Но первый раз его ночью у бабы безродной нашли. Потом оказалось, что он на охоту ушел с местными. А после опять незаметно исчез, да так, что мы и не забеспокоились. Только на второй день искать начали. Она и сказала нам, что Кровавая Чаша пропал.

Командир черных кивнул на убитую горем Ийохали. Девчонка не врала — это понятно. Мстить ей за измену «прынца» глупо. Но что случилось? Почему?

— Вспомните, может быть, он разругался с кем-то? Оскорбился на что-то?

— Да не было такого… Не больше чем обычно.

— Говорил он что-то? Может, угрожал или обещал?

— Говорить-говорил, конечно, — хмыкнул Ннака. — То мы деловаем не так, это вкривь да вкось. Как всегда.

Это было очень странно. Так непохоже на импульсивного холерика Носаченыша. Никакого конфликта, никакого спонтанного бегства. Был явный четкий план. План, помещенный в его голову извне?

— Хвост, опроси всех стражей, кто смотрел за ним: не было ли у Шикальиеци необычных встреч? Особенно, с приезжими. Может быть, говорил с кем? Если было такое, выясните с кем! Откуда приехали, чем в Излучном занимались.

Кто-то сманил «прынца». Как пить дать. И у меня даже есть подозрения. Ицкагани недаром просил отдать ему сына имачаты. Неужели опять зашевелился? Не будет ждать до осени? Чем я спровоцировал его, интересно?

И снова с тревогой мой взгляд упал на юго-запад, вслед утекающим водам Великой-Мезкалы. С низовий неприятно завоняло угрозой.

«Хотя, что он может сделать? — задумался я, сжимая в кулаке Соловушкин амулет. — У меня уже отлично вооруженное войско, лояльное население, готовая крепость. Что у него есть против меня?»

«Если это вопрос, то я тебе отвечу по-еврейски, — пробасил внезапно проснувшийся бог. — Видел ли ты когда-нибудь крысу, загнанную в угол?»

«Не видел, — вздохнул я. — Но мысль уловил. Отчаявшиеся люди способны на отчаянные поступки. Только, разве загонял я Ицкагани в угол? Не трогаю, ничего не требую, конвенцию не нарушаю — я ж не Паниковский».

Бог промолчал. Я сходил к генералу Глыбе и попросил его усилить дозор, следящий за Черным Урочищем. «Прынц» мог сбежать куда угодно. Но я ждал пакости от своего южного соседа.

И как же заныло у меня в низу живота, когда на третий день с южного поста раздался чуть слышный протяжный гул. Раковина. Сигнал тревоги!

Трубный глас подхватила раковина с усадьбы Носача, ей сразу ответил дежурный Аграбы. Крики, суета, беготня — через несколько минут к стене подтянулся весь наличный состав: три двадцатки золотых и вдвое меньшее количество черных, остальные работали на полях.

— Бегом! К реке! — скомандовал я, чувствуя предательский холодок в пальцах.

Отряд легкой трусцой устремился вдоль ручья к мосту. Там наткнулись на гонца.

— Много лодок! — возбужденно размахивал тот руками. — Идут снизу! Много!

— Сколько точно? — рявкнул я.

— Две пятерки, — неуверенно ответил гонец. — Может, три…

Я вас, неучи, всех за парту усажу! Если по максимуму пятнадцать лодок, то народу на них в районе сотни. Я бы с таким отрядом на Излучное не рыпнулся. У меня с собой, правда, не больше людей. Но это все воины. К тому же, сейчас отовсюду сбегается подмога. Плюс простые жители. За час у меня сотни три уже наберется. Только есть ли у меня этот час?

Мы спешно двигались к галечному берегу Крыс. Я запрещал воинам переходить «в галоп», чтобы они оставались свежими перед возможным столкновением.

— В атаку не идти! — инструктировал я их. — Держимся вместе, укрываемся за домами и заборами. К нам подойдет помощь из селения, а к ним нет.

И добавил тихо, для себя:

— Надеюсь.

К берегу вышли одновременно: неполная сотня черно-золотых и неизвестная флотилия. Хм, всего одиннадцать лодок. В каждой человека по четыре, кроме двух самых крупных — там побольше. Полсотни завоевателей?

«Эскадра» лихо подруливала к берегу, но, при виде толпы явно вооруженных мужиков, гребцы резко вспенили воду вёслами и принялись табанить. Повисла неловкая пауза. Наконец, какой-то человечек на борту самого большого судна поднялся, замахал руками и закричал на ломаном четланском.

— Мир! Мир! Эти — торговать!

Я выдохнул и осел на землю.

Через несколько минут передо мной уже распинался недавний переговорщик, уважительно указывая на дородного дядьку в расписной рубахе и просто чудесных сандалиях.

— Этот — большой человека. Уардаро — важно в великий город Закатула. Уардаро — сам уриеча. Уважать! Почитать! Много торговать! Уардаро слышать этот дивный сосуд из редкий камень. Уардаро полный уважать и само приехать. И покупать. Много покупать! Уардаро много щедрый.

Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь… Я готовился к войне, а сбылась моя мечта: сведения о стеклянной посуде — стектле (как все вокруг принялись называть новый материал) — добрались до самого моря, до далекой Закатулы. О которой я уже много раз слышал. Ну, что ж, начнем налаживать торговые связи!

— Вам следует сесть на лодки и подняться немного выше по течению, — пояснил я, активно жестикулируя. — Там есть удобная пристань, а рядом рынок, на котором торгуют стеклом. Там же есть удобные биваки, где ваши люди смогут отдохнуть. А для господина… Уардаро и его близких есть место, где их вкусно накормят и напоят.

Всю толпу таверна не вместит. Так что легким движением руки превращаем его в заведение для элиты. Толмач переводил купцу, который с каждой фразой вздымал брови всё выше и выше. Похоже, он не слышал ранее, чтобы на Великой был такой сервис. А, возможно, вообще не слышал.

Лодки принялись отгребать от берега, а я подозвал к себе двух воинов помоложе.

— Отдайте оружие и щиты товарищам и птицами летите на север. Ты — на рынок, пусть дорогих гостей встречают с почтением. А ты — в таверну — пусть готовят самую вкусную снедь.

Затем я распустил воинство, оставив себе охрану, и, не спеша, пошел к рынку. Там, я застал сцену, о которой давно мечтал: полный хаос! Настоящая рыночная атмосфера! Лодки уже вытащили на берег, и часть команды закатульцев выгружала товары, наваливая мешки и корзины в ровные кучи. Некоторые почему-то игнорировали работы и с любопытством изучали качели-карусели. Сам же Уардаро с шестью ближниками уже стоял возле палатки смотрителя рынка и через толмача пытал Широкого Дуба. Парень слегка растерялся, но марку держал изо всех сил. Он упирал на то, что уважаемому купцу первым делом следует арендовать прилавок, но закатульский магнат хотел одного: вынь да положь ему стектлу!

— Уардаро, я могу проводить тебя к нужному прилавку, — влез я в разговор.

Купец что-то шепнул переговорщику.

— Этот господин интересоваться твой имя, добрый человека.

То есть, то, что за моими плечами армия ходит — им ничего не говорит? Широкий Дуб тоже не выдержал беспардонства гостей, вышел из-за прилавка и, расправив плечи, проговорил:

— Перед вами правитель владычного рода Сухая Рука, избранник Золотого Змея Земли, сын Сытого Орла!

Тучный купец выслушал перевод, его густые брови снова взлетели вверх. Сложив руки на груди, он неспешно, но уважительно поклонился «варварскому царьку». Его спутники склонились еще ниже. А ведь на самом деле, как он мог разглядеть во мне правителя? Какой-то долговязый тип бегает туда-сюда «без должного уважения» к самому себе. Вызывается проводить первого встречного купца. Непохоже на «императора». Меня так задолбала ритуализация владычной жизни на первых порах, что теперь, почувствовав независимость, я вообще на нее забил. И, кажется, зря. Для этих людей ритуал важен. И самый крутой владыка, ведущий себя, как… как я (!), не вызывает почтения. Надо на будущее учесть.

Наша делегация шла вдоль торговых рядов. К моему великому разочарованию, Уардаро равнодушно проводил взглядом чудные ремни и сумки Голого Дерева, первые неплохие попытки керамики на гончарном круге. У него была четкая цель — стектла.

Ну, хотя бы, стеклянный развал не разочаровал: Уардаро хватал одну вещь за другой, и жадность горела в его глазах. Из бижутерии его внимание привлекли трубки. У четлан не было традиции протыкать себе нижнюю губу, но я знал, что другие народы это практикуют и вставляют в дыры костяные, каменные и даже металлические украшения. Вот и у закатульского купца из нижней губы торчала трубка из нефрита. А делать их из стекла было гораздо проще, чем бусы. Посуда гостям тоже понравилась, пусть даже такая простенькая. А вот на витых змеек торговец смотрел с любопытством, но без интереса.

— Уардаро хотеть получить этот всё, — выговорил толмач мысль своего господина.

— А чем он рассчитается со мной?

— Господин много-много разный продукты.

— Если твой господин слышал о стекле, то должен знать, что я не продаю его за еду.

Покупатели принялись переговариваться вполголоса.

— А что хотеть владыка?

— Много разного. Обсидиан и кремень, золото и медь, бумагу и соль. Хлопок еще можно.

— Этот нет. Почти нет. Два мешка соль есть. Золото тоже — но этот для другой… покупательник. Взять продукты, владыка?

Я задумался. Терять такого клиента не хотелось. Но и потакать ему — тоже. Значит, будем искать компромисс.

— Я возьму соль. Потом продукты. Но очень много. Стекло — товар редкий. Его ты нигде не найдешь.

— Уардаро щедрый платитель.

— И еще: в следующий раз я буду продавать стекло только за те товары, которые назвал.

Купец улыбнулся. Склонился к уху посредника, что-то зашептал.

— Если один раз продал, почему другой не продать? — с такой же гаденькой улыбкой озвучил толмач.

— Передай своему господину: если снова приедет с зерном — я продам стекло другим купцам. Особенно, если они будут из Закатулы. А вот, если пообещает обсидиан или медь — придержу товар для него.

Уардаро выслушал перевод, пристально посмотрел на меня. И кивнул.

— Будет другой товар, — сказал переводчик. — Смотреть продукты?

— Смотреть, — улыбнулся я, и мы пошли обратно.

Помощники купца развязывали мешки. Я кивал на знакомые маис, фасоль, но у одного мешка завис. Он был полон мелкой крупой, похожей на пшенку.

— А это что?

— Уаутли, — удивился переводчик. — Не знать?

— Не знать, — согласился я. — Есть хоть можно?

— Можно-можно, — закивали гости. — Много вкусно! Лучше маис!

— Ну, посмотрим, — выражением лица я максимально пытался сбить цену на непонятную крупу.

У закатульцев был также острый перец, несколько мешков небольших тыкв. После оценки товаров начался безумно долгий и нудный торг, какой возможен только в условиях натурального обмена. Когда у каждого продукта своя неясная стоимость, неясные весовые категории. Мне помогали мои торговцы, но с опытом профессионалов было трудно спорить. Мы выкладывали и убирали то одну, то другую позицию, стремясь найти консенсус в цене. Я не сильно торговался, потому что давно заприметил еще один мешок. Его не вынимали из лодки, но мне показалось, что я узнал под тканью крупные обводы одного знакомого корнеплода. Когда, казалось, что мы договорились в цене, когда Уардаро уже почуял, что партия стекла в его руках, я встал, театрально нахмурился.

— Мало! — громогласно заявил я. — Дай еще!

— Владыка всё взять.

— Вон то дай! — и ткнул пальцем в лодку.

— Этот не продаваться!

И тут пришла пора показать, что закатульцы торгуются не абы с кем, а с «императором». У которого так-то целое войско наготове стоит.

— Совсем страх потеряли?! Всё лучшее от меня прячете, а мне бросовый товар впариваете?! Сгною! — метал я громы и молнии.

Торгаши притихли: что закатульские, что мои. Гости действительно вспомнили, с кем они торгуются. Уардаро самолично поспешил к лодке и вынул нужный мешок.

— Принять, владыка! Подарок, — склонились закатульцы в поклоне.

— Что это? Развяжите!

— Уота, владыка, — и моему взору предстала она.

Картошечка! Я аж слюной подавился, когда увидел. Но изо всех сил не стал показывать вид.

— Это съедобно?

— Этот много съедобно. Уоту редко-редко привозить с юг. Много далеко.

Я ликовал! Только за это не жалко отдать всю стеклотару. Но театральный этюд нужно доиграть. Я взял один стаканчик из уже обещанной партии и со всего размаху разбил о ближайший камень. Все ахнули.

— Вот теперь ровный счет, — довольно заметил я. — Купец, привози хороший товар. Тогда у тебя будет много стекла.

И, не прощаясь, ушел.

Бесценную картошку я потом затребовал себе лично. Есть ее я, конечно, не буду. Высею на отдельной грядочке, в самой лучшей земле. Надеюсь, она тут приживется.

А сева ждать долго и не пришлось. В «Четландии» весна приходит рано. Старейшины вынули из домов родовых духов-покровителей и принялись освящать поля. Шаманышу тоже нашлось дело — Великий Змей должен был освятить на хороший урожай всё Сухотье. Ил илом, вода водой, а без божественного догляда тут никуда. Мне тоже пришлось участвовать в бесконечных ритуалах, в которых я был ни сном, ни духом. После положенных жертв (по счастью, здесь человеческие не требовались), мои подданные взялись за палки-копалки.

Нет, агротехника в этом мире стоит на каком-то недосягаемом дне! Я смотрел на скрюченные тела, рыхлившие слежавшуюся за зиму землю заостренным палками, которые здесь заменяли и мотыги и лопаты, и понимал, что этим надо заняться. Вернее, этим надо было заняться «еще вчера».

Но когда, какими силами? Мое КБ полностью переключилось на работу со стеклом. Производство оказалось нереально трудоемким. Даже с новой печью, с древесным углем, с мехами плавка занимала долгие часы и всегда была двухступенчатой. Луч Света, размолов полустеклянные фритты первого расплава, как-то раз попробовал не плавить слиток, а нанести порошок на керамику. Для этого он смешал фритту с очень жидким раствором глины и нанес его на кувшин. После нового обжига сосуд отливал гладкой блестящей поверхностью. Разумеется, главный «инженер» тут же побежал с ним ко мне. Я смотрел на плод эксперимента с глупой улыбкой. Сразу всплыло полузабытое слово «глазурь». Я ведь знал, слышал об этом. Но в голову самому не пришло. Не вспомнилось. А этот дикарь пытливым своим умом догадался.

Надо это развивать.

— Циль Наукаль, пробуй смешивать песок с различными другими веществами. Возможно, стекло станет другого цвета или еще как-то изменится…

Так, в «Четландии» зародились естественные науки. Перед Лучом разверзлась бесконечность, которую тот с наглостью несведующего решил пройти из конца в конец.

К моему личному огорчению в долгий путь решил отправиться не он один.

— Мне надо идти.

Передо мной стоял Вапачиро: в простом плаще, с копьем в руке и небольшим тюком со всякой всячиной, примостившимся у ноги.

Я опешил.

— Куда надо идти? У тебя какие-то свои дела появились, Серый?

— Нет. Совсем идти. Навсегда, — мой телохранитель уже неплохо освоил четланский, но говорить не любил по-прежнему.

— Но почему? — я даже встал. — Я чем-то обидел тебя?

— Нет. Ты хороший владыка. Я горд, что помог тебе. Но я обещать… обещал только помочь. Помочь в мести. И в трудное время. Сейчас всё хорошо. Я не нужен — мне пора идтить.

— Погоди-погоди! — я не знал, что сказать.

К ужасу своему я осознал, что все эти месяцы воспринимал Серого, как неотъемлемую и естественную реальность. Он всегда рядом, он всегда защитит, на него всегда можно положиться. Чужестранец стал частью моей жизни, которую я даже не замечал порою.

«К хорошему привыкаешь быстро».

А ведь он никогда не обещал, что будет мне служить вечно. Он вообще не обещал служить. Просто вызвался помочь в трудную минуту. Мне вдруг стало мучительно стыдно. Немного было в этом мире людей, на которых я мог опереться в своих делах. И Вапачиро получил от меня взамен меньше всех. Он просто стоял рядом и одним своим существованием гарантировал: никто не ударит меня в спину. Да, и с других сторон тоже.

А это немало.

— Вапачиро… Ты не представляешь, как я не хочу с тобой расставаться. Но я не могу неволить тебя. Как скоро ты собираешься уехать?

— Сейчас.

— Да как же так?! — черная щемящая тоска охватила меня.

— Я покупил лодку. Вещи собраны. Поплыву сейчас.

— Позволь мне отблагодарить тебя за помощь! Что ты хочешь?

— Не надо. Всё есть. Я тебе помог — когда-нибудь ты помогешь мне.

— Конечно! Всегда! В любой день, Вапачиро!

Я все-таки не отпустил его без подарков. Пока с пятеркой золотой охраны мы неспешно шли к пристани, люди Ннаки напихали полный мешок красивых плащей, накидок, добавили хороший нож, маку, кое-что из стекла. Всё это я чуть ли не насильно заставил Серого положить в свою махонькую лодочку.

— И куда ты теперь?

— На север. Помнишь купца-куитлатека? Я помогал ему до твоего. Надо найти. Вернуть долги.

— Как же ты совсем один поплывешь?

— Один — хорошо, — наконец, улыбнулся Серый. — Вокруг тебя всегда много людей. Давит.

Я не удержался и положил левую руку ему на плечо. Вапачиро не удивился и повторил жест. Мы прощались, как равные.

— Помни: здесь ты всегда желанный гость.

Мой бывший телохранитель кивнул. Потом быстро наклонился, ухватившись за борта лодочки, в три шага затолкал ее на глубокую воду, ловко запрыгнул и взялся за весло. Сначала ничего не было видно — скрывала мангра — но вскоре лодочка появилась на фоне изгиба скалы. Она бойко шла под самым берегом, избегая стремнины и удалялась всё дальше на северо-запад. С нашей излучины реку видно очень далеко: Вапачиро стал совсем крохотным — и не разглядеть толком — пока, наконец, черная бусина не скрылась за поворотом русла.

Всё это время я стоял, и меня грызла какая-то странная тоска. Серый прав: слишком много людей меня окружает. Но вот таких, с кем легко и приятно — не больше, чем пальцев на здоровой руке.

Одним пальцем стало меньше.

Пялиться на пустую реку дальше не было смысла. Я уже собрался дать отмашку страже и возвращаться… Но черная точка вновь вернулась на серую пасмурную рябь воды.

Лодка.

Теперь она летела по самой середине реки, поминутно увеличиваясь в размерах. Вскоре, я окончательно убедился: это Вапачиро. Стоит на колене, гребет, как за олимпийское золото. Вот он совсем близко: челюсти крепко сжаты, а в глазах — тревога. Я запаниковал.

— Враги! — заорал он еще в полусотне метров от пристани.

А я уже и сам видел. Вдалеке, из-за поворота Великой-Мезкалы, одна за другой стали выплывать мухи. Жирные, черные — они плыли густой толпой, и конца этому потоку не было видно. Десятки и еще раз десятки лодок. Такими караванами купцы не плавают.

Это идет война.

Конец первой части.

Вот и всё. Я отрешенно смотрел на почерневшую от лодок реку, и обе руки моих безвольно висели. Словно, не одну, а обе разбил паралич. Сил совсем не было. Ни сил, ни воли. Я так старательно косился на юго-запад, что даже не думал о севере. Жил себе, наслаждаясь своей проницательностью… Дебил. Зарвавшийся дурак.

Вапачиро подскочил ко мне и что-то кричал прямо в лицо, а я не слышал, как будто, обмотанный десятью слоями ваты. Обреченность придавила меня. На Излучное двигалась армада: сотни и сотни врагов. И нет никакой возможности им противостоять. Не знаю кто это: злобные пурепеча, загадочные теночки… или еще какое племя. Наверное, прослышали о стекле — хотя, какая разница! Какая разница, из-за чего нас всех сейчас перебьют.

Всё насмарку. Всё, что строил, планировал.

— Как же глупо, — шептал я чуть слышно. — Как всё бессмысленно.

Тихий скулящий голосок в голове нашептывал, что, может быть, обойдется, что вдруг вся эта толпа плывет по своим делам и пройдет мимо. Глупые надежды ребенка в темной комнате, натянувшего одеяло и надеющегося, что так бабайка не сможет его съесть. Зачем плыть мимо, когда можно разграбить лежащее на пути жирное и сытное селение?

Вокруг меня накопилась уже целая толпа взволнованных людей, которые смотрели на меня, ждали приказов, чудесного спасения — а я стоял также недвижимо с безвольно висящими руками.

«Да очнись же ты, император х**в!!!» — заорал в моей голове Змей. Заорал так, что зазвенело в голове. Или это звон от хлесткой пощечины, которую мне залепил Вапачиро?

— Стража! — хрипло выкрикнул я, и пятерка золотых выросла рядом. — Ты — бегом в Аграбу! Всех воинов сюда. Всех кто есть! Ты — бегом в дом Носача к дежурным, пусть трубят тревогу, не останавливаясь! Остальные: обходите дома и всех посылайте в крепость. Ничего не брать, не задерживаться ни одного лишнего вдоха! Только люди.

Люди. Надо спасать людей. Всё отстроим, всё засеем, лишь бы люди выжили.

Я оглянулся. Разбежались все, кто был рядом. «Штатские» начали проводить эвакуацию без приказа. Мы с Вапачиро подошли к самой воде.

— Сколько их, Серый?

— Я не рассмотрел владыка. С реки не видно всех лодок не разгадеть. Но там точно сидят воины. Много.

Я с легким ужасом смотрел на мельтешащее варево черных пятен, которые с неспешностью слизняка тянулись прямо ко мне. До Излучного им осталось меньше получаса. Заметно меньше. За спиной, в селении, плавно нарастал шум паники: крики, споры, беготня, плач. Загудела раковина, усиливая гнетущее состояние. Казалось, прошло бесконечное количество времени, пока, наконец, я не услышал твердый топот десятков сильных ног — подошли воины. Всё это время я стоял по колено в воде и не мог оторвать взгляда от приближающейся армады. Уже были различимы отдельные люди, сидевшие в лодках. С копьями, щитами, маками, топорами.

Завидев приближающихся золотых и черных, я почувствовал предательскую слабину в ногах. Труднообъяснимое чувство, словно, старший брат вышел во двор, где все тебя обижают. Так захотелось спрятаться за их спинами.

Зарядив себе мысленно вторую пощечину, я выбежал из воды и двинулся к своим генералам.

— Они уже совсем близко. Думаю, мангровые заросли скрыли ваше приближение. Сейчас рассредоточьте воинов: пусть прячутся за домами, прилавками, деревьями. У кого атлатли — выдвинуть вперед. Нападем, как только враги начнут высаживаться.

Затаились. Шум в селении был настолько сильным, что мы не слышали ничего, что происходило на реке. Наконец, первые лодки появились из-за мангры, и сидевшие там чужаки заметили открытый берег. Раздались гортанные команды, около десятка посудин повернулись к нашему причалу. Мне казалось, что я разучился дышать: как вдохнул, увидев их, так и не мог выпустить воздух, покуда первые вражеские воины не ступили на землю. Моя левая рука судорожно стискивала боевую кирку — единственное оружие, которое было с собой.

Враги выбирались неспешно. Рослые, утыканные перьями, они не столько осматривались, сколько смотрели на реку, поджидая остальное войско. Чужаки были так уверены в себе, что во мне неожиданно закипела злость.

«Ну, твари! — рычал в сердце маленький, но очень лютый зверь. — Вы на моей земле! Я вам похозяйничаю!»

— Стреляйте! — закричал я, и в нападающих полетели дротики, камни, пущенные из пращей.

В тот же миг Глыба выскочил из-за угла хижины, затряс здоровенной макатой и ринулся вперед. Через полвдоха за ним бросились все золотые, еще через пол — черные, не желавшие прослыть трусами на фоне своих друзей-соперников.

«Блин… Надо было их из укрытий обстреливать».

Четлане волной покатились на врагов… а те даже не испугались. На берегу их было менее трех десятков против моих полутора сотен. Но чужаки, казалось, обрадовались. Хищно скрючившись, они начали размахивать своим оружием, кто-то заголосил в небеса на непонятном — и пришлые сами двинулись на моих воинов.

Отряды столкнулись с глухим дробным стуком, перешедшим в вопли боли и крики торжества. Я остался позади и плохо видел, что происходит, но непохоже было, что четлане смели врагов. Черные с золотыми сбились в плотную толпу, суетливо воздевая над головой оружие. Это была совсем не та война, какую я рисовал в своем воображении.

Позже мне рассказали, что перьеволосые враги оказались невероятно сильными воинами. Они ловко уворачивались от простых прямых ударов, которыми оперировали большинство моих бойцов, ловко работали в парах, в тройках, нанося удары исподтишка, били четлан даже щитами, ногами. После мои люди сами признавались, что в первый момент сильно стушевались. Но ситуацию спас генерал Глыба. Растолкав своих в стороны, он указал макой на самого разнаряженного чужака и вступил в схватку. На несколько вдохов битва замерла, после чего перьеносец молча упал на колени с распоротым животом. Возвратным движением маки Глыба срубил голову врага, схватил ее за волосы и с ревом вздел над собой, разбрызгивая кровь. В тот же миг дротик пропорол его матерчатый доспех, но, по счастью, не нанес глубокой раны.

Воодушевленные четлане с новыми силами ринулись вперед. Они, может быть, даже одолели эти три десятка… да только врагов было больше. В разы больше. Всё новые лодки втыкались в берег, и новые чужаки вступали в схватку. Берег был уже весь забит, новые лодки спускались ниже, заходили в устье ручья. Враги начали охватывать четлан с левого фланга.

Нет, к нам тоже подходило подкрепление. Кое-кто из черных, что задержались на своих полях, двадцатка золотых, что несла стражу в селении. Даже некоторые излучинцы, вместо того, чтобы бежать в Аграбу, хватали охотничьи дротики и шли к нам на помощь. Но этого было так мало! Нападавшие числом превышали уже оба моих воинства!

— Большой Человек! — кто-то схватил меня за локоть.

С перепугу я хотел садануть неизвестного киркой, да локоть держали крепко. Это оказался Сын Обезьяны, прибежавший на шум битвы.

— Я хочу помочь, — твердо сказал он, глядя в глаза.

Ну, как ты поможешь, дружище? Еще один ловкий парень плюс к двум сотням? Что это изменит?

— Надо спасать людей, Сын Обезьяны. Беги на юг, к безродам, к Клювастым Крысам. Они вряд ли успеют укрыться в Аграбе — уводи людей вверх по Серой Воде. Скажи, что это я приказал. Веди их до самой Горловины.

Безрод задумался на миг, но кивнул и побежал за ручей. А меня снова приковала битва: там наше войско явно зажимали в клещи. Волнение боя уже так захватило меня, что полностью подавило страх. Я хотел сам рвануть вперед, чтобы прикрыть своих воинов. Но без щита, с одной киркой лезть на толпу было самоубийством. Четланам нужно отойти, перегруппироваться, но шум стоял такой, что любые мои крики были бесполезны. Даже опасны: кто-то может и услышит, подчинится, но большая часть останется на месте. Отряд разделится, и воинов начнут бить по частям.

Не удержавшись, я бросился к своим. Вапачиро бежал рядом прикрывая меня своим телом — щита у него тоже не было. Добравшись до места схватки, я начал тянуть за плечи ближайших воинов. Они стояли в третьем, в пятом ряду и лишь изредка умудрялись тыкнуть до почти недосягаемых врагов. Короче, простаивали с минимальным КПД.

— Налево! Налево! — орал я им прямо в уши, срывая глотку. — Там враг! Там нас обходят!

Кто-то понимал меня и исполнял приказ, но, в целом, это было почти бесполезно. Каждый дрался здесь и сейчас. Именно здесь, в этой точке. Люди не видели картину боя и не задумывались о том, что будет дальше. Главное, убить своего врага здесь и сейчас.

— Надо пробиться к Глыбе, — проорал я Серому, и мы начали пробиваться.

Прекрасная Слеза, разумеется, бился в первых рядах, и протолкаться к нему в этой давке разъяренных людей было трудно. А главное — что это даст? Глотка у генерала луженая, но не настолько, чтобы переорать всех.

И в это время я ткнулся в золотого, у которого на поясе висела сигнальная раковина. Отдав кирку Вапачиро, я один рывком оторвал веревку и устремился назад. Встал на видное место и загудел. Все, кто мог, оборачивались на сигнал, а я своей скрюченной правой лапкой махал себе за спину, требуя отходить. Мои воины начали передавать приказ соседям, и смешанное Черно-Золотое воинство начало пятиться. Только вот захватчики уже не желали отпускать врага. Их воины кидались на подобие строя, пытались расшатать его, вырвать щиты.

И все-таки мы потихоньку отходили. Криками, пинками, толчками, но я смог сделать так, чтобы Черный Хвост и Прекрасная Слеза находились неподалеку от меня. И уже через них кое-как транслировал приказы. В итоге мои отряды заняли пространство между прилавками рынка. Черные с большими щитами выстроили, наконец, ровную стену (как учили), а золотые, через головы начали сыпать дротиками. На какой-то миг возникло устойчивое положение, даже намечающийся численный перевес не казался пугающим.

Лихорадка в груди сбавила темпы, меня даже перестало трясти от ужаса и возбуждения. Сейчас. Сейчас мы что-нибудь придумаем… И тут в чистом небе замелькали какие-то быстрые тени. Зловещий тихий шелест, казалось, перекрыл шум битвы (или у меня в голове начались очередные галлюцинации?). В тот же миг среди моих воинов раздалась серия вскриков от внезапной боли. Что-то просвистело практически возле моего уха. Стрелы. Стрелы! Не дротики, не камни из пращи — враги где-то там, позади своих, метали в нас стрелы! Значит, есть луки. У кого-то уже есть луки, а я, дурак, забил на эксперименты с этим оружием!

Пока я купался в очередном приступе самобичевания, Вапачиро моментально оценил ситуацию и закрыл меня собой (ибо оба мы, по-прежнему, не имели щитов). Поскольку, я бы заметно выше своего телохранителя, тот ухватил меня за затылок и бесцеремонно загнул в непристойно-неудобную позу.

— Спасать владыку! — рыкнул он.

Даже Глыба услышал. Благо, он и стоял недалеко. Прикрываясь щитом, генерал оценил обстановку и принял решение. Дотянулся до бившегося впереди Черного Хвоста, буквально, за шкирку вытащил его назад и принялся кричать на ухо:

— Мы будем уводить владыку в Аграбу. Твои черные должны немного продержаться. Не спеша отходите, но дайте нам время. Сможешь?

Черный Хвост сухо кивнул и снова ринулся в схватку. Предводитель Золотого воинства тут же закричал команды: меня быстро накрыла крыша чужих щитов, сильные руки подхватили своего калечного «горе-императора» и поволокли на восток. Вроде бы всё правильно, я — голова. Голову надо сберечь, без владыки четлане обречены. Но я смотрел в спины оставшимся черным, видел, как постепенно захватчики обходят рынокс обеих сторон — и меня охватил такой жгучий стыд! Я не мог. Я просто не мог бежать, оставив своих.

— Стойте! Стойте! — почти истерично завопил я, брыкаясь всеми конечностями, включая правую закорючку. — Немедленно остановитесь!

Золотые в испуге встали (может, владыка рану получил). Я вырвался из их объятий и подскочил к Глыбе.

— Я не уйду. Я с вами драться начну, но не уйду. Дайте мне щит, я пойду выводить черных.

— Значит, мы с тобой, — Слеза на стал спорить.

— Нет! — остановил его я. — Вам нужно занять стены Аграбы. Когда черные подойдут, их нужно будет прикрыть, чтобы все смогли подняться.

— Ты предлагаешь мне бежать, хотя, идешь к врагу?

— Так надо. Это доля командира. Ты отвечаешь за результат. Золотые должны удержать стену.

Глыба сопел, как носорог. Секунды три. Потом рявкнул:

— Растущий Лист! Твоя пятерка защищает владыку… Что бы тот ни говорил. Остальные — за мной! — и повел воинов к крепости.

Мы же развернулись обратно. У рынка стало видно, что черные не успевают отойти. Справа их уже обходили нападающие. Причем, это были какие-то другие воины: пониже ростом, поголовно лысые и в длинных рубахах до колена. Нас было всего семеро, но нас не ждали. Без боевых криков, совершенно молча мы врубились в новый отряд, уже нацелившийся в спины черных. Я сходу всадил острие боевой кирки в шею ближайшему лысому. Маленький щит в правой был почти бесполезен, слабые скрюченные пальцы едва-едва его удерживали. Но с этой стороны меня надежно защищал Серый. Он ловко орудовал коротким копьем, заставив спрятаться за щитами всех вокруг. Золотые в ярости ломали маками всё, что оказывалось на их пути. Черные, наконец, отреагировали на шум сзади.

— Отходим! Отходим! — заорал я, и Черное воинство подалось назад.

Мы двигались по спешно брошенному рынку, чужаки давили так, что от повального бегства моих воинов сдерживало лишь присутствие владыки. Когда мы почти дошли до таверны, кто-то закричал:

— Стектла! Надо спасти стектлу! — и несколько черных кинулись к крайнему прилавку, чтобы уберечь от нападавших эти дурацкие стекляшки.

— Нет! — заорал я на последних ресурсах связок. — Не трогать! Оставьте!

Потом сам подбежал прилавку и начал метать оставленный товар во врагов. И это помогло! Впервые неудержимый напор пришельцев дал сбой. Не все, но кто-то начал кидаться на разбросанные бусы и прочую бижутерию — в рядах нападавших случилась заминка. Всего несколько вдохов, но мой отряд, наконец, сумел оторваться от них.

— Бегом! В Аграбу! — отдал я команду, и первым подал пример.

Бегал я хорошо. Ноги длинные и обе целые. Опять же, налегке. Я быстро оторвался от своих, и даже смог позволить себе обернуться: наши бежали плотной кучкой, а вот враги растянулись. Эх, сейчас бы отдать команду на внезапный разворот — уж мы бы смогли побить самых зарвавшихся. Только вот я очень сомневался, что мне удастся остановить одним приказом войско, которое уже побежало. Людей, которым в спину летят дротики и стрелы.

А самое главное, я видел, что там, сзади на берегу появляются все новые и новые десятки. Нас опрокинули, а это еще не вся армия высадилась! Если мы сейчас сцепимся, то они уже не дадут нам оторваться. Здесь, на широком пространстве четлан окружат и уничтожат. А ведь до Аграбы совсем немного — 400–500 метров. Всего одно хорошее ускорение! Там уже стоят золотые, которые прикроют, поддержат. Которые удержат стену в любом случае.

— Бегом! Быстрее! Следим за отстающими! — закричал я, подбадривая своих.

Остатки моей еще час назад «великой армии» бежали так, что было ясно: в этом их подбадривать не нужно. Самые шустрые из чужаков догоняли отстающих, периодически им удавалось ухватить, застопить кого-то из черных — и тех было уже не спасти. Но таких быстрых врагов, по счастью было совсем немного. Стрельба из луков тоже не велась, видимо, лучники остались где-то позади.

Начался подъем. С одной стороны, бежать тяжелее, но это значит, что Аграба совсем рядом. Только забежать за эту скалу… И тут у меня едва ноги не отнялись.

Впереди, под самой стеной стояла толпа. Излучинцы ломились под защиту стены: дети, старики, женщины, мужчины. Не меньше сотни теснились под самыми укреплениями. А забраться наверх они могли всего по трем узеньким лестницам. Твою же мать! Строил-строил крепость, так гордился задумкой — и совсем не подумал о такой низкой пропускной способности. Люди лезли наверх изо всех сил, золотые помогали, как могли, но это было так медленно! Нападающие успеют гораздо раньше.

Бежать оказалось некуда.

Черный Хвост тоже заметил проблему. Но даже на миг не сбавил темпа. Догнав меня, бесцеремонно толкнул в спину, а сам, меж тем, тяжело дыша, размеренно выкрикивал распоряжения:

— Как только я отдам приказ, все должны сразу по моей команде остановиться. Выстраиваем стену щитов и даем людям время подняться. Всем ясно?

Черные что-то нестройно просипели. В это время под Аграбой нас тоже заметили. Бабы испуганно завизжали, панику подхватили дети. Толпа с утроенным усилием принялась штурмовать лестницы. Кажется, я услышал треск древесины. Кому-то находчивые защитники свешивали веревки, но забраться по ним мог далеко не каждый.

Я автоматически передвигал ногами, а в голове царил полный хаос. Как быть, что делать? Я просто не знал.

— Стоять! К бою! — выкрикнул Хвост, когда до толпы оставалось 10–15 шагов.

Его воины с разной степенью реакции начали исполнять приказ и пристраивать свои щиты к щиту командира. Никто не разбивался на привычные пятерки и двадцатки, делали стену, как могли. По счастью, проход стал уже довольно узким. Справа — скала, слева — каньон ручья. И перекрыть несложно, и не обойти никак. Но у врагов огромный перевес в силах, у врагов — луки.

— Копья на врага! Вперед! — командир Черного воинства сам додумался сделать то, что пришло мне в голову чуть ранее: напасть на растянувшихся врагов.

Всю злобу, всё отчаяние выплеснули мои ребята на эту короткую атаку. Чужаки налетели на стену и отхлынули назад, орошая четланскую землю красненьким. Начали поджидать остальную орду.

— Стоять! — приказал Черный Хвост. — Медленно шагаем назад.

Стена щитов нестройно, вразнобой потянулась к Аграбе. Там кутерьма еще в самом разгаре. Я смотрел на перепуганных людей и не знал, что делать. Распихивать локтями и лезть наверх? Приказать, чтобы за меня неприятную работу сделали золотые? Я был противен сам себе от таких мыслей. В это время враги рванулись в новую атаку на черных, и мне резко стало не до философий.

По счастью, опять нашлись те, кто всё решил за меня. Черный Хвост на время выбрался из первой шеренги, выхватил какого-то невысокого паренька и тыкнул в меня пальцем:

— Доставь его в Аграбу. Как хочешь. У тебя совсем мало времени, — и вернулся в бурлящую схватку.

С удивлением я опознал в пареньке того самого Муравья-Аскуатлу, что запомнился мне на учениях. Значит, несмотря на обвинения в трусости, он в войске удержался. И командир даже решился доверить ему «самого владыку»? Муравей воспоминаниям не предавался. Он вежливо, но решительно ухватил меня за локоть и вместе с несколькими воинами поволок к лестнице.

В это время с небес снова посыпались стрелы — видимо, вражеские лучники добрались до места схватки. Мы уперлись в паникующие народные массы, которым обстрел только добавил масла в огонь страха.

— Дорогу владыке! — надрывался мелкий Муравей, но всё было бесполезно.

До ужаса перепуганные люди ломились на лестницы, едва не отталкивая друг друга. Чинопочитание забыто напрочь. Оказывается «в окопе под огнем» не бывает не только атеистов, но и верноподданных. Я заметил, как Вапачиро половчее перехватил копье, чтобы напомнить людям, кто тут владыка, и еле-еле успел его остановить. Не докатился я еще до такого. Да и время пока есть.

Вот никогда так не говорите и даже не думайте! Не провоцируйте госпожу Фортуну подобными заявлениями. Потому что в тот самый миг, как я это подумал, несмотря на вздетые щиты черных, подлая стрела нашла щель и попала в меня! Десятки других ее сестер летели мимо, даже в более опасные моменты, а эта и именно сейчас саданула меня прямо в правую лопатку!

По счастью, я стоял полубоком, а стрела уже была на излете. Каменный наконечник попал в кость под острым углом, стрела пошла по касательной и рассекла мне кожу на спине. Почти на всю ее ширину. Я заорал, как резаный (каким, собственно, и стал), выгнувшись бешеным ягуаром!

— Да держите вы щиты, крысы бесхвостые! — в испуге крикнул Аскуатла, подхватил меня и бегло осмотрел рану.

Его глаза заметались по сторонам, парень понял, что дальше ждать опасно. Вдруг парень оживился, обхватил меня еще крепче и поволок куда-то в сторону.

— Бросай щит, владыка! — просипел он прямо в ухо (я, знаете ли, «император» не из легкой весовой категории, а мой защитник на мышцу оказался не богат).

— Чего? Зачем? — растерянно спросил я, а в следующий миг понял, что лечу, вернее, кулём падаю в воду.

Муравей просто бросил меня в наше маленькое водохранилище, появившееся благодаря плотине на ручье. Шириной всего шагов в пятнадцать оно было очень глубокое. Холодная вода обожгла мое разгоряченное тело и начала нещадно щипать рану. Разумеется, я заорал с новой силой. Щит благополучно поплыл по своим делам, а я отчаянно забултыхал левой рукой.

— Владыка, скорее греби за стену! — приказал мне (приказал!!!) Аскуатла и заорал наверх. — Золотые! Владыка в воде! Вытягивайте его веревками!

Греби?! Они вообще забыли, что их правитель — калека? По счастью, слева возник спасительный всплеск: Вапачиро быстро подхватил меня и начал подталкивать прочь от дамбы. Через десяток судорожных гребков мы оказались уже за линией стены. Только, если перед Аграбой вода была ниже уровня земли на какой-то локоть, то здесь перед нами берег возвышался почти на два метра. Два метра практически отвесной скалы! Хорошо хоть золотые услышали Муравья и уже махали мне: вылезай, мол, «император», харэ купаться, тут как бы война. Самый умный все-таки догадался кинуть веревку…

Нет, я погорячился, конечно, так высоко оценить его ум. Как я вам заберусь на два метра?! С одной здоровой рукой и раной через всю спину! Не думая о тактичности, я донес своим воинам эту мысль. Двое из них тут же нырнули в воду. Вместе с Серым они обвязали меня веревками и крикнули «вира!» (по-четлански, конечно). Сверху резво потянули, тогда как снизу в шесть рук принялись выпихивать из воды мой промокший зад. С горем пополам «императорское величество» выволокли наверх. Единственная радостная мысль, которая посетила меня в этот момент: со стороны воды Аграба неприступна. Переплыть этот водоем легко, а вот вылезти из воды на берег — практически невозможно.

— Уведите владыку во дворец! — крикнул старший из золотых.

— Ну-ка стоп! — меня слегка лихорадило от боли и возбуждения, но, оказавшись в крепости, я начал обретать какую-то уверенность. — Владыка во дворец не идет. Вот ты, — я ткнул пальцем в самого шустрого. — Бежишь во дворец, берешь там чистые тряпки и чистую воду в специальном кувшине. Потом неси всё это к стене, будем перевязываться. Ясно?

Расторопный неуверенно кивнул.

— А теперь ведите меня к Прекрасной Слезе.

Глыба, конечно же, был у стены. Плечо его слегка кровоточило, но он даже не замечал раны и руководил обороной. Увидел меня и, не переставая раздавать приказы, ухватил за шею и быстро пригнул. Да они все сегодня вконец охамели!

— Владыка, здесь стреляют, — холодно бросил он, подобрал один из валяющихся щитов, сунул его в здоровую руку. — Прикройся.

— Как идут дела?

— Плохо идут, — скрипнул зубами генерал. — Поднимаются последние люди. Чужаки вот-вот хлынут к стене.

Я осторожно выглянул из-за стены, держа щит над головой. Внизу уже царили нападающие, заполонившие весь проход. По лестницам, действительно добирались последние: «штатские» вперемежку с черными. Внизу, тонкой полоской фронт держала единственная двадцатка воинства Черной Горы. Они уже не могли перекрыть весь проход и натянулись нервной дугой вокруг лестниц.

— Черный Хвост там? — почти без надежды спросил я, Глыба сухо кивнул.

На крохотный отряд наседали десятки, если не сотни врагов: волосатых с перьями и категорически лысых. Разглядел я и лучников: это оказался особый отряд, поразивший меня до глубины души. Несколько десятков худощавых рослых воинов, практически голых (или даже голых вообще). Тела их были полностью раскрашены в яркие цвета (преимущественно, кирпично-красный), а длинные волосы плохо вымазаны чем-то белым, отчего казались пепельными.

«Что за чудища?» — поразился я, тщательно прикрывая свою позицию щитом.

Панки-лучники стояли рассредоточенной кучкой и не спеша выцеливали мишени на стене. Хуже всего было тем, кто лез по лестницам: черных хоть как-то защищали заброшенные за спину щиты, а вот мирным излученцам не везло: стрела находила каждого второго. Хорошо, если это было просто ранение, но кого-то золотые вытягивали на стену уже мертвым. Доставалось и защитникам стены: панки стреляли на удивление метко. Правда, очень редко. Я сначала долго не понимал отчего, пока меня не озарила — так, колчаны пустеют! Бой идет уже больше часа, конечно, боезапас на исходе. А дополнительные стрелы, наверное, остались в лодках.

Перестав пялиться на экзотичных врагов, я переключился к последнему оплоту защиты.

— Хвост! — кричал с надрывом, хотя, связки уже были напрочь сорваны. — Отходите! Уже всё! Бегом на лестницы!

Бесполезно. Остатки черных так плотно облепили чужаки, что защитники просто не могли развернуться. Золотые метали сверху дротики, пытались поддержать собратьев, но это была слону дробина. Враг вцепился в последних защитников, как бродячий пес в кость. Людская масса давила, подминала щитоносцев, пока не поглотила полностью.

— Хвост…

— Затаскивайте лестницы! — закричал Глыба.

Две из них золотые успели втянуть в крепость, а вот за третью нападающие смогли ухватиться, повисли и принялись тянуть на себя.

— Да тащите же! — надрывался предводитель золотых.

Его воины подскочили, чтобы помочь товарищам, но в них моментально впились несколько стрел. По счастью, увязли в доспехах, максимум, слегка ранили, но золотые тут же укрылись за стенкой. За лестницу наши держались, но вытянуть уже не получалось. Кто-то из чужаков даже начал по ней лезть. Неужели еще и Аграбу не удержим?!

Отчаянный защитник наглеца наказал: на миг выскочил в проход и метнул вниз камень. Раздался вопль, подтвердивший удачно попадание.

— Где веревки, которыми меня вытаскивали? — схватил я за кирасу одного из золотых.

Веревку нашли быстро. Я велел двум воинам щитами прикрыть проход и сам подполз к лестнице. Конечно, в полторы руки узлов не завязать, но у меня быстро появились помощники. Привязав два канатика к вертикальным стойкам лестницы, я отбросил концы за спину и крикнул:

— Тащите!

Сразу десяток рук ухватились за веревки и на «эйухнем» дернули лестницу. Снизу опять завопили и потянули ее назад.

— Наддай! — рявкнул Глыба и личным примером показал, как надо наддать.

С его поддержкой лестница уверенно поползла вверх. Внизу что-то вопили, враги буквально повисли на перекладинах, но даже это им не помогало. Лестница вылезла наверх почти наполовину — и переломилась примерно пополам. Перетягивание каната завершилось боевой ничьей.

Ну, хотя бы так. Оставшийся в руках врага огрызок им не поможет.

В это время с низин раздался протяжный сигнал труб. Настоящих труб! Враги услышали команду и, прекратив вопить, дружно отошли назад. Это всё?

— Владыка, у тебя вся спина в крови!

Это испуганно вскрикнула Ночка. Воин, посланный за водой и перевязочными, вернулся не один. Девушка, услышав, что меня ранили, сама похватала требуемое и поспешила лечить меня лично. Во время, совместного выхаживания ее матери, дочь Носача много полезного узнала о дезинфекции, так что я даже был доволен ее появлением.

— Ийохали, займись раной, пожалуйста! — но девушка со страхом смотрела на залитую кровью спину и боялась к ней подступиться. — Успокойся. Это неглубокая рана. Промой ее и плотно перевяжи. Я не знаю, надолго ли передышка.

Ночка, наконец, решилась. Я сидел, морщась от острой боли, и раздавал приказы:

— Заваливайте проходы! Валунами, мешками с песком или землей, чем угодно! Пошлите за Ннакой, пусть достает все запасы оружия. Собирайте камни потяжелее. А еще разведите поблизости несколько костров и поставьте туда горшки с водой — будем их поливать кипятком.

Приказы в массы транслировал Глыба, который на свою рану плевал с колокольни. Сейчас он временно принял командование над всеми воинами. Генерал был спокоен, раздавал указания уверенно, как будто всё шло, как надо. Я бы так не смог. На моем лице наверняка читалось крупными буквами: это полный крах! Еще и охал от пустяшной раны: так великие «императоры» себя не ведут.

А враги далеко не ушли. Дозорные внимательно следили за ними и постоянно докладывали:

— Шагов за 100–120 остановились, там, где ровное место расширяется. Костры жгут.

Я внимательно слушал отчеты. Похоже, стена явилась для захватчиков полной неожиданностью. Но почти наверняка это еще не конец.

— Смотрите-смотрите! — вдруг взволнованно заголосил дозорный.

Еще не до конца перевязанный, я в испуге кинулся к стене. А там.

Там, вдалеке, полыхал огромный костер. Вокруг него широким неровным строем расположились перьеволосые. Лысые рубашечники и беловолосые панки находились где-то сзади и чего-то ждали. А рослые здоровяки в богатых доспехах, с разнообразным оружием — веселились. Они хохотали в голос, что-то выкрикивали в небеса и тянули руки к костру. Общую какофонию усугубили невнятные звуки труб и барабанчиков. Перьеволосые прыгали на месте, приплясывали, подбрасывали в воздух оружие, крутились волчком. К самому костру вышел зрелый кряжистый мужик и сунул в пламя связку какой-то соломы. Когда та вспыхнула, старый воин прошел между перьеволосыми, и те принялись жадно окунать в пламя свои топоры, маки, копья. Каждый, кто успел опалить оружие, тут же срывался с места и с рычанием мчался в нашу сторону. Словно, готов был в одиночку штурмовать крепость. Не добегая шагов 15–20, враги останавливались. принимались что-то кричать в сторону защитников, корчили рожи, делали неприличные жесты. Толпа под стенами накапливалась. Кое-кто из четлан пробовал их обстрелять, но почти всегда перьеволосые ловко уворачивались.

— Не тратьте дротики! — приструнил воинов Глыба. — Камнями из пращей пробуйте, а дротики не переводите.

— Слышишь, что кричат, владыка? — хмуро повернулся он ко мне.

— Слышу, но не понимаю.

— Я тоже только одно слово узнаю: Курикауери… Это пурепеча, Сухая Рука. Курикауери — это их бог. К нам приперлись драные пурепеча… А вон те озверелые твари, похоже, кенги. Как я слышал, самые лютые их воины. И одних их только больше сотни.

Кенги-перьеволосые скопились под стеной большой толпой. Они так шумели, вопили, кривлялись, что мы даже не обратили внимания на то, как потихоньку подтянулось еще большее воинство лысых. Заревели трубы, крикуны расступились, а плотная колонна лысых, прикрываясь щитами, пошла вперед.

— И что они собираются делать? — озадачился я.

А большой отряд щитоносцев собрался делать насыпь. Каждый воин нес с собой камень или дровину или корзинку земли. Подходил к подножию, сбрасывал груз и убегал назад.

Муравьи строили пирамиду.

— Валите их! — рявкнул Глыба. — Камнями в щиты, а как откроются — лупите из атлатлей! Ни один дротик не должен уйти впустую!

Со стен полетел град. Беловолосых лучников почему-то не было, так что обстрел шел практически в одну сторону. Четлане не спешили, выцеливали и старались бить наверняка. Жаль, кипяток еще не подоспел. Лысые воины, однако, не сдавались. Многие из них получали раны, кто-то даже падал замертво, но они упорно строили насыпь.

— Осторожно! — завопили справа и слева практически одновременно.

Оказывается, кенги в это время попытались обойти укрепления. Одна группа занырнула в воду, другая попыталась обойти, вернее, облезть стену по скале. Первым вышел полный облом: побарахатвшись под скальным берегом, перьеволосые развернулись обратно, потеряв троих. По скале справа они добились чуть большего успеха. Гора все-таки не отвесная, и по ней вполне можно было забраться до самого верхнего уровня скалы. Только вот, пока лезешь, ты остаешься совершенно беззащитным. Медленно ползущей черепахой без панциря. Чем тут же воспользовались золотые. Буквально, одной пятерки хватило, чтобы методично расстрелять авангард ползунов.

Перьеволосые кенги отступили, а за ними — съежившись за щитами — начали отходить и лысые.

— Да! — заорали на стене. — Проваливайте, трусы!

Первое ликование с начала битвы. Что ж, это и впрямь было похоже на маленькую, но победу.

И в это время на нас обрушилась лавина стрел. Они летели не навесом, нас расстреливали в упор.

Стрелы прошивали площадку за стеной насквозь и шли они все слева. Я скрючился за небольшим щитом золотых, начал осторожно оглядываться…

Панки! Они стояли на другом берегу водохранилища и лупили по нам в упор! То есть, пока кенги и лысые прощупывали нашу оборону, беловолосые дикари, не спеша, перешли через ручей по мосткам, поднялись по краю Сухотья к самым горам и вышли на противоположный берег. Места там совсем мало, лучникам приходится ютиться на каждом пригодном пятачке, зато дальнобойность луков дает им невероятные возможности!

— Все черные — бегом к ручью! — заорал я, надеясь, что хоть некоторые меня услышат. — Ставьте свои щиты в одну сплошную стену!

Десяток парней сразу бросились исполнять приказ, за ними двинулись остальные. В короткий срок у них получилось выстроить стену щитов почти на тридцать метров. Я быстро переполз за какую-то груду камней, которая давала более надежную защиту. Беловолосые панки продолжали стрелять поверх щитов, но теперь это была уже не такая прицельная стрельба, так что наносимый стрелами урон снизился.

Что дальше? Не могут же полсотни человек просто стоять всё время со щитами? У меня и так воинов кот наплакал. Я посмотрел налево, в глубину Аграбы. Там, за стенами казарм прятались «штатские» — все, кто успел сбежать из Излучного. Этих всех, похоже, было немало. Некоторые — самые отчаянные — даже выглядывали из-за угла с испуганными лицами.

— Эй! — я принялся кричать, махать руками, привлекая их внимание. — Эй! Ищите мешки, корзины, сумки — что угодно! Заполняйте камнями, мусором, землей — и несите всё сюда! Нужно выложить насыпь вдоль ручья.

Да, это был единственный выход: возвести баррикаду, хотя бы, небольшой высоты. Из-за нее можно вести ответный обстрел. Однако, излучинцы стояли и не двигались. Самые ближние явно услышали меня, но от одной мысли, что надо будет выйти на открытое обстреливаемое пространство, их лица искажала гримаса ужаса и руки опускались. Конечно, волшебный пендель мог помочь, только у меня от груды камней ноги не дотягивались.

Плюнув, я полуползком добрался до Глыбы.

— Выдели нескольких метателей. Пусть встанут за черными и обстреливают лучников. С берега вы достанете. А они как раз стоят на самом видном месте, им вообще негде укрыться.

— Владыка, у нас тут тоже полно дел! — вскипел полководец. — Глянь сам: лысые опять наращивают насыпь. Все с ними борются.

— Если мы не избавимся от беловолосых, то рано или поздно те всех перестреляют. Выдели хоть несколько, хоть две пятерки!

Мы скрестили гневные взгляды, и Прекрасная Слеза со вздохом уступил. Я был прав. А еще я вспомнил, что горшки на кострах уже закипели — и это поможет в борьбе с лысыми. По моему приказу воины похватали какие-то тряпки и осторожно сняли горячие сосуды с огня.

— Как поливать-то?

Механика мне самому пока была не ясна. Я знал, что в старину врагов со стен поливали горячей смолой и кипятком, но понятия не имел, как именно это делали. Поливать из горшков со стены было явно неудобно.

— Просто кидайте их вниз, в самую толпу! — наконец, выдал я.

Снаряды полетели кучно и возымели должный эффект: полные боли вопли это подтвердили. Изумленные захватчики тут же отступили на десяток шагов, сохраняя порядок и щитовую защиту. Лишь некоторые с криками кинулись в ручей.

— Теперь беловолосые! — скомандовал я.

Глыба выделил целую двадцатку — и на берегах водохранилища началась смертельная дуэль. Золотые в маленькие щелки высматривали мишени, потом командовали черным разойтись и быстро метали дротики. Расстояние в 20–30 шагов вполне подходило для прицельного броска, дротики сохраняли убойную силу. А укрыться панкам, действительно, было негде. Но лучники быстро оценили опасность, и как только щиты у нас раздвигались, в брешь тут же влетало по десятку стрел.

И всё же дуэль мы выигрывали. Панки получали раны, кто-то скатывался в воду, некоторые уже не всплывали. Осознав, что этот бой левый берег рано или поздно проиграет, лучники поспешно отступили. Едва обстрел прекратился, я сразу бросился к казармам.

— Эй, вы! — заорал я на гомонящую толпу. — Отсидеться тут вздумали?! Там последние воины умирают! За вас, в том числе! А вы даже помочь им не желаете!

Гнев, щедро подкормленный страхом, клокотал во мне — даже не нужно было притворяться грозным. Народишко испуганно стих и даже как-то осел на землю.

— Я вас спасти пытаюсь! А вы… — как же не хватало возможности выматериться, да и кто это здесь оценит. — Значит так! Кто не будет работать на общую победу, не будет исполнять приказы — того сам лично сброшу со стены в лапы пурепеча! Это ясно?

Тишина. От дальнего края площадки отделилась долговязая фигура — Шитайа.

— Прости нас, владыка, — склонил он голову, хотя, я точно знал, что его и близко не было, когда я орал трусам во время обстрела. — Говори, что надо делать?

— Вот эти знают, — я едва не сплюнул на притихших излучинцев. — Обстрел прекратился — приказываю возвести насыпь вдоль берега ручья!

Развернулся и пошел обратно, выглядывая Глыбу. Гнев отступал, замещаясь стыдом. Менее полугода назад я былдля этих людей захватчиком, а теперь недоволен, что они не хотят умирать за меня. По сути, я и втравил их в войну. Простые крестьяне воевать не хотят. Они готовы пахать на вождей и императоров, отдавать им свой урожай, лишь бы те сами решали свои «героические задачи». И не требовали от народа подвигов. Поэтому, в свое время, излучинцы приняли меня вместо Носача. Нужно принимать эту реальность.

…Глыба, завидев меня, замахал руками.

— Всё, владыка! Отдыхай — они уходят.

Я не поверил своим ушам. Вопреки жестам генерала кинулся к стене: пурепеча, действительно, уходили. Большая часть их орды уже скрылась за поворотом, только у большого костра осталась пара десятков лысых, которые явно обустраивались на ночлег.

— Но почему? — мне нужно было объяснение, я уже перестал верить в сказки.

Глыба, вместо ответа, ткнул указательным пальцем в небо. И только тут я понял, что долину Великой окутали глубокие сумерки. Солнце давно увалилось за реку, луна еще толком не начала светиться. Вроде и не темнота, а словно всё пространство засыпала непонятная серая субстанция. В такое время уже не навоюешь. Кого бить, куда ногу ставить — ничего толком не разглядеть.

Отбились. Совсем не было сил выразить радость по этому поводу. Да и какой ценой — полегла уйма народу, погиб Черный Хвост. А враг всё еще бесконечно силен. И, судя по оставленной на безопасном расстоянии страже, намерен вернуться.

Мне срочно нужно лечь. Просто лечь и дать отдых рукам и ногам, которые мелко дрожали от пережитого.

— Прекрасная Слеза, установи посты. Везде: у стены, у воды, вдоль скал. Посчитайте потери, раненых. Раненых несите в мой дом. Если не влезут — в КБ, в казармы. Помогите всем! Если нужно, по сиделке к каждому приставьте! Соберите оружие. Спустите вниз несколько человек: пусть разберут насыпь. Всё в ручей! А я… Мне…, — язык заплетался.

— Иди отдохни, владыка, — кивнул Глыба. — Всё сделаем.

Я пошел, вернее, меня повели: справа — Вапачиро, слева — Ночка, которая опять оказалась подле меня. Я решил остаться неподалеку от стены и велел довести меня до «казначейства». Там, прямо в «предбаннике» побросал на пол какую-то рухлядь, свалился на нее и моментально уснул.

Пробуждение было тихим и спокойным. Несколько вдохов пытался понять, где я. Потом все воспоминания о прошлом дне разом рухнули на меня пудовым камнем. Стало страшно: а что там снаружи?! Вдруг, пока я спал… Невзирая на боль в спине, я надавил на дверь «казначейства», сквозь щели которого уже пробивался утренний свет — и наткнулся на Ночку.

— Владыка, — опустила глаза девушка. — Перевязку?

У нее в руках уже были чистые тряпки, вода и горшочек с мазью, которую делал Сын Обезьяны для вдовы Носача. Вот это сейчас кстати! Ибо спину мою неслабо жгло.

— Да, — кивнул я и уселся на ближайший камень. Спрашивать про ситуацию в Аграбе не стал: вряд ли она стояла тут передо мной относительно спокойной, если бы на крепость нападали.

От моего взора не укрылось, что Ийохали была вся зареванная: глаза припухли, щеки грязные. Начал выпытывать. Девчонка долгое время отмалчивалась, а потом не выдержала:

— Владыка… Скажи, это… это всё из-за моего брата? — и две дорожки снова стали промывать размазанную землю на ее щеках.

Вот оно что? Ночка боится, что это Носаченыш привел сюда армию. Кто знает, может, так оно и есть. Но сказать ей такое язык не поворачивался: «прынцесса» явно измучила себя этим вопросом, невольно на себя перекладывает вину за все вчерашние смерти.

— Да брось ты! — через силу хохотнул я. — Откуда у Кровавой Чаши такие возможности! Если бы он мог привести такую орду, я его всё время связанным держал. За тремя запертыми дверями.

Не знаю, удалось ли мне успокоить беднягу… Но уж как смог. У меня были проблемы поважнее. Стражников, что всю ночь оберегали казну и сон владыки, я отправил на поиски Глыбы, Ннаки, Шитайи… и всё. Хвоста уже никто не позовет…

Совет устроили прямо у «казначейства»: подвели, так сказать, неутешительные итоги. Черных уцелело чуть более пятидесяти человек, золотых — более семидесяти. Это, включая легкораненых, которые остались в строю. В моем дворце лежали еще около трех десятков воинов с тяжелыми ранами. Эти, если даже выживут, то в строй вернутся нескоро. В итоге: погибли, пропали более сорока воинов.

За один день моя армия уменьшилась на треть. И слова Глыбы о том, что мы «порубали гораздо больше», ни капельки не утешали. Этих пурепеча там внизу еще сотни и сотни.

Ннака с Шитайей посчитали мирный народишко, и, получается, что сейчас в Аграбе сидит почти шесть сотен людей, если вместе с воинами, да всеми моими «придворными».

— Сможем их прокормить? — спросил я у горца, ожидая воплей и стонов.

— Сам же знаешь, володыко, токма сев прошел. Худшая пора. Если бы не внезапное зерно от закатульского купца, да не твоя добыча от нерадивых имачат — нам бы на десять дней не хватило. А так, мабуть, двадцатку продержимся. Дальше — голодать начнем.

Не так ужасно, как я боялся.

— Еще раз внимательно проверь все запасы, веди строгий учет. Всех переводим на минимальный паек: воинов будем кормить дважды в день, прочих — один раз. Соберите несколько бригад из женщин и подростков, пусть поищут что-нибудь в предгорьях, может быть, корешки какие. Попробуйте рыбу в водохранилище половить. Далее: достань всю ткань из наших запасов. Распусти на узкие полосы. Опять же, собери бригаду женщин: они должны собирать использованные бинты, кипятить и отстирывать.

— Голыми останемся же! — умоляюще посмотрел на меня Мясо. — Оружие отдадим, еду отдадим, ткани отдадим…

— А для кого нам это всё беречь? — зло спросил я. — Для этих? Ну, уж нет! Я лучше всё потрачу на своих людей, чем на драных пурепеча. Запоминай следующий приказ: собрать бригаду мужиков, пусть вырубают всё, что есть в Аграбе. До последнего кусточка. Определи места, куда складировать лес. Костры жечь запрещаю! Только для обороны Аграбы и для приготовления еды. Еще: выдели людям посуду, чтобы воду могли набирать. Пусть запасают, а не пьют у берега; мне кажется, там еще будет опасно.

Ннака молча сопел.

А я перешел к делам военным. Пока держалось затишье, и враг не нападал, мы двинулись за казармы, где толпился основной народ. Там же собрались почти все черные и часть золотых, свободных от патрулирования. Я попросил Глыбу толкнуть речь. Понимаю: это нужно было сделать мне. Но у меня бы не получилось. Вчерашние события вымотали и раздавили меня, в сердце не было огня и какой-либо уверенности в будущем. Начну выступать — только хуже сделаю. Не поверит народ кислому и унылому владыке. По счастью, Глыба относился к такому психотипу людей, которых трудности только раззадоривают. И даже боязнь неудачи его не стопорит, а толкает на действия. Сейчас генерал был максимально в своей тарелке, кипел жаждой деятельности.

Это был действительно мощный спич. Генерал в кровожадных деталях описал, что мы сделаем с подлыми пурепеча. Что до этого сладостного мига остается уже совсем немного времени, ибо враг сломлен, хребет его перебит, осталось только добить супостата. И мы добьем! Ибо мы четлане, с нами Змей! Идеальная речь для загнанных крыс. Мне оставалось лишь восседать рядом на импровизированном троне, изо всех сил поддерживая на лице маску уверенности и гордости. Было тяжко, но, надеюсь, хоть с этим я справился.

После среди народа был объявлен набор в ополчение. Мы решили сделать с Черным воинством то, чтораньше планировал вместе с Черным Хвостом: развернуть его, как кадровую часть. Сделать «рядовых» «сержантами», а «сержантов» — «лейтенантами». Три уцелевших командира двадцаток выбрали старшего. Пост Хвоста занял Иникуала или Брат Гнева — хмурый охотник в возрасте, который пришел служить уже здесь, в Излучном, и быстро поднялся до двадцатника. Одну, почти целую двадцатку доукмоплектовали своими, превратив в «гвардейское» подразделение, а оставшиеся шесть пятерок решили пополнить ополченцами.

Когда я перед толпой объявил свою волю, человек тридцать сразу шагнули вперед. Но у большинства страх оказался сильнее гнева. Правда, когда я добавил, что воинов будут кормить вдвое больше, добавился третий фактор — жадность. Ручеек добровольцев снова стал расти. Параллельно Ннака и Шитайа формировали рабочие бригады из мужчин, женщин и подростков. Назначали старших, ставили задачи. Народ быстро понял, что отсидеться в кустах не удастся: либо так, либо иначе, но на победу трудиться всё равно придется. Опять же, многие помнили гнев владыки и обещание сбросить со стены каждого труса.

— Иникуала! — подозвал я нового главу черных. — Сейчас занимайся распределением добровольцев. Вооружи их, чем сможешь, бери всё, что есть в казне. Если не будет моего личного приказа, то сегодня в бой их не пускай. Пусть командиры тренируют: приучают к командам, объясняют, как держать строй. Хотя бы это… А дальше посмотрим.

Глыба, кстати, тоже взял к себе несколько добровольцев. Избыток оружия и доспехов у него имелся по понятным печальным причинам, и генерал решил довести свои силы ровно до четырех двадцаток.

Оставив воинские дела генералам, я поспешил к стене. Солнце уже вышло из-за гор, вовсю освещая долину, а за Аграбой всё было по-прежнему настораживающе тихо.

— Есть новости? — поинтересовался я у дозорного.

— Нет, владыка, — пожал плечами воин с кое-как перевязанной ногой. — Ночью никого не видели, сейчас то же самое.

— Но ведь они не ушли?

— О нет! — грустно улыбнулся золотой, имени которого я не помнил. — Вон их стража. Как вчера у костра расположились, так там и остаются. Вон, проснулись, еду себе готовят.

У черного пятна огромного вчерашнего кострища действительно возились лысые воины — двадцать, может, тридцать человек. А где остальные? Ушли? Да, бросьте! Пошли грабить мои земли дальше? Нет, мою крепость не могут осаждать три десятка не самых лучших воинов пурепеча!

Ответ был дан несколько позже, когда из-за Сухотья стало раздаваться всё больше шума, а в небо поползли змеи из дыма. Захватчики принялись грабить Излучное. Вчера ведь мы им помешали это сделать. Я молился всем богам, чтобы никто из местных там не оставался. Все-таки наш бой дал время для бегства даже самым медлительным. Пурепеча методично шмонали дом за домом, вытаскивая всё ценное. Кое-где даже занялись небольшие пожары. Похоже, их предводитель после вчерашнего неудачного завершения дня решил поднять настроение своим людям.

После обеда в самом центре Излучного запылали несколько огромных, практически пионерских, костров. Я мог ошибаться, но, кажется, это то самое место, где стоял алтарь Золотому Змею Земли. Похоже, нападающие «подключают к войне» своих богов. Я уже неплохо знал этот мир и понимал: ритуалы — это надолго. Видимо, сегодня нам нападение уже не грозит. А значит, самое время хорошенько подготовиться ко дню завтрашнему.

— Ицкагани! Поприветствуй славных вождей, что прислал тебе в помощь солнцеликий каконци Суангуа!

— О, почтенный Шоануапе! Я так счастлив…

— Отныне ты можешь звать меня всесильный окамбеча. Священной волей своей каконци возвысил меня и направил на Мезкалу, дабы собирать подати с верноподданных четлан.

— Да, всесильный окамбеча, — после некоторой паузы кивнул имачата Черного Урочища. — Мы, верноподданные четлане, чтим божественную власть каконци. И очень рады, что сюда пришли прославленные воины Цинцунцанна, дабы наказать своевольного Недоноска.

— Ты попросил о помощи, сообщил об угрозе — и вот мы здесь. Поклонись благородному уакусеча, Ицкагани! Перед тобой Апачетаме — третий сын главы одного из могущественных кланов нашей земли. Перед именем Менгари из клана Уанаказе трепещут все дикари севера. Тебе крайне повезло, имачата. Когда твой гонец с посланием, полным страха и слез, прибыл в Цинцунцанн, в столице оказался сам глава клана. Многие воины каконци ушли на войну на восток, и ты мог долго не дождаться помощи. Но Менгари не пожалел лучших воинов и своего могучего сына для похода против Недоноска. Юный Апачетаме удостоился звания ангариеча, ему доверили знамя из перьев белой цапли, освященное в храме самим верховным петамути. Он привел с собой с севера семь двадцаток опытных в боях кенгариеча — воинов славных, добродетельных. Более того, его отец сам нанял за Лермой отряд беловолосых гуамаров, диких нравом, но отличных лучников. Видишь того высокого воина с крашеными волосами? Это их вождь Спящее Лицо, в чьем доме хранятся уши двенадцати врагов, убитых в честных поединках.

Шоануапе сделал паузу.

— А теперь позволь представить человека, самого важного для тебя. Это Курипарашан, островитянин. Курипарашан — наследник царей Пакандана, крупнейшего острова на священном озере Пацкуаро. Сей мудрый владыка обласкан милостью каконци: он удостоен звания карача капеча и будет управлять всей долиной Мезкалы от слияния с Тепалькатепеком и до самого моря. Он твой господин, в его руках отныне твоя жизнь и процветание. Славный Курипарашан привел сюда всё ополчение острова — двадцать двадцаток славных воинов. С таким воинством сыны Курикавери окончательно вернут себе эти земли, обеспечат защитой тебя и прочих верных четлан.

— Я выражаю глубокое почтение и покорность перед благородным уакусеча Апачетаме и уважаемым Курипарашаном, — склонился Ицкагани.

— Ниже, — прошипел Шоануапе. — Тебе придется привыкать кланяться ниже, имачата.

После чего бывший купец перевел слова вождя почетным гостям. Юный Апачетаме нетерпеливо махнул рукой и что-то недовольно бросил на языке пурепеча.

— Благородный уакусеча… доволен твоей верноподданностью, — не спеша перевел Шоануапе. — Но он спрашивает: почему ты не предупредил о том, что в поселении Недоноска построена крепость?

— Я… Я не думал, что это важно, — Ицкагани оказался в смятении. — Крепость? Мне говорили, что влады… Недоносок возвел какую-то странную стену. Я не знал, что он строил что-то еще.

Шоануапе снова перевел, молодой военачальник рыкнул еще более недовольным тоном. Четлане смотрели, как спорят благородный воин и бывший купец, и радость их от появления армии пурепеча незаметно угасала.

— Ты очень плохо поступил, — наконец, заговорил с Ицкагани Шоануапе. — Зря не сообщил в столицу такие важные подробности. Воины солнцеликого каконци сильно недовольны твоей… недальновидностью. Они винят тебя в том, что понесли потери в бою. Тебе придется очень постараться, чтобы умерить их гнев.

— Я буду стараться, всесильный окамбеча! — закивал Ицкагани. — Очень сильно буду стараться!

— Хорошо. Во-первых, тебе привезут раненых в бою воинов. Разместишь их у себя, будешь кормить, поить и лечить.

— Хорошо! Я с радостью позабочусь о воинах солнцеликого каконци! А много ли их?

— Шестьдесят.

— Шестьдесят?! — не удержался от восклицания стоявший поблизости «прынц» Кровавая Чаша. — Сухая Рука поранил три двадцатки пурепеча?

— Заткнись! — прошипел имачата Черного Урочища и снова с улыбкой повернулся к гостям. — Шоануапе, ты сказал «во-первых»?

— Именно так. Во-вторых, вы будете снабжать едой людей Апачетаме, покуда тот не покорит Недоноска.

— Не покорит? — теперь Ицкагани вытаращил глаза от изумления. — То есть, благородный Апачетаме еще не захватил Излучное? С таким воинством?

— Ты хочешь, чтобы я перевел им твой вопрос, имачата? — зло прошипел новоиспеченный окамбеча, прищурив глаза. — Так я сделаю это. И поверь, трех вдохов не пройдет, как твоя голова присоединится к голове твоего папаши. И не на почетном месте, а в помойке! Ты не представляешь, как воины злы после вчерашнего боя!

— Прошу простить меня за глупые слова! — опустил глаза Ицкагани. — Не стоит их переводить, лучше забыть о них вообще.

— То-то. Ицкагани, раньше ты казался мне более прозорливым и мудрым вождем. Я не хотел бы разочароваться в тебе… Так вот, пока воинство пурепеча воюет с Недоноском, что заперся в своей крепости, ты будешь кормить воинов. В день тебе должно привозить к Излучному двенадцать мешков маиса или иной крупы и тридцать тушек уток.

— Сколько? — ахнул Кровавая Чаша.

— В день? — с той же интонацией добавил Ицкагани.

— Именно так. Ну, можно вместо уток давать двадцать индеек или столько же собак.

— Мы не разводим собак, всесильный окамбеча, — тусклым голосом ответил имачата.

— Ну, не знаю. Твои охотники могут забить в лесу оленя — он заменит десяток уток. Но продукты должны поступать ежедневно! С завтрашнего утра!

— Да, господин…

И был день третий. Третий день после смерти. Это я накануне вечером придумал. Вчерашний день закончил без каких-либо боестолкновений. По каким-то своим соображениям вражеский полководец устроил своим полный выходной. Ни единой стрелы, ни единого брошенного камня — а у нас умерло еще шестеро: несколько воинов скончались от полученных позавчера ран. К вечеру от постоянного движения у меня разошлась рана, было очень больно, кружилась голова. Я понимал, что скатываюсь в депрессию, чего сейчас никак нельзя допускать. Ночка в очередной раз заботливо меня перевязывала, а я занялся аутотренингом. Пока мышцы расслаблялись, искал формулу для самовнушения. Что могло придать позитива в имеющейся ситуации? Решение пришло простое и парадоксальное: чтобы высоко оценить сегодняшний момент, надо занизить планку. И я начал внушать себе, что еще позавчера мы все могли умереть. А потому, каждый последующий день — это дар сверх положенного. Прожил еще день — чем не повод для радости?

И помогло. Вместо утрат мозг начал акцентироваться на возможностях. Мы получили целый день, чтобы укрепить оборону, воздвигли большую баррикаду из мешков с землей вдоль водохранилища, сформировали ополчение. По иронии судьбы, сейчас у меня было воинов больше, чем перед нападением. Шесть пятерок черных превратились в шесть двадцаток. Только вот что это за армия? У половины нет щитов и никаких доспехов. Даже копья не у всех, некоторые с топорами и даже с дубинами. А что касается боевого опыта… Эх. Позавчера эти люди боялись выйти под обстрел, чтобы строить стену из мешков. Но с другой стороны, мои «ветераны» тоже не особо опытные. Всего несколько человек ходили со мной в нелепый поход на оцколи. Где-то полсотни (из выживших) участвовали в захвате Излучного. Только всё это была ненастоящая война. Реальный боевой опыт оба воинства получили только вчера. И далеко не все смогли его пережить.

Надо признать, практически никто не бежал с поля боя, все действовали более-менее слаженно. В сражении произошло немало нелепостей, которые стоили жизни людям. Но, в основном, это были проблемы управления. Моего управления. И я этого себе никогда не прощу. А, если выживу, то извлеку из этого максимальный урок.

И все же, первое сражение показало, что для войны здесь вполне хватает регулярных тренировок и психологической готовности вступить в бой. Это, конечно, не сделать за один день… но моим новым ополченцам придется постараться. У них есть только эта реальность. В которой враг стоит под стенами и может напасть в любой момент.

На площадке перед казармами черные тренировались с самого утра. Сейчас работала двадцатка, которой командовал… Муравей! Юный Аскуатла старательно выстраивал пятерки, так, чтобы имеющиеся в наличии щиты могли прикрыть максимально всех, сбивал их в общий строй, раз за разом командовал расходиться, сходиться, идти вперед, разворачиваться.

Я удивился, что мальчишка взлетел столь высоко. Во время отдыха даже подошел к одному из «ветеранов» (кажется, его звали Черепаха) и спросил, как Муравей стал двадцатником.

— А почему нет, владыка? — смущенно улыбнулся тот. — Командир нашей пятерки полег там, внизу, рядом с Хвостом. А из нас все одинаково хороши. Но мы-то здоровые лбы — сможем на новобранцев наорать, кулаком в бок сунуть. А Муравей для этого хлипковат. Зато мастерство воинское отлично знает. Вот мы и решили, что нам полезнее пятерками руководить, а парнишка пусть командует через нас.

— Разумно, — согласился я, понимая, что Черепаха не всё договаривает.

Как-то я читал статью о том, что офицерский состав в любой армии в мирное и военное время категорически различается. В мирное время командовать лезут карьеристы. А вот на войне происходит совершенно иная селекция. На войне трудно быть офицером, когда ты трус или дурак. Во-первых, с таким командиром часть недолго проживет. Во-вторых, могут и свои прибить, ведь жизнь каждого зависит от приказов офицера. Я действительно чего-то не разглядел в Муравье, который казался плохим в мирное время, но выдвинулся именно в этот тяжелый момент.

— Идууут! — раздался крик, которого мы ждали уже больше суток, но так надеялись, что не услышим никогда.

Загудели все имеющиеся у нас раковины, воины бросали свои дела и спешили по своим местам, согласно боевому расписанию. Да, жизнь и такому научила (о чем я не смог подумать загодя). За стеной засели три двадцатки золотых (четвертая продолжала нести дозоры в удаленных частях Аграбы). Быстро раздули угли костров, сунули туда горшки с водой, к которым вчера примотали особые «ухваты». Теперь поливать врагов будет удобно. За спиной у золотых стояли заготовленные пирамидки из тяжелых камней — тоже для незваных гостей.

Черные разместились в казармах и за ними. Они должны присоединиться к битве, когда дойдет до рукопашной. Между казармами и стеной в шахматном порядке были расставлены высокие переносные стенки из прутьев. Стрела такие, конечно, пробьет, но почти наверняка застрянет. Вот от стенки к стенке — перебежками — черные и должны добираться до места схватки. Две двадцатки сразу разместились за этими укрытиями, чтобы быстрее добежать до стены. «Гвардейская» двадцатка расположилась в самом глубоком тылу, за казармами — это мой последний резерв.

Пурепеча двигались одной сплошной массой. На этот раз они не спешили, но шумели изо всех сил: трубы, крики, завывания — всё, чтобы запугать нас. Но лично мне на этот раз страшно не было. Лишь жгло в груди от бессилия, от невозможности разорвать всю орду в клочки. Или сжечь.

Насмотревшись на приближающийся табор, я отступил за казначейство. И вовремя, ибо панки-лучники вышли на дистанцию обстрела и принялись осыпать стену стрелами. Золотые спрятались за укрытиями и подняли над головами легкие плетеные маты для дополнительной защиты. Пурепеча приближались, к лучникам присоединялись пращники и дротикометатели. Их цель была: держать защитников за стеной, не дать им высунуться. В принципе, сейчас мои воины, находясь в более выгодной позиции, могли перестрелять врагов (ну, кроме беловолосых панков, те стояли слишком далеко). Однако, я запретил это делать. Даже, если они убьют сорок человек, потеряв двадцать, это хуже для нас. Поэтому золотым было велено сидеть, наглухо закрывшись матами и щитами. Даже смотреть за врагами не надо.

Потому что за теми смотрели со специального наблюдательного поста, который установили высоко над казначейством. И немедленно сообщали нам, вниз, о любых перемещениях пурепеча.

— Стоят на расстоянии броска… Часть лучников снова перебираются за ручей… А вот лысые выдвигаются! О! У них лестницы!

Ничего. Этого я ожидал. Не знаю, умеют ли индейцы брать крепости, но лестницы у нас они видели. Так что воспроизвести подобное было нетрудно. Я сложил руки рупором и закричал:

— Несут лестницы! Готовьте воду и камни! — потом повернулся к подростку, прикомандированному к «штабу» гонцом. — Найди Брата Гнева, скажи ему, чтобы послал двадцатку черных пращников к баррикаде. Пусть отгоняют лучников.

Я, в принципе и это мог проорать, до казармы не так далеко было, но приказ длинный и сложный, кричать долго. А шума всё больше.

— Лестницы! Они приставляют лестницы! — взволновано закричал наблюдатель.

— Труби! — скомандовал я.

Над Аграбой загудела раковина. Золотые тут же выставили ухваты с горшками за стену и перевернули. Кипяток хлынул вниз, а следом понеслись камни. Я велел, чтобы собирали обломки весом килограммов в 15–20. Их нетрудно поднять, а метнуть вниз можно с силой. Каждого такого метателя прикрывал напарник со щитом, ибо в момент броска они становились главной мишенью для пурепеча. Крики боли и вопли снизу подтверждали, что пока всё идет, как надо.

Слева завязалась перестрелка с панками. Конечно, на большом расстоянии мои пращники не могли нанести врагам серьезного вреда. Но и те не могли попасть в черных, которые стреляли из-за баррикады. Главное: защитники не давали беловолосым приблизиться и обстреливать крепость. Меня это вполне устраивало.

На стене накал страстей нарастал. Кто-то из золотых приспособил ухват необычно: уперся им в перекладину лестницы и опрокинул ее назад. Правда, в последний момент сразу два дротика вонзились в него… Надо будет сделать ухваты подлиннее.

— Правая лестница! — заорал наблюдатель. — Пурепеча поднялись!

Это я видел и сам. Несколько перьеволосых уже стояли в проходе, разбирая завал. Стражники тыкали в них оружием, но чертяки оказались до невероятия ловкими.

— Иникуала! — заорал я командиру черных. — Посылай двадцатку!

Ну, вот: пришло время новобранцам поучаствовать в рукопашной. Черные сбились плотной кучей и легким бегом двинулись к опасному участку. Они выставили перед собой копья и с разгона просто вынесли нападающих за стену. Закрыли щитами проход и затыкивали любого, кто поднимался по лестнице. Доставалось и им: за короткое время щиты черных превратились в задницы дикобразов из-за обилия торчащих стрел и дротиков.

Пурепеча яростно атаковали еще минут двадцать. Но, судя по докладам наблюдателя, нигде больше не возникали особо опасные ситуации. Наконец, вдали загремели вражеские трубы.

— Отступают… — не веря самому себе, выдохнул дозорный.

— Стреляйте! — заорал я и велел дуть во все трубы.

В тот же миг золотые с атлатлями в руках начали обстрел отступающих. Мои воины уже приноровились стремительно подниматься над стеной, быстро метать дротик и камнем падать за стену, чтобы шальная ответная стрела не попала в них. Дротики ускорили отступление пурепеча, которое все-таки не превратилось в бегство.

Я вышел к стене. И это всё? У нас за всё сражение было трое погибших (один из них героически опрокинул лестницу) и около пятнадцати раненых с разной степенью тяжести. Врагов мы вряд ли убили много, зато переранили — кипятком, камнями, дротиками — порядочно.

Да так мы еще и выиграем?!

— Смотрите!

Темная масса воинства злобно колыхалась где-то в двух сотнях шагов от стены. Но от нее отделилась и направлялась к нам небольшая группа — меньше десяти человек. И лицо одного из было подозрительно знакомым.

— Сухая Рука! — раздалось снизу. — Переговоры!

…

— Шоануапе! — мои ноздри начали предательски раздуваться при виде псевдокупца.

— Сухая Рука, — важно выступил вперед шпион. — Перед тобой стоят…

— Мне пока неинтересно, кто передо мной стоит, — близость Шоануапе наполняла меня ненавистью, а близость надежного Вапачиро — определенной наглостью. — Я хочу знать, чем вызвано нападение пурепеча? Ты мне прозрачно намекал, и я ничего не нарушил. Живу в Излучном, ни на кого не посягаю. Власть моя законна над четланами и освящена богами.

— Наши боги твою власть не освящали, — холодно улыбнулся шпион. — А здесь мы, потому что нас на помощь призвали четлане.

— Четлане?!

— Именно так. Слезно просили они каконци, дабы тот защитил их от тебя… Недоносок. Так что, пришла пора твоему Золотому Змею узреть силу настоящих богов.

Я замолчал. Ситуация начала вырисовываться: Ицкагани лёг под пурепеча. Полностью. А, значит, им не нужно притворяться и сдерживать себя. Плевать на законность! Ребята пришли просто по праву силы. Вон, даже Недоноском в лицо назвали. Непонятно только, почему именно сейчас?

— Ты будешь участвовать в переговорах, четланин?

Я кивнул. Выбесить меня им не удастся. А переговоры — отличный способ побольше узнать о враге.

— Перед тобой карача капеча Курипарашан, отныне он управляет всеми землями Нижней Мезкалы, — шпион указал на рыхлого, щекастого мужика в годах с блестящей от пота лысиной. — Я же — его первый помощник.

Далее Шоануапе обратился к сухопарому юнцу с такой самодовольной рожей, что хотелось врезать по ней самой здоровенной макой, какая найдется в моем войске.

— Преклонись перед благородным уакусеча, воином-орлом Апачетаме! — торжественно вещал шпион. — Он сын самого Менгари из клана Уанаказе, который…

— Понятно, — устало оборвал я того. — Безумно древний и благородный род, тысячи трупов и так далее. Неинтересно. А это кто?

Я ткнул в коренастого крепкого вида дядьку, что стоял за плечом Апачетаме. Благородный полководец был совсем юным, заметно моложе меня. По нему видно было, что у мальчишки есть боевой опыт. Но дураку понятно, что руководить большим войском он не умеет. А вот за его плечом стоял именно тот командир, что опалял оружие перьеволосых кенгов огнем, а потом повел их в атаку.

— Это? Просто один из помощников славного Апачетаме. Кенга Онх-Онх, он даже не уакусеча, так как происходит из чарских отоми. Но его род второе поколение верно случит пурепеча.

— А голые беловолосые лучники? — продолжал я. — Их командир здесь?

— Это дикари с севера, чичимеки. Зачем им присутствовать на переговорах? — фыркнул Шоануапе, но тут же опомнился. — Хватит вопросов, четланин. Ты готов выслушать волю Апачетаме?

— Можно и выслушать, — кивнул я.

— Благородный уакусеча оценил твое упорство, и предлагает тебе почетную сдачу, — начал торжественную речь шпион. — Ты покинешь крепость и сложишь оружие. Ты признаешь своим владыкой каконци, а верховным божеством — Солнце-Курикавери. После этого тебе с твоими людьми дозволят уйти домой, на Серую Воду. Более того, солнцеликий каконци доверит тебе почетную должность окамбеча! Ты станешь одним из его помощников и будешь собирать дань в Цинцунцанн, теми товарами, что родит твоя земля. Прежде всего, стектлой. Также ты будешь присылать работников-тари.

— Вот оно что… Это на таких условиях вам отдался Ицкагани?

— Что? — Шоануапе снисходительно улыбнулся. — О нет, ему не досталось и этого. Так что цени нашу милость, четланин. Тебе предлагают неслыханное! Ты будешь таким же уважаемым окамбеча, как и я! Ибо мне доверили сбор податей с Черного Урочища и Излучного.

— Такая честь, — горько усмехнулся я. — Скажи своего орлу: эти условия были бы ценнее, если бы он их озвучил с самого утра, а не после того, как его славные кенги получили по рогам под моей стеной!

Шоануапе вспыхнул, гневно раздул ноздри, но смолчал и начал переводить мои слова благородному юнцу. Тотприщурился и глянул на меня с такой злобой, что невольно захотелось встать за спину Серому. Криво усмехаясь, он, не отрывая взгляда от меня, бросил пару фраз шпиону, повышенному до сборщика налогов.

— Благородный Апачетаме говорит, что иногда глупая черепаха считает себя неуязвимой, — улыбаясь, перевел Шоануапе. — Но вскрыть можно любой панцирь.

Я решил было, что это и есть его ответ, но паренек вдруг заговорил быстро, страстно и возмущенно.

— Знай, Недоносок, что нам о тебе всё известно! — еле поспевал переводить шпион. — У тебя после первого боя осталось не более сотни бойцов. А у нас одних кенгариеча больше, не говоря уже о бесчисленных островитянах с Пакандана и диких беловолосых гаумарах. А каждый кенга стоит любых троих твоих воинов. Знай: мы всё равно возьмем твою стену! В крайнем случае, вы там все передохнете от голода.

Я молчал. Что тут скажешь, когда тебе тычут в лицо фактами.

— Уакусеча Апачетаме говорит тебе: убирайся в свой панцирь, черепаха. Он дает тебе время, пока Курикавери освещает эту землю. Как только солнце сядет, ты можешь забыть о щедром предложении и готовиться к смерти.

…Когда я вернулся в Аграбу, от былой радости, что принесла нам утренняя победа, не осталось и следа.

— Оставьте меня, — и в одиночестве пошел к берегу водохранилища.

«Что делать-то? — спросил я пустоту вокруг себя, сжимая амулет. — Эти твари правы: они либо выколупают нас отсюда, либо голодом заморят».

«Интересуешься божьим мнением? — рыкнуло в голове. — Неужели есть сомнения?»

«Еще какие… Мы ведь обречены, червячок. Сегодняшний успех вряд ли повторится. Если пурепеча не полные идиоты. Каждый день приближает их к победе, а нас к поражению. Мы не можем активно действовать, но и бездействовать нельзя».

«И?»

«И есть альтернатива: лечь под местную крышу. Разве плохо? У меня останется толика власти и доходов. Я смогу продолжить жить в относительном комфорте. Делать стекло, поднимать сельское хозяйство, свинюшек местных разводить. А пурепеча будут обеспечивать мою безопасность в обмен на лояльность и процент… Даже больше того, я ведь многое знаю. Могу оказаться полезным самому каконци, стану его приближенным, советником. Имея в качестве ресурса всю державу пурепеча, можно такого наворотить!»

«А теперь выйди из мира грез, болван, и послушай меня. Ты оказался в мире сильных и слабых, Сухоруков. Знаешь, что делают сильные и слабые? Первые — берут, а вторые — отдают. Ты отдашь один палец, а они откусят руку. Чем больше ты будешь развивать свое „поместье“, тем больше у тебя будут забирать. Никому не нужны твои мудрые советы — ты просто курица, которая (возможно!) будет нести золотые яйца. Рано или поздно на твои яйца позарятся. Тот же Шоануапе. Он будет собирать с Черного Урочища крохи, а рядом какой-то четланин Недоносок производит гораздо больше. Что ему стоит обвинить тебя в измене, навести новое войско, а потом прибрать Крыло, чтобы стричь шерсть самому?»

«Ну, хорошо. Но это можно принять, как тактическое отступление. Сейчас пурепеча сильны — я подчинюсь. Уйду на Серую Воду. А потом, поднакоплю сил, дождусь выгодного момента — и вернусь!»

«Никуда ты не вернешься, — глухо бросил Желтый Червяк. — Это ведь не кусочки безликой карты. Это люди. Они и так тебе не очень верили. Только-только ты начал завоевывать уважение на Великой. А теперь собираешься их бросить. Прежде всего, Излучное. Ну, и кем ты будешь для них, когда соберешься триумфально вернуться? Трусом, который уже однажды сбежал. И сбежит снова. Воля божья? Так ты слышал, что товарищи пурепеча о моей воле говорят… Нет, по привычке, четлане тебе покорятся. Но твоим народом они не будут».

«Ну, и что т предлагаешь? Сказать „нет“ легко — а дальше-то что делать?»

«Думать. Искать. В этом и есть твоя владычная доля».

«А ты не поможешь даже? Недаром пурепеча говорят, что их бог круче…»

«А я не согласен, — саркастично возразил бог. — Еще год назад их армия могла пройти через все четланские земли, не задерживаясь. Все легли бы под нее без спора. А теперь они уже в переговоры вступают, торгуются».

«А ты-то тут при чем? Так при мне стало!»

«А раз я ни при чем, то зачем ты ко мне на поклон приперся? Сам всё и делай! — рявкнул Змей и замолчал. — Я говорил тебе… Я просил: пойми мой народ. Полюби его. Позаботься о нем!»

«Так, стоп! Ты — это я, мы это уже выясняли. И не надо усугублять раздвоение личности».

«Значит, это ты сам говорил. Получается, сам себя предать хочешь. Всё, я ушел».

И, действительно, смолк, будто не стало его. Я уперся лицом в единственную рабочую ладонь. Блин, даже не пострадать полноценно! Разогнулся. Встал. Отвернулся от воды и наткнулся на взгляд Вапачиро. Тот тактично стоял поодаль, но смотрел на меня, не мигая. Как терьер над затаившейся перепелкой — только что лапку не подгибал.

— Ты говорил… с богом, владыка? — тихо спросил он.

Я кивнул устало. А чего скрывать…

— И что он тебе сказал?

— Он сказал: нет.

— Мне казаться… кажется, ты ему не до конца веришь. Верно?

— А как верить, Серый! Сказать им «нет» — тоже мне дельный совет! Как будто я сам до этого додуматься не мог. А что после этого делать?

— Но ведь бог лучше знает. Разве нет?

Наивный дикарь! Как просто переложить ответственность на какого-то бога. Он лучше знает, вот ему и отвечать. Я положенные жертвы принес — вот пусть теперь высший покровитель сам всё разруливает. А не выйдет — это, значит, он виноват. А я так не могу! Мне думать надо! О жизни людей. О своей жизни.

— Я помогу тебе решить, владыка. Мы проверим волю бога.

…Ихний Курикавери еще и не собирался садиться за горизонт, когда мои люди начали всячески кричать, махать копьями, привлекая внимание дозорных врагов. Вскоре от кучки отделилась маленькая группа, которая подошла почти к самой стене. На этот раз меня вниманием почтил только лжекупец, эксшпион, повышенный до мытаря.

— А, Шоануапе, койот позорный! — злобно хмыкнул я. — Я позвал тебя, чтобы дать ответ. Щедрое у вас предложение — ничего не скажешь. Я бы с радостью его принял, да вот веры вам нет. Ты меня уже раз обманул — вдруг снова обманешь? Хочется убедиться в вашей честности, да почти ничего из тобой сказанного никак не проверить. Кроме одного…

Пауза.

— Сказали вы, что один ваш кенга стоит троих моих лучших воинов. Давай-ка это и проверим! Если так оно и есть, если ваш поединщик одолеет хотя бы одного моего — значит, и в остальном вам можно верить! В силу бога вашего, например.

Шануапе вздел брови.

— Ты хочешь доверить свою судьбу поединку, четланин? Хорошо! Я передам твои слова великому ангариеча.

Мы ждали, наверное, полчаса. С той стороны, у дозорного костра, накопилась уже приличная орда. С нашей стороны стену облепило не намного меньшее количество людей. Наконец, от толпы врагов отделился поединщик. Переполненный библейско-голливудскими клише, я ждал от пурепеча какого-нибудь гиганта с бугрящимися мышцами. Но нет, это оказался не очень высокий боец. Массу ему придавала матерчатая кираса, выкрашенная в красный цвет и такие же штаны до середины голени. Не просто штаны, а толстые, простеганые. На голове у кенги был довольно сложный убор из перьев — такого я тоже раньше не замечал. В левой руке воин держал яркий разрисованный щит, к нижнему краю которого были прикреплены какие-то полосы. Лоскуты? Непонятно. Правая пока была свободной.

Вапачиро двинулся навстречу моментально. Забив на лестницы, он легко спрыгнул со стены и расслабленной походкой направился к врагу. Серый себя доспехами не обременял, на моем телохранителе были только передник из агавы, да новомодный широкий пояс из толстой кожи, какие начал делать мастер Голое Дерево. От любимого короткого копья Серый отказался, в его руках были малый круглый щит и небольшая мака.

Я следил за своим воином, и думал, что он пошел зря. Есть такая мудрость: не можешь принять решение — подкинь монетку. Когда она повиснет в воздухе, ты сразу поймешь, чего не хочешь делать. И это правда. Мы всегда знаем, чего хотим; но частенько заваливаем истину всякими «разумными» аргументами. Потому что боимся решать. И только, когда лишаем себя выбора — остро осознаем истину.

Сейчас я точно знал, что не хочу и не буду сдаваться! Подчинение пурепеча — гарантированная смерть, а продолжение борьбы — это еще задача с неизвестными. Лучше сгореть, чем сгнить! Банально… Но это так. Понял бы я это, если бы не поступок Вапачиро? Не факт. Я такой человек, что вполне мог внять «доводам разума». А значит, что? Значит, Серый потребовал поединка не зря. Он стал монетой. Спас меня.

И сейчас я молил всех богов, чтобы мой защитник спас еще и себя.

Противники встретились в пятидесяти шагах от стены. Пурепеча снял головной убор, бережно уложил на землю. Потом вытащил из-за пояса топор и без церемоний кинулся на Вапачиро. Над стеной повисла звенящая тишина — это мы перестали дышать, глядя на нереальную пляску поединщиков. Оба они оказались настолько быстрыми, что зрители могли видеть лишь вихрь мельтешащих движений. Но понять, что происходит, просто не успевали. Слышали ли вы выражение «пляска смерти»? Вот я ее увидел.

Кенга был невероятно гибким. Уклоняясь от ударов маки, он мог едва не доставать затылком земли. Без пауз пурепеча бил снизу, сверху, с разворота. Вапачиро выдавал «балета» поменьше, его движения были скупы, но он каждый раз оказывался не там, где ждал его враг. Поначалу мой телохранитель хотел поразить врага в ноги, но кенга так быстро и высоко прыгал, что это оказалась невыгодная тактика. При этом, каждый такой прыжок чужак умудрялся завершать встречной атакой! Это было невероятно. Бой шел не более тридцати секунд, а ударов нанесено столько, что можно роту зарубить!

Топор и мака размазывались в пространстве орбитами электронов, я бы и не заявил с уверенностью, что поединщики друг друга бьют. Но мы все слышали дробный перестук: оружие попадало по щитам. В какой-то момент стало видно, что у Вапачиро щит начал болтаться, а потом верхняя половина отвалилась и повисла на лоскутах ткани, которой тот был обтянут. Отбросив обузу, Серый ушел в перекат и принялся атаковать кенгу прямо с земли. Тот вновь лихо запрыгал, намереваясь достать врага топором, а потом резко ткнул Серого рантом щита. Не уверен, что удар был настолько критичен, но мой боец отскочил назад, упав на пятую точку и завалившись на спину. Мака отлетела в сторону. Возбужденный удачей пурепеча занес руку с топором и со всей скорости бросился на врага…

А Вапачиро со всей силы врезал деревянной пяткой в голень противнику. Кенга потерял равновесие и начал заваливаться вперед. Даже в падении он собирался лупануть топором по лежащему под ним Серому. Но тот стремительно скрутился влево, синхронно вынимая из ножен на поясе небольшой нож. Пурепеча еще завершал падение, а рука моего телохранителя уже пошла обратно и вонзила нож сверху в поясницу, в район почки. Кенга выгнулся от нестерпимой боли, а Вапачиро оседлал врага, придавив коленом руку с оружием. Несмотря на страшную боль, раненый пытался вырваться, однако, мой воин кулаком врезал по правой ладони кенги, вырвал топор и резким движением всадил его в затылок.

— Лестницу! — заорал я, силясь перекричать рев восторга на нашей «трибуне».

Спустился вниз и, забыв об осторожности, кинулся к своему спасителю. Вапачиро уже стоял, тяжело дыша: сверхскоростной поединок даже ему дался нелегко. Толпа пурепеча безмолвствовала, оставаясь на прежнем месте.

— Мой бог сказал свое слово! — крикнул я, приметив в первых рядах Шоануапе и мальчишку-генерала. — Эта земля принадлежит Золотому Змею Земли! Убирайтесь прочь или вас никакой Курикавери не спасет!

Вапачиро наклонился над трупом, вынул топор из черепа и с легким поклоном протянул трофей мне.

А я замер. Нет, не от вида прилипших кусочков мозга — к этому меня местная жизнь уже приучила.

Топор был бронзовый.

Мои руки поглаживали лезвие топора — широкого, полукруглого, напоминающего топорик для рубки капусты — и не могли остановиться. Благородный металл тускло поблескивал в свете вечернего костра. Настоящая бронза, ее трудно с чем-то перепутать.

Пурепеча умеют делать бронзу. Странно: в предыдущих столкновениях я ничего подобного не замечал. Копья лысых имели каменные наконечники, многие тростниковые стрелы беловолосых панков вообще были оснащены боевой частью из рога или кости. А тут — бронза. Даже не медь! А я и не знал, что у диких индейцев была бронза. Что-то учитель истории в школе от меня скрывал.

Мне нужен их секрет. Медь я уже видел и даже потихоньку накапливал в своих закромах, но, по большому счету, делать из нее орудия нерационально. Медный топор быстрее затупится и сомнется, чем срубит толстое дерево. Стрелы или копья также не будут обладать нужной пробивной силой. Кремень, обсидиан в этом смысле эффективнее. Правда, они боле ломкие, крошатся, и сломавшееся каменное орудие уже не восстановишь. А медь можно заточить, переплавить заново. Но это единственное ее преимущество.

А вот бронза! Это уже другое дело. Гораздо более прочный сплав, из которого можно делать орудия и оружие. Топорик кенги это подтверждает — вон как тот искромсал щит Вапачиро! Бронза — это уже огромные возможности для развития и сельского хозяйства, и ремесел… Да и армии, что уж тут кокетничать. С бронзой можно замахнуться на мечи, копья, топоры. На доспехи.

Я вздохнул. На мои мечты требовались уже тонны бронзы. А я даже не знал, как ее делать, где брать сырье. У меня было-то всего около тридцати килограммов меди, а олова — второй важный ингредиент для сплава — не было вообще. И где это всё искать — ни малейшего представления. Что-то подсказывало, что пурепеча мне свои секреты не откроют.

Мечты-мечты… До них ли сейчас? Сейчас я могу отметить только завершение третьего дня «после смерти». И с тревогой вглядываться в день четвертый: что устроят нам завтра благородный мальчишка-орел со своей злобной ордой?

— Владыка, — ко мне незаметно подошел Глыба. — Я обошел своих воинов. У нас практически закончились дротики для атлатлей. У кого по одному-двум осталось, а у некоторых вообще пусто.

Вот они — насущные проблемы сегодняшнего дня. Я отложил чудесный топор и пошел по бивакам искать людей, умеющих обрабатывать камень. Небольшие запасы обсидиана в казне имелись. Отобрали человек восемь, выделили им место в КБ, и велели с утра заняться изготовлением наконечников. Один доброволец сам вызвался наделать наконечники из рога. Ннака с утра должен будет сформировать еще одну бригаду из «штатских» — делать древки.

— Сам понимаешь, Прекрасная Слеза, — поспешил я огорчить генерала. — Много они не сделают. Сотню, максимум две. У нас и дерева, и камня крови Земли совсем немного. Так что пусть твои воины расходуют дротики экономно. Ну, и потихоньку делайте пращи — веревки в казне есть. Скоро полностью на них перейдем.

Затем меня ждала перевязка. После — неспокойный сон в казначействе (всё равно дворец отдан раненым). И бодрое пробуждение под крики, рев раковин и запах гари.

— Владыка! — почтительно, но требовательно раздавалось из-за двери.

Едва натянув на себя рубаху, я выскочил наружу.

— Что происходит?

— Наседают, гады! — запричитал стражник. — Под Аграбу подтаскивают стенку плетеную, навроде наших. Всё ближе и ближе. А со стороны Сухотья опять беловолосые ломятся. Только теперь их лысые щитники прикрывают.

Мальчишка-орел (как там его? Апачетаме?) начал действовать.

— Отправьте к баррикаде пращников — пусть отгоняют.

— Уже! — радостно отозвался золотой. — Брат Гнева сам там командует. Но из-за щитников не удается отогнать.

— А почему гарью воняет? — спросил я и тут же испуганно присел.

Над стеной взвилось пламя, пролетело дугой над головами защитников, и большой пук горящей травы плюхнулся на площадку. Несколько черных из новичков — с горшками наготове — тут же кинулись его заливать.

— Что за фигня? — прикрывшись щитом, я побежал к стене.

Глыба заприметил меня сразуи без предисловий ткнул пальцем вниз. Посреди подъема стояла широкая плетеная стенка. Здоровая, шириной шагов в пятнадцать.

— Они издалека ее установили, — пояснил генерал. — Еще на рассвете. И потихоньку передвигают всё ближе. Уже меньше сорока шагов до стены осталось. За ней и лысые, и кенги, и лучники прячутся. А еще они с собой жаровни тащут. Время от времени какой-нибудь шустрый парень выбегает с подожженной соломой на длинной веревке. Раскручивает и к нам забрасывает.

— А вы?

— А мы терпим, — пожал плечами Глыба. — Дротиков мало, жалко на одинокого врага тратить. Кипяток с камнями до них не достанут. Еще и беловолосые на прицеле держат. А этот огонь — что с него? Погорит и потухнет.

— Всё равно надо отвечать, — нахмурился я. — Нечего им так вольготно под стеной разгуливать. Сейчас приведу сюда черных с пращами.

— Да зачем? — остановил меня командующий. — Им и так нелегко слева врага останавливать. А мы пока справляемся. Если уже прямо под стену подойдут — то сразу зальем и засыплем. Пока же пусть забавляются.

В это время плетеная стена слегка приподнялась и передвинулась вперед на пару шагов.

— Ты смотри! — хмыкнул кто-то из золотых.

«Ну, нет! Я эту халабуду терпеть не намерен!»

— Воины! Скажите, сможет ли кто отсюда добросить до стенки камень размером с голову? И попасть в нее!

Нестройное многоголосье ответило что-то типа «говно-вопрос, командир».

— Отлично! Прекрасная Слеза, отбери несколько самых метких. Можете даже потренироваться пока — камней-то в достатке. Только осторожно!

А сам бросился в хранилище. Рыскал там минут десять — я толком и не знал, где что лежит. Наконец, наткнулся на широкие чаши с застывшей смолой, схватил одну из них и потащил назад. Добравшись до стены, сунул чашу в ближайший костер и начал ждать.

— Нашлись умельцы?

Глыба отобрал двоих, причем, один из них — старослужащий, не моложе самого генерала — умудрился положить три камня практически в одну точку. Я слушал и на ходу менял план. Изначально я думал забросить на вражескую стенку один горшок с жидкой смолой, но теперь решил, что разолью ее по маленьким горшочкам. Если и будут промахи, то пропадет не вся смола.

Ну, и побежал в «казначейство», ибо видел подходящие горшочки как раз, когда искал смолу. Всё сам да сам! Никак не научусь вести себя соответственно венценосному статусу.

Когда я вернулся, смола уже разжижилась. Я даже раскидал головни в стороны, чтобы та не загорелась раньше времени. Пурепеча еще чуть-чуть продвинулись к нашим укреплениям. Ну-ну, идите, ребята! Нам же легче будет.

Когда смола стала достаточно жидкой, я велел воинам разлить ее по «снарядам». Их тоже поставил в уголья, чтобы жижа не застывала.

— Значит, так: обматываете руки тряпками и метаете вот это в щит. С силой — так чтобы горшочек разбился. Ясно? Метко и сильно!

Золотые кивнули. Вышло отлично! Из шести горшочков пять смачно разлетелись о плетенку пурепеча. Шестой тоже попал, но не разбился и плюхнулся на землю. Враги на это особого внимания не обратили: подумаешь, опять что-то кинули.

Между тем, в чаше с остатками смолы лежала и напитывалась солома. Воины, следуя моим инструкциям, плотно обмотали вонючей соломой наконечники пяти дротиков, подпалили их от костра и вложили оружие в атлатли.

— Крайне важнопопасть именно в черные пятна смолы, — давал я установку. — Огонь!

Теперь и впрямь уместна такая команда. Дротики, оставляя дымный след, понеслись во вражеское укрепление. В стенку попали все, но именно в масляные пятна — лишь двое. Поначалу пламя было совсем слабое, почти незаметное. Даже пурепеча не сильно заволновались. Может, пытались задуть сквозь стенку? Не знаю. Но смолу так просто не затушить. И робкие язычки пламени вгрызались в дерево, росли, крепли.

Конечно, «огнетушителей» у врагов с собой не было. В какой-то момент игнорировать пожар уже стало нельзя. Пара человек метнулись к ручью.

— Стреляйте в гадов! — заорал я пращникам черных, которых загодя позвал к стене.

Сорок шагов — это не очень убойная дистанция для пращи. Камень, конечно, долетит. Но попасть не так просто, да и снаряд будет на излете. Но бегунам все-таки досталось, один даже грохнулся на бегу. Нападающие решили не рисковать и сменили тактику: приподняли горящую конструкцию и принялись отходить. Затем вообще бросили и отошли к основным силам.

Мы радостно наблюдали, как догорает стена. Маленькая, но победа. Однако, через час пурепеча выволокли новую стену, старательно вымоченную водой. И всё началось по новой: горящая пакля, осторожная перестрелка, взаимная ругань.

А потом осада прекратилась. Где-то там, в тылу заревели трубы, начались шум, беготня. Пурепеча просто бросили свой огромный плетень и отступили. Из-за поворота скалы мало что видно, но захватчики явно перегруппировывались. Мы выглядывали, тянули любопытные шеи, но всё равно ничего не понимали. Что вызвало суматоху среди осаждающих? Они придумали новый план? Приплыли случайные торговцы, не знающие о войне, и пурепеча сейчас мародерствуют? С визитом явился сам (будь он проклят) великий каконци, и личный состав собрали для парада? Или мальчишке-орлу надоела война, и он скомандовал: по лодкам?

Последнее было такой сладкой фантазией, что я ее отмел сразу. Мы ждали, держали наготове копья и пращи, ожидая подвоха. Постепенно до Аграбы начал доходить какой-то аморфный многоголосый шум. И шел он со стороны Излучного, где последние дни пурепеча лишь ночевали.

— Это бой, — Глыба вслушивался с прищуром, и в голосе его нарастала уверенность. — Точно бой! Пурепеча с кем-то схлестнулись… или передрались между собой.

— Что делать? — у меня лицо стало красным и горячим от волнения. — Выступаем и бьем в спину?

У генерала заиграли желваки, но он покачал головой.

— Нет. Слишком поздно. Пока соберемся, пока дойдем — бой уже закончится. И мы окажемся перед врагами в открытом поле.

— Это если пурепеча выиграют бой! — встрял я.

— А, если они проиграют, зачем тогда вообще выходить? — пожал плечами невозмутимый Брат Гнева. — Тех, кто сможет разгромить такую толпу пурепеча, я бы встречал с удвоенной осторожностью и за крепкой стеной.

— Эх, нам бы раньше всё понять, — с болью в голосе проскрежетал командир золотых. — Знатный вышел бы удар в спину!

— Неужели мы ничего не сделаем? — недоумевал я, но сам понимал, что так и будет.

— А, вдруг там вообще боя нет? — выдал циничный предводитель Черного воинства. — Стоят в селении пурепеча, вопят в небеса, по щитам стучат. И нас поджидают.

Я на миг похолодел, представив себе картину: врываемся мы в Излучное, полные праведного гнева, а нас «в чистом поле» окружают сотни пурепеча. И просто истребляют.

…Так мы до самого вечера и не сдвинулись с места, сжимая в волнении оружие. Меньше чем через час шум боя окончательно стих. Глыба оказался прав: мы бы не успели нанести удар. Перед закатом, стал ясно, кто победил в невидимом побоище: к огромному кострищу снова пришли несколько десятков лысых стражей. Разожгли огонь, что-то оживленно обсуждали.

Мы тоже готовились к ужину. На стене осталась традиционная стража, остальные воины и «штатские» стали тянуться к кухням. И посреди этой толпы я вдруг заметил Сына Обезьяны. Он шел прямо ко мне, весь в пятнах запекшейся крови, а люди расступались перед ним. Как вода перед Моисеем.

— Большой Человек, — тусклым голосом заговорил со мной советник. — Тихий Ветер пришел на помощь к тебе… Но мы не смогли.

И Сын Обезьяны буквально сложился на месте. Он осел на землю, обхватил голову руками и шептал: «Смерть. Смерть». Я скомандовал взять безрода под руки и отвести к костру. Неожиданного гостя тут же принялись отмывать от крови (по счастью, она оказалась почти вся чужая, на теле вестника нашли всего пару порезов), поить, кормить. Сын Обезьяны равнодушно принимал помощь, периодически запрокидывал голову и пел что-то нечленораздельное и тоскливое.

— Расскажи мне всё.

И он рассказал. В первый день, следуя моему приказу, Сын Обезьяны увел всех, кого мог, вверх по Серой Воде. Ближе к ночи беженцы остановились в Горловине. До утра туда подтягивались всё новые группы излучинцев, в итоге пришлые заполонили селение — набралось их не менее полутысячи. Вождь Клювастых Крыс сразу же устремился в Крыло. Узнав о нападении, Тихий Ветер разослал гонцов по всем селениям, взял свою двадцатку, собрал столичное ополчение и уже на второй день явился в Горловину. У него было не меньше сотни людей, худо-бедно вооруженных. Беженцам сероводский воевода тоже не дал роздыху: собрал всех мужиков и велел биться за свое родное селение. Но их вооружить уже было нечем. Наверное, у трети беглецов имелись топор или копье, однако основная масса смогла раздобыть только дубье и дреколье.

Два дня собирал Тихий Ветер свою армию, дождался нескольких малых отрядов от имачат, а потом решил выступить на защиту владыки. У него было уже три сотни людей, и воевода думал, что такая армада сметет любое препятствие. Я мысленно представлял себе это воинство и с ужасом ждал продолжение рассказа. Лишь лучшие из огромной толпы имели хоть какое-то вооружение и щиты. Необстрелянными бойцами управляли необстрелянные командиры. У каждого маленького отряда был свой предводитель, который не знал, кому подчиняется, да, наверное, и сам не желал подчиняться кому попало. Хотя, этого кого попало вообще не было. Только Тихий Ветер — и разномастная толпа не знающих друг друга людей. Даже двадцатка золотых, которую возглавлял молодой воевода — это совсем недавно созданный отряд, который мы никак не готовили к войне. Ну, а почти половина войска — это простые крестьяне с палками в руках. Которых загнали в ополчение чуть ли не силой.

Тихий Ветер не мог не понимать этого. Но вид огромной толпы, которая оказалась под его началом, снес ему крышу. Тем более, что почти никаких разведданных у парня не было. Он знал, что на Излучное напала большая толпа врагов… и всё. Насколько большая, что за толпа, как вооружены — всего этого Тихий Ветер не знал и не постарался узнать. Но он очень хотел спасти своего балбеса-«императора».

— Мы шли быстро, как могли, — рассказывал Сын Обезьяны историю разгрома. — Кто-то сильно отстал, кто-то отстал намеренно… Когда Тихий Ветер вышел к восточным полям и глиняному карьеру, многие еще шли вдоль берега Серой Воды. А враги уже ждали. Их тоже было немного. Но они сразу атаковали ополченцев. Это страшные воины с перьями в волосах! Они несли смерть. Тихий Ветер был первым, и он схлестнулся с одним из таких воинов… Мне грустно говорить, но Тихий Ветер непременно погиб, если бы его не спасли товарищи. В это время к нам подошла еще большая группа четлан — и перьеволосые отошли к окраинным хижинам. Мы осмелели, начали кричать об их слабости. Наши печенки раздувалась от храбрости, кто-то сразу бросилсяпленять врагов… И тут из-за заборов на нас понеслись стрелы. Люди падали, истекая кровью, многие сразу после этого бросились наутек. А враги вышли из-за укрытий, и оставшиеся на поле боя увидели, что их много! Их намного, намного больше, чем мы думали! Воины врагов великолепно вооружены, их глаза кипели яростью, они жаждали крови!

Сын Обезьяны уронил голову.

— Раненый Тихий Ветер призывал воинов держаться, но наш строй рухнул через полсотни вдохов. Четлане стали бегать по подворотням. Кто-то еще пытался бить врага в ответ, но многие просто спасали свои жизни. Мы с несколькими воинами унесли Ветра назад, в сторону Горловины. Как только я убедился, что нас не преследуют, то покинул воинов и пробрался в Аграбу. Я решил, что ты должен знать всё. Мне хотелось принести тебе весть о победе, но… духи отвернулись от нас.

Чем дальше Сын Обезьяны рассказывал, тем бессвязнее становилась его речь. Он явно добрался до Аграбы в шоковом состоянии, которое потихоньку отпускало. Разболтанная нервная система сбоила, советник-безрод был на грани истерики. Положив руку ему на плечо, я остановил бессвязную речь, и велел уложить горе-вестника. Даже не стал спрашивать: как он смог пробраться в крепость. Утром узнаю.

Сам я остался сидеть у костра, погрузившись в свои думы. Бедняга Тихий Ветер… Он был отличным воином. Да и командиром неплохим; этому золотому легко можно доверить и двадцатку, и даже сотню воинов. Но только в том случае, когда над ним имеется высшее начальство. Потому что выполнять поставленные задачи Ветер мог отлично, а вот сам ставить не умел. Таких людей среди четлан кот наплакал. Всё что имеется у меня: это природный командир Глыба, да командир «воспитанный» Черный Хвост… Черт! У меня теперь и Хвоста нет! Проклятая война! Она за несколько дней разрушило то, что строилось месяцами…

А Теплый Ветер смог делать только то, что мог. Поступил, как типичный варварский вождь — собрал толпу и быстро напал. Он не смог (или не стал) организовывать разрозненное ополчение, не провел разведку, растерял свою ораву по дороге, не имел плана атаки. А главное, даже не попытался связаться с нами, чтобы мы нанесли удар вместе…

Но ведь и я не попытался. Можно же было догадаться, хотя бы, предположить, что с Серой Воды к нам придут на помощь. И первым скоординировать действия! Как оказалось, Аграба вполне проницаема для засылки гонцов.

«Я слишком много допускаю ошибок, — покачал я головой. — Просто очень много. Расслабили меня последние месяцы. Всё спокойно, все слушаются. Забыл я, как было в Крыле, когда каждый встречный мог оказаться врагом, предателем… Надо вспомнить. Надо завязывать с ошибками».

С тем и уснул. А проснулся с гениальной идеей: раз Сын Обезьяны прошел в Аграбу, то из нее можно вывести «штатских»! А, может быть, даже все потихоньку уйдем! Пусть пурепеча осаждают пустую крепость, я же тем временем соберу силы в Крыле и… И пока подождем с дальнейшими планами.

Сына Обезьяны нашли быстро. Безрод уже немного успокоился, отмыл последние следы крови — и выглядели почти прежним. Я принялся расспрашивать о пути, которым тот сюда пробрался, но советник остановил меня жестом.

— Я понимаю, чего ты хочешь, Большой Человек, но — нет, — вздохнул он. — Моя дорога находится в верховьях ручья. По нашему берегу можно пробраться наверх очень далеко. Ручей резко изгибается из-за поперечного пролома. Вот по нему можно выйти хоть на восток, хоть на запад. Я шел восточным путем, как раз по нему можно дойти до перевалов, которые ведут к Серой Воде. Но этот путь труден, там есть высокие карнизы, на которые нужно карабкаться, есть провалы, через котрые нужно прыгать. Пройдет не каждый. Ты с одной рукой не сможешь, не смогут дети и большинство женщин. Только крепкие мужчины и пройдут.

Нда. Получается, можно увести войско, но придется оставить самых беззащитных.

— Подожди! А путь на запад?

— Он проще, насколько я знаю. Но он выведет нас к Великой выше по течению. Чтобы пробраться на Серую Воду, придется идти через Излучное… С тем же успехом можно идти через Сухотье. Один, возможно, прокрадется, а толпу заметят.

Тупик. Я лихорадочно перебирал возможные варианты, как вдруг со стены принялись кричать, привлекая внимание.

У старого кострища захватчиков наблюдалось оживление. Пурепеча принесли целую гору дров, вкопали какие-то столбы. Они снова принялись приплясывать, кружиться, голосить — в общем, у ребят явный праздник. А потом…

В принципе, можно было догадаться, чем нападающие отметят вчерашнюю победу. К столбам привязали пленников. Разнаряженные кенги носились вокруг них и периодически втыкали в моих ополченцев копья, маки, топоры, ножи. Сначала они наносили мелкие раны, затем — всё более ужасные. Принимались отрубать пальцы, отрезать носы, уши. И всё это проделывали с какой-то извращенной лихостью. Вопли страданий перемежались с криками ликования. Каждого пленника, стоявшего на пороге смерти, отвязывали и бросали в костер, который пылал с яростью голодного прожорливого чудовища. После очередной жертвы костру, все пурепеча воздевали руки к небесам и что-то нестройно кричали.

Кормили своего солнечного бога.

А к столбам вели новых пленников — и всё повторялось. Вымазанные кровью кенги выходили вперед, к стене, и, глумливо скалясь, призывно махали нам руками: ждем, мол, ребята и вас. Над Аграбой висело гробовое молчание. Мне безумно хотелось уйти, выблевать ужас и отвращение в ближайшие кусты, но я не мог оторваться от жуткого зрелища. Остальные воины смотрело хмуро, но спокойно.

— Смотрите, — утробно рычал Глыба страже. — Смотрите и помните, с кем мы деремся. С ними нужно драться до конца.

Пурепеча пытали и сожгли не менее двадцати пленников. Скольких же они всего пленили? Трагедия вчерашнего разгрома с новой силой надавила на меня. Да что говорить: все вокруг были подавлены.

«Это нельзя оставить без ответа — защитники Аграбы совершенно падут духом».

Похоже, в этот день враги решили не атаковать крепость. Может быть, после таких жертвоприношений нельзя воевать или мальчишка-орел решил дать всем выходной за вчерашнюю победу. В любом случае, после обеда у кострища остались только традиционные дозорные. А мы начали подготовку возмездия.

Ранним вечером, когда еще не стемнело, но тень от скалы уже наползла на дорогу перед Аграбой, мы тихонько спустили со стены лестницы. Молча, но стремительно по ним принялись спускаться черные. Две двадцатки, собранные на три четверти из ополченцев — сегодня новичкам предстоит вкусить настоящий бой. Я не сомневался, что кто-то из них может струсить, кто-то не решится на решающий удар, обрывающий жизнь. Но мне нужны настоящие воины, способные убивать и умирать; я готов заниматься подобной кровавой селекцией. Пусть у меня будет меньше людей, но это будут воины. К тому же, двум «десантным» двадцаткам я доверил важную миссию.

— Вы — мое орудие мести! — говорил я воинам перед атакой. — Вы должны воздать должное за павших соплеменников, за поруганную честь вашего владыки. За оскорбление Великого Змея. Знайте: он сегодня будет с вами! Он будет разить врагов вашими копьями!

Кажется, мне удалось зарядить парней — никто не отводил взгляда. А я испытующе всматривался в каждого из сорока воинов. «Десантуру» вооружили по высшему классу: каждому дали щит, хорошие копья, маки. Многие взяли с собой пращи. Конечно, дозорные заметили их почти сразу. Заревели трубы — но черные уже рванули вперед.

До дозорного кострища — шагов 120. Максимум — 150. Местный мужчина пробежит такое расстояние секунд за тридцать. Вооруженному потребуется около минуты. Мои воины бежали еще медленнее, потому что я настрого велел не растягиваться. Все должны были ориентироваться по последним. Ну, и немаловажно — не сбить дыхание. А то какой ты будешь боец, когда добежишь до врага запыхавшимся!

В любом случае, дозор к бою успел подготовиться. Лысые пурепеча в длинных рубашках выстроились в подобие стены, выставил копья — но их было мало. Вдвое меньше, чем «десантников». Пока центр начал давить щитами на вражеские копья, остальные четлане с флангов охватили дозорных — и пошло месиво! В принципе, я уже знал, что лысые — не особо великие воины. Они неплохо вооружены, но, по всей видимости, это такое же ополчение. Возможно, кто-то с боевым опытом, но без должной выучки. Так что у наших ребят шансы были. Главное, успеть уйти до прихода подкреплений.

У пурепеча была прямо противоположная задача: удержать строй до подхода воинов из лагеря. Однако, мы его поломали за минуту. Началась свалка, где каждый бил, куда дотянется: в своего врага, в соседнего — без разницы. Пурепеча дрогнули, кто-то даже побежал. Разгоряченные успехом и кровью черные кинулись было следом, но, по счастью, нашелся в «десанте» командир с холодной головой, который всех остановил. Потому что уже совсем близко были вражеские подкрепления. И не какие-нибудь лысые, а чертовски опасные перьеволосые кенги.

— Назад! Бегом! — орал я со стены, рядом надсадно трубили раковины, требуя отхода.

Ополченцы побежали. Планомерное отступление становилось всё более стихийным, но это даже хорошо: страх — неплохой ускоритель. На этот раз никакого затора на лестницах не было: воины взбирались по лестницам быстро, организованно. А последние, следуя моему приказу, сразу сигали в водохранилище, откуда их веревками вытаскивали золотые. Пурепеча подбежали под стену как раз, когда мы затаскивали наверх лестницы. Врагов окатили щедрым залпом из пращей и атлатлей — и те отошли, злобно ругаясь.

Аграба ликовала! Мы отомстили! Отомстили практически без потерь. У дозорного кострища остался только один черный, получивший серьезную рану в ногу. Остальные отделались легкими царапинами. Более того, некоторые умудрились вернуться с прибытком: кто приволок трофейный щит, кто — копье.

Но больше всех меня снова поразил двадцатник Муравей: он умудрился приволочь живого пленника!

— Я тебе что сказал: пошел прочь от стены!

— Но владыка!..

— Убирайся, Муравей! Выходной — это мой дар тебе и твоей двадцатке. Ты что, пренебрегаешь даром владыки?

Аскуатла смутился.

— Что ты, владыка! Все мои воины славят тебя!

— Вот и ты иди — и славь!

Иногда казалось, что Сухая Рука издевается. Вроде слова понятные, а смысл в них какой-то другой. Вот сейчас он явно не требовал, чтобы Муравей пошел славить владыку. Хотя, сказал именно это. Вроде бы. Вздохнув, парнишка пошел прочь от укреплений. С другой стороны, сегодня нападающие были особенно вялыми, золотых для обороны хватало с лихвой. Вчерашняя вылазка сильно подняла дух защитников, а вот пурепеча, казалось, скисли.

— Хватит выслуживаться, господин двадцатник! — хлопнул по плечу Черепаха. — Владыка еще сильнее тебя не полюбит.

Возвышение до двадцатника не многое поменяла в жизни Аскуатлы: соратники из его пятерки по-прежнему подтрунивали над Слепышом-Муравьем. Хотя, делали это не так зло, как в начале службы.

— Да не выслуживаюсь я, — начал было Муравей, но так и не закончил фразу.

Он не знал, как вслух признаться в том, что… ему просто нравилась война. Да, она ужасна. Столько смертей. И войну эту четлане явно не выигрывают… Но с приходом врагов, с началом боевых действий всё в мире стало понятным и правильным. Муравей всегда знал, что надо делать, как поступать, что говорить. Всё, чему учили парня, все нужные приказы вовремя всплывали в его памяти, и черный точно знал, как эти знания лучше применить. Когда-то давно, на учениях Аскуатла проявил нерешительность, не смог исполнить приказ и навлек позор на себя. Именно после этого (и еще короткого разговора с владыкой) парень поклялся всегда твердо придерживаться своих убеждений. Плевать, что о нем подумают! Решил — действуй! И это дало плоды. Маленький Слепыш стал двадцатником, спас Сухую Руку, провел удачную вылазку. Как раз за последнее (и еще приведенного пленника) вся его двадцатка получила сегодня выходной.

— Ладно, — юный двадцатник хлопнул Черепаху по плечу в ответ. — Обойдусь сегодня без выслуживания. Найду какое-нибудь дерево с хорошей тенью и просплю под ней весь день.

А найти дерево в Аграбе было нелегко: осажденные излучинцы вырубили почти всю растительность. Пришлось идти за казармы, за амбар — к самым скалам на западной стороне. Только там еще росли отдельные кривые сосенки, вцепившиеся в камень узловатыми корнями. Муравей устремился к такому дереву с самой широкой хвойной шапкой, да только лёжка оказалась занятой. В удобной ложбинке между выступающими хребтами корней развалился воин и заливисто храпел в тихие пасмурные небеса.

Страж. Золотой.

Да он же несет здесь дозор! Дозорный среди дня бросил пост и уснул. Муравей даже замер: это не просто нарушение приказа, это угроза для всех!

— Встань, дрянь! — голос двадцатника звенел от гнева и ярости.

Золотой выключил храп и подскочил было с перепуга, но, разглядев, кто перед ним, нагло расселся в удобной ложбинке меж корней.

— Ты мне никто, черный, — хмыкнул он. — Иди, куда шел.

— Тебе приказали сторожить это направление, а ты заснул!

— Не ты приказал. Вижу, понравилось быть двадцатником? Хочешь теперь всеми командовать, Аскуатла?

— При чем здесь я? Если предводители узнают о том, что ты спишь на посту — тебя на куски порубят!

— Да горы вокруг! От кого тут охранять? Я, между прочим, вчера весь день на стене отстоял. И часть ночи. Я заслужил отдых. К тому же, кто узнает? Может, ты расскажешь? С вас, черных, станется.

Муравей вспыхнул. Золотой надавил на больную мозоль: вечную вражду черных и золотых.

— Мне не нужно никому сообщать. Я сам с тобой разберусь.

Золотой вскочил, как пружина, и весело оскалился. Он был на полторы головы выше, заметно старше и… И, вообще, он был золотым. Но Аскуатла только хмыкнул в ответ: в Черном воинстве ему всегда приходилось драться против тех, кто крупнее него.

Вдруг какое-то движение за спиной стражника отвлекло внимание Муравья. Чуть дальше, за валунами, где начинался крутой подъем, галька медленно ползла вниз. Краем глаза двадцатник черных успел рассмотреть, что ее с места сдвинул булыжник, который бодро пропрыгал по скале и звонко щелкнул о ближайший валун. Муравей медленно поднял взгляд наверх, туда, где начиналась чехарда скальных наростов.

— Великий Змей! — выдохнул он.

Черный одним движением подхватил щит и копье. Владыка приказал всем воинам ни на миг не расставаться со своим оружием, и Муравей, конечно же, следовал этому приказу. Только перед дракой он бросил всё наземь. Золотой от резкого движения напрягся.

— Ты чего?

— Нападение, вот чего! — крикнул Муравей и, обогнув стражника, кинулся к склону.

— Чего… — глупо повторился золотой и медленно развернулся.

На ближние метров двадцать склон горы был голым и открытым. А вот выше, в многочисленных складках породы, стражник внезапно заметил притаившихся врагов. Вернее, они уже перестали прятаться; наоборот, бодро выскакивали из-за скал и собирались атаковать!

— Бегом к нашим! Зови подмогу! — не своим голосом заорал Муравей и в тот же миг принял на щит два дротика.

Опасаясь новых, он быстро укрылся за ближайшим валуном. Обернулся: у золотого только пятки сверкали.

«Это хорошо, — выдохнул Слепыш. — Только вот пурепеча совсем близко. Нашли, гады, какую-то тропку! И даже накопиться успели из-за проспавшего золотого… Сколько же их там?»

Враги уже не скрывались. Спускаясь по крутому склону, они вовсю топотали, и Муравей отлично слышал их приближение. В нужный момент двадцатник резко выбросил копье вперед, протыкая брюхо подлому пурепеча. Вернее, он так рассчитывал, но перьеволосый кенга тоже не забыл, что за валуном прячется четланин. С грацией оцелота он отпрыгнул в сторону, расхохотался и бросился на Муравья. У нападающего не было щита, в руках один только топор, но враг за пару вдохов заставил черного полностью укрыться за огромным щитом. Он бил, казалось, отовсюду и сразу, Муравей успевал ответить одним ударом на его три. А затем к перьеволосому подоспела помощь.

Теперь двадцатник только успевал уворачиваться. Он твердо помнил команды наставников: если врагов много — двигайся! Всегда делай так, чтобы противники перекрывали друг друга. Муравей пытался, но очень трудно было обогнать в скорости кенгов. Сначала двое, потом трое и четверо нападающих начали окружать Аскуатлу. Их оружие, долбящее по щиту, уже отбило ему левую руку. У одного из атакующих в руках оказалась здоровенная мака, и каждый ее удар крошил крепкий щит.

— Черная Гора! — раздался сзади боевой клич Черного воинства, и Муравей чуток выдохнул.

Помощь близка. Судя по голосам, это не его двадцатка. Но главное — они пришли. И вовремя: с горы спустилось уже больше десятка пурепеча, а к ним медленно подходили новые кенги. Один из нападающих поднес к губам медную трубу и принялся сигналить во все легкие.

— Аааа! — с отчаянным воплем пронесся мимо двадцатника ополченец с одним копьем наперевес, неумело ткнул им вперед, завалился вслед за ушедшим в пустоту оружием, а уже через миг его крик превратился в бульканье, и черный с рассеченным горлом упал на камни.

Аскуатла быстро оглянулся и с ужасом понял, что на помощь ему пришли всего трое… вернее, уже двое. Оставшиеся, в ужасе от кончины своего собрата, прижались к двадцатнику с обеих сторон, лишая его возможности маневра.

— Не стойте! — кричал им Муравей. — Перемещайтесь!

Всё было бесполезно. За несколько вдохов кровожадные и ловкие кенги убили ополченцев и ранили его самого в ногу. Правда, за это время от казарм прибежали еще несколько человек. Они снова слегка задержали нападающих и дали Муравью передохнуть, но перьеволосые в короткий срок поубивали-попереранили и этих.

«Что же они делают! — стонал про себя двадцатник. — Им бы поднакопиться, собрать силы в кулак. Эти гады так всех по очереди и поуби…».

В это время кто-то из кенгов ловко пнул Муравью в низ щита. Тот невольно открыл голову — и туда сразу же полетел тускло-коричневый медный топор. Двадцатник из последних сил попытался вздеть копье — но не успел. Топор скользнул по древку и со всего маху врезался в лоб. Чистый белый свет вспыхнул в глазах Муравья, застив на миг весь мир. Слепыш распахнул руки в стороны, роняя щит и копье, и начал валиться на спину — как ему казалось — очень медленно. Кровь заливала глаза, он так и не разобрал, что за тень промелькнула перед ним и почему ни один из кенгов так и не нанес второго удара.

Свет окончательно погас.

Сегодня Серый всех спас. Точнее, спас нас Муравей. Который в последний спасительный момент заметил врага, нашедшего обходную тропку (или им кто подсказал?), который сдерживал натиск целого отряда кенгов, пока я не узнал об обходном маневре, не перегруппировал силы. Первым к скалам подоспел Вапачиро: я велел ему умереть, но остановить наступление. Живой смертью он плясал над лежавшим маленьким Муравьишкой, сдерживая пурепеча. Три двадцатки (включая «гвардейскую» часть Черного Воинства) пришлось бросить на ликвидацию этого прорыва. Враги дрались насмерть; в обходном маневре принимали участие практически только кенги. Лучшие из лучших. Они побили и поранили около полусотни моих людей. Просто счастье, что горная тропа оказалась труднодоступной, и подтянуть по ней большие силы было крайне сложно. Враги рассчитывали на внезапный удар. Который, по счастью, таковым не оказался.

В это же время остальная армия пурепеча устроила новый штурм стены. Всеми силами! Здесь пришлось отдуваться страже генерала Глыбы. Беловолосые лучники засыпали их стрелами, лысые несли новые лестницы. Атакующие прикрывались плетеными стенками — и штурм оказался очень опасным. Дважды пурепеча смогли подняться на стену, дважды Глыба лично шел в атаку, чтобы сбросить вниз проклятых захватчиков. Нам просто повезло, что перьеволосых демонов на этом участке было не больше двадцати. Но ударь второй отряд в спину защитникам стены…

Я даже думать об этом боялся. И в очередной раз оценил находчивость Апачетаме — мальчишки-орла. Либо его помощника — воина-варвара из племени отоми. Ведь, скорее всего, не зеленый пацан уакусеча, а именно этот крепкий боец и руководил всеми действиями пурепеча. Надо признать: действовал командующий изобретательно. Ни разу не повторялся, ловко находил наши слабые места (а они есть, проклятые!).

Сегодняшнюю схватку я бы назвал кровавой ничьей. Стену враги не взяли, потеряв под ней множество воинов. Однако пара десятков кенгов устроили настоящую бойню в предгорье. Остальные, видимо, спускаться не стали, поняв, что враг их уже обнаружил и будет бить поодиночке. Здесь мы смогли убить одиннадцать перьеволосых, троих раненых даже взяли в плен. Остальные сумели сбежать. Нам достались богатые трофеи: два бронзовых (!) ножа, еще три медных, медный же топор и медная труба (это, не считая каменного оружия).

Но я им не был рад. Потому что полученные потери нельзя переоценить. Сейчас в моем «дворце» лежали двое самых дорогих раненых: Муравей с проломленным черепом и мой главный «инженер» Луч Света, который кинулся спасать Аграбу от диверсионного отряда и «поймал» копье в живот.

Эта война забирает у меня самых нужных людей!

Когда бой под стеной окончательно прекратился, а пурепеча подобрали раненых, мертвых и отошли, я сам собрал отряд ловких парней и вместе с Сыном Обезьяны повел их в горы. Мы прошли по следам кенгов и изучили тайную тропу. Она оказалась крайне сложной. В одном месте воинам вообще пришлось красться по узенькому карнизу над провалом. Собственно, до этого места мы и дошли. Сын Обезьяны нашел выше удобную площадку и предложил размещать там постоянный дозор. Стражи здесь могут вовремя увидеть врага, сообщить о нападении дымовым сигналом и даже какое-то время обстреливать беззащитных врагов.

Я сомневался, что командир пурепеча станет повторять тот же трюк, но береженого Змей бережет.

Ситуация становилась тяжелой. Потери огромные. Сейчас двадцатники снова пытаются пополнить свои отряды из «штатских», но тех тоже осталось не так много. Да и это уже такие «штатские», что пользы от них будет не намного выше нуля. Конечно, потери врагов тоже были весьма серьезными… Но что-то мне подсказывало, что мальчишка-орел всё равно не отступится. Чем-то для него эта война важна.

Мысли вертелись в голове, мешая сосредоточиться на дороге домой. А тропинка узкая, с перепадами. Опасная, особенно, для полутораруких императоров. Я неуклюже перебирался через завалы и с завистью смотрел, как легко и изящно преодолевает препятствия Сын Обезьяны. А ведь он также и по деревьям может, и вообще, где угодно…

Я замер. Сразу вспомнилось, как безрод, весь в крови, пришел в Аграбу, а никто даже не заметил, как он появился в запертой крепости.

— Сын Обезьяны! — рванул я к господину советнику, едва не растянувшись на влажной гальке. — Стой! Мне… Нам всем нужна твоя помощь!

— Да, Большой Человек, — легкая улыбка скользнула по лицу вегетарианца-эколога.

— Ты ведь такой ловкий! Ты всегда ко мне подкрадывался так, что я тебя в упор не видел. Смог бы ты подобраться к лагерю пурепеча и вызнать, где спит их юный вождь?

— Я… Думаю, да. Можно пробраться по каньону ручья до нижнего моста, а там уже есть кусты, дома, заборы. Но только, если ночью!

— Конечно, ночью! — я подошел к нему вплотную и принялся шептать. — Понимаешь… Понимаешь, если вдруг получится убить его. Его одного! То наверняка остальные пурепеча уйдут! Они уже слишком много потеряли и без вождя не захотят воевать! Понимаешь? Всего одного!

Сын Обезьяны долгое время молчал.

— Понимаю. Я пойду туда ночью, Большой Человек.

В Аграбе до заката я успел разобраться с пленными. У меня уже был один, его, кстати, тоже добыл Муравей… Бедняга Муравей… Так вот этот лысый ополченец оказался образцовым пленником! Всего боялся, всецело был готов к сотрудничеству. К сожалению, мы не понимали друг друга. Я нашел несколько излучинцев, которые хоть несколько слов знали на языке пурепеча; приставил к их к лысому и велел изо всех сил учить язык. Сам тоже решил попрактиковаться, благо, опыт в освоении языка с нуля имею. К сожалению, пока у нас было всего два «урока» — дела отвлекали.

Зато новые пленники оказались ну очень плохими! Они смеялись мне в лицо, норовили туда же плюнуть. Расковыривали свои раны, показывая, что им плевать на боль — пока я не велел их накрепко связать. Перьеволосые кенги тоже являлись очень разговорчивыми, но я быстро понял, что не узнаю от них ни одного приличного слова. Пока неясно, как использовать этот ресурс. Может быть, обменять на пленных четлан?

Ночь прошла спокойно. Хотя, уснуть было трудно. Я знал, что Сын Обезьяны ушел к врагам и метался между двумя крайностями: то проклинал себя, что послал парня на смерть, то молился всем богам, чтобы он решил все проблемы одним ударом ножа.

Реальность оказалась где-то посередке. Ловкач вернулся целым и невредимым. И даже в глазах его я прочитал плохо скрытые радость и облегчение.

— Я не смог подобраться к юному вождю, — опустив глаза, сразу сказал он. — Многие пурепеча ночуют в домах, и туда пробраться можно. Но все перьеволосые пренебрегают стенами и крышами. Они спят у костров под открытым небом. Спят плотной толпой, и их командир-орел находится в самом центре. Подойти к нему трудно, а убить — практически невозможно.

Затем безрод посмотрел на меня.

— Я знаю, как это важно для всех нас, Большой Человек. Но хочу честно сказать: вряд ли я смогу убить мальчишку во сне, даже, если у меня будет такая возможность.

— Прости, Сын Обезьяны. Я не должен был ставить тебя перед подобным выбором. Я знаю, как ты ценишь жизнь. Больше такого не повторится.

Мне стало стыдно. Хотя… Хотя, если бы это могло спасти всех нас, я задушу свой стыд в колыбели и заставлю ловкого советника переступить через себя. Но, похоже, к Апачетаме наемному убийце не подобраться. И я нашел Сыну Обезьяны другую работу. Во-первых, он должен был показать людям Глыбы путь, которым пробрался в Аграбу, чтобы там тоже установили дозор. А затем я велел ему лазать по скалам и искать новые тропки. По которым враги могут пробраться в крепость. Лучше него никто этого не сделает.

После легкого завтрака я поспешил во дворец, проведать бесценных раненых. Муравей по-прежнему не приходил в сознание. Топор кенги ударил его в лоб полуплашмя. Лезвие наискось срезало большой шмат кожи. Даже в лобной кости нашли выбоину от удара. Но, кажется, кость не треснула, ничего на мозг не давило. Пока женщины регулярно перевязывали голову двадцатника, мазали обеззараживающей мазью и молились духам. Уповать приходилось только на молитвы.

Луч Света как раз был в сознании, но я за него переживал сильнее. Копье вошло в живот моего инженера, не исключено, что там поврежден какой-нибудь орган или идет внутреннее кровотечение. Живот Циль Наукаля раздулся, но не был твердым на ощупь (в моей голове откуда-то сидело знание, что твердый живот — это очень плохой признак). Зато у парня был сильный жар — и это однозначный признак занесенной инфекции. Я велел постоянно следит за раной: если загноится — вскрывать и откачивать гной.

— Владыка… — шепотом подозвал меня раненый. — Я… Ты должен знать.

Я подсел к Лучу, наклонился к самому его лицу, чтобы парень не делал лишних усилий.

— Ты велел мне изучать возможные смеси для стек-тлы. Я… Недавно я смешал песок с золой — и мне показалось, что песок расплавился гораздо быстрее. Только стек-тла тогда вышла грязная, в пятнах… Я взял еще золы, залил водой, пропустил жижу через ткань… чтобы грязь… ушла. Жидкость получилась такая… едкая. Липкая. Я выпарил ее — образовался осадок… светло-серый. И вот с ним, — Циль Наукаль схватил меня за руку. — С ним песок начал плавиться гораздо быстрее. Запомни это… владыка!

— Зачем ты мне это говоришь сейчас? — попытался я остановить больного.

— Змей заберет меня, — с трудом глотая, просипел инженер. — А я еще не успел всё выяснить. Я… уже успел узнать, что зола из листьев и травы лучше… чем из бревен и палок. Но… еще так мало узнал. Мои помощники не будут… дальше. А ты поймешь, владыка!.. Ты сможешь научить делать еще лучше! Чтобы было…

Глава КБ уже с трудом формулировал мысли. У меня ком в горле встал: просто сцена из «Левши»… Гений, умирая, пытался донести истины до властей. С верой в царя-благодетеля. Нет, я не мог допустить, чтобы такой человек умер от банальной раны! Не в мою смену! Клянусь Змеем, если мы переживем эту войну — я всё сделаю, чтобы такие люди, как Луч, были в полной безопасности!

— Отдыхай, — я с предельной заботой положил руки инженера на покрывало; повернулся к сидевшим рядом теткам и прошипел с максимально зловещей рожей. — Не спать ни днем, ни ночью! Заботиться о нем, как о родном сыне! Но чтобы не дали ему умереть! Ни за что!

Понимая бессмысленность своих угроз и гримас, я стремительно вышел из дворца и замер, сделав глубокий вдох. Глаза предательски щипало. Как же мне прекратить эту гребаную войну!

…День проходил спокойно. Пурепеча не показывались — зализывали раны после вчерашнего. Золотые сидели у стены, играли в «слови перо», «перетяни палку» или в открытую храпели на все голоса. На площадке перед казармами черные старательно тренировали свежих новобранцев из «штатских». Полностью восстановить потери после вчерашнего боя не удалось. Брат Гнева переформировал имеющиеся у него силы — теперь в Черном воинстве снова было пять двадцаток: одна «гвардейская» и четыре из ополченцев. Опытных воинов не хватало уже до такой степени, что в паре пятерок командирами стали новички, «вставшие в строй» всего неделю назад. Я смотрел, как бестолково новички пытаются освоить команды «направо», «налево», не говоря уже о более сложных приемах рукопашного боя и с ужасом представлял, что, может быть, уже сегодня им предстоит участвовать в бою против превосходящих сил противника. Весьма и весьма искушенного в искусстве пускания крови.

Что станет с ними в этом бою?… Треклятая война! Я должен ее остановить.

Чтобы хоть как-то отвлечься от грустных мыслей, посвятил день изучению языка пурепеча. Поднял с циновки лысого пленника… и вообще ушел с ним подальше от нашей временной тюрьмы. Поскольку истекающие пеной кенги вопили, орали, отказывались от еды и норовили укусить окружающих, поскольку все конечности их были плотно стянуты. Воины категорически не переносили плена, и я уже не знал, что с ними делать.

Но нашлись те, кто знали…

Я проснулся посреди глухой ночи и первое время не мог понять, что меня разбудило. Сел на циновке, сканируя мир всеми доступными мне органами. И, наконец, понял — запах! Почти забытый за минувшую неделю запах жареного мяса! Откуда? Я быстро оделся, выбрался из предбанника казначейства. Стоявшие на страже золотые увидели меня, в тревоге вскинулись, словно хотели куда-то побежать, но не решились.

Подозрения только усилились. Я осторожно пошел на запах, старательно отгоняя от себя страшные догадки. У самой дальней кухни сидело несколько десятков воинов. В основном, золотые, но хватало и черных. Полупотухший костер едва их освещал, но дружное смачное чавканье говорило само за себя. Я уже знал, как пахнет жареная человечина. Впервые я познакомился с этим запахом, когда хоронил Соловушку. И над моим воинством явственно витал именно этот аромат.

— Да вы что же делаете?! — задохнулся я от ужаса и омерзения.

Четлане не практиковали каннибализм. Чему я был несказанно рад, поскольку еще в той жизни не раз слышал о жутких традициях коренных американцев. Но это сытые и довольные жизнью четлане не практиковали. А полуголодные осажденные воины, которым каждый день приходится убивать или умирать — эти и суток не выдержали после того, как в зоне доступа оказалось свежее вкусное мясо врага.

Меня всего передернуло. Я смотрел на черных и золотых, которые уже несколько дней спасают мою жизнь, и не мог увидеть в них людей. Словно это стая мерзких гиен сидела и чавкала в полумраке, а не мои подданные.

— Звери! — заорал я.

Сбросив плащ, я кинулся на них с голыми кулаками, рыча и плача одновременно… и наткнулся на каменную грудь. Генерал встал передо мной стеной. Он не останавливал меня, не держал. Только закрывал от остальных, стоически выдерживая град ударов моей левой руки и неловкие тычки правого огрызка.

— Это моя вина, владыка, — глухо бубнил он. — Это я приказал заколоть пленных. Накажи меня, владыка. Покарай. Моя вина. Моя.

— Тварь! Животное!

Ага, как же, покарай его! Только он один у меня и остался. Он и Ннака. Устав колотить по каменным сиськам, я плавно осел на землю.

— Владыка, люди уже восемь дней живут на износ. И восьмой день едят одни лепешки да пустую кашу. У них скоро совсем сил не останется… Мы убили не всех. Только перьеволосых демонов. С них тебе не будет никакого проку. А воины сейчас заберут их силу, их отвагу — и смогут защитить Аграбу.

— Молчи! Лучше молчи…

Воины робко прятали ароматные куски за спину. Им не было стыдно. Они лишь знали, что владыка этого не любит и были огорчены тем, что расстроили своего правителя. Но все терпеливо ждали, когда уже я уйду, чтобы дальше насладиться вкуснейшим мясом.

Ну, что я смогу тут сделать?!

Только встать и уйти, заключив молчаливую договоренность. Утром, с тяжелой головой я поднялся и пошел в самый дальний уголок моих владений. Где в небольшом огороженном закутке тихо похрюкивали двенадцать пекари. Ровно столько поросят успели привезти мне северяне из Сытных Лёжек до того, как началась война. Пекари отлично привыкали к новой жизни. За несколько недель в неволе они уже перестали истерить от вида людей, прекратили рыть безуспешные подкопы в скале. Нормально питались, отдыхали и веселились. Я уже понадеялся, что в этот раз эксперимент по одомашниванию пройдет удачно…

Подросток, которому я поручил следить за пекари, был на месте. Мальчишка сходу влюбился в животин и работал не за страх, а за совесть.

— Отбери трех самых лучших, самых здоровых: одного кабанчика и двух свинок. Пометь и береги, как родную мать! А остальных… остальных по одному в день относи на кухню…

Я посмотрел на похрюкивающих чернявых поросят и покачал головой.

— Не в этот раз, ребята. Опять не в этот.

Конечно, одна хрюшка в день — это ничто для нескольких сотен человек. С нее, если всё-всёболее-менее съедобное ободрать, килограммов двадцать выйдет. Но, если добавлять мясо в маисовую кашу — хоть какой-то навар появится. Пусть на десять дней, но я отсрочу повальное людоедство.

А за это время надо решить проблему. Надо покончить с этой проклятой войной. Я ведь с самого начала знал решение. Просто боялся думать о нем.

— Шикальиеци!

— Да, господин! — беглый излучинец резво вскочил и повернулся к имачате Черного Урочища.

— Отправляйся в род Мокрого Попугая — завтра их очередь кормить войско пурепеча.

— Я? — юноша не смог скрыть сомнение.

— Не бойся отказа. Ты — сын моего друга и будешь говорить от моего имени. Да утешь вождя: ему нужно сдать только маис с фасолью. Охотники добыли несколько оленей, так что мясо для наших друзей.

— Друзья не требуют, — еле слышно буркнул Кровавая Чаша. — Друзей угощаешь по своей воле.

— Что? — Ицкагани приблизился к беглецу. — Что ты сказал?

— Если быть честным, господин, то мне не очень нравится, как ведут себя наши «друзья». И как ведем себя мы перед ними. Мы всё время им что-то должны. Словно, это не наш дом.

— Глупый, — усмехнулся Ицкагани. — Пурепеча пришли к нам в ответ на мой зов. Который я послал после того, как ко мне пришел ты! Пришел и предупредил о коварных замыслах Недоноска. Они пришли защитить и спасти нас от этого уродца и его козней. Разве не наш долг помогать им всеми силами в этом богоугодном деле?

— Ты, конечно, прав, мудрейший, — склонил голову Кровавая Чаша. — Но не слишком ли многого хотят от нас пурепеча? Мы кормим их сейчас; это делает четлан беднее, однако такую нужду можно потерпеть. Но ведь они и потом собираются забирать у нас продукты, забирать людей для работы. Их человек — Шоануапе — останется здесь, чтобы указывать нам, как жить. Они навязывают нам своего солнечного бога вместо Змея, которого почитали наши предки…

— Насчет Змея, — пожевал губу Ицкагани. — Я тебе так скажу: разве не разумнее заручиться покровительством того бога, который сильнее, который надежнее тебя защитит? А что касается Шоануапе и прочего… Поглядим, мой мальчик. Сегодня пурепеча помогают нам расправиться с ненавистным врагом, но, возможно, завтра у нас появится возможность избавиться от их… заботы.

Шикальиеци криво хмыкнул, и это не утаилось от внимания имачаты.

— Что-то не так, сын моего друга?

— Да нет… Просто… Прости меня за откровенность, господин. Но я теряюсь. Я бежал к тебе, думая, что делаю добро для нашего народа. Что спасаю четлан от подлого Недоноска. Но сейчас словно Чужой спустился с небес и коварно поменял местами свет и тьму, горячее и холодное… Правду и ложь. Мы сами позвали пурепеча, мы подчиняем наш народ их власти, их богу. Заставляем свободных людей служить чужакам. Где здесь добро, что мы создаем? А Сухая Рука — он строил. Уж я-то видел. Излучное при нем ожило. Он собирал четлан вокруг своего бога…

— Какая чушь! — Ицкагани раздул ноздри. — Ты словно лишился памяти, мальчишка! Так я тебе напомню: Недоносок убил твоего отца! Он пришел в твой дом и выгнал тебя из него! Лишил богатства, лишил законных прав! Вот это, по-твоему, называется созиданием? Это ты считаешь добром?

— Нет, — Шикальиеци опустил голову. — Я помню, кто такой Сухая Рука. Помню, что он сделал мне. И это самое страшное, господин. Конечно, Недоносок для меня зло. Понимаешь, что получается, господин?

— Что? — недовольно буркнул имачата.

— Что зло для меня — это добро для прочих четлан. А то, что мы с тобой считаем добром — беда для народа.

Ицкагани, хмурясь жевал губу.

— Глупости! Какие это всё глупости! — отмахнулся он. — Как до такого можно додуматься! Всё просто: я точно знаю, что есть зло и что добро. Со злом я борюсь по мере своих сил. Главное, быть верным себе — и тогда я добьюсь своих целей! Добро восторжествует!

Кивнув сам себе, имачата даже слегка улыбнулся.

— А тебя послушать, так выходит, вскрыть себе горло ножом — это добро сделать? Так что ли, мальчик?

— Я не знаю, господин, — пожал плечами Кровавая Чаша.

— Не думай лишнего! Помни главное: Недоносок убил твоего отца и отнял твои земли. Просто делай всё, чтобы покарать его за это. Ясно?

— Да.

— Ну, так ступай и собери у Попугаев зерно для славного воинства пурепеча. Всё, что приближает гибель Недоноска — и есть добро.

Мы сидели в маленькой лодке — я, Вапачиро, Сын Обезьяны и двое молодых крепких воинов, черный и золотой. Лодка шла вверх по реке. По Великой, она же Мезкала. Нет, мы не бежали, хотя, не исключаю, что кто-то в Аграбе и мог так подумать… Да я и сам время от времени спрашивал себя: не струсил ли? Не сбежал?

Все-таки нет. На вечернем совете я обрисовал ситуацию своим командирам — не возразил никто.

— Мы проиграем, — начал я, когда приглашенные расселись у костра (теперь советы проводились не во дворце, где уже было не протолкнуться от раненых). — Не скоро, но наверняка. Похоже, пурепеча не могут захватить Аграбу. Они уже всё попробовали. Кажется… Не думаю, что мальчишка-орел станет кидать своих воинов на новые штурмы стены — потери у него и так значительные. Теперь он начнет осаду. Вернее, уже начал. И отныне всё зависит от того, у кого больше терпения. Хотелось бы, надеяться, что захватчики устанут и уедут… Но это мечты. Они могут пополнять запасы, а мы — нет. Ннака, на сколько у нас осталось еды?

— Дней на двенадцать-пятнадцать. Если совсем тянуть — на двадцатку растянем.

— Вот всё, что у нас есть. А потом либо выйдем на последний и отчаянный бой… либо съедим друг друга, — я злобно зыркнул в сторону Глыбы.

— Может, попробуем уйти тропой Сына Обезьяны? — неуверенно спросил Брат Гнева.

— И бросим здесь малых, слабых, раненых? Бросим меня?

— Мы придумаем что-нибудь, — неуверенно продолжил командир черных, но я покачал головой.

— Даже, если что-то придумаем, это будет так тяжело, так медленно — пурепеча обязательно поймут, что к чему. Ударят в спину. Перебьют по дороге.

Господа советники подавленно молчали. Уйти небольшим отрядом: владыка плюс самые крепкие парни в золотом и черном — слава богу никто не предложил.

— Но есть другая дорога, — продолжил я, подводя совет к предстоящему решению. — И ее нам тоже указал уважаемый Сын Обезьяны. Дорога на Великую.

— Но зачем? — удивился Глыба. — Оттуда некуда идти. До Крыла не добраться, в горах оцколи могут поймать.

— Есть куда. Нам нужна чужая помощь. В Крыло идти бесполезно, там сил почти не осталось. Горцы или другие окрестные племена не решатся выступить против пурепеча. Да и зачем им это надо? Но есть народ. Сильный и издавна враждующий с пурепеча. Теночки.

Все вокруг костра настороженно зашептались.

— Я не знаю, что это за люди. Не исключено, что воины, которые не уступают в ярости пурепеча, еще опаснее… Я старался не думать о них, но у нас нет другого выхода. И ситуация такова, что решать надо сейчас.

— Почему сейчас? — удивился Мясо.

— Конечно, можно подождать. Но, если мальчишка-орел не уйдет, то тогда бежать за помощью будет поздно. А сейчас — сейчас у нас есть двадцать дней. За них я постараюсь добраться до земель теночков и уговорить их помочь нам…

— Погоди, владыка! Ты? — изумился Глыба.

«Я, ребята… Больше некому. Страшно до одури, но только я смогу что-то у них выторговать, купить помощь. Может быть, даже ценой свободы… Но я лучше незнаком теночкам подчинюсь, чем этим гадам».

Советники принялись меня отговаривать, но я четко дал понять, что вопрос решенный. Я знал цель. А еще знал путь. Дорогу из Аграбы покажет Сын Обезьяны, дальше — Вапачиро.

— Мы поедем к Накацтли, — заявил он, когда я поделился с Серым своими планами.

— К кому? — удивился я, напрочь позабыв об этом персонаже из далекого прошлого.

— Моему бывшему хозяину, — пояснил телохранитель. — Помнишь торговца куитлатековой крови, что привез меня в Крыло? Он живет в Уэтамо, и точно торговал в землях теночков. Он поможет.

…И вот мы гребем на север против течения Мезкалы, прямо во владения пурепеча, ибо только через них можно добраться до далекого Уэтамо и еще более далеких теночков. Лодку в ближайшем четланском селении покупал Сын Обезьяны, пока мы отсиживались в кустах, не доверяя даже своим соплеменникам. Я набрал полный кошель ценностей: камней, поделок из золота и меди, даже немного стекла — надеюсь, этим можно будет устелить дорогу до самых возможных союзников… Надеюсь, что союзников.

Глыба настаивал на большом отряде в качестве сопровождения, но я категорически отказался. Во-первых, в Аграбе важен каждый боец; во-вторых, мы отправляемся в Жаркие Земли, где живут многочисленные народы с огромным количеством воинов. Которые даже сотню сметут походя. Мне лучше сделать ставку на скорость и неприметность. Впятером мы отобьемся от маленькой группы возможных врагов или убежим от большой. Но лучше всего вообще избегать врагов.

Плыть решили с минимальными остановками на сон, перекусывали прямо в лодке. Поэтому за остаток первого дня, часть ночи и второй день добрались до слияния Мезкалы с Правой Великой. Я уже знал, что здесь эту реку называют Тепалькатепек. Четлане в этих краях не жили, горы отступили от реки и, в целом, стали пониже. Мы попали в Жаркие Земли.

Что сказать о них? Здесь всего много. Огромные водные просторы: две реки широко растеклись по долине, а в месте слияния образовалось целое речное царство с островками, протоками, густыми зарослями мангры. Зелени тоже стало много: голые скалы совершенно исчезли, их сменили каменистые холмы, поросшие густой вечнозеленой шевелюрой. Про низины и говорить нечего — с началом дождливого периода они превратились в настоящие джунгли.

А еще стало очень много людей. Признаки их жития попадались почти непрерывно: вырубки, поля, мостки для лодок. На многих холмах я видел длинные извилистые террасы, заботливо обустроенные под посевы. У берега реки людям приходилось вступать в острую борьбу с зарослями, и не везде человек выходил победителем. Лодки тоже стали попадаться часто. К нам, по счастью, никто знакомиться не подплывал. Одинокая лодка вообще не вызывали в этих краях особого интереса. Но мы всё равно осторожничали, придерживались более дикого левого берега, старались держаться пораньше от людей.

Я знал, что нам следовало поворачивать направо и плыть на восток вверх по Мезкале. Однако, в переплетении островков и проток немудрено было заплутать. По счастью, Вапачиро хорошо знал эти места.

— Я, в основном, с хозяином тут и путешествовал: либо вниз по Мезкале до Закатулы, либо вверх по Текелькатепеку во владениях пурепеча.

На одном из болотистых островков мы переночевали, даже не разжигая костра, и с утренним туманом двинулись дальше. Вапачиро греб, как одержимый, остальных тоже подгонял, но, судя по его лицу, мы куда-то не успевали. Ближе к полудню, завидя впереди лодки, а по правому берегу — хижины и людей, Серый велел выгребать на юг и затаиться среди мангровых зарослей.

— Это какой-то город? — спросил я у телохранителя, вглядываясь в далекое поселение, поражавшее своим многолюдством.

— Что? — Серый вздел брови. — О нет! Это лишь пристани города. Если пройти на север восемь тысяч шагов — вот там будет город. Большой город Чурумуко. Здесь пурепеча берут себе много хлопка, маиса, меди… Я ведь говорил тебе, владыка, что в Жарких Землях сами пурепеча не живут? Тут обитают другие народы, которые платят дань каконци. Они подчиняются разным карача капече из Цинцунцанна, но живут своей жизнью, и им нет особого дела до нас. Но именно возле Чурумуко пурепеча возвели свою крепость Зинагуа. И здесь их легко встретить: что на земле, что на воде. Так что не будем рисковать и дождемся вечера.

Мы ждали. Когда сумерки смазали краски, смешали воду с землей — лодка вновь вышла на открытую воду, и наша пятерка принялась отчаянно грести, чтобы поскорее миновать опасные места. Мы гребли до глубокой ночи, но густые облака полностью скрыли луну, так что Серый велел причалить к крошечному островку. Я приказал разжечь костер в ямке, ибо отказывался пить речную воду в сыром виде, а свои запасы у нас иссякли. Обрадованные воины заодно поджарили закупленное на Великой мясо — и мы, нормально поели, тщательно прикрывая пламя своими спинами.

Следующий день прошел спокойнее. Ближе к вечеру Вапачиро указал веслом на большой темный поток воды, что вливался в желтоватую Мезкалу слева.

— Такамбаро. Эта река течет с севера, издалека. С нагорий, на которых как раз находится родина пурепеча. В общем, по этой реке они и пришли в Жаркие Земли. Мы идем дальше на восток. Сам я там не бывал, но знаю, что к востоку лежат почти нейтральные земли.

— Почти? — удивился я.

— Когда-то там правили пурепеча. Пока не столкнулись с теночками. В тех боях пурепеча победили, да только сил отвоевать утерянное уже не было. Они называют эти земли своими, местные особо не спорят, но людей каконци тут уже много лет не было. Окамбеча не собирают там подати, местные вожди иногда отсылают что-то в Цинцунцанн, чтобы не злить каконци. Но это скорее дары.

— Велики ли нейтральные земли?

— Не очень. Меньше дня пути по реке. Затем начинается река Куцамала, и вот на ней уже хозяйничают теночки.

— Так близко?

— Это не их исконные земли, а самая окраина владений, — пояснил Серый. — Чтобы найти больших вождей, достойных для разговоров с тобой, нам нужны проводники.

— А у Накацтли они точно есть?

— Конечно! Он торгует почти по всей Мезкале. У него есть дома в Закатуле, Чурумуко и далеко на востоке, в Остомане. А это уже владения теночков.

— Надо же, какой богатый купец.

— Ну… Это не совсем его дома, владыка.

— А чьи?

— Прошу тебя не спрашивать меня об этом. Не моя тайна.

— Как скажешь, — мне сейчас было не чужих секретиков. — А почему мы не в Остоман сразу плывем?

— Много причин. Туда я дорогу толком не знаю. Уэтамо гораздо ближе, легче найти. И там родной дом Накацтли. В нем его легче всего застать. Если не самого купца, то кого-то из его семьи. А они должны были слышать обо мне.

— И далеко до Уэтамо?

— Точно не знаю. Но не больше дня пути по Мезкале. Главное, не пропустить реку, на которой стоит город. Потом по ней нужно будет подняться, но это совсем недалеко.

Речушки впадали в Мезкалу регулярно. Большой приток нам попался только единожды, но Серый сказал, что этот точно не подходит: река впадала в Великую справа, а Уэтамо находился к северу. Впрочем, осторожничали мы зря — нужный приток просто нельзя было пропустить. Потому все его берега были устланы чересполосицей полей с уже пробившимися молодыми сочно-зелеными ростками кукурузы, хлопчатника. Удивительно ровная, округлая долина, которую оттеняла одинокая гора слева от речушки, была плотно освоена человеком. Здесь мы постоянно натыкались на следы его деятельности, да и на самих людей. Первым нас встретили рыбаки с небольшим неводом, которые ловили вечернюю рыбу у заводей Мезкалы.

— Добрый человек! — окрикнул одного из них Серый. — Подскажи, не тут ли находится хороший город Уэтамо?

Он говорил явно на другом языке… но таком похожем, что я улавливал суть сказанного. Рыбаки тоже старательно прислушивались к словам Вапачиро: то ли этот язык были им чужой, то ли мой телохранитель говорил на нем еще хуже, чем на четланском. Наконец, они поняли, дружно закивали и махнули в сторону верховий притока.

По нему мы плыли не более двух часов, плыли в окружении почти бескрайних полей! Крылу и Излучному даже не снились подобные посевные площади. Домики встречались поначалу редко, но за очередным поворотом вдруг посыпались, как из прорехи гигантского мешка! Каменные, глинобитные хижины липли друг на друга, соединяясь в вычурные гроздья, изъеденные червями махоньких улочек.

Это был настоящий город! В котором жили тысячи и тысячи человек. Город шумел, издавал настоящие городские звуки: кто-то голосил, что-то стучало, скрипело. Стайка вечерних дымков от печей уже возносилась в небо. А слева от нас постепенно открылась просторная площадь, на которой возвышались три…

— Пирамиды! — ахнул я, но вскоре понял, что погорячился.

Заходящее солнце слегка подслепило меня. Площадь окружали три высоких и явно рукотворных холма, наверное, каждый высотой метров по десять. На их вершинах стояли каменные домики-храмы. На площади находилась настоящая толпа! Кто-то торговал, кто-то принимал участие в непонятном мне коллективном действии, некоторые же явно просто бездельничали.

Настоящий город.

Признаться, мы заробели. Серый подвел лодку к площади, но на берег никто сходить не стал. Вапачиро окликнул высокого мужчину в расписном лоскуте ткани на бедрах и коротком плаще. На том же, смутно понятном языке он спросил, не знает ли достойный муж дороги к дому уважаемого купца Накацтли. Незнакомец с первых же слов резко вскочил на ноги, ноздри его гневно раздулись. И не успел Серый закончить вопрос, как тот начал что-то гортанно кричать, привлекая всеобщее внимание. Стоявшие неподалеку люди стали оборачиваться, переводили взгляды на нас — и в глазах каждого загорался недобрый огонек.

— Отплываем! — быстро скомандовал я; мои воины, не переспрашивая, быстро вывели лодку на середину речки.

— Кажется, они разозлились не на вопрос, — задумчиво произнес Сын Обезьяны. — Им не понравились слова.

— Я спросил на языке куитлатеков, — пожал плечами Серый. — На родном зыке Накацтли.

— Думаю, у меня получится задать вопрос на языке пурепеча, — я судорожно принялся вспоминать свой куцый запас слов. — Только давайте пристанем к другому берегу реки, где мы еще никого не успели выбесить.

Восточный берег речушки выглядел намного попроще. Домики здесь лепились прямо к воде, некоторые из них даже опирались на сваи. В дверном проеме одной такой хижины сидел благообразный и практический голый старичок с неухоженными волосами. Он вяло болтал ногами в воде и чинил рыболовную сеть.

— Дом. Торговать. Накацтли. Куда? — выдал я перл пурепечской словесности и старательно улыбнулся во всю пасть, следуя заветам Дэйла Карнеги.

Дед замер, уставился на меня. Потом пробормотал под нос то ли молитву, то ли проклятье, быстренько собрал раскиданные снасти и скрылся в хижине.

— Нууу, — протянул я. — Это лучше агрессии. Идем на берег, попробуем найти более контактных людей.

Мы нашли начало какой-то улочки, высадились на берег и углубились в город. С маниакальным упорством я повторял каждому встречному прежнюю конструкцию вопроса. И меня явно понимали! Но некоторые, следуя заветам старика, молча уходили от нас, кто-то махал руками. Отдельные лица даже куда-то тыкали пальцами. Я вёл маленький отряд, следуя ненадежным указателям, но помогало это мало. Наконец, ситуацию спас какой-то мальчишка.

Сообразительный подросток понял меня (наконец-то!). Сначала протянул ладошку (дядь, дай десять копеек!), а, получив красивую морскую ракушку, поманил нас за собой. Какое-то время мы шли узкими улочками мимо домов и заборов вверх, после начался резкий спуск чуть ли не в овраг. Завоняло помоями, я хотел было приостановиться, однако, юный проводник уверенно вел нас вперед.

— Накацтли любит уединение? — максимально корректно выразил я удивление Серому, но тот лишь пожал плечами.

— Малый человек! — неуверенно окликнул я мальчишку, судорожная соображая, какими словами потребовать от него объяснений, но…

Но их не потребовалось. Внезапно, по обе стороны от тропинки над нашими головами возникли два десятка воинов с занесенными атлатлями. Каменные острия дротиков хищно поблескивали в закатном солнце.

— А теперь, грязные мичуаке, расскажите-ка мне, зачем вам понадобился купец Накацтли? — грозно вопросил нас кто-то невидимый.

Я отвесил челюсть. Голос был женский и очень молодой.

— Разве купец Накацтли женщина? — спросил я у Серого, чувствуя себя полным идиотом.

…

— Хахахахаха! — круглолицая Цитлалли заливалась хохотом, запрокинув голову и не могла остановиться.

Король стендапа в лице меня смущенно теребил здоровой рукой край рубахи и категорически не понимал, что смешного в моих словах. И вообще: нервное напряжение от нацеленных мне в лицо дротиков до сих пор до конца не отступило. По счастью, Вапачиро снова заговорил на своем странном языке… и его признали. Один из дротикометателей пару раз ходил в Серым в торговые походы. И сразу посоветовал своим товарищам медленно убрать оружие и не делать резких движений.

Чудо, но мы попали к «своим». Заманившие нас в засаду люди оказались то ли родичами, то ли работниками Накацтли, а круглолицая девица с ярковыраженным монголоидным разрезом глаз — родной племянницей купца — Цитлалли. Имя очень похоже на четланское слово, означающее отражение звезды в воде.

— Ну, вы даете! — звонко рассмеялась Звезда. — А к нам прибегает дедушка Коцу и с круглыми глазами сообщает, что какие-то жуткие пурепеча ищут дядю. Конечно, мы решили проверить. На кой ляд вам вздумалось заговорить с нашими на языке рыбоедов?

Вот тут я и рассказал ей о наших приключениях в Уэтамо… А теперь Цитлалли еле стояла, согнувшись пополам и не имея сил остановить хохот.

— Такое нарочно не придумаешь. Вы оба раза выбрали неправильные языки. Дело в том, что на левом берегу живет много пиринда…

— Кого?

— Ну, матлацинков… Хотя, вы же издалека. Матлацинки раньше жили на востоке, в долине Толуки. Эти земли завоевали теночки, и часть народа убежала на закат. Они назвались пиринда, и пурепеча охотно поселили их у себя. Конечно, большинство пиринда живут севернее: в Чаро и других городах — но здесь их тоже хватает. Так вот, матлацинки-пиринда — самые верные люди пурепеча. Не будь их, Уэтамо давно бы забыл о власти мичуаке-рыбоедов. Вот к ним вам стоило обратиться на языке пурепеча! Понятно? Зато куитлатеков пиринда на дух не переносят. Всё норовят нас отсюда выжать. Вот они и обозлились на речь твоего воина. Но правый берег — наш! И здесь наоборот не очень любят тех, кто говорит на языке рыбоедов.

— Так Уэтамо чей город? — запутался я. — Куитлатеков?

— Не совсем. Наш народ живет южнее. Вы проплывали мимо реки Ора — вот по ней можно добраться до наших исконных земель в горах. Но когда-то мы правили многими землями. И Уэтамо, и Чурумуко. А еще морской берег был в нашей власти. Но пришли пурепеча и забрали власть себе. Кто-то из куитлатеков бежал из Жарких Земель, кто-то остался. Когда появились пиринда, жить, конечно, стало тяжелее. Но многие местные по-прежнему за нас.

Цитлалли была совсем невысокой, но крепкой. И, взгляд у нее был такой… ну, не снизу вверх. Хозяйский взгляд. А еще язык — помело! Говорила девушка быстро, громко, я едва успевал уследить за смыслом. Куитлатекский язык и впрямь оказался похож на мой… на четланский. Хотя, разобраться сходу трудно. Когда Накацтли приезжал ко мне в Крыло, я еще сам еле говорил, так что почти не понимал купца. Но сейчас я четланским владел свободно и, хоть с трудом, но понимал купчиху Звезду. Сам говорить пока не решался — для этого у меня был Серый.

Не переставая болтать, Цитлалли вела нас к себе домой. Вернее, в дом дяди. Тот тоже располагался на окраине Уэтамо, но не в такой глуши, куда заманил нас коварный мальчишка. Дом, вернее, целый комплекс с большим внутренним двором, огороженным каменным забором, выглядел добротно, между строениями сновала многочисленная челядь. Не успели мы скинуть пожитки, как нас отправили… в баню! Честное слово! В дальнем углу двора стоял кирпичный купол, навроде снежного иглу, высотой мне по плечо. Внутрь вела даже не дверь, а какая-то нора, через которую приходилось ползти на четвереньках. Внутри купола царила страшная духота. В центре — кострище, выложенное камнями, от которых исходил жар. А дальше всё как в настоящей бане. Мы, все впятером, расселись по циновкам, и начали лить на камушки воду. Пар, обильное потение, красные морды — только пива не хватало. И вениками тут не пользовались.

Я-то хоть знал о банях из прошлой жизни, Вапачиро тоже, кажется, в таких местах бывал (поди разбери его эмоции на вечно невозмутимом лице), а вот четлане были в шоке. Попарились мы с полчасика, выползли на свежий воздух, ополоснулись прохладной водицей из кадки — и аж жить захотелось. А нас тут же в чистые хлопковые простыни закутали и в дом пригласили. А там — циновки узорные, яркими пёрышками изукрашенные. Вдоль стен высокие жаровни стоят, куда явно какую-то кору ароматическую побросали — ароматы стоят крышесносящие! Стены все старательно выбелены и трехцветными рисунками покрыты.

Я остро почувствовал себя деревенским родственником, который выбрался в город и стесняется кирзовых сапог в навозе вымазанных. Всё-таки моя «Четландия» — это кромешная глухомань. При том, что Уэтамо — явно небольшой провинциальный городок, который не сравнить с Закатулой и, тем более, Цинцунцанном.

А Звезда не давала нам опомниться и уже звала за накрытый стол. Конечно, с учетом отсутствия самого стола — заваленные едой блюда покоились прямо на полу в окружении циновок. Я вспомнил мебель в своем рабочем кабинете — и стал комплексовать чуть меньше. Хозяйка усадила меня рядом с собой и, со свойственной ей напористостью, завалила вопросами. У Серого, вынужденного переводить, кажется, заболела челюсть. Вскоре, Звезда в подробностях знала о печальной ситуации, которая постигла Излучное, и успела раз десять грязно выругаться в адрес рыбоедов-пурепеча.

Как любой нормальный человек, увидевший уродство и не имеющий сил оторвать от него взгляд, девушка пытливо разглядывала мою правую руку. Наконец, не выдержала.

— Вапачиро, рассказывая о вашей войне, упомянул, что ты лично в боях участвовал. Сколько ты убил врагов?

— Да, немного, — грустно усмехнулся я.

И буквально увидел, как погас интерес в ее загадочных узких глазах.

Нда, промашка. Всё никак не привыкну, что скромность украшает жителя XXI века. А здесь воин (и тем более, вождь) должен хвастаться! В подробностях! Врать нехорошо, но, если уж убивал — то распиши это в деталях! Покажи, как непросто тебе было, и — обязательно! — как враги умоляли о пощаде… которой, конечно, не могло быть по определению.

Так что в моем скромном «немного» Звезда услышала стыдливое «немного». Это, как сообщать публично: член у меня, товарищи, очень даже маленький.

Я расстроился. Не хотелось выглядеть слабаком перед этой решительной «кавалерист-девицей». Но не кричать же поспешно: да я их пачками рубал! Одной левой… Другой-то нет.

Все-таки нет худа без добра: юная купчиха умолкла, и я смог задать волнующий меня вопрос о том, когда же ждать дядюшку.

— Вам очень повезло: Накацтли обещал вернуться сегодня до заката. Миэх тлатох Уэтамо собирается посылать дары в Цинцунцанн и повелел брату моего отца внести свою долю. Вот дядя и ушел в горы три дня назад. Сегодня должен вернуться с дарами.

— Накацтли имеет высокие должности в Уэтамо? — уточнил я.

— Нет, он платит, чтобы куитлатеков и дальше терпели в городе. Чтобы хитрый миэх тлатох, — девушка скривилась, произнося титул. — Не натравил на нас матлацинков.

В это время в зал вбежал кто-то из слуг и радостно закричал:

— Господин подходит!

Мы тут же вскочили на ноги и кинулись наружу. С крыльца было хорошо видно, как к забору подходила вереница человек из тридцати. Почти каждый нес на спине увесистую корзину: снизу поддерживал ее руками, а сверху, на лоб, была наброшена специальная лямка. Караван возглавлял слегка тучный мужчина в нарядном плаще. Сумерки уже испортили видимость, но мне показалось, что я узнал того общительного купца, который приезжал ко мне в Крыло в прошлом году.

Носильщики складывали корзины под ближайший навес, получали от купца какую-то плату, кланялись и шли прочь. Едва последний из них скрылся за воротами, Звезда легко сорвалась с места и с легким взвизгиванием повисла у дяди на плечах.

«Высокие отношения», — хмыкнул я про себя. Невольно представил себе, как эта шубутная невысокая девчонка висит на плечах каланчи-Недоноска… и уже не мог заставить себя это развидеть.

— Накацтли! У нас гости! — громко объявила девушка, разняла объятья и махнула головой в нашу сторону.

Купец сразу узнал Серого, а потом — по правой скрюченной руке — и меня. Улыбнулся, поклонился.

— Хвала богам за то, что они снова пересекли наши пути, владыка! Я рад видеть тебя в добром здравии! А уж как рад тебя видеть, старый разбойник — словами не передать! — это он уже Вапачиро сказал.

Мы сошлись на середине двора и еще раз обменялись поклонами. Я решил, что коли уж в гостях, то не грех и спину чуток погнуть.

— Я хорошо помню тот свой визит в Крыло. И игру с пером — я многих научил в нее играть. Даже Цитлалли, — купец тепло глянул на племянницу. — Жаль, не довелось приехать в Крыло снова.

— Владыка сейчас живет не в Крыле, — пояснил Серый. — Он убил в поединке вражеского вождя, а после захватил его город.

Внезапно я услышал в голосе Вапачиро гордость за меня. Словно телохранитель хвастается своим новым хозяином. Поэтому даже простил ему нескромное «захватил город». А вот за «убил в поединке» — даже был благодарен! Ибо поймал на себе совсем новый заинтересованный взгляд Звезды.

Накацтли тоже порадовался моим успехам, а я, закрепляя успех, тут же полез в кошель за дарами. Вынул стеклянные бусы и протянул торговцу. Тот с интересом принялся рассматривать и ощупывать незнакомый материал. А уж как у его племянницы глаза вспыхнули!

— Что это? — поинтересовался куитлатек.

— У нас этот материал называют стек-тла, — я решил уже не исправлять устоявшееся в народе название. — Мы можем делать из него украшения для ушей, носа, губ, делаем маленькие фигурки, небольшие сосуды.

— Я бы с радостью покупал у тебя эти вещи.

— Стек-тлы пока мало, так что мы меняем ее не на любой товар.

— Хочешь что-то особо ценное?

— Конечно, — улыбнулся я. — Вот, например, Цитлалли рассказала, что ты готовишь дары в Цинцунцанн. Не секрет, что ты туда отправляешь?

— Нет, конечно. Вот посмотри! — и купец повел нас к корзинам.

В каждой из них лежало килограммов по двадцать какого-то мелкого толченого камня. В сумерках трудно было разобрать, что это, но явно не известняк.

— Это ценный дар?

— Довольно ценный, — подбоченился Накацтли. — Это плавящийся камень. Из него делают медь.

Медь?! Это медная руда! Я жадно схватил несколько кусочков покрупнее и понес их к свету. И с удивлением узнал знакомые с детства зеленовато-белесые прожилки. Это был малахит. Да, как из сказов Бажова… Малахит — это медная руда?

— В Уэтамо добывают медный камень?

— Конечно. Как и во многих других городах. Жаркие Земли славятся залежами плавящегося камня. Они есть в Чурумуко, Ингуаране, Уакане и много еще где.

Я напрочь забыл о том, куда и зачем ехал! Новые сведения лишили меня покоя. Источники меди оказались совсем неподалеку от моих владений! Надо всё разузнать.

— Накацтли, ты владеешь… э, местом, где лежит этот камень?

— Нет, что ты! Ямой с медным камнем владеет городская община. Просто сейчас весна, люди заняты полями, в яме никто не работает. Вот я и вызвался помочь миэху тлатоху, собрал людей, мы за несколько дней накололи плавящегося камня. А потом там же, в больших ступах измельчили его.

— Получается, в Уэтамо этот камень не добывают постоянно?

— Нет, а зачем? Его ведь не нужно много. Люди обычно работают в яме зимой, когда полевых работ нет. Так везде делают. Правда, я слышал, что в Уакане недавно появились люди из Цинцунцанна, которые привели работников и заставили их добывать плавящийся камень круглый год. Но нам столько не нужно. Что-то отсылаем пурепеча, чем-то торгуем…

— А вы сами медь не используете? — я просто не верил в то, что слышал.

— Ну, почему? — возразил Накацтли. — в Уэтамо есть несколько ювелиров. Они и с золотом, и с медью работают. Но золото обычно самородное, плавится легче, а изделия из него более красивые получаются.

Поразительно! Эти люди не понимали, какая бесценная вещь имеется у них под боком! Я уже начал прикидывать, как начну менять стекло на медную руду. А уж, имея в избытке медь, можно понемножку начать выходить из каменного века… Стоп!

— Погоди, Накацтли! — я пулей кинулся в дом.

Суетливо начал рыться в наших мешках, наконец, нашел искомое и со всех ног рванул во двор.

— Скажи-ка, друг, а такое тебе знакомо?

И протянул ему топор. Тот самый. Бронзовый.

Накацтли осторожно взял в руки оружие, провел пальцем по бронзовому лезвию и что-то восхищенно произнес на своем языке — тут я не разобрал совершенно.

— Знаешь, что это за металл? — снова спросил я.

— Это не металл, — с легким восхищением в голосе, ответил купец. — Это соитие металлов.

— Верно, это сплав. Значит, ты о нем знаешь.

— Мне довелось видеть кинжалы из этого… сплава. Давно, в Цинцунцанне. Только пурепеча владеют этой тайной. Они соединяют в печи два металла. Один из них…

— Медь, — нетерпеливо вставил я свое слово. — Это мне ведомо. А второй?

Накацтли снова произнес какое-то слово. Возможно, назвал олово. Или какой-то другой металл, я смутно помнил, что бронзу могли делать из разных сплавов, даже с мышьяком!

— А этот второй металл в ваших землях не добывают?

— Увы, владыка, — торговец вздохнул. — Насколько мне известно, второй металл пурепеча добывают из далеких пустынных земель на севере и западе. Их держава велика и тянется на долгие дни пути, но те места расположены еще дальше.

Ну, конечно! Пора привыкнуть, что в моей жизни никогда не бывает халявы. Всегда есть какое-нибудь гребаное «но!» Вот как мне теперь пути-дороги к олову искать?

— А откуда у тебя, владыка, такой удивительный топор?

И события последних двух недель всей своей лютой тяжестью вновь навалились на мои плечи! Какая бронза! Какая медь! Мой дом стоит на грани уничтожения (надеюсь, еще стоит).

— Это долгий разговор, мой друг, — вздохнул я. — Пройдем в дом?

Вновь пришлось начать грустный пересказ нашей войны с пурепеча. Купец мрачнел лицом, а, когда узнал, что я отправился за помощью к теночкам, то вообще закашлялся и нахмурился.

— Что-то не так?

— Что-то не так, — задумчиво повторил мои слова Накацтли, глядя куда-то в сторону. — Уж не знаю, как ты собрался добраться до теночков, владыка. Земля их у великого озера весьма далека отсюда. Путей туда немало, но все они весьма неудобны. Можно плыть по Мезкале, но это обходной путь. Сначала придется долго плыть на восток, через южные территории владений теночков. Спустя многие дни пути река будет заворачивать к северу, так что можно будет выйти к озеру, но уже с востока. Можно идти напрямик, так гораздо короче, но это путь через горы. Места довольно дикие, к тому же, совсем недавно там прошло восстание, после чего теночки совершенно разорили страну — я бы там решился идти только с большим отрядом.

Мы говорили на четланском, так что теперь Звезда с трудом успевала следить за смыслом наших бесед. Но она старательно вслушивалась, и хоть с опозданием, но вклинилась в разговор.

— Восстание? Брат отца моего, да когда ж это восстание было?

— Ты, видно, совсем забыла, девочка, в каком году мы живем?

— А в каком году мы живем? — вырвалось у меня.

На совершенном автомате вырвалось. Просто разум уцепился за фразу, я не успел ее обмозговать, и выстрелило подспудное желание. Давно упиханное в глубины подсознание, но очень — очень! — сильное желание: узнать «в когда» же я попал?!

— Второй год Кролика, — с легким удивлением ответил мне купец, как будто сообщая прописную истину (впрочем, наверное, оно так и было).

«Ну да, разогнался! — хмыкнул почти забытый басок в голове. — Ты что, всерьез подумал, что эти дикие индейцы назовут тебе год от рождества Христова?»

И добил: «Или до?»

«Ну, не подумал, чего издеваешься?! — тяжко вздохнул я. — Дураку понятно, что у них тут свой календарь. Как у китайцев? Интересно, а у них тут каждому году свой зверь, или это такая эпоха: второй год кролика, третий год кролика…».

— Всего второй год? — шутканул я вслух. — Что-то коротковатое у вас летоисчисление.

Но мой желчный юмор не оценили.

— А у вас какой?

— А у нас сейчас «этот год». До него был — «прошлый», а ждем вот — «следующий».

— Ну да, ну да, — вежливо покивал Накацтли, хотя, в глазах его явно читалось ильфо-петровское «Дикий народ! Дети гор!»

— А второй год у нас потому, что тринадцатилетний цикл только недавно начался, — оживленно пояснил купец. — И каждый новый год мы называем знаком самого первого дня в году. Понятно?

— Вроде да… Каждый год будет иметь свой уникальный знак?

— Не совсем. Вот скажи, сколько в году дней?

— Триста шестьдесят пять, — машинально ответил я.

— Молодец! — внезапно обрадовался куитлатек, словно шестилетка взял да и доказал ему теорему Пифагора. — А месяцев в году сколько?

— Двенадцать, — решил я продолжить игру в умника.

Однако, тут мне не повезло. Купец невольно скривился, снова понизив меня до глупого дикаря.

— Восемнадцать! Восемнадцать месяцев, и каждый день в месяце имеет свой символ. Крокодил, Ветер, Дом, Ящерица, Змея — и так все двадцать дней. А восемнадцать дней по двадцать дней это сколько всего дней будет?

Унизить меня, что ли решил? Я быстро перемножил, выдал «триста шестьдесят», снова повышая свой культурный статус. Купец аж по ляжкам себя хлопнул от удивления.

— Верно! Но остается еще пять дней! И это пустые дни, которые не входят ни в один из месяцев.

Я кивнул.

— Не входят, — продолжил лекцию-семинар Накацтли (которую никто не просил!). — Но все равно каждый день, по-прежнему, имеет свой знак.

Я, кажется, понял, к чему ведет купец.

— Значит, каждый год дни и их знаки смещаются на пять? Получается, что годы называются только… только четырьмя знаками?

Накацтли потерял дар речи. Правда, ненадолго.

— Воистину, ты мудр, владыка. Годы следует нумеровать от одного до тринадцати, а символы к ним присоединяются следующие: Кролик, Тростник, Кремень и Дом.

— Не слишком ли путано? — задумался я. — Эти ваши кролики, дома постоянно повторяются. И в новом цикле и в прошлом.

— Вовсе нет. Символы повторяются через четыре года. Я точно знаю, что в этом цикле Кролик будет вторым, шестым и десятым годами. А в следующем цикле он будет первым, пятым и так далее.

Капец, как запутанно! У меня от местной календарной системы уже начала болеть голова. Хотя, может быть, всё дело в привычке? Мой мозг привык к линейному летоисчислению, а они — к цикличному. И им легко помнить, когда и за кем идут все эти кролики.

— Но всё равно, — я неожиданно для себя осознал, что уже вовлекся в ненужную мне дискуссию. — Всё равно ведь рано или поздно номера лет и символы повторятся?

— Конечно, — важно кивнул Накацтли. — Всё повторяется через четыре тринадцатилетних цикла. Все вместе они образуют великий круг лет — пятьдесят два года. Когда этот круг подходит к концу — завершается целая эра. Редко какой человек живет дольше такого срока.

«Ну да, — подумал я. — По-своему, очень стройная система получается. Человеческий век, по крайней мере, век осознанной жизни, без детства, когда плевать на календари — точно не дольше пятидесяти двух лет. А значит, зачем придумывать более длинное летоисчисление? Может быть, какие-нибудь жрецы в своих храмах ведут счет великим кругам, нумеруют их как-то. Но простым людям это нафиг не нужно».

Накацтли уже открыл было рот, чтобы продолжить лекцию, но я решительно встал.

— Ужин был так чудесен, мой гостеприимный друг, что, кажется, я переел, и мне нехорошо. Пойду во двор, подышу.

Раз уж голос Червяка проклюнулся, надо пообщаться. Заняться, так сказать, внутренним самоанализом.

«Слышишь меня? — воззвал я к космосу, тем более, что звезды уже высыпали на непривычно чистое небо. — Поговорить бы надо».

«Весь внимание» — на этот раз великий Золотой Змей Земли не стал кочевряжиться.

«Купец категорически не хочет пускать меня к теночкам, — выдал я свои наблюдения. — Сначала расписывал ужасы похода, а, как только появилась возможность сменить тему, тут же вцепился в эту возможность клещами и целую лекцию мне выдал».

«Да слышал, — хмыкнул мой внутренний Папанов. — Кстати, полезная лекция. Ну, а про теночков, что думаешь? Купец ведь к тебе вроде бы хорошо относится. Может быть, и правда — нечего тебе там делать?»

«Заботился бы обо мне — всю правду сказал, — возразил я. — А он явно имеет свои резоны, о которых не хочет мне говорить. Только вот мне это вообще без разницы! Правду он говорит или врет… У меня-то другого выбора нет! Мне надо к ним идти, иначе всё бессмысленно».

«Даже, если вас проглотили, у вас есть минимум два…».

«Только не надо мне этих дурацких цитат! — взорвался я. — Если такой умный, то подскажи мне второй выход! Молчишь? Вот то-то… Как мне вообще без помощи возвращаться?»

«Лучше вернуться без помощи, чем не вернуться вообще».

«Вот уж сомневаюсь. Тогда уж им лучше вообще без меня остаться: сдадутся на милость пурепеча, будут им подати платить».

«А, кстати, это идея! — оживился Желтый Червяк. — Может быть, начать новую жизнь? Вот хоть здесь. А что? Откроешь купцу тайну стекла — он тебя на руках носить будет! И племяшку в жены отдаст, понравилась ведь племяшка? Признавайся! Тут вон медь вагонами, закрутишь бизнес. А то гляди, и шишку местную подсидишь! А? Отстроишь тут себе новую Четландию — с блэкджеком и… племяшкой!»

Я на миг даже дышать перестал. Змей змеем, а ведь, по сути, это же мои мысли. Мои! Я сам где-то в глубине души оказался готов к этому. Сбежать. Начать всё по новой… Бросить тех людей. Которые десятками и сотнями страдали за меня. Умирали за меня. Хотя, ничего мне, по большому счету, ничего мне не были должны.

«Ну, ты и сссука!.. Вот я сука…».

«Правильный ответ, гражданин психоаналитик, — хмыкнул бог. — …Спасибо. В общем, я текущей беседой доволен. Главное, из нее правильный вывод сделать. Допёр, какой?»

«Мы — суки?»

«Еще нет. И вывод неправильный. А правильный вывод такой: выход наверняка есть. Просто мы с тобой его пока не нашли. И сейчас не найдем. Потому что — что? Ночь потому что, а ты с дороги, устал, как собака. Так что предлагаю собрание считать закрытым и обратиться к народной мудрости».

«Утро вечера мудренее?»

«Умница!»

— Дядя!

— Ты не спишь, девочка?

— Конечно, не сплю. Дядя, зачем ты лжешь?

— Лгу? А ну, иди спать! Совсем ты от рук отбилась в моем доме!

— Накацтли! Я чту тебя, как второго отца, но не говори со мной так! Так со мной и в родном доме не говорили. Ответь на вопрос.

— Да где же я тебе солгал, моя вторая дочь?

— Не мне. Зачем ты солгал этому… юноше? Мы оба знаем, что до Остомана можно добраться за полтора-два дня. А там уже имеются большие отряды теночков. Есть даже ягуары — ты ведь сам мне об этом рассказывал. И наш народ там в изобилии — могут поддержать.

— Цитлалли… Ты не понимаешь. Это — опасно.

— Опасно? Помочь этому бедняге? Ты не хочешь, чтобы четлане победили?

— Ну, что ты! Конечно, нет. Я хорошо запомнил ту встречу с этим вождем. Мне было приятно с ним поговорить, но он выглядел таким несчастным. Маленький правитель маленького племени. А вокруг вожди перестают его слушаться, придворные плетут интриги. Он был как кецаль в клети. Корма вдоволь, а жизни нет. Знаешь, я даже обрадовался, когда Вапачиро попросил меня позволить ему остаться с этим юношей. Странное желание, но я надеялся, что великий воин поможет ему, как не раз помогал мне. И, похоже, так оно и оказалось. Владыка четлан вырвался из клети…

— А теперь твоего кецаля отправляют на жаровню! Дядя, ну разве это не отличный шанс для того, чтобы помочь хорошему человеку и в то же время — нанести удар по проклятым мичуаке?

— Дело не в цели, а в средствах, девочка. Помочь юному владыке — хорошо, ударить под дых рыбоедам-пурепеча — великолепно! Но нельзя пускать так далеко в Мезкалу теночков! Нельзя давать им такое преимущество, или мы сменим одного злого господина на другого — еще более ужасного. Ты еще совсем юна и плохо помнишь, что стало с Алауитцтланом и Остоманом, когда наши соплеменники попытались освободиться от власти теночков. Их орлы и ягуары утопили города в крови! Во славу своих богов, во славу Пятого Солнца! — купец протяжно вздохнул. — Самое ужасное, что не только ты — молоденькая девчонка — но и многие князья нашего народа не понимают, как опасны теночки. Намного опаснее мичуаке. А князья этого не видят. Сладкие слова теночков застилают им истину. Князья уже вслух говорят о совместной войне против пурепеча, наивно полагая, что после этого теночки уйдут и оставят нам Жаркие Земли. А они не уйдут!

— Разве сейчас у нас не появился шанс столкнуть лбами наших врагов?

— Зачем я с тобой об этом говорю… — устало покачал головой Накацтли. — Это ведь то же самое. Дать теночкам союзника. Пусть не такого сильного, как мы, куитлатеки. Дать им возможность закрепиться в нижней Мезкале. Захватить выход к морю. Бить пурепеча и с востока, и с юга… Да и знаешь, смотрю я на нашего владыку — и не хочется мне, чтобы у теночков появился такой союзник. Не поможет ли он им чересчур сильно.

— Этот мальчишка? — фыркнула Звезда.

— Он странный… Его надо слушать иначе. Он не говорит о себе прямо. Наоборот, как будто прячет правду в песке слов. И нужно раскапывать, чтобы понять, как много удивительного сделал владыка за последние годы. Если бы не слова Вапачиро, я бы сам не раскопал. Но посидел, послушал — и знаешь, это «мальчишка» удивительный! Однорукий сирота сделал слишком много, имея лишь то, отпустили ему жадные боги.

— Но ты всё равно не хочешь ему помочь?

— Что ты так за него беспокоишься, дочь брата моего? Хочу… Хочу, конечно, но мой народ для меня важнее. А нам одинаково не нужен ни Солнечный бог западных озер, ни Пернатый Змей — восточных. Равно, как и тебе, девочка! Вспомни свои клятвы! Кто мы?

— Верные.

— Какие мы?

— Гладкие и чистые.

— Кому мы служим?

— Вира-Амбани. Богам левой руки. Первым богам. Нашим богам.

— Всё верно, Цитлалли. Мы никому не должны помогать. Ни пурепеча, ни теночкам. Жаркие Земли будут принадлежать куитлатекам и истинным богам. Солнечная свора их не сожрет. Поэтому я и живу здесь, в ненавидящем меня Уэтамо, поэтому отец прислал сюда тебя. Мы служим нашему народу, и только ему! Помни это!

— Я всегда это помню, дядя.

— Вот и молодец. Мы будем трудиться. Мы с тобой будем портить лицо всем чужакам: и пурепеча, и теночкам, и пиринда. Мы заставим местных жителей с сожалением вспомнить о тех временах, когда ими правили мудрые куитлатеки. Главное, чтобы за это время твой отец смог помешать князьям самим лечь под стопы правителя теночков.

— Мой отец справится.

Купец кивнул и повернулся к циновке, на которой собирался спать. Однако, девушка решила, что разговор еще не окончен.

— Твои слова значат, что ты все-таки не против помочь четланскому владыке?

— О боги! — кряхтя, снова уселся Накацтли. — Да что тебе дался этот сухорукий владыка?! Из головы не идет?

— Нет! — излишне поспешно возразила Цитлалли, немного подумала и добавила. — Нет. Просто скажи, насколько сильно ты готов препятствовать владыке?

— Что ты имеешь в виду?

— Этот юный владыка целеустремленный. Что можно понять: его народ находится на грани гибели. Как думаешь, дядя: он просто развернется и уйдет после того, как ты скажешь ему, что к теночкам идти не надо?

— Вот же! — Накацтли озабоченно потер лоб, озаренный новыми мыслями.

— Я мало его знаю, но мне кажется, что Сухая Рука всё равно попытается добраться до Остомана. И, возможно, сможет это сделать сам. Но, при этом, сохранит злобу на тебя. На что будешь готов ты в этом случае? Готов ли ты убить чужака, чтобы он не добрался до теночков?

— Мне бы не хотелось этого делать, — вздохнул купец. — К тому же, в присутствии Вапачиро это будет не так просто… А я думаю, что воин в этой схватке примет сторону Сухой Руки.

— Тогда надо предоставить юному владыке выбор.

— Что ты имеешь в виду?

— Запрет не поможет. Завтра, дядя, ты должен отговорить владыку от похода к теночкам. Но не только. Ты должен предложить ему другой путь. Лучший. Чтобы Сухая Рука мог выбрать его, а не рвался всеми силами к теночкам.

— Какой же это путь?

— А вот послушай…

Утром я встал поздно. Можно понять: впервые за много дней от пуза поел, славно выспался в удобной постели. Да еще после баньки… Разлепив глаза, я увидел Вапачиро, Сына Обезьяны и остальных, что сидели у стенки. Ждали.

Стало стыдно. В узкие окна комнаты вовсю бил тусклый свет очередного пасмурного дня. Кажется, накрапывал дождь. Я быстро поднялся, натянул свою старую рубаху.

— Накацтли уже проснулся?

Вапачиро молча кивнул в ответ.

Мы вышли в зал вчерашнего пиршества, где уже суетилась Цитлалли. Она хитро глянула на меня, кивнула и широко улыбнулась. Мое лицо само собой расплылось в ответной улыбке. Когда появился ее дядя, я резко поднялся, собираясь начать прямой и резкий разговор, но купец меня опередил.

— Прости меня, владыка, ибо вчера я был с тобой не совсем честен. Но твоя просьба застала меня врасплох… Даже напугала. Выслушай меня и поверь, что сейчас я тебе говорю от самого сердца. Не ходи к теночкам! Я не знаю, как долго тебе придется искать их правителей и добиваться их помощи. И добьешься ли ты ее вообще (кто их знает, этих чужаков). Но я хочу сказать, что, даже в случае успеха, ты окажешься в огромной опасности. Ты не знаешь, что это за люди, а мой народ с ними сталкивался. Это суровые и бессердечные воины. Где ступает нога воинов-теночек, там пропадает свобода. Они порабощают всех. Им не нужны друзья, а лишь только слуги. Пойми, Сухая Рука, если они и помогут тебе, то лишь в случае, если будут уверены, что смогут сделать твой народ своими слугами. И поверь, это тяжкая служба. Не думай, что сможешь расплатиться с ними маисом… или своей стек-тлой. Готов ты платить кровью своего народа? Я знаю: во владениях теночков есть племена, которые обязаны отдавать лучших своих людей. Это называется Война Цветов. Раз за разом их юноши должны выходить на битвы, где теночки избивают и пленяют эти жертвенные отряды… А потом приводят невольников в свои храмы и отнимают кровь во славу кровожадных богов. Кровь на их алтарях не высыхает!

Накацтли говорил страстно, наседая на меня, а мои ноги невольно подгибались от груза давящей информации.

— Я буду оплакивать твой народ, владыка, если тебе удастся получить войско теночков, — подытожил торговец.

Вся накопленная за ночь уверенность улетучилась.

— А… А что же мне теперь делать?

Купец зачем-то переглянулся с племянницей, та кивнула, и Накацтли заговорил заговорщическим тоном:

— Позволь предложить тебе другой вариант, владыка. Можно сделать… видимость войска теночков.

— Это как?

— Очень просто: я пошлю с тобой своих людей. Они притворятся купцами, приплывут в лагерь рыбоедов и с ужасом в глазах расскажут, что по их следам идет большой отряд теночков! Представь!

Я представил. Верноподданные пурепеча сообщают им о приближении врага. Что те сделают? Испугаются остаться отрезанными от родных земель и сбегут? Или разделят силы, оставив под Аграбой только часть войска, а остальных пошлют проверять информацию?

— Или попросту не поверят, — прошептал я вслух самый ужасный вариант. — Купец! А, если они попросту не поверят твоим людям? Что будет тогда с моими людьми?..

Накацтли молчал. А вот Звезда, наоборот, плавно шагнула ко мне и положила ладонь мне на руку. На подрагивающую увечную правую руку.

— Сухая Рука. Посмотри мне в глаза. Я сама поведу торговый караван к пурепеча. Я сделаю всё, чтобы они не усомнились, — впившись в меня взглядом, девушка улыбнулась уголком рта. — И даже не вздумай сказать, что ты мне не веришь!.. Ну, что? Ты готов рискнуть?

…По Мезкале, по самой стремнине реки, летели вниз по течению шесть лодок. Да, целых шесть. И три из них были моими! После короткого скандала (оказывается, Накацтли не знал, что его племянница решила сама лезть в пасть врагу), купец смирился и принялся воплощать наш план. Он собрал местную куитлатекскую общину, обрисовал им ситуацию, попросил помочь собрать караван. Удивительно, но четырнадцать молодых парней сами вызвались помочь мне в Аграбе. Они просто хотели подраться с мичуаке! Мне дали еще две лодки, наполнили их вяленым мясом, рыбой, несколькими мешками круп и овощей. Растроганный, я, как мог, отдаривался, выпотрошив весь свой кошель с камнями, украшениями и стеклом.

Цитлалли, наоборот ехала налегке. У нее были только восемь гребцов и еда в дорогу.

— Мы по дороге заедем в Чурумуко, — пояснила она. — Там возьмем товар специально для Закатулы. Перья, бумагу, обсидиан… еще что-нибудь. И я получу специальный знак для тамошних купцов. Он поможет нашей лжи стать убедительнее.

В Чурумуко я так и не попал. Сидел с земляками-четланами в лодках, пока девушка со своими людьми ходила за товарами. Переночевав на берегу, с рассветом мы снова рванули вниз по реке. Ребята гребли без устали. За один день и начало ночи мы проделали практически весь путь до того места, где начинался тайный путь в Аграбу. Сын Обезьяны велел сбавить скорость и пристально вглядывался в одинаково заросший берег…

— Стойте! — резко вскинул он руку и указал на маленькую каменистую косу. — Нам туда.

Мы высадились на берег и разбили лагерь. По темноте не было смысла ни ноги в горах ломать, ни подбираться к спящим пурепеча. Едва небо начало сереть, обе команды быстро проснулись и свернули циновки. Мои люди нагрузились запасами еды, а я подошел к Цитлалли.

— Мы выступаем, — севшим голосом сообщил я девушке. — Думаю, к обеду доберемся до крепости.

— Ну, а мы подождем, пока солнце из-за гор выйдет, и навестим мичуаке, — улыбнулась круглолицая Звезда. Посмотрела на меня и весело ткнула в плечо. — Владыка, взбодрись! У нас всё получится! Я их обману, как стаю глупых уток!

Она снова укутала теплой ладонью мой скрюченный кулачок и шепнула:

— Верь мне… — добавила звонко. — Ну, давай, иди!

И мы пошли. Сын Обезьяны быстро вывел нас на «козью тропу», ведущую через горы. С мешками и корзинами идти было крайне неудобно, люди оступались, падали — по счастью, неглубоко. Наконец, «сусанин» вывел нас к узкой долине, по которой протекал аграбский ручей. Дальше мы дойдем сами.

— Ступай, — велел я безроду идти назад. — Затаись у берега и следи за рекой. Если… Когда увидишь лодки пурепеча, плывущие на север — сразу бегом в крепость! Сообщи это, как можно скорее.

Сын Обезьяны молча кивнул и запрыгал по камням в сторону Мезкалы. А мы двинулись прежним курсом.

— Кто идет? — грозно окликнули нас хмурые серые камни.

И у меня отлегло на сердце. Дозор золотых. Начеку, но спокойны — а значит, Аграба еще держится! Караулы расставлены, оборона крепка!

— Свои! — радостно закричал я, оттолкнул Вапачиро и кинулся к стражам, которые осторожно выглядывали из-за валунов.

Как же я был рад, что без меня ничего страшного не случилось! Золотые сначала выпучили глаза, а затем заулыбались радостно.

— Владыка! — пронесся над долиной троеголосый вопль.

«А ты, говорил: в Уэтамо оставаться!» — укоризненно метнул я мысль своему подсознанию.

Аграба стояла. Со слов стражей за все дни моего отсутствия пурепеча дважды прощупывали нашу оборону. Но это были больше проверки, чем реальные попытки напасть. В этих стычках было только несколько раненых с обеих сторон. Видимо, мальчишка Апачетаме просто проверял: держат ли еще четлане оборону или померли с голоду.

— Еда? Есть еще, — ответили золотые на мой второй вопрос, но я видел, как тревожно раздувались ноздри воинов, улавливающие запахи, исходящие из наших корзин.

Оставив бойцам пару ломтей мяса, я повел свой небольшой отряд в крепость. Теперь меня вела надежда. Я вдруг поверил, что, наконец, всё может получиться!

Аграба уже не спала, люди бродили меж домов, стараясь быть поближе к кухням. Завидев меня со свитой, они замирали с разинутыми ртами. Но я на удивление и восторги уже не реагировал — спешил прямиком ко «дворцу», где оставил двоих своих бесценных больных. Стражи на входе закричали свое четланское «ура!», распахнули створки — и я прошел в личную опочивальню. Больные лежали на месте, а над ними склонилась…

Ночка.

Девушка резко обернулась на шум, вскочила, узнала меня и зашлась в беззвучном крике. Сложила ладони у лица — и вдруг разревелась по-бабьи! Уронила какие-то тряпки и кинулась мне на шею!

«Вот это номер», — смущенно стоял я, пропитываясь обильными слезами «прынцессы» и остро понимая, что все эти дни девушка ждала меня.

А я…

— Ийохалли, — попытался по возможности мягко отодвинуть девушку и сменить тему. — Расскажи, как больные?

Хотя, уже и сам видел: парни живы и относительно здоровы. Муравей с густо перебинтованной головой пришел в себя и слабо улыбается, а Луч Света спал, зато храп им издаваемый был более чем красноречив.

— Где он там?! — прогрохотало от двери, и тут же во «дворец» ворвался живой вихрь. Глыба разглядел меня в спальне, радостно заревел и уже через миг стиснул в объятьях.

— Живой! — прогрохотал он в голос, отчего храп Луча моментально стих. — А то люди уже начали задумываться: за кого мы вообще воюем!

Глыба шутит — это было что-то новое.

— Ну? — схватил генерал быка за рога. — Привел помощь?

Я грустно усмехнулся. Мои люди бьются за жизнь и ждут, что я приведу им непобедимое воинство. А со мной лишь четырнадцать авантюристов… И немного еды.

— Собирай совет, Прекрасная Слеза — есть о чем поговорить.

Собрались расширенным составом: кроме Глыбы и Брата Гнева, вожди родов и все двадцатники. И Ннака, который выглядел абсолютно несчастным. Как главному снабженцу, ему ежедневно приходится ходить в хранилище казны и лично разорять его.

Я обрисовал ситуацию. Объяснил, что помощи от теночков можно ждать не один месяц, и, по словам наших друзей, эта помощь отольется нам еще большими несчастьями. Поведал о хитром плане Звезды и о том, что он уже приводится в исполнение.

— Вся наша надежда — на какую-то чужеплеменную девчонку? — недоуменно переспросил глава черных, неприятно задев меня.

— Именно так, — твердо ответил я, но всё же оставил последнее слово за собой. — Эти люди приняли нашу беду, как свою. Почти двадцать из них сами лично пришли воевать за нас. Это очень мало, но это говорит о том, что они верят в успех… чужеплеменной девчонки. Я скажу прямо: она наш последний шанс. Не удастся он — я сдамся на милость пурепеча, чтобы выторговать вам жизнь. Хотя бы, жизнь. Так что молись, Иникуала, чтобы у девчонки всё получилось.

Приказав командирам проверить готовность всех воинов к бою, я пошел к стене. Вражеский дозор был на месте: не менее трех двадцаток мичуаке (прицепилось к языку презрительное прозвище пурепеча, которое я подхватил в Уэтамо). Со времен нашей последней атаки они стали осторожнее. Что творилось в основном лагере, в самом Излучном — со стены нельзя было ни рассмотреть, ни услышать. А по нашему плану, «купчиха» Цитлалли уже давно должна была занести дезу в уши мальчишки-орла и его подручных. Я невольно начал грызть ногти на левой руке. Как же тяжело томиться ожиданием! Просто ждать и не иметь ни малейшей возможности повлиять на ход событий. Хоть бы, какой-то намек…

Сына Обезьяны привели ко мне ближе к вечеру. И я по горящим глазам советника понял: сработало!

— Уплыли, Большой Человек! — радостно прошептал безрод. — Как солнце за полдень перевалило, так и ушли на север! Многие и многие лодки!

— Сколько людей?

— Не знаю точно, — пожал плечами Сын Обезьяны. — Я сразу поспешил сюда, едва их заметил. Но точно больше сотни.

Я оглянулся. Дозорный отряд пурепеча оставался на месте. Лысые островитяне и перьеволосые кенги вели себя, как ни в чем не бывало, старательно скрывая произошедшие в лагере перемены. Но войско врага разделилось! Часть ушла минимум на два дня: вряд ли рыбоеды раньше убедятся, что никаких теночков не существует. А, может, они доплывут до самого Чурумуко. Жаль, неизвестно, сколько врагов уплыло. Хотя… Да пофиг! Будем бить, невзирая на количество! Это наш единственный шанс, и мы его не упустим.

— Общий сбор, — негромко скомандовал я золотым; и тут же добавил. — Только не трубить! Пройдите по Аграбе и соберите всех на площадке.

Пока войско собиралось, я нашел Мясо.

— Дружище, бери людей и иди в хранилище. Доставайте всю еду, что осталась, возьмите ту, что мы привезли — и готовьте хороший ужин! Сегодня мы наедимся вволю. А завтра либо у нас будет новая еда… либо она нам вообще не понадобится.

Горец посмотрел на меня укоризненно, но ничего не сказал, а только кивнул. И пошел к алладиновой пещере.

— И еще достань ткань! Всю, что осталась! — крикнул я ему вдогонку.

Ннака только обреченно махнул рукой, даже не оборачиваясь. А меня уже ждали воины. Я смотрел на десятки усталых, измученных лиц — и вдруг улыбнулся. Невероятный покой накрыл меня. Теперь, когда всё ясно, когда нечего ждать и нечего бояться — мне стало удивительно хорошо!

— Мои воины, — негромко сказал я. — Мои собратья. Мы долго ждали, долго страдали и мучились. Но совсем скоро это всё закончится. Совсем скоро наша земля станет свободной, а подлые пурепеча, пришедшие на нашу землю, сдохнут. Их солнечный бог уже почти ушел под землю, а, когда он вновь поднимется над горизонтом — то застанет лишь обескровленные тела рыбоедов. Мы омоем их кровью нашу землю — и она очистится! Их бог будет далеко от них, а вот великий Золотой Змей Земли — будет с нами! Мы твердо стоим обеими ногами на нашей земле, и сила ее всегда в нас! Знайте, собратья — Змей даст нам победу! Змей с нами!

Всё-таки под конец речи я уже почти кричал. Я изливал на оба моих воинства свой покой, дарил им уверенность. Видел, как округляются от удивления глаза черных и золотых… А потом вспыхивают злой радостью! Радости предвкушения скорой мести!

— Скоро будет ужин: ешьте вволю! Ни в чем себе не отказывайте! Ешьте, пейте, веселитесь! А после — сразу спать! Снимите почти все дозоры — сегодня на нас никто не нападет. Пусть лишь несколько воинов останутся на стене, чтобы сторожащие нас пурепеча ничего не заподозрили. Спите крепко! В тот самый час, когда их бог будет максимально далеко от своего народа, мы встанем, возьмем в руки оружие и вырежем их поганые сердца!

Дружный рев полутора сотен глоток был мне ответом. Я заметил краем глаза, как к общим крикам присоединились и куитлатеки, стоявшие чуть в стороне. Улыбаются хищно — предвкушают кровь рыбоедов.

«Пир» (насколько его возможно было сделать из остатков еды) затянулся, но мы с генералами поскорее разогнали народ по циновкам. А вот я категорически не мог заснуть. Да и не хотелось спать. Кровь кипела, адреналин по-хорошему жег сердце. Я бродил вдоль стены, обдумывая последние детали нападения.

Четлане, как и другие окрестные племена обожали ночные набеги. Подкрасться, украсть что-нибудь, ухватить молоденькую девчонку, может быть, даже убить в ночной тиши кровника — наша молодежь это активно практиковала. Как и горцы-оцколи. Но вот воевать ночью — такого здесь не ведали. И понятно почему: ночным боем практически невозможно управлять. Воин не видит толком, кого бить, куда наступать. Банально, не видно земли, на которой воюешь. А в условиях гор это очень опасно, легко навредить себе гораздо больше, чем противнику.

Для моих воинов ночное нападение было в диковинку. Надеюсь, что для пурепеча — тоже. По крайней мере, они ни разу не попытались провернуть такой трюк.

Собственно, я тоже не собираюсь идти на врага глухой ночью. Тем более, что небо еще с обеда затянули тучи, и луна себя никак не проявляла. Ломать ноги в полной темноте я не готов, равно как и полностью лишиться управления войском. Нас слишком мало осталось, чтобы подвергаться такому риску.

…До рассвета оставалось, примерно, два часа, когда я снял стражу с постов и велел тихонько будить всех воинов.

Следуя еще вечерним приказам, воины молча вооружались и стягивались к берегу водохранилища. Даже в этот ночной час за стеной кто-то из врагов мог наблюдать, и я решил не рисковать. Вниз спустили несколько веревок, воины по одному, тихо, без брызг спускались в холодную ночную воду, осторожно переползали через дамбу и по камням спускались на дно оврага ниже водохранилища. Всем был дан строгий приказ: молчать. Мы, конечно, находились далеко от чужих ушей, но шепот сотни-другой человек может перерасти в приличный шум.

Когда почти полсотни бойцов оказались внизу, переправились и я с генералами. Войско потихоньку накапливалась под самой дамбой, а я с тревогой прислушивался, обернувшись на запад. Огромная доля успеха зависела от фактора внезапности. Если нас зажмут в овраге — это будет конец.

Более часа ушло на то, чтобы собрались все. Я внимательно оглядел войско. Последние наши силы. Около семидесяти золотых. Четыре двадцатки черных (процентов на семьдесят состоящие из малообученных ополченцев). Четырнадцать «волонтеров»-куитлатеков. И еще почти три десятка добровольцев из «штатских» (последние мужские резервы Аграбы). Даже несколько раненых воинов (из ходячих) присоединились к ночной атаке. Об этом еще вчера вечером мне заявил Муравей. Стоит, на копьё опираясь, потому что густо забинтованная голова плохо различает, где верх, где низ — и заявляет, что пойдет с нами. Я на него наорал, велел лежать и выздоравливать, но парень твердо стоял на своем. На ногах плохо получалось, а вот на своем — тверже некуда.

— Мы сзади пойдем. Будем вязать пленных, помогать нашим раненым, — Аскуатла глянул мне не в глаза, а в самую душу, и добавил. — Мы в любом случае разделим твою участь, владыка. Либо победу, либо смерть.

Ну, что тут скажешь…

Двести человек. Без малого. Вот и всё, что у меня есть. Обученных воинов среди них хорошо, если половина наберется. А врагов? Да без понятия, сколько их там. Будем их кромсать, сколько бы ни было. Наш расчет: на внезапность и на то, что будем бить по частям.

Я слегка отошел от толпы и поднял руку в знак внимания. Затем вынул из-за пояса лоскут белой тряпки. Вечером, Ннака выдал такой каждому воину. Бойцы достали свои «портянки» и повязали ими головы. Именно так мы и будем узнавать своих ночью. Даже в кромешной темноте каньона белые повязки можно было рассмотреть. Двое золотых помогли мне повязать свой лоскут. А также присобачили щит на хитрой ременной «упряжи» к правой руке. В левой я уже держал тот самый бронзовый топорик, заменивший прежнюю боевую кирку.

Дважды глухо стукнув деревянной ручкой по ранту, я дал команду выдвигаться. Шли гуськом, в две узкие колонны: золотые — справа от жиденькой струйки ручья, все остальные — слева. Шли медленно, тщательно ощупывая ногой камни, прежде чем наступить. На полторы сотни шагов ушло, наверное, полчаса. После этого я уперся в пирамидку из камней, которую ночью сложил Сын Обезьяны.

Мы дошли до дозорных, которые следили за Аграбой. Я поднял руку, останавливая колонну золотых. Черные с ополченцами продолжали двигаться дальше. Их цель — ниже по течению ручья, у основного лагеря врагов, где располагается ставка Апачетаме.

«Досчитать медленно до двухсот — и идти в бой, — напомнил я сам себе. — Ну, что, Червячок, пошлешь нам божественной удачи?»

«Нет, ты посмотри! — хрипло хохотнуло у меня в голове. — Еще удачи?! Да я тебя под самый нос к пурепечам привел, а они до сих пор дрыхнут! Давай-ка дальше сам».

«Как скажешь», — улыбнулся я и глянул наверх.

Небо над восточными горами уже начинало слегка сереть, но было всё еще темно. Глубина оврага здесь не превышала двух метров — идеально для того, чтобы подкрасться. А вот для того, чтобы полуторарукий калека смог быстро выскочить наверх — многовато. Так можно и застрять здесь, а мне этого очень не хотелось. Я толкнул стоявшего справа золотого.

— Как дам сигнал: сначала подсадишь меня наверх, — шепнул ему едва слышно. — Только потом сам в атаку пойдешь.

— Слушаюсь, — недовольно засопел стражник.

Сто девяносто восемь… Сто девяносто девять…

— В бой! — рявкнул я громко и отрывисто.

Тут же сильная рука подперла мой зад и практически выкинула из оврага. Я лег животом, закинул ногу наверх и пружинисто вскочил, выхватывая топор из ременной петли на поясе. Часть золотых всё равно меня обгоняла. Ну, уж нет!

— Каля-баля! — закричали у полупогасших костров мичуаке свои тревожные команды.

Мы атаковали в полном молчании. Когда первые золотые добрались до бивака, с оружием в руках их смогли встретить не более пяти человек — тех просто смели. Мой первый противник еще только вставал с циновки. Удивленный и испуганный взгляд — вот всё, что я запомнил после того, как опустил бронзовую секирку на спину. Лезвие глубоко впилось куда-то между лопаток, перебив хребет. И так же легко вышло из раны. Отлично!

Взгляд по сторонам: вот справа какой-то лысый сцепился с моим стражем. Зашел с боку, наотмашь рубанул ему в бедро: враг с воплем завалился, и золотой быстро добил противника. Это чертова война: подлая и жестокая. Мы вас не звали, гады, получайте!

Третий противник уже успел вооружиться, выставил небольшой щит перед собой и принялся натыкивать меня копьецом. Левшей никто не любит, особенно, в бою. Это мне еще Глыба сказал в самом начале обучения. Я терпеливо переждал серию ударов, а, когда темп у рыбоеда слегка снизился, ловко слил щитом его копье вправо от себя, одновременно делая шаг влево. Правый бок врага оказался, как на ладони. Наотмашь ударил топором в открытый локоть: бронза выгнула сустав в обратную сторону. Очередной вопль боли, один из многих, что оглашают бивак пурепеча — и вторым ударом я всадил оружие прямо в голову. Лысый завалился на землю, а мой топор теперь-таки застрял в черепной кости.

Пара вдохов ушла у меня на то, чтобы освободить оружие, но за это время золотые безоговорочно ушли вперед, закрыв меня от врагов. Я сунулся туда-сюда — бесполезно. Наши уже добивали жалкие остатки дозора, мне здесь ловить нечего. А разгоряченное сердце требовало крови! Я прислушивался к себе и не узнавал нового императора Сухорукова. Помню, как тяжко ему далась первая настоящая война — захват Излучного. Потом пришли пурепеча — и стало не сантиментов. Но и радости боя тоже не чувствовалось. А сейчас я упивался битвой! Я хотел в ней участвовать сам, в первых рядах! Вечерней речью я завел себя сильнее, чем собственных воинов! Безоговорочно верил в победу и неуязвимость — ведь наш бог защищает нас! Твердо знал: сегодня утром солнце взойдет над уже освобожденным Излучным…

Далеко слева раздались крики: видимо, черные, куитлатеки и ополченцы добрались до основного лагеря и атаковали его. Я обернулся назад: золотые уже практически закончили. Наша атака оказалась невероятно успешной. Семь десятков моей стражи за несколько минут вырезали шестьдесят с лишним пурепеча. Причем, среди лысых было не менее пяти кенгов.

— Все ко мне! — крикнул я. — Бегом! Поможем нашим!

И мы рванули вниз по дороге. Последний раз по ней же мы, как трусы, убегали от бесчисленной вражеской орды, и сейчас мое сердце пело от каждого шага в обратную сторону! Я верну себе свой мир!

А в главном лагере пурепеча царили тишина и покой. Черные растеряно бродили между остывших кострищ, не зная, чем утолить свою жажду крови.

— Тут была всего пятерка лысых и пятерка лучников, — отчитался Брат Гнева. — Больше никого. Мы не дали им уйти.

Я огляделся: света в долине Великой стало гораздо больше. Лагерь выглядел донельзя примитивно: костры, циновки, несколько кувшинов, стойки для оружия.

— Здесь был лагерь кенгов, — понял я. — Я слышал, что истинные благородные уакусеча презирают роскошь, украшения и ценят скромную жизнь. Видимо, вот так она и выглядит. Получается, вчера на север уплыли все кенги. Почти. Нам же остались только островитяне с беловолосыми. А те ночуют в Излучном. Скорее, все на тот берег!

На этот раз по моей команде затрубили раковины, кто-то из воинов развернул знамя с Золотым Змеем, которое нацелилось на центр Излучного. Рассвет серым киселем уже начал заливать долину, и стяг был заметен. Воины нестройной толпой кинулись на южный берег ручья: кто-то по мосту, кто-то прямо через овраг, который здесь, в низовье ручья, стал совсем неглубоким. Я пытался что-то там кричать: черные, занимайте центр строя, золотые — слева, куитлатеки — справа; но меня мало кто слышал и еще меньше слушался. Особенно, «волонтеры» из Жарких Земель. Те, в принципе, не очень понимали, все эти команды, приказы, маневры. Вижу врага — бегу его бить!

А вот и враг: с юга к ручью, спешили двадцатки лысых длиннорубашечников. Явно спросонья, мало чего соображающие, они просто бежали на шум боя. Ни строя, ни четкого направления; растянулись на всю длину улочки.

— Залп! — заорал я, срывая горло. — А теперь на них! Всеми силами!

В конце — аж закашлялся. Но меня услышали. Командиры криком повторили приказ, и моя «интербригада» рванула на врага. Пурепеча впереди числом ей почти не уступали, и они уже явно не спали. Но отряды захватчиков растянулись и находились в полном беспорядке. А у моих же кровь залила глаза! Они, как и я, поймали вкус победы, летели на врага с занесенными маками, копьями и с оскаленными пастями. Неудивительно, что первые два-три десятка врагов просто смели. Остальные сжались в плотную кучку, укрывшись щитами и ощерившись копьями. В принципе, если они продержатся до подхода остальных сил, бой может закончиться непредсказуемо.

Но я уже добрался до места свалки.

— Змей с нами! — надсадно рычал я. — С нами его сила! А они остались без своего бога! Бей пурепеча!

Я протиснулся вперед. Пользуясь ростом, зацепил топором вражеский щит и изо всех сил дернул его на себя. А в моей левой руке сил было дай бог каждому! Бедняга лысый, судорожно цепляясь за свою единственную защиту, вылетел из подобия строя, который создали захватчики.

— Вперед! — рявкнул я, и несколько черных ринулись в появившуюся брешь.

Где-то слева бесновался Глыба, круша своей здоровенной макой щиты пурепеча. Куитлатеки, не признававшие никаких строев, огородами, заборами, подворотнями обошли обороняющихся справа и с душераздирающими воплями ударили им в открытый бок. Рыбоеды окончательно дрогнули, общая масса рассыпалась на многие единицы паникующих воинов и отхлынула назад.

— Не отпускать! — неистовствовал я. — Бей вражину, пока солнце не взошло!

И мы били! Догонять всегда немного тяжелей, чем убегать. Все-таки у бегущих мотивация сильнее. Однако, в тесноте центральной части Излучного особо не разгонишься. Поэтому самые шустрые из моих воинов быстро задерживали беглецов. Навязывали бой, а потом подходили тяжеловооруженные пятерки золотых или черных и добивали врага. Кто-то уже начал сдаваться на милость победителей.

И все-таки немалая часть отступила. Куда бы вы думали? Конечно, в старую усадьбу Носача! Снова! Снова последние враги засели на этом хоть как-то укрепленном подворье! И снова нам придется выколупывать черепаху из панциря. Опасную черепаху, прошу заметить!

Не знаю, сколько их там всего было. Но гораздо больше сотни. Усадьба была заполнена вооруженными людьми. Теперь внезапно через стенку не перепрыгнешь — они контролировали все стороны укреплений. Воротный проход спешно заваливали всяким хламом, из него на нас нацелились десятки вражеских копий.

— Стоять! — сдержал я свое озверевшее воинство. — Пращники, копьеметатели — лезьте на соседние крыши и обстреливайте их сверху. Остальные — готовимся к прорыву.

Жутко не хотелось лезть пузом на обсидианового «ежа». Пока бой для нас выдался на редкость удачным: потери минимальные! Но добить врагов в усадьбе Носача малой кровью точно не удастся.

«Проклятье! Когда всё закончится, я сровняю с землей эту долбанную хибару!»

Кулак из черных щитоносцев еще только формировался, когда краем глаза я заметил, как на крышу усадьбы забираются… панки! Чертовы лучники, я совсем забыл про них. Беловолосых было не меньше трех десятков. Хотя, беловолосыми их уже было трудно назвать, за дни осады краска заметно слезла, так что патлы лучников стали, скорее, пестро-мышастыми.

— Внимание! Поднимите щиты, сейчас начнется…

Я не успел договорить. Просто завис с открытым ртом, потеряв дар речи и безвольно опустив щит с топором. Потому что три десятка голых размалеванных лучников вдруг открыли стрельбу по своим! Усадьба Носача наполнилась криками боли, ненависти, ужаса. Панки, как в тире, расстреливали в упор наших врагов.

— Что ваще происходит… — растерянно прошептал я, но, тряхнув головой, и убедившись, что у меня не галлюцинации, скомандовал черным. — Вперед!

Щитовой кулак вколотил уцелевших защитников внутрь двора. За черными устремились ополченцы, золотые и куитлатеки лихо перепрыгивали через забор. Полностью деморализованные пурепеча падали на землю и сдавались.

— Берите пленных! Не убивать! — закричал я, подозревая, что мои люди сейчас могут и не остановиться.

Четлане быстро заполонили двор, приставляя копья, маки и ножи к шеям врагов. Я с прищуром взглянул на крышу: все панки подняли правые руки с луками, показывая, что не будут стрелять. Один из них сложил оружие, подошел к краю, легко спрыгнул вниз и пружинисто приземлился. Раскинув пустые руки, он медленно и без страха направился прямо ко мне. Вапачиро (вот же! он всё время был где-то неподалеку!) выдвинулся вперед, но предводитель лучников с легкой улыбкой качнул головой и остановился. А потом заговорил на ломанном языке рыбоедов.

По счастью, теперь у меня переводчиков был почти целый взвод. Один из куитлатеков быстро перевел его слова на свой язык, а уже Серый донес мне мысль панка на «родном». Четланском.

— Я вождь Спящее Лицо, прославленный из вождей нашего края. Я вел много войн, на многие дни пути все боятся, когда слышат имя Спящего Лица. Я знаю, что такое война. Воины разных племен сражаются, убивают друг друга, а потом заключают мир. Так устроено. Мои воины убивали твоих воинов. Но сейчас мои воины спасли много ваших жизней. Я предлагаю мир.

— Для начала расскажи мне, кто вы такие.

— Мы гуамары — свободный народ далеких северных степей и гор. Мы не служим каконци, не чтим его солнечного бога. У нас свои духи.

— Тогда почему вы оказались здесь?

— Хозяин большой Каменной Деревни грозный воин Старый Орел пришел к старейшинам беловолосых гуамаров и попросил помощи для своего сына в войне. Сказал: без смелых гуамаров не видать ему победы. Старейшины приняли подарки и согласились. Так мои охотники оказались в отряде Маленького Орла.

— Вы пообещали воевать на стороне пурепеча. Почему же вы изменили своим нанимателям?

Панк долго не мог понять последнее слово. Потом нахмурился.

— Гуамары воюют сами. Но это плохая война. Охотник, когда идет в набег, просит помощи духов, постится и дарит кровь. Он наносит защитные знаки, делающие его неуязвимым. Он очищает голову, делая себя невидимым для злого колдовства. Только набег не может быть столь долгим. Мы хорошо воевали. Но шло время, новых ушей врагов не было. Знаки на теле истерлись, чистота волос иссякла. Многие погибли. Мы должны вернуться домой, чтобы восстановить защиту. Однако Маленький Орел ругался, Маленький Орел не отпускал нас и грозил, что война придет в наши земли. Грозил убить женщин, отравить воду, поджечь степь.

Спящее Лицо прервался.

— Вот поэтому мы развернули наши стрелы. И предлагаем тебе мир.

— Что ж, я дарю вам мир. Но не свободу.

Вождь гуамаров лишь слегка двинул плечом, как три десятка панков тут же слитным движением наложили стрелы на тетивы.

— Собираетесь воевать без защиты своих духов? — хмыкнул я. — Не советую. Наш бог сегодня ночью вселился в каждого из нас. И мы готовы биться, пока не подохнет последний враг, пришедший на эту землю. Так что пусть твои воины уберут стрелы. Одна ошибка — и умрут все.

Спящее Лицо долго смотрел на меня. Словно жаба, словно каменный истукан — ничего нельзя было прочесть на его лице, и я понял, почему дикарь получил такое имя. Наконец, он слегка наклонил голову к правому плечу — и все беловолосые опустили луки.

— Я решил дать тебе мир. Твои охотники его заслужили. А вот свободу ты должен заработать.

— Что хочет вождь Сухая Рука?

— Вы должны научить моих мастеров делать такие луки, как у вас. Как только мы научимся делать их — я вас всех сразу отпущу домой. Клянусь моим всевидящим богом.

Гуамар снова замолчал. Потом повернулся и озвучил мои условия своим людям.

— Нет секрета, — наконец, продолжил вождь. — Но делать луки — это очень долго. Не одна луна уйдет. Мы не можем быть твоими пленниками так долго.

Индеец не торговался. Он прямо пояснил, что на нашей доске сложилась патовая ситуация. Однако, я уступать не желал. Нежданный подарок свалился мне прямо в руки, и я не намерен был его терять! Мне нужны луки; настоящие, дальнобойные, мощные.

Пауза затягивалась. Наконец, с крыши спрыгнул еще один воин. Его тоже трудно было назвать беловолосым, но не столько из-за отсутствия краски, сколько из-за отсутствия волос. Из головы торчали длинные, но жидкие прядки. По бокам они голову более-менее скрывали, а вот темя бесстыдно просвечивало. Воин был такой же высокий, статный, поджарый, как и все остальные гуамары, но вблизи стало видно: это старик. Он начал что-то говорить своему вождю, а куитлатек-переводчик без смущения принялся переводить приватный разговор.

— Этот воин говорит, что он пошел в последний набег перед долгожданной встречей с духами. Ему не нужно возвращаться, не нужно восстанавливать защитные знаки… Он говорит, что поможет собратьям…

В это время Спящее Лицо взмахнул рукой и заговорил со мной.

— Нам нужно уйти. Тебе нужны луки. У нас нет столько времени. Но время есть у Мокрого Камня. Сухая Рука, ты отпускаешь нас, а Мокрый Камень останется здесь столько сколько нужно, чтобы обучить твоих людей делать луки. Есть лишь одно условие.

— Какое?

— Когда вы отпустите Мокрого Камня, то похороните его согласно нашему обычаю, чтобы наши духи встретили его достойно.

Вот те раз! Старик решил остаться за всех и умереть? Суровые ребята эти гаумары.

— Так и будет. Как только мои люди сами сделают первые луки, я выполню все просьбы Мокрого Камня.

Вождь положил правую руку на сердце, и я сразу понял, что не смогу повторить этот жест.

— Клянусь моим хранителем и защитником Великим Змеем, что даю мир гуамарам и отпускаю вас домой. Каждый из вас может взять с собой нож, каждый пятый — лук и пять стрел для охоты.

— Нам нужны лодки, до наших мест очень далеко идти.

— Зачем вам лодки? Выше по реке отряд Молодого Орла. Он уничтожит вас.

— Кенги не увидят ловких гуамаров, их взоры не столь остры, а уши глухи, — улыбнулся Спящее Лицо.

— Ну, смотрите, — хмыкнул я. — Получите пять лодок. Брат Гнева, выдели двадцатку, чтобы проводили лучников до реки. И дали им всё, что я обещал. Но не более.

Гуамары начали спускаться с крыши и сдавать лишнее оружие. Я сразу вцепился в луки. С виду ничего особенного: не очень длинные, из цельного куска дерева, не композитные… Даже немного кривоватые. Все — с выжженным орнаментом. Но лупят они отлично — это я сам видел. Ничего, скоро узнаем секрет!

Мои воины вязали пленных пурепеча. Их было не меньше трех десятков, некоторые с ранами от стрел, кому-то уже успели от души зарядить и мои воины. Мы выстроили мичуаке вдоль стены подворья… Именно в этот момент утреннее солнце, наконец, выглянуло из-за восточных гор и брызнуло лучами прямо им в глаза! Символично. Я невольно расхохотался.

— Поздно, Курикауери! Твой народ разбит! Золотой Змей оказался сильнее и вернул нам нашу землю! — четлане радостно подхватили мой крик, восславляя Змея.

Солнцу, кстати, недолго оставалось светить: с юга, с приморских низин на горы наползала ровная черная полоса тяжелых туч, обещавших затяжные дожди.

Кончилось время солнечного бога.

Ннака, который тоже не ушел от битвы, а воевал в составе «штатских», первым делом кинулся в бывший дом Носача. Я вспомнил, как мне докладывали, что горец хранит здесь свои личные закрома, добытые честными путями и не только.

«Нда, Мясо, думаю, тебя ждет большое разочарование, — хмыкнул я. — Наверняка, твоя личная казна пострадала еще сильнее государственной. А вот нечего приворовывать!»

Конечно, я ожидал, что оцколи выйдет из хором Носача невеселым — но лицо моего казначея было просто мертвенно бледным (насколько это возможно для смуглого индейца).

— Володыко… — повернулся он ко мне. — Там… Там… Пойдем со мной.

Насторожившись, я устремился за Мясом в полумрак дверного проема — и сразу в нос мне ударила застоявшаяся вонь! Почти все входы в отдельные комнаты были зарешечены свежесрубленными бревнышками, а внутри каждой находились люди. Здоровые, раненые и даже мертвые — они были туго утрамбованы в каждую комнатушку. Пленные излучинцы, участники ополчения Теплого Ветра сидели, стояли, лежали в куче нечистот, ибо находились в заточении уже много дней. Они старались надышаться воздухом, который едва проникал сквозь махонькие окошки под потолком, но смрад дерьма и гниющей плоти был сильнее. Кто-то в плену умирал, и пурепеча даже не вытаскивали трупы, ленясь лишний раз разбирать решетки. Пленных вообще хоть кормили?

— Вот-ко, сюды, — взволнованный Ннака незаметно для себя снова перешел на родной оцкольский говор.

Я подошел к дальней комнате. Здесь сидели хорошо знакомые мне люди. Черное Воинство. Те, кто попал к пурепеча в самый первый день войны. Они сидели плотно вжавшись в стенки, а посередине комнаты, прямо на земляном полу лежал…

— Черный Хвост! — заорал я в исступлении, судорожно вцепившись в решетку. — Хвост!

Радость обретения и жуткий страх узнать, что пленник уже мертв, жаром опалили лицо. Мой верный помощник, защитник, мой первый друг в этом мире лежал в неестественной позе, чуть подогнув ноги. Лицо его было распухшим, и в полумраке помещения я не видел, дышит он или нет.

Не дай бог… Не дай бог!!!

— Хвост, очнись! — орал я, забыв обо всем.

Наконец, тело вздрогнуло. Черный Хвост приподнял голову и попытался посмотреть на меня, но веки его слиплись от гноя, и пленник смог открыть только один глаз.

Жив! Жив! Я принялся яростно рвать перекладины, которыми был заколочен проход. Даже моя правая рука, забыв о своей увечности, ухватилась за бревнышко — и тянула, тянула!

— Ннака, срочно пошли за сиделками! Пусть несут воду, бинты — надо лечить!

Мы сразу договорились, что как только бой отдалится от Аграбы, всё гражданское население тут же спустится со стены и через Сухотье побежит к Серой Воде и дальше — до самого Крыла. Выиграем мы бой или нет, но хоть кто-то должен спастись. Только две пятерки женщин остались, чтобы помочь будущим раненым. Все добровольно. Здесь были жены воинов, несколько вдов. И. конечно, «прынцесса». На этот раз я никак не мог переубедить эту покладистую и тихую девушку. Она отказалась бежать наотрез.

Горец ушел и почти сразу коридор наполнился воинами. Черные. Ветераны. Немногие из тех, кто выжил за последние недели, ворвались в дом, мягко, но настойчиво оттеснили меня и в клочья разнесли решетку. А затем на руках принялись выносить своих соратников. И, конечно, командира.

Я также выбрался наружу и сразу наткнулся на шеренгу плененных пурепеча.

— Хана вам, уроды, — прошипел я, глядя, как лысые испуганно отводят глаза.

Свет солнца окончательно погас. Тучи накрыли небо мрачным одеялом, и, как-то разом, на Излучное обрушился дождь. Не очень сильный, но плотный и тяжелый.

Когда всех наших пленников вынесли, я велел связать пурепеча, закинуть их в те же самые комнаты и прочно заколотить. Затем отдал приказ собирать добычу, раненых, освобожденных — в бывшем лагере кенгов. Место удобное: совсем рядом рынок — можно следить за рекой. И до Аграбы рукой подать, если что. Время у нас было, но всякое бывает. Еще вчера вечером мы решили, что, в случае удачного сражения, дадим уйти подальше мирянам, прикроем их, а потом и сами рванем в сторону Крыла. Но сначала надо «подвести баланс».

От дождя я укрылся под единственным прочным навесом в лагере мальчишки-орла. Видимо, здесь они хранили запасы еды, которым было плевать на аскетизм благородных уакусеча и которые не желали мокнуть. Я тоже не желал. Над навесом закрепили победное знамя: ткань быстро посерела, напитавшись водой, а дракон из золотого стал бурым.

Вскоре генералы пришли с отчетом о потерях, сияя начищенными медными чайниками. Виктория вышла всесокрушающая и почти бескровная (на фоне прошлых боестолкновений). У нас было всего двенадцать убитых, вдвое больше раненых, но почти все ранения оказались легкими, так что имелась надежда, что большинство выживет. В доме Носача освободили более трех десятков четлан, в том числе — восемь черных. Правда, все истощенные, больные, с запущенными ранами. Их уже уложили в трактире, где девушки спасали их в свои двадцать рук.

При этом, пурепеча потерпели страшный разгром. В четырех стычках мы убили почти две сотни лысых (с небольшими вкраплениями кенгов и гуамаров), взяли в плен больше двух двадцаток, где оказалось тоже немало раненых.

— Никого не лечить! — грохнул я кулаком по бедру. — Пусть боги решают, кому жить.

Размеры добычи пока были труднопредставимы, но у нас оказалась гора оружия! Десятки копий, мак, топоров, ножей, дротиков, щитов. Штук сорок матерчатых панцирей. А главное — три десятка рабочих гуамарских луков с запасными тетивами, колчанами и двумя сотнями стрел. Руки бы им еще опытные найти. Увы, цветметалла практически не было: четыре ножа и один топорик, всё из меди.

— Сложите всё оружие (кроме медного) в кучу и передайте воинам, чтобы в свободное время подошли и выбрали себе по вкусу.

Другая добыча также была, но не так много, как хотелось. К тому же, в основном это было, что пурепеча награбили в Излучном. Но и это были десятки мешков.

— Нда, господа генералы, — закусил я губу. — Даже пока не представляю, как мы со всем этим в Крыло уйдем: раненые, пленники, добыча. Рано мы излучинцев отпустили — так бы хоть носильщиками поработали.

— У нас еще почти тридцать лодок прибавилось, — взял слово Брат Гнева. — Думаю, часть добычи и легкораненых можно там разместить. А для лежачих… Давайте прилавки на рынке разберем, пару плотов можно связать — уложим как-нибудь.

— Подумаем, — кивнул я.

— Лодки идут! — крикнул заполошно дозорный, прибежавший с берега реки.

Я побледнел. Уже? Не может быть! Да мы же ни одного лежачего спасти не успеем! Хвост…

Дозорный прочитал ужас на моем лице, осознал, как мы все его поняли, и быстро замахал руками.

— Нет, владыка! Снизу лодки идут. Не больше десяти.

…Монотонный дождь распылил над весенним пейзажем серую краску: двадцать шагов и всё размывается. Мы осторожно вглядывались в речную даль: судя по всему, плыли свои, четлане. Точнее, четлане — почти наверняка. А вот насчет своих. «Эскадра» явно шла с Черного Урочища — больше неоткуда.

Тяжелые, глубоко ушедшие в воду, лодки с шипением вошли носами в галечный берег — одна за другой. Незваные гости какое-то время сидели на своих местах. Мы тоже не высовывались из-за прилавков рынка. Наконец, один из гребцов легко выскочил на сушу.

— Эй! Ну, где вы там, уроды? — я вздрогнул, узнав голос беглого «прынца».

Кровавая Чаша ухватился за какой-то мешок.

— Возьмите уже свое зерно, рыбоеды! — парень со злостью метнул его в нашу сторону. — Жрите! Подавитесь!

Вслед за «прынцем» остальные черноурочинцы тоже стали выносить продукты: зерно и тушки уток.

Что ж, пора на сцену. Я и еще пара десятков воинов неспеша выдвинулись из-за своих укрытий. Обложной дождь неплохо скрывал детали, и нас явно поначалу приняли за пурепеча. Кто-то даже принялся мелко кланяться. Мы прошли шагов десять, пока самый зоркий, наконец, не распознал замены. С криком он кинулся к лодке…

В тот же миг в воздухе просвистел дротик, крик захлебнулся, а четланин шлепнулся в прибрежную волну.

— Стоять! — рявкнул я, продолжая идти вперед.

Чаша узнал меня, руки его безвольно упали вдоль тела, а глаза исказила странная боль. Он даже не пытался бежать. Наоборот, встал ровнее. Как на расстрел. И молчал. Я подошел совсем близко. У Носаченыша прыгал кадык, но взгляда он не отвел. Молча ждал расправы.

А я не знал, что сказать. Пристыдить? Поглумиться? Всё казалось ненужным.

— Господин, пурепеча заставили нас их кормить, мы не хотели, — загундел кто-то из гребцов, мелко кланяясь (кажется, тот же самый, кто кланялся мичуаке).

— Цыц! — хлестнул я, не глядя. — С тобой никто не разговаривает, псина!

И продолжал смотреть на Шикальиеци. Ждал его слов. Однако, парень отчаянно молчал.

— Ну, как при новом хозяине живется? — наконец, не выдержал я.

— Не очень, — глухо ответил «прынц» и, наконец-то, опустил глаза.

«Не очень?! — закипело у меня в голове. — Не очень! Да уж, наверное, получше, чем в осажденной Аграбе, где люди человечину жрать начали! Где ежедневно кто-то погибал от вражеской стрелы или копья!»

Как хотелось всё выплеснуть! Но я смотрел на Кровавую Чашу и понимал, что ему от этого только легче станет. Парня явно мучает не страх, а стыд. И стыд этот требует оскорблений, боли. Шиклаьиеци был бы счастлив, начни я его избивать здесь, при всех. Это, как выплатить давний долг, который с тебя уже и не спрашивают. Махнули рукой, а ты каждый вечер себя этим косарем изводишь.

«Извини, мальчик. Придется тебе помучиться».

— Как же здорово, дорогие соседи! — с глумливой улыбочкой громко заявил я всем. — Что вы решили помочь нам в этот трудный момент. Непросто было одолеть рыбоедов-пурепеча, много сил на них ушло. И просто замечательно, что вы решили подкормить нас. Передайте вашему вождю мою искреннюю благодарность! И скажите, чтоб завтра тоже привозил! Лучше уж мои воины будут есть, чем воевать.

Вот такой вот намек финалочкой. Я лениво махнул рукой, и золотые погнали «соседей» к лодкам. Шикальиеци снова вскинул на меня глаза. Недоуменный, встревоженный и даже слегка обиженный взгляд. Но я отрицательно покачал головой. Езжай к своему новому хозяину. Ты недостоин моей ненависти, мальчик.

— Тут на всех хватит! — радостно подхватил мешок с зерном один из стражей. — Даже на два раза! Владыка, думаешь, они и завтра нам привезут еды?

Я пожал плечами.

— А вдруг, — но мне было совершенно наплевать на это.

Я старательно не смотрел, как черноурочинцы практически силой затолкали «прынца» в одну из лодок, и вся «эскадра» стремительно понеслась вниз по Великой. Аж весла затрещали.

Мы неспешно шли через рынок, когда у одного из прилавков я заметил тень. Фигуру. Невысокую, девичью. Ночка стояла на пределе слышимости нашей беседы. В принципе, она могла и не разглядеть своего брата у берега. Но, едва я посмотрел ей в глаза, как сразу понял — разглядела. Ийохалли стояла вцепившись в опорный столб так, что костяшки побелели.

«Плакала?» — с тревогой вгляделся я в лицо девушки, но быстро убедился, что оно было мокрым только от дождя.

— Я думала, что ты его убьешь, — глухо сказала она, глядя на реку.

— Ты хотела, чтобы я его убил?

— Нет. Не хотела. Но я думала, что ты его убьешь.

Черный Хвост совсем сдал. И дело даже не в ранениях. Он, конечно, получил страшную рану левой руки: поврежден локтевой сустав, сломанные кости предплечья уже начали криво срастаться. Плюс инфекция, раны практически гниют. Сейчас его изо всех сил лечили от воспаления: в этом мире до зрелого возраста доживал только крепкий народ, так что имелся высокий шанс, что глава черных сдюжит. Но главная проблема была не в этом. Хвост сдался. Поражение в бою и жуткая рана, которая искалечила его на всю жизнь, подорвали в нем веру в себя. Мой верный друг и помощник по-прежнему проявлял верность, но вот другом и помощником быть оказывался.

— Какой я теперь командир с нею, — горько усмехался Хвост, подергивая искривленной левой рукой. — Бой проиграл. В плен попал. Теперь мне даже просто в строй вставать стыдно. Лучше буду твоим слугой, владыка.

О, как это было знакомо! Нарочитое самоуничижение. Когда пациент купается в жалости к себе, находит мазохистское удовольствие в словесном самобичевании. Я моментально схватил мысленный блокнотик и начал опрос. Пяти минут не потребовалось, чтобы первичный диагноз подтвердился. Причины тоже понятны: еще не так давно Черный Хвост был рядовым-неудачником. Аутсайдером в своей среде. Я приблизил его к себе, накачал полезными практиками. Всё это, плюс невероятный энтузиазм, принесли свои плоды — Хвост действительно стал неплохим командиром. У него проявились лидерские качества, не особо выдающиеся, но я их, как мог, стимулировал. К тому же, мой друг прекрасно схватывал новые идеи, адаптировал их и воплощал. Довольно редкое качество здесь. Всё это в совокупности привело к переменам в психике, прежде всего, в самооценке. Была заниженная, стала — слегка завышенной. И это хорошо, это признак амбиций, которые необходимы лидеру.

А потом — пурепеча. И вся надстройка рухнула. Был надеждой и опорой владыки, стал рабом и калекой. Битву с треском проиграл, только и смог — своим телом прикрыть отступление владыки. И сейчас: ведь это я его спас. А во вселенной Черного Хвоста должно быть (обязано!!!) наоборот. Он должен спасти меня! Он! Но судьба лишила его этой возможности. Отсюда — ненависть к себе. Калечная рука только усугубляла ситуацию.

Я полчаса просидел у раненого. Вел беседу, прокачивал его, убеждая в необходимости — но упирался в глухую стену.

— Прекрати, Хвост! Ты мне сейчас нужен, как никогда. Ведь только благодаря тебе выстояли: ты создал войско черных, которое быстро умеет подготавливать новых воинов. Ветераны новичков за пару дней натаскивали. А новичков набирать приходилось постоянно. Только это спасло нас. Погибла уйма народу — а у меня всё еще есть твое Черное Воинство. Сейчас надо будет его заново готовить, ветеранов почти не осталось.

— Не смогу, господин… Я с такой рукой даже не покажу им, как в строю стоять.

— Это и другие покажут! Мне нужен твой опыт, ты ведь создавал войско с нуля. Никто не умеет того, что ты уже с успехом освоил.

— Когда это было… Какой успех? Посыпались после первого же удара пурепеча… Брат Гнева сделает всё гораздо лучше меня. У него и руки две.

— Может, ты и меня считаешь таким же бесполезным? Однорукий владыка, ни на что неспособный.

— Что ты! Ты великий правитель!

— Ну, а ты чем хуже?!

Это была моя лучшая попытка. Перенос и сравнение поначалу смутили командующего черных. Какое-то время он не мог логически обосновать желанное самоуничижение. Однако, желание лупцевать себя оказалось сильнее. Черный Хвост заявил, что я — победил пурепеча, а он им проиграл. Поэтому он — жалкая и ничтожная личность. Да, как попугай Кеша…

Я ушел из временного лазарета, которым стал трактир, яростно сжимая кулаки (да, даже правый!). Хвост выбесил меня своей жалостью к себе. Как будто других проблем мало! Как будто у меня способных и верных людей пачками, и я могу ими сорить направо и налево! Самое главное, анамнез предельно ясен. А вот как вывести его из этого состояния? В реке что ли утопиться, чтобы он меня спас…

Разумеется, нам не хватило этого дня для того, чтобы решить все задачи. В итоге ближе к вечеру стало ясно, что сегодня мы никуда не уйдем. Золотые зачистили Излучное — удалось найти несколько попрятавшихся лысых. Черные связали три плота и подготовили лодки к эвакуации.

— Ночуем здесь? — спросил у меня Глыба, заранее зная ответ.

— Пошли две лодки вверх по реке, до дальнего поворота. Пусть встанут в сотне шагов друг от друга. Даже если первый дозор ночью не заметит врага, то успеют пошуметь — и вторая лодка сможет нас предупредить.

Вряд ли, мальчишка-орел успеет вернуться так быстро, но я лучше буду дуть на воду, чем снова внезапно окажусь нос к носу с бедой.

…На этот раз пронесло. Утром одна из дозорных лодок вернулась, сообщив, что всё спокойно. Я велел сменить сторожей, а сам крепко задумался: когда уходить? Конечно, можно хоть сейчас. Засыпать лодки да плоты ранеными и добычей, загрузить остатками воинов — и бегом в Крыло! А там Кочи, там Медработник, там сытая, нетронутая войной земля. Будет время отдохнуть, сил набраться… Но меня всё время свербила мысль: что-то я забыл. Нельзя пока уходить. Сделать что-то нужно. Что именно — непонятно. Не хотелось отдавать врагу гончарные и стеклянные печи, столярную мастерскую и кожевенную. От рынка мало что осталось, но и его было жалко.

Наверное, надо их разрушить. Или вообще, по-кутузовски спалить всё Излучное? Я представил себе это и понял, что рука не поднимется. Мысли гудели в голове, и все казались бестолковыми. Что делать? Надо идти к реке и беседовать с Червяком.

Увы. У реки на камушке сидел Муравей, невольно мешая желанному уединению. Я уже собрался отойти подальше, но Аскуатла сам завел беседу:

— Не привезли добавки наши соседи родные, — по-мальчишески хихикнул он, кивнув на юг.

А я и забыл совсем, как «попросил» черноурочинцев привезти новую порцию еды! Невольно рассмеялся вместе с двадцатником.

— Повязку менял? — кивнул я на серый «колпак» на голове Муравья.

— Вчера, после боя, — улыбнулся тот и, посерьезнев, добавил. — Владыка, Брат Гнева сказал вчера, что мы уйдем в сторону Крыла, вслед за селянами. Так ли это?

— Был такой разговор, — насторожился я. — Почему спрашиваешь?

— Ну, — замялся черный. — Это, конечно, разумно… Сил у нас совсем мало. Но, если задуматься, то так еще хуже выйдет.

— Это почему?

— Представил я себя командиром ихним. Возвращаюсь в Излучное: никого нет. Аграба пустая, оставленное войско явно разбито. Я бы насторожился. Откуда у владыки такие силы? Помощь пришла? Нет, я бы точно не сунулся на Серую Воду. Наоборот, решил, что раз у нас подмога есть, то и ему стоит подмоги попросить.

— Так…

— Кем мы пополним ряды в Крыле? Простыми крестьянами. Всё лучшее, что у нас есть — вот оно здесь, в Излучном. А у пурепеча много воинов, сильных, опытных. С таким войском можно и Крыло брать. А еще можно Аграбу занять — и я не хотел бы захватывать стену, которую обороняют кенги.

Черт возьми! Про Аграбу я не подумал…

— Значит, считаешь, что они станут сильнее, а мы — нет?

— Да. У нас мало сил, но и пурепеча сейчас слабы, как никогда. Более слабыми они уже не будут, владыка.

— Ну, а если проиграем?

— Попробуем снова прорваться в крепость. Запасы еды мы пополнили, а ртов наоборот стало меньше. Можно даже сразу там засесть. У пурепеча теперь точно нет сил для штурма. Зато они будут думать, что мы стали сильнее. Раз сумели разгромить половину их воинов.

Мальчишка разбередил мою душу, как, наверное, не смог бы и мой личный бог. Чтобы отвлечься, я пошел к Черному Хвосту на очередной сеанс терапии. На этот раз ничего не говорил о его нужности — это своего рода дрова в топку его жалости к себе. Может дать и обратный эффект.

— Новички в войске Черной Горы совсем ни на что не годятся, — вздыхал я. — Строй толком не держат. Главное даже не в выучке, это наживное. Чувства локтя у них нет. Не знают они, что такое Черная Гора. Не помнят той ночи в Крыле, когда создавалось воинство. И рассказать им этого почти некому.

Сокрушался я, наверное, полчаса. Конечно, наивный ход: вызвать у Хвоста боль за дело его жизни. Но, с другой стороны, мой пациент тоже не сильно искушен в психологических науках. Я наблюдал, как скрипит зубами мой больной и мысленно потирал руки. Надеюсь, поможет. Конечно, еще лучше смоделировать ситуацию, в которой Хвосту невольно пришлось бы проявить свои лидерские качества. Но пока нельзя — парень еще был сильно болен и мало на что способен. Если не сдюжит — только хуже станет.

Покинув лазарет, я нашел Брата Гнева и велел ему привести всех ветеранов Черного Воинства.

— За сегодня каждый из вас должен сходить к командиру, — воины сразу поняли, кого я имею в виду, и повеселели, поняв, что я считаю Хвоста командиром. — Не утешайте его ни в коем случае! Не зовите, не умаляйте. Но каждый из вас должен вспомнить какую-нибудь личную историю, в которой Черный Хвост вам помог, научил чему-то, поддержал.

Эту крепость я возьму измором!

Только собрался покинуть черных, чтобы заняться другими делами, но на пути встал Брат Гнева.

— Владыка. Мы когда уходим?

И всё вернулось вспять.

— В полдень соберем военный совет. Только вы с Прекрасной Слезой и двадцатники. Там решим.

Чем выше вставало солнце, тем тяжелее мне было. Я знал, что есть разумное и безопасное решение — и не хотел его принимать! Всей душой!

Воины расселись по кругу под навесом. Смотрели на меня с должным почтением, но хмуро. Понятно: пламя вчерашнего дня угасло, начались околобоевые будни. Военная бытовуха.

— Мы планировали уходить в Крыло, — начал я, не вставая с циновки. — Но я говорю вам прямо, воины: я не хочу уходить. У нас мало сил для борьбы, но мне претит сама мысль оставить Излучное. Снова бежать от врага.

Дружный вздох облегчения, словно музыка, коснулся моих ушей. Я вдруг понял, что всех здесь собравшихся мучили те же самые чувства! На душе стало тепло.

— Я не уверен в своем решении. И потому прошу вас сказать: что вы думаете? Хорошее оно или нет. И почему?

Двадцатники скромно сидели и только в полголоса выражали полное согласие. А вот Брат Гнева вскочил на ноги.

— Владыка! Я и все наши воины счастливы, что ты так решил! Нельзя нам уходить! Мы впервые храбро вышли в бой — и победили! Золотой Змей поддержал нас — это видели все! Наши сердца пылают жаждой боя! Уходить сейчас — значит, потерять этот огонь. Змей непременно отвернется от нас…

Иникуала смолк и в волнении сел. А под листья навеса уже вздымался генерал Глыба.

— Двух мнений быть не может, владыка, — рыкнул он. — Мы должны остаться и дать гадам бой. Тухлая жаба Ицкагани предал народ в руки пурепеча, и только ты один стоишь на его защите. Поверь, сейчас в каждой деревне смотрят на тебя, молятся на тебя и твоего божественного покровителя. Мы просто не можем уйти.

Сколько аргументов за! И только один против — если мы проиграем, то… Но, видимо, пришло время идти ва-банк.

— Где примем бой? — спросил я отцов-командиров. — На открытом месте или закрепимся в Аграбе?

Здесь уже оживленно загалдели все. Кто-то выступал за более надежный вариант обороны из-за стены, но большинство голосили, что еды имеется на несколько дней, всё равно придется выйти в поле.

— У них больше нет лучников! — выкрикнул Муравей. — Они в поле не так страшны.

— А кенги тебе уже не страшны? — на рефлексе ринулся в спор с черным кто-то из золотых.

Я поднял здоровую руку — галдеж стих.

— Мы примем открытый бой. Но! В то же время, возьмем Аграбу с собой.

До заката был еще вагон времени! Ополченцы с черными стали переносить запасы, добычу и раненых в Аграбу. В то же время золотые взялись за мотыги и лопаты и начали копать канаву. Бой я решил дать прямо на месте бывшего рынка — в сотне шагов от берега реки. Всё поле от ручья до мангры должна была рассечь канава. Неглубокая — максимум, по колено — но она собьет натиск атакующих. Вместе с командирами мы разметили, кто где встанет, а свободные фланги велели утыкать заостренными кольями. Свежесвязанные плоты быстро разобрали, нарубили свежие деревца — и к вечеру поляну перекрыла целая засека. Теперь нас не обойдут с боков, пурепеча придется идти только в лоб.

— Сдюжим? — спросил я у Глыбы.

— Обязаны, — кивнул тот. — Воины отдыхают и вволю едят второй день. Вооружены отлично: у всех хорошие щиты, почти все — в панцирях. А еще мы перебили уйму лысых! Выстоим, владыка.

Уже в темноте мы увели все лодки в устье Серой Воды — и осталось только ждать.

Вторая ночь снова прошла спокойно. И утро. И новый день. Я снова будут спать в волнении?..

— Идууут! — завопил с берега золотой, лодка которого еще не пристала к берегу.

— Сигнал! — крикнул я и припустил к вестнику.

— Идут! Лодок двадцать или тридцать! — возбужденно кричал страж, отчаянно жестикулируя.

По лодкам считать трудно — это может быть, как сотня, так и три сотни воинов. Хотя, трем-то откуда взяться? Не могло оставаться столько народу у мальчишки-орла.

— Рано заметили их?

— Да! — улыбнулся золотой. — Они еще далеко за поворотом.

— Хорошо. Загоните лодки повыше в ручей и бегом к своей двадцатке.

Раковины надсаживались, призывая всех на общий сбор. Теперь у нас было гораздо больше времени, а основная часть войска находилась поблизости. «Как тогда» не повторится. Командиры спокойно расставляли отряды на заранее известные позиции. Полторы сотни воинов выстроились в общую линию двумя плотными шеренгами. Еще около двадцати самых метких пращников и дротикометателей забрались сзади на крышу трактира. Им отдали весь имеющийся стрелковый боезапас: будут обстреливать врага на подходе и даже во время боя.

Между пехотой и стрелками разместилось еще одно оружие — устрашения. За спиной щитоносного строя вкопали в землю более десятка бревен. И к ним привязали трупы врагов. Идея была не моя, но я ее полностью одобрил. К сожалению, почти всех мертвяков мы уже закопали без почетного сожжения. Так что на столбах подвесили пленников, которые были тяжело ранены и не имели шансов выжить. Предварительно умертвив.

Вот такой я стал дикарь…

Лодки показались внезапно: одна, три, десять… Беззаботные пурепеча выгребали к открытому берегу и замирали в нерешительности. Кое-кого течение даже стало сносить. Враги загалдели, кто-то рассмотрел трупы на столбах, закричал…

— Страшно, гаденыши? — громко засмеялся Глыба. — Бойтесь нас!

— Змей! — раздался дружный крик.

Золотые, черные, куитлатеки, немногие оставшиеся с нами ополченцы стояли плечом к плечу — и всех грело смятение врага. Пурепеча мялись довольно долго — минут пятнадцать. Ропот всё усиливался, кто-то ругался, непонятно: на нас или друг с другом. Наконец, раздались команды — и враг полез на берег.

Пурепеча выстроились у самой воды — добрая сотня шагов до нас. Из лука добить еще можно, а вот дротик и камень толком не добросить. Но луков не было ни у кого (у меня промелькнула мысль вооружить ими своих воинов, но зачем, если навыков нужных нет). Мичуаке начали подзадоривать себя гневными криками, распаляли кровь, поигрывали оружием — и червь сомнения снова зашевелился в моем сердце!

И не только в моем: напротив нас стояла элита. Пурепеча было не очень много, от силы сотни полторы. Конечно, мы разбили уже гораздо больше, но внезапным ударом, по частям. А эти — готовы к бою. И эти умеют воевать. Наверное, половина из отряда врагов были кенги. Сильные, ловкие, опытные. Они заняли центр строя, и я видел, как юный вождь Апачетаме стоял перед ними, кричал что-то яростно и колол себя ножом.

В рядах моих воинов стало заметно тише. Нет, не то, чтобы четлане струхнули. Просто сейчас вражеская орда хлынет на их тоненький строй. Сейчас копья, маки и топоры прольют кровь. Много крови. И руки невольно сжимали крепче оружие и плетеные ручки щитов.

Волнение, вопли кенгов — всё это очень сильно напрягало и отвлекало.

Наверное, поэтому мы так поздно услышали посторонний шум слева, за ручьем.

— Смотрите! — закричалистрелки с крыши трактира, первыми заметившие странное движение.

Я поспешно оглянулся: среди домов центральной части Излучного стало заметно какое-то множественное движение. Шли явно к нам!

«Нет… Нет-нет-нет! — запаниковал внутри меня маленький замученный я, которому судьба вечно ставила палки в колеса. — Только не сейчас! Сейчас всё должно было получиться… Что делать? Отступать в Аграбу?»

Мои воины тоже забеспокоились, разрушая плотный строй. Дальние пытались высмотреть из-за спин ближних… Вот сейчас бы пурепеча и ударить! Но те тоже почему-то не спешили.

Тревога в наших рядах, казалось, достигла апогея, но тут на берег ручья вышли первые люди…

Это было, как в кино! В первых рядах на носилках восседал Теплый Ветер, рядом шел Шаманыш с повязкой на правом глазу. Зато левый его глаз пылал огнем! А следом за ними шло… видимо, недобитое ополчение с Серой Воды! Нестройно идущие, как попало вооруженные, они, тем не менее, уверенно продвигались к нам и радостно махали руками. Повинуясь командам Ветра, подмога ускорилась и спешно занимала места позади нашего строя.

За несколько минут наше войско выросло вдвое! Пусть это были обычные крестьяне, но теперь нас уже больше трех сотен.

Теплый Ветер помахал мне рукой и, как бы извиняясь, указал рукой на свои ноги: обе они были плотно обмотаны какими-то тряпками. А вот Шаманыш вообще будто и не замечал меня. Шел вперед, не останавливаясь. Как раскаленный нож сквозь масло, он прошел через наш строй, перебрался через канаву, сделал еще шагов десять и повернулся к четланам.

— Это — День Змея! — закричал он, полыхая левым глазом, вскинул руки, и полы плаща взметнулись рваными крыльями. — Золотой Змей полон гнева! Золотому Змея потребна кровь врагов! Поднимите оружие! Принесите богу потребную жертву! Вон она, уже ждет нас!

Я смотрел на молодого жреца и не узнавал его. Передо мной был одержимый берсерк какой-то! Усиливая эффект, Шаманыш, потряс небольшим топориком, который держал в руке и резким движением рассек кожу на своей открытой груди. Заорал неистово — и четланские ряды подхватили этот рев. Честное слово, они бы ринулись в бой, если бы командиры не успели вдолбить в большую часть строгое подчинение приказам. А ополченцы с Серой Воды даже попытались кинуться, но они стояли позади и им просто не дали протиснуться.

И вот тут пурепеча дрогнули. Затрубили их мрачные трубы: коротко, тревожно. И враги начали отходить к воде. Бегут. Бегут, твари! Едва поняв это, я рванул вперед, воздел свою бесценную бронзу и заорал изо всех сил:

— Вперед! Бей мичуаке! Не дай уйти рыбоедам!

Четланское войско рвануло, словно гончая, которую долго не спускали с привязи. Три сотни человек мигом заполнили пустующее пространство. И момент получился донельзя удачным. Кто-то из пурепеча уже начал садиться в лодки, но немалая часть еще оставалась на берегу. Именно в этот момент и произошло столкновение. Удар, конечно, вышел не таким мощным, как хотелось. Дело в том, что ополченцы заметно обогнали черных и золотых, которые даже в религиозном угаре старались не терять строй. Ну, и первым от кенгов досталось. Правда, враг растерялся: одна часть сидевших в лодках продолжали исполнять приказ, другая — бросилась на помощь отставшим. А тут каждая секунда дорога. Пока сомневающиеся подгребали обратно к берегу, по оставшимся ударили два моих воинства. Отлично вооруженные, прошедшие суровую школу обороны Аграбы — они просто снесли жидкую линию обороняющихся. Кенгов и лысых опрокинули в реку. Сидящие в лодках начали грести обратно, да не все успели.

Бой закипел прямо в воде. И здесь разница всего в один-два шага сыграла решающую роль. Мои воины стояли не более чем по колено в воде, тогда как враги оказались кто по пояс, а кто и поглубже. Трудно двигаться, течение толкает. Золотые выбивали дротиками гребцов, черные хватались за борта не успевших уйти лодок. А тут еще и толпа ополченцев взбурлила прибрежную волну.

Дикий ор стоял над Великой. Вопли гнева и ярости! Смешались в кучу… Это было невероятное месиво из своих, чужих, смесь воды пополам с кровью. И мы безусловно одерживали верх. Четлан было намного больше, их переполняла жажда убийства. И никакого страха! Чего не скажешь о пурепеча. Кенги местами еще держались, но их оставалось мало: кто-то уже пал, кто-то в лодках защищал предводителей. Наконец, мальчишка-орел (или его опытный помощник) понял, что спасти всех не удастся.

Двенадцать более-менее свободных лодок вырвались на стремнину отбрасывая моих воинов, которые даже на глубине пытались вцепиться во вражеские суда, забраться на борт и зубами грызть супостатов.

Раздалась отрывистая команда — и, вспенив воду, лодки рванули вверх по Мезкале. На глазок в них было человек шестьдесят-семьдесят, не больше. Вот и всё, что осталось от великого завоевательного похода каконци в мои владения.

Хвала Змею!

— Всех, кто сопротивляется — добивайте! — скомандовал я. — Тех, кто сдается, берите в плен!

Бой завершился минут за пять. Лишившись командования, недобитые остатки пали духом. Лишь трое или четверо отчаянно кинулись в воду и поплыли на другой берег. Я хотел было снарядить пару лодок в погоню, но понял, что незачем. Это во мне всё еще ярость боя говорит.

Настало время подведения итогов боя: собираем раненых, добиваем недобитых, лутаем поле битвы. Наши закрома пополнились еще десятком лодок, горой разнообразного оружия (среди которого я велел особо изыскивать медь и бронзу), а также более чем двумя десятками пленных. Среди них было даже семеро кенгов. К чести последних, никто из них сам не сдался, все оказались в плену из-за полученных ран. Несмотря на скоротечность боя и безоговорочный успех, наши потери были серьезными: более трех десятков убитых и полсотни раненых. В основном, это оказались ополченцы, полные боевого куража, но не имевшие воинской выучки и хорошего оружия.

Пока войска собирали трофеи и оказывали первую помощь раненым, я отыскал носилки с Теплым Ветром, крепко обнял парня и велел рассказывать, как же так замечательно вышло, что они появились здесь в самый драматичный момент.

— Мне так стыдно за свой первый поход, владыка, — начал издалека командир гарнизона Крыла. — Тогда у меня было так много людей, я уверился в легкой победе… командовал как попало, а они… они расколошматили нас, как детей. И разбежались все, как испуганные дети… Почти все. Меня с поля битвы вынесли наши, золотые. Ходить я не мог, ноги перебиты, и меня несли на плечах до самой Горловины. Там еще несколько ополченцев к нам присоединились. Связали носилки и понесли меня в Крыло. Но я, как только полностью в сознание пришел, велел стоять. Полдня до селения оставалось, и мы разбили лагерь прямо в поле. Тогда в моем «воинстве» даже полусотни не было. Кочи нас поддержал, прислал еды, оружия, какое-никакое пополнение. Дело понятное, он решил, что лучше врага бить в голом месте, чем допускать его до Крыла. Ну, я и стал собирать беглецов, снова создавать войско… Правда, боюсь, ничего бы у меня не вышло, если бы не он.

И Теплый Ветер кивнул в сторону Шаманыша. Тот ходил между раненых и помогал по мере сил: в основном, окуривал дымком из фигурной чаши — изгонял болезнетворных духов. Оказывается, жрец был беглецом первой волны и участвовал в ополчении Теплого Ветра. Прямо наравне со всеми пошел в бой. С какой-то кривой палкой в руках… и верой в Золотого Змея Земли.

— Его спасли другие ополченцы и тоже принесли в лагерь на носилках. Красный Хохолок получил страшную рану в голову: там под повязкой всё разворочено, правый глаз вытек… Но череп уцелел. Лечили мы жреца, как могли. Несколько дней он валялся в горячке, а потом очнулся и тут же начал кричать. О том, что Змей Земли в беде, что ему нужна наша помощь. Громко кричал, увлеченно! Все, кто его слышали, даже помышлять о бегстве перестали. А Хохолок окреп, встал, начал собирать воинов и вещал им о том, что сдаваться нельзя, что только победителей Змей наградит в ином мире…

Глаза у командира ополченцев затуманились. Видимо, и его зацепили речи Шаманыша.

— Стало наше войско потихоньку расти. Пришли несколько отрядов из самых дальних селений. Я, честно говоря, не знал, что делать. Не уверен был после прошлого разгрома. Хотя бы, Крыло защитить. Но враг на Серую Воду всё не шел. А Кочи уже прямо говорил, что мы очень много проедаем. И ты, владыка, взаперти сидел, окруженный врагами. Я всё искал в себе храбрость, чтобы пойти в новый поход — и тут ваши приходят из Аграбы! Говорят, побили половину пурепеча, но вторая вот-вот вернется. Я тут же всех поднял и повел вниз по реке — лодок у нас не было. Вот так и пришли. А почему так вовремя? Ну, не иначе Змей помог.

Тихий Ветер открыто улыбался. Ему хорошо! Его мир прост и понятен. А мне вот что думать?!

«Что думать, червяк?» — вопрошал я своего личного бога, а в ответ слышал только легкое глумливое хихиканье.

Наступившую ночь мы снова провели в бывшем лагере уже разбитого Апачетаме. Потому что еще до конца не верилось, что всё закончилось. Ждали удара, ждали какого-то подвоха. Караулы расставлены всюду — моё войско отдыхало словно чуткий олень, готовый бежать по первому сигналу, а не как сытый ягуар, переваривающий растерзанную добычу.

Но всё было тихо, никто на нас не напал. Даже отчаянный лазутчик не пытался пробраться к моему навесу, чтобы перерезать глотку проклятому Недоноску. Утром первым делом мы распрощались с ополченцами Теплого Ветра. Причина такой спешки банальна: нам тупо нечем было кормить такую ораву. Даже завтрак им в дорогу не дали. Но, к слову, те и сами спешили вернуться по домам: для простых крестьян война слишком затянулась.

Ополченцы собрали своих раненых и пообещали тут же направить беженцев из Излучного домой. Я отдельно попросил Теплого Ветра передать просьбу Кочи: срочно прислать нам зерна, хотя бы, мешков двадцать-тридцать, на первое время.

Ополченцы ушли, а мы занялись новым делом. И первую скрипку здесь вёл Шаманыш, который с самого утра не отходил от меня, бешено вращал левым глазом и увлеченно вещал. А я понимал, что он предлагает очень даже полезное дело.

Лагерь мальчишки-орла вновь стал центром притяжения всех сил. Именно сюда до обеда все свободные воины сносили любой найденный сухой лес. Шаманыш с несколькими помощниками выкладывал из них десятки кострищ: концентрическими кругами вокруг знамени с Золотым Змеем. На это время я с несколькими мастерами уединился в Аграбе, но на похороны пришел. Здесь же собрались все свободные от дежурств воины и немногие мирные жители, что оставались в Излучном.

Красный Хохолок отключил свою безумную ярость, речь его стала пронзительной, надрывной и трогательной.

— Здесь пали лучшие сыны нашего народа! — говорил он, стоя перед горками костров. Где упокоились почти полсотни мертвецов с последних сражений. — Они пришли сюда из разных мест, чтобы защитить нашего бога, нашего владыку, нашу свободу. Родовая земля их находятся в долгих днях пути отсюда. Есть тут и безроды, у коих нет священного очага, чтобы оберегать его после смерти. Но все они пали ради великого дела! И Золотой Змей говорит, что вся четланская земля — это их родовая земля. Так пусть же они упокоятся прямо здесь, в том месте, где совершили свой подвиг. Пусть черепа воинов защищают не один очаг, а все очаги нашего народа!

Новый обряд. Новые слова. И, похоже, новая святыня рождалась прямо на моих глазах.

Черные и золотые выходили с факелами и поджигали костер за костром. По счастью, день был сухим и солнечным, хворост и поленья занимались отлично. В последний момент Шаманыш вынес из центра стяг со Змеем.

Погребальные костры пылали долго. Над Излучным пошел явный горелый запах плоти… Примерно, через пару часов жар спал, и люди начали сгребать угли, пепел и кости в общую кучу. Шаманыш обходил и тщательно собирал все черепаха павших. Знаете, не те красивые черепа, что видели мы в кабинетах биологии и в кино. Нет, грязные, обгорелые, с ошметками горелого мяса и кожи, спекшимися комками волос. Все эти черепа Красный Хохолок выкладывал пирамидкой в самом центре ритуального места. Так, чтобы глазницы их смотрели наружу — на все стороны света.

Потом он велел нам взять корчаги, корзинки (тачки мои тоже пригодились) вооружиться лопатками, палками, кирками — и собирать землю по округе. У кого не было емкостей — просто носили камни и обкладывали ими кучу пепла и костей. За час-полтора над братской могилой вырос холм. Пока невысокий — чуть больше человеческого роста. Но мы уже договорились с Шаманышем, что ежедневно будем досыпать землю и устроим над могилой высокий курган. Наверху быстро связали деревянную раму для уже известных мне целей. Ритуальной чаши для приема крови в Излучном не было. Поэтому под рамой разместили каменный алтарь, который мои воины заранее приволокли с центральной площади Излучного.

Теперь на холм взошел я.

— Многие из вас знают или слышали, что еще прошлой осенью в Крыле был принят новый Закон Крови. Змей явил свою волю: отныне он сам решает, забирать ли жизнь у того, кто принял обет жертвы. Сколько ему жить, как часто дарить жар крови богу, питать его силой. Здесь, в Излучном, уже не раз проводился новый обряд. Первыми обет приняли те, кто поднял вооруженную руку на моих воинов.

Я сделал паузу. Толпа притихла.

— И сегодня всё повторится. Сегодня те, кто поднял оружие на моих людей, кто попрал свободу нашей земли — вернут долг. Они отдадут силу крови Змею. Но Змей заранее отмерил им полную чашу! Никто из них не сойдет с алтаря живым! Никто! Ибо прогневался Змей! Ибо требует наказания за страдания своего народа! Все пленники отдадут свою кровь и жизнь! Все они будут лишены благопристойного обряда! Тела их сожрут рыбы, а души их никогда не воссоединятся с предками! Дети и внуки не принесут им жертв, не утолят их бесконечного голода! И так будет с каждым, кто придет с войной на четланскую землю!!!

Толпа заволновалась. Гомон был противоречивый: кто-то охал, кто-то кричал восторженно. Конечно, индейцы далеко не ангелы. Лить кровь во славу богов — это нормальная практика для них. Как для некоторых регулярно поедать в храмах плоть и кровь своего бога, например. Наоборот, кровь это прекрасно! Кровь это главный источник силы в плотском мире. И дарить её богам — в высшей степени благородно и благочестиво.

И всё же, смерть — это всегда смерть, а убийство — это всегда убийство. И на четланской земле еще никогда не было столь обильных кровавых жертвоприношений. Многие этому слегка ужаснулись. Ужаснулся и я, когда Шаманыш утром обратился ко мне с таким предложением. Хотелось сразу отвергнуть… Но циничные липкие мысли проросли в моей голове: а что мне делать с этой полусотней людей? Чем мне кормить их, в конце концов, когда даже своим еды не хватает? И не начнут ли мои воины снова пробавляться людоедством, имея под боком такие запасы мяса? Нет уж! Лучше скормить тела рыбам.

И нам нужен был финальный жест в этой войне. Кровавая жестокая точка, которая окончательно утвердит нашу победу на этой земле. А еще даст понять и своим, и чужим, что у нас нет пути назад.

Я согласился. Только лишь заявил Красному Хохолку, что сам резать людей не буду. Поэтому, закончив свою речь, я спустился с холма, на который золотые уже волокли первого пленника. Вскоре над долиной Великой понесся жуткий крик боли, провозглашая нашу победу.

— Надо идти на Черное Урочище! Надо выпустить кишки гадине Ицкагани! — Глыба стукнул кулаком по своей ляжке так сильно, что все невольно вздрогнули.

«И не жалеет же себя», — охнул я. И зашел издалека:

— Сколько у тебя людей осталось в воинстве?

— Четыре двадцатки! Неполные…

— А сколько среди них, тех, кто был еще до войны?

— Шестьдесят два человека.

— А у Черных ситуация еще хуже. Опытных всего тридцать четыре осталось. И то, среди них почти две пятерки ранены. Ты уверен, что мы осилим Черное Урочище? Там ведь живет с десяток родов!

— Да неужели же они пойдут за Ицкагани? — возмутился кто-то из двадцатников.

— Если бы мы в силе были, то не пошли. А сейчас — кто знает? Если послушаются Ицкагани, если соберут ополчение — драться ведь придется. А это значит, что мы окончательно врагами станем.

— Они толком воевать не могут, — вставил свои пять копеек Брат Гнева. — Каждый наш их пятерки стоит!

Все участники военного совета согласно забурчали.

— Может быть, — покачал я головой. — Может быть, у нас хватит сил на победу. Но вы же не надеетесь, что она нам легко дастся? Будут новые раненые и убитые. Сколько нас останется в Излучном после новой битвы? Сотня? А под боком будет побежденный враг. Зачем нужна победа, если мы в итоге без воинов останемся?

Нет, нельзя нам воевать с Черным Урочищем. Нельзя воевать со своим народом. Враг только Ицкагани. Нужно как-то сойтись с тамошними вождями родов, убедить их присоединиться ко мне, признать законную власть. И я этим займусь, когда решим самые неотложные дела. Да и не лукавил я насчет войска. Нет у нас людей для похода. Даже куитлатеки уехали.

Это случилось вчера, и я до сих пор вспоминаю этот момент со стыдом. Через два дня после последнего сражения к рынку приплыл фальшивый торговый караван Цитлалли. Девушка со своими честно несколько дней отсиделась где-то в низовьях, а потом направилась назад, проверить: что да как в Излучном.

А в Излучном вовсю шел «субботник». Часть золотых убиралась в Аграбе, часть — сносила к чертям собачьим дом Носача (я грозился? я исполняю свои угрозы!). Половина черных потихоньку насыпала курган над воинской могилой, а оставшиеся вместе с немногими штатскими восстанавливали рынок. Он нам нужен был в первую очередь — только торговля поможет ликвидировать военное разорение. Так что здесь работами руководил я лично.

— Сухая Рука! — звонкий крик раздался с реки, и я радостно вздрогнул.

Мне, конечно, доложили о приближающихся лодках, но сказали, что их всего несколько штук — я и не парился. И даже думать забыл, что где-то там, на реке рассекает волну караван Звезды. Столько всего случилось.

Лодка лихо зарылась в гальку, девушка ловко, с непередаваемой грацией соскочила на берег и побежала (побежала!) ко мне. Я оторвался от работ, повернулся к ней, поедая восторженным взором ее ладную крепкую фигуру, полную здоровья и молодости. Но главное вовсе даже не фигура.

Глаза. Цитлалли увидела, что на берегу находятся мои четлане, поняла, что задумка наша удалась в полной мере. Что я победил и прогнал прочь рыбоедов-мичуаке! И в глазах ее горел восторг, светилось восхищение победителем. Именно то, чего мне раньше так не хватало в ее глазах. Я видел в них свое отражение — сильный, смелый вождь, вождь-победитель — и гордость невольно распирала мою грудь. Как же было приятно смотреть в эти глаза!

— Ты смог, Сухая Рука! — радостно крикнула девушка. — Вернее, владыка…

Цитлалли поклонилась в паре шагов от меня, затем стрельнула в меня хитрым взглядом и вдруг в один прыжок прильнула ко мне, обняв! Я же замер, одеревенев и не решаясь даже опустить руку на ее смуглые плечи.

Потому что менее чем в двадцати шагах от меня стояла Ночка. Стояла, смотрела на нас со Звездой. И какие-то веревки безжизненно вывалились из ее рук и упали в густую траву.

Боже ж мой! Как же это было глупо! Глупо и неловко! Просто будь у меня хоть немного времени, чтобы обдумать всё… Взвесить… Я бы не стоял тупым истуканом! Не трясся от мысли, на какую из двух мин наступить!

Конечно, я не слепец. Я слушал свое сердце, которое неровно отзывалось на двух женщин. Видел, что и они проявляют ко мне интерес. Такие разные — мягкая, домашняя Ночка и яркая, напористая Звезда — они и меня видели по-разному. «Прынцесса» Ийохали смотрела на меня как на владыку, заботливого, сильного, надежного. А куитлатекская купчиха Цитлалли искала и нашла во мне мужчину. Не сразу, но, постепенно узнавая, разглядела во мне победителя… даже героя. Конечно, это определенная иллюзия (как и «надежный владыка»), но именно таким я был в их глазах, и…

Черт побери, обе эти иллюзии были мне приятны! Я хотел, чтобы продолжались обе! И был совершенно не готов к ситуации выбора, которая возникла так внезапно. Комедия положений, честное слово.

Отстрани я Звезду решительно — то обрел бы «прынцессу». Наоборот, стиснув гостью в объятьях — завоевал бы сердце куитлатекской красавицы. Я же так боялся потерять обе возможности, что лишился обеих.

Глаза Ночки стали самой ночью: мрачной и беспросветной. Цитлалли же, почувствовав, как я одеревенел от ее объятий, недоуменно отстранилась. Быстро проследила мой взгляд, заметила «соперницу» и, всё «поняв», отшагнула назад. Ух, каким льдом наполнились ее глаза! Я даже поежился.

— Рада твоим успехам, владыка, — мертвым тоном заявила купчиха, сузив монголоидные щелочки глаз до невозможного. — Но нашим людям пора возвращаться домой.

Я спохватился, принялся мельтешить, раздавать приказы, звать куитлатеков. Их после всех схваток уцелело одиннадцать человек. Широким жестом я выделил им несколько лодок, завалил подарками из трофейного оружия. В общем, старался быть хорошим изо всех сил, но всё равно чувствовал себя полным идиотом…

Звезда уехала с оскорбленным видом. Ночка же до конца дня избегала встречи со мной. Да и что я ей скажу?

Нда, вот так и уехали куитлатеки. Без них, у меня в строю оставалось девяносто шесть обученных воинов, еще пара десятков селян могли встать «под ружье» ополченцами. Еще в Аграбе лежало почти полсотни раненых. Некому воевать — так и заявил я своим командирам.

— А где Черный Хвост? — спросил я, вспомнив про раненых.

— На кухне, — мрачнея, буркнул Брат Гнева. — Ломает хворост, топит печи.

Хвосту легчало с каждым днем, здоровье у парня было железное. А вот психика не выздоравливала. Очередной бой мы выиграли без него, хандра Хвоста усугубилась. У меня уже руки опускались, если честно! Тем более, что дел было по горло.

И первым пунктом стояла жратва. Поля в селении дружно давали всходы, но до урожая еще два-три месяца. При этом, еда в Излучном была выметена! В маленьком загончике Аграбы еще похрюкивали три моих последних пекари, но этих я уже точно не отдам! Несколько команд воинов ежедневно уходили в горы на охоту по оба берега от Мезкалы. На реке постоянно рыбачили не менее десятка лодок. Надо делать сети, но я толком не знал, как, и среди моих воинов специалистов тоже не нашлось.

Вместе с Ннакой собрали всякую ненужную бижутерию (из добычи и из запасов казны), и я послал воинов вверх по реке в четланские селения: может, выторгуют какую еду на побрякушки. Конечно, время голодное, но небольшие запасы у крестьян имеются, они ведь даже подати мне не платят. Отбирать силой воинам запретил строго-настрого! Мне сейчас нельзя терять с таким трудом завоеванную репутацию. Зато намекнул, чтобы мои бойцы, не скупясь на краски, живописали прошедшие в Излучном сражения. Пусть знают, кто на Мезкале крутой владыка: герой Сухая Рука с его воинами или предатель Ицкагани, которого они почему-то чтут и боятся.

Да, теперь я был твердо намерен расширять свою власть. Только чуть попозже. Пока же, будем подготавливать почву.

Постепенно, в новую столицу начали возвращаться излучинцы. Заселялись в разоренные дома, в трудовом порыве бросались на полузаброшенные поля. И передо мной встали новые проблемы. Население столицы сократилось человек на триста, и примерно 80 % из них — это были погибшие или угнанные в рабство мужчины. Почти каждая семья лишилась кормильца, отдельные домохозяйства остались вообще без жильцов. С одной стороны (простите за цинизм), в Излучном снизился дефицит земли. А с другой — ряд полей, уже засеянных, некому обрабатывать. Самая жуткая картина оказалась на Сухотье: две трети наделов, которые я выделил черным, остались без хозяев. Надо было срочно спасать урожай. Я разрешил Черному Воинству в этом году брать по два надела, если они смогут за всем уследить. Часть участков отдавал безродам. Не во владение, а в пользование: вырастить и собрать для себя урожай и всё.

Спешно возобновлялись работы в мастерских. Нужно было нанимать людей копать глину, чтобы восстановить керамическое производство. У меня имелась гора лишнего оружия, но люди хотели наниматься только за еду. А зерно в Излучном сейчас было дороже золота. Буквально! Четлане ведь не особо ценили этот драгметалл. Наравне с красивыми перьями или искусно выделанными красивыми камешками. И уж точно меньше, чем удивительную стек-тлу! Луч Света, кстати, уже возобновил работу стеклоплавильных печей. С новым зольным порошком дела шли быстрее, а стекло смотрелось чище и медленнее застывало.

Сразу троих умелых древоделов я забрал к себе почти насильно. Сказал, что, если они освоят новое умение, то получат выгоднейший «госзаказ». Я, разумеется, о луках. На первый урок к старому гуамару даже сам пошел. Мокрый Камень потащил нас в лес, чтобы научить выбирать материал. Смотрел деревца, выбирал подходящие, показывал, какие участки ствола надо вырубать.

— Делать лук из тонкого прута неправильно, — пояснял лучник, помогая жестами, так как теперь у нас хороших переводчиков не было. — У ствола слои разной твердости: ближе к коре они плотные, а у сердцевины мягкие. Если возьмешь тонкий прут — все слои одинаково во все стороны будут гнуться. Нужно брать большой ствол. Делить его на четыре части повдоль. Или на шесть, если дерево достаточно толстое. И из каждой части вырезать один лук: чтобы наружные слои были на спинке лука, внутренние — на его брюшке. А самую сердцевину вообще надо выкидывать.

Но до вырезания было еще далеко. Сейчас мастера только искали материал. Чтобы правильные породы дерева, чтобы ни одного сучка в выбранном куске не было. Потом эти куски будут сушить, мочить, шкурить — и так далее. После разделки — опять мочить, парить над костром, выгибать. А потом — наконец — вырезать лук. Действительно, долгая песня.

А, чтобы Мокрый Камень не скучал от безделья, я ему другую работу на найду.

— Привет, Аскуатла! — я нашел Муравья неподалеку от тренировочной площадки.

В силу тяжелой раны, тот в строю ходить еще не мог и со вздохом смотрел за тем, как черные дубасили друг друга.

— Рад видеть тебя, владыка.

— Владыке нужна от тебя помощь, — стартанул я с места. — Хочу использовать твои командирские способности для создания нового рода войск.

— Чего?

— Хочу поручить тебе создать отряд лучников!

— Но я не умею…

— А у нас никто не умеет! А лучники нужны — думаю, ты сам в этом убедился.

Муравей со вздохом кивнул: все убедились, что уж тут.

— Возьмешь в свое распоряжение старого гуамара. Ежедневно будешь у него перенимать навыки стрельбы. Отберете десяток луков из трофейных — самых лучших. Сам учись и воинов будете вместе учить.

— Каких воинов?

— А каких найдешь. Нужны самые способные. Можешь набирать и из черных, и из золотых. Для начала две пятерки набери. Потом до двадцатки доведем. Но смотри! Не друзей-товарищей собирай — а самых талантливых в стрельбе! Берешься?

Аскуатла кивнул.

— Отлично! Но тебе нужно будет перейти из Черного воинства в Золотое.

— Как?! — Муравей вскочил, ноздри раздулись.

— А что? Оба Воинства в равной степени мне служат! Оба равно почетны!

Двадцатник черных молчал, но бычком голову склонил, ноги расставил широко — не спихнуть. Да чтобы воин Черной Горы золотым стал!

Я закатил глаза: пожинай, владыка, плоды конкуренции между отрядами, которую ты сам так рьяно культивировал.

— Ну, хорошо! — что толку с упрямцем бодаться. — Не будете вы ни черными, ни золотыми. Встанешь ты, Аскуатла, во главе третьего Воинства!

У Муравья аж колени слегка подогнулись. Командир целого воинства! Как Глыба!

— Есть у нас Черное, есть Золотое… А твое каким будет?

— Белым, — улыбнулся новоиспеченный генерал без армии. — Как волосы гуамаров…

А через пару дней в Излучное приплыли первые торговцы. Толимеки с прибрежных равнин, всего на двух лодках. Но мы и им были рады, как родным. Купец уже бывал здесь весной, так что знал меня в лицо и с порога начал осыпать поклонами и комплиментами на неуверенном четланском.

— Что привез?

— Привез — что любишь! Отличный товар! Сол и какашут. Ручший товар!

Нда, раньше я был бы этому рад. А сейчас ценнее всего для нас обычное зерно.

— А брать что хочешь?

— Стек-тлу давай! Мой видел стек-тла, мой ее хочет!

— Стек-тлы почти нет. Не до нее нам было.

— Орружия можно, — после паузы, решил купец. — Много орружия! Совсем недорога.

— Почему это недорого?

— Потому что твой за него ничего не платишь, — вкрадчиво пояснил торговец.

Ах ты, паскуда… Да мы за него кровью платили! И немалой! Хотелось уже наорать на толимека, но не стал. Уже минут двадцать я неотрывно пялился на большое нагрудное украшение купца. Прямоугольное полотно было украшено крупными плоскими бусинами из разных камней, из крашеной керамики. По краям его обрамляли цветастые перья, а вот снизу… Снизу сиял полированный желто-коричневый металлический полукруг. Интересный оттенок: и не золото, и не медь.

— Можно взглянуть на твое украшение поближе?

Торговец удивился, но снял тяжелую «аппликацию» и с поклоном протянул мне. Забив на перья и камушки, я принялся изучать полудиск. Толщиной он был миллиметра два, ну, максимум три, но я так и не смог его погнуть! Наконец, не удержался, выхватил бронзовый нож и полосанул по пластине. Лезвие оставило царапину. Но весьма и весьма неглубокую. А наоборот? Удивительно, но ребро полудиска тоже поцарапало нож. Поцарапало бронзу!

— Что это?

— Тумбага*, — пояснил торгаш, расстроенный тем, как я обращаюсь с его украшением.

Тумбага! Я знал, что это. Индейцы не видели особой разницы между золотом и медью. Для них это были просто красивые металлы. Нередко кузнецы сплавляли их — просто, чтобы получить новые необычные оттенки. Пару таких украшений было и у меня в казне, но это были мягкие сплавы. А этот… Это не уступал в прочности бронзе!

Через час, завалив лодки толимека оружием так, что борта воду черпать начали, я мчался в КБ.

— Новая задача! — закричал с порога Лучу Света, который потихоньку готовил тигли для плавки золота. — Теперь стек-тлу будешь плавить только в одной печи. А во второй ты должен получить вот это!

И я сунул пластину в руки своему гению.

— Это сплав золота и меди. Не знаю почему, но он также крепок, как бронза пурепеча. Ты должен узнать секрет. Возьми у Ннаки меди и золота столько, сколько нужно. Пробуй разные пропорции, разный жар в печи. Резко охлаждай, делай что угодно — но мне нужен сплав такой же прочности, как этот полудиск. Ничего важнее для тебя сейчас нет!

В Излучном не было ни одного ювелира. Но с принципом плавки цветных металлов были знакомы многие. Наши стекольные печи с мехами выдавали такую температуру, что медь с золотом будут плавиться легко. Так что Луч Света должен справиться. Должен!

А у меня появится замена бронзе. Пусть безумно дорогая, но даже редкое золото — это намного больше, чем олово, которого у меня нет вообще.

-

* Тумбага — автор знает, что тумбага, термин не индейский. Испанцы его привнесли с востока. Но в тексте используется именно это слово, для того, чтобы читателю было понятно, о чем идет речь. Тумбага в Центральной и Южной Америке была распространена достаточно широко. Сплавы были очень разными. В источниках действительно указывается, что индейцы могли изготовлять особый состав тумбаги, который по прочности не уступала бронзе.

— Мацихатла!

Он вздрогнул. Оглянулся. Двадцатник черных только что вышел из проулка и требовательно пожирал его глазами. Нет, он не мог видеть, как Мацихатла прячет лодку. Никак бы не успел. Улыбнуться. Помахать приветливо рукой. Изобразить приязнь всем телом.

— Где ты бродишь, несчастный?

Ноги! Ноги мокрые! Он точно это приметит!

— Господин, я помогал рыбачить Куиолатле. Безродам нечего есть, они взяли лодки, чтобы наловить немного рыбы. А рук рабочих им не хватает — вот и позвали меня. Еще до рассвета в заводи стояли…

Черный нетерпеливо махнул рукой.

— Иди на площадь. Собирают всех свободных, чтобы расчищать Носачевский бугор. Нечего там свалку оставлять.

Мацихатлу передернуло. Великого вождя Иттануаку уже называли не иначе, как Носачем, даже прямо в глаза. Даже сами излучинцы. Коротка же память людская.

Стоп! Скрыть эмоции. Улыбнуться.

— О, я бы с радостью, господин! Люблю работать на благо нашей державы! Но сейчас никак не могу — владыка вызывает к себе. Сказали: очень срочно.

Двадцатник сразу сдулся. Ну, еще бы! Раз сам владыка вызывает! Мацихатла вовремя задавил усмешку на лице. Еще раз приветливо помахал рукой и двинулся в сторону Аграбы. Вокруг бурлила жизнь: излучинцы восстанавливали порушенное хозяйство, обживали заново свои дома, в разной степени пострадавшие от нашествия пурепеча.

Тайный воин покачал головой.

«Невероятно! До сих пор не понимаю, как Недоносок справился с таким огромным воинством… Где этот чудила в себе силы нашел?»

Сухаря Рука был очень чудным. Мацихатла долго наблюдал за ним, вел длинные беседы, в которых потихоньку постигал душу владыки. И та была странна. Дух Недоноска явно слаб. В нем столько уязвимых мест — тыкай не хочу. Сухая Рука был глуп, не понимал многие очевидные вещи. Часто попадал впросак, оскорблял людей своими странными поступками. Даже не специально, а по незнанию. Он слишком много думал, когда надо действовать. Недоносок временами был просто жалок.

Но, с другой стороны, под всей этой глупостью спала какая-то странная сила. Например, владыка мог привечать людей. Нет, не богатыми подарками, ни демонстрацией мощи. Он находил какие-то иные способы. Словно мог ухватить суть человека. Ухватить и буквально тянуть её к себе. Самые разные люди почему-то тянулись к Недоноску. Хотели ему помогать. Умирать за него! Да что там: он детей Носача… тьфу ты, Иттануаки!.. на свою сторону переманил. Едва-едва удалось Кровавую Чашу из-под его власти умыкнуть.

Нда… Мацихатла был горд этим своим деянием. Когда Недоносок захватил Излучное, он находился здесь по другой надобности: мудрый имачата Ицкагани поручил незаметно присматривать за Иттануакой. Чтобы тот себе слишком большую волю не забрал. А тут внезапно — трах-бах! — нападение, какие-то черные и золотые… И Сухая Рука загребает всю власть себе. Поверить было невозможно! Словно старое колдовство из сказок вернулось в нашу жизнь. Мацихатла решил не возвращаться в Черное Урочище, а остаться и наблюдать. Стал тайным воином. Долгие месяцы он даже не мог ничего сообщить мудрому Ицкагани. Но затем пару раз тихо и незаметно вырывался из Излучного — и рассказывал своему хозяину о Недоноске, его деяниях.

Долгое время всё выглядело безобидно: Сухая Рука жил смирно, на власть над Великой не претендовал. Пока однажды Мацихатла не сложил всё воедино — и ужаснулся! Недоносок оказался не слабым и трусливым. Он оказался хитрым! Не собирая войск, не устраивая набегов — он уже завоевывал долину Великой! Открытие казалось таким невероятным, что тайный воин снова поверил в колдовство. И даже в то, что злобный демон Золотой Змей самолично помогает выродку. Хотелось бросить всё и бежать в Черное Урочище — предупредить Ицкагани. Но уходить самому нельзя — потом уже вернуться не получится, враги всё поймут. По счастью, глупый Шикальиеци, попавший под чары Недоноска, одумался и убежал с вестью. А потом пришли пурепеча, и Мацихатла успокоился. Он-то думал, что единственной его заботой осталось не попасть самому под топор кенгов…

А всё вон как повернулось.

«Ну, ничего! — зло прошипел тайный воин. — Сколько бы демонов не служили тебе, я тебя всё равно переиграю!»

После победы над пурепеча, пока в Излучном царил хаос, он тайно смог съездить в Черное Урочище, где предложил мудрому Ицкагани новый план. Имачата восхитился хитростью своего верного слуги и велел исполнять…

— Владыка! — Мацихатла увидел Недоноска издали и кинулся к нему, подгибая коленки. — Приветствую тебя, владыка! Удели мне толику твоего драгоценного внимания! Я имею к тебе важное сообщение.

Правитель, как обычно, носился среди работающих, размахивал единственной нормальной рукой, раздавал указания. В общем, изо всех сил делал вид, что без него никому не справиться. Никакого соответствия высокому титулу. Оглянулся на Мацихатлу, слегка скривился (о, тайный воин прекрасно читает его лицо!) и скупо бросил:

— Давай, излагай!

— Это тайное сообщение, владыка! Только для твоих ушей.

Недоносок нахмурился, о чем-то задумавшись. Вот постоянно о чем-то думает! Или демону своему молится?

— Ладно, пошли.

До Аграбы так и не добрались, Сухая Рука зашел под какой-то хлипкий навес, где временно разместился, сел на свой жуткий неудобный стул, а собеседнику указал на подушку. Мацихатла уселся, внимательно огляделся, чтобы никто вокруг не развесил уши, и негромко заговорил:

— Владыка, пользуясь твоей щедростью и получив лодку в дар, два дня подряд я рыбачил выше по течению Великой. На этом берегу совсем не было рыбы, и я переправился на дальний берег. И сегодня утром ко мне вышел человек… — многозначительная пауза. — Это оказался вождь рода Росы из Черного Урочища!

Недоносок оживился. Мацихатла знал, что не ошибется! Сухая Рука наверняка ищет способы захватить Урочище, да только сил у него для этого мало. Вот они с мудрым Ицкагани и придумали приманку, на которую глупая рыбешка Недоносок непременно клюнет.

— Вождь сказал мне, что в Урочище многие ропщут против власти Ицкагани. Шепотом называют его не иначе, как Ицкагани-предатель. Многие восхищаются твоей смелостью, владыка, и видят, что сами боги помогают тебе! Вождь сказал, что он желает служить тебе, а не предателю. Он уверяет, что есть и другие, которые готовы к нему присоединиться.

Недоносок проглотил наживку, не жуя! Глаза его засверкали, он даже заерзал на своем неудобном стуле.

— Так вези же его сюда! Мы обо всем договоримся!

— О нет! Он боится открыться. Боится показаться среди многих людей. Ицкагани злобен и мстителен: он прознает об измене и жестоко покарает вождя и его близких.

Недоносок сразу запасмурнел.

— Так чего же он хочет?

— Вождь умоляет о встрече. О тайной встрече наедине. Чтобы никто не узнал о сговоре. Он описал мне тайное место и просил привести тебя туда. Только тебя. Когда вы поклянется друг другу духами предков, вождь всецело перейдет на твою сторону и других вождей приведет.

— Меня одного? — проклятый трус выделил самое главное.

— Он очень боится, владыка. Я тоже уговаривал его прийти в Излучное, но тот ни в какую! Сказал, что если к тайному месту придет более двух человек — он сразу убежит.

Пауза.

— И мы никогда не сможем спасти Урочище от власти Ицкагани.

Трусость владыки может победить только его жадность.

— Даже пару человек нельзя взять?

Мацихатла со скорбным видом покачал головой.

— Вождь дал ясно понять, что сразу скроется в лесу. Он перестанет нам доверять.

Сухая Рука опять задумался. Сидел, нахмурившись, тёр подбородок.

— А когда надо идти?

— Вождь сказал, что будет ждать до заката.

Недоносок выглянул из-под навеса и посмотрел в небеса, с которых снова начало накрапывать.

— Ну, времени еще много… Хорошо! — хлопнул он ладонями по бедрам. — Мы поедем с тобой! Награда стоит риска! Мацихатла, иди на берег, готовь лодку. Ты меня оторвал от срочных дел, я их закончу — и присоединюсь к тебе. Надо дать задание Вапачиро, а то он непременно захочет поехать с нами.

Мацихатла глубоко поклонился, как бы принимая волю владыки, а на самом деле — чтобы скрыть улыбку торжества. Пожадничал! Купился! Теперь главное, чтобы никто не увязался вслед за ними. Хотя, если и окажется пара-тройка таких — люди Ицкагани справятся! Ловушка сработает в любом случае.

…Они сидели в лодке и изо всех сил гребли вверх по течению. Ну, как гребли? Мацихатла потел за двоих, а однорукий урод просто сидел сзади и отдыхал. До условного места оставалось совсем немного. Хотя, и до заката было всего ничего. Но тайный воин был спокоен: люди Ицкагани не уйдут. А в сумерках напасть будет только легче.

— А это не за нами плывут?

Что?! Мацихатла прервался на миг, оглянулся. Точно! Шагах в тридцати ниже по течению их старательно нагоняла маленькая лодочка. Неужели Недоносок обманул? Но зачем тогда он сам указал на лодку? Да и сидел в ней всего один человек. Неизвестный понял, что его заметили, и принялся размахивать веслом, что-то кричать, но ветер с севера сносил его слова.

— Не будем рисковать, владыка. Вдруг это враг? — и Мацихатла налёг на весла с удвоенной силой.

Легкая вертлявая лодочка явно нагоняла, но до берега уже подать рукой.

— Скорее, владыка! Вот та тропка, на которую мне указал вождь. Бежим! Уж втроем-то нам будет легче справиться против этого врага, чем вдвоем. Да и какой из меня воин!

Недоносок опять нахмурился и собрался было снова думать свои дурацкие мысли, но тайный воин не дал ему это сделать и силой потянул в горы. Сухая Рука словно разума лишился. Постоянно спотыкался, отставал. Специально, что ли?

Снизу что-то кричали. Визгливо и с надрывом. Преследователь не успокоился и оказался уже гораздо ближе.

— Погоди, — замер Недоносок. — Я, кажется, знаю этот голос.

— Бежим, господин! — уже не скрывая раздражения, прорычал Мацихатла. — Там, рядом с вождем мы поймаем и допросим этого врага. Ты всё у него узнаешь. Но бежим!

Сухая рука неуверенно двинулся вперед. Но сомнение наполняло каждое его движение. Рыба собралась сорваться с крючка!

— Погоди-ка, — тихо бросил он, но тайный воин уже не выдержал, вцепился в здоровую руку правителя и заголосил, что есть силы!

Тут же где-то далеко в кустах зашелестело, и десяток ног затопали вниз к тропе. Пять или семь бесконечных вдохов прошло в молчаливой борьбе! Мацихатла изо всех сил висел на Недоноске, не давая тому выхватить оружие. Но, наконец, из-за деревьев показались воины Черного Урочища с обнаженными маками, копьями, дротиками. Они быстро принялись окружать владыку, не скрывая злорадства. А позади них послышался радостный смех мудрого имачаты Ицкагани.

— Сухая Рука! — преследователь снизу, наконец, добрался до места стычки. — Это ловушка! Беги…

Два дротика моментально ушли в полет и пробили грудь Шикальиеци.

Кровавая Чаша! Глупый мальчишка! Всё-таки осталась над ним колдовская власть Недоноска! Предал имачату! И ведь едва всё не испортил, подлец! Поделом же ему! Дурная кровь у Носача оказалась. Дурная.

Всё произошло за считанные мгновения. Мацихатла вдруг почувствовал, что летит на камни. Владыка стряхнул его одним движением и кинулся к оседающему на тропу Носаченышу.

— Я хотел… Я хотел… — булькал кровью в горле мальчишка. — Я не хотел…

— Тише-тише, — баюкал его Сухая Рука.

Покачивал, словно ребенка баюкал, и только и говорил: тише, тише, тише. Совсем сошел с ума от страха.

Воины на какое-то время тоже опешили.

— Схватить его! — рыкнул Ицкагани, и его люди быстро скрутили владыку.

Бывшего владыку. Тот даже сопротивляться не стал.

— Сволочь! Будь ты проклят! Ты всё мне испортил, всю жизнь поломал, выкормыш Чужого!

Ицкагани смотрел на меня сверху, и счастье лучилось из его глаз. Имачата даже не пытался скрыть то наслаждение, что дарила ему моя истерика. А я старательно подкармливал его, кидался на глинистые стенки, вымазываясь в грязи, стекавшей в яму. Да, меня посадили в настоящую яму с решеткой из бревен в руку толщиной. Я-то надеялся, что в какой-нибудь комнатушке запрут, но Ицкагани решил покуражиться по полной. Вокруг ямы были глубоко вбиты колья, к которым привязывалась решетка. К тому же на нее навалили несколько валунов — чтобы уж наверняка. Хотя, всё это было лишним: я с одной рукой даже просто по стенке вскарабкаться не могу.

Темнело. Ицкагани явно не хотел уходить, наслаждаясь властью над своим врагом, но пора и честь знать.

— Приятных снов тебе, владыка! — елейно пропел он, карикатурно поклонился и скрылся в темноте.

Я смолк. В дальнейшей истерике смысла не было. Пока меня вели горными тропками во владения имачаты, я многое обдумал. И понял, что мне нужен постоянный контакт с моим пленителем. Гнить в тюрьме в одиночестве совершенно не хотелось. Ну, и пришло в голову обратиться к опыту старика Скиннера, который считал, что чинить психику человека не надо. Достаточно научиться ее программировать. Значит, попробуем скорректировать поведение Ицкагани с помощью положительного подкрепления. Конфеток под рукой у меня не было. Вообще ничего не было, «кроме оков». Чем же приманивать вождя? И начал я его ругать. Ругать от души, с болью, со слезами в голосе — чтобы чувствовал, подлец, свою власть надо мной. Это чувство послаще конфеток. Может, станет ко мне почаще заходить? Да как пить дать!

Когда меня запихнули в яму, я выдал вторую порцию подкрепления. Это не так просто, скажу вам! Надо подбирать ругательства, чтобы они подчеркивали его мудрость с коварством и мою глупость. И лучше не повторяться. Так что я довольно быстро выдохся и последние минут пять выплескивал боль уже без души. Может быть, Ицкагани и поэтому ушел.

Цирк окончен. Я нашел угол ямы, куда меньше всего попадал паскудный мелкий дождик и уселся прямо в грязь. Теперь можно и поплакать. Тем более, что есть по кому. Бедный «прынц». Бедный маленький Гамлет местного разлива. Мальчишка обладал слишком ранимой душой, чтобы выбраться живым из всей этой чехарды интриг и подлостей. Быть или не быть… Легко справиться с вопросом, у которого ответ достаточно очевиден. А когда сам толком не понимаешь, что добро, а что зло? Мстить ли убийце своего отца или трудиться на благо народа, но локоть к локтю с убийцей?

Бедный-бедный, Шикальиеци… Душу согревало то, что в итоге он выбрал мою сторону. Не стерпело подлости Ицкагани его страстное сердце. Но… я чувствовал долю своей вины в его смерти. В яме было так мокро, что я даже под присягой не скажу, текли ли у меня слезы по погибшему мальчишке, коченеющий труп которого остался в лесу, прямо на месте гибели. Но, если и плакал, то недолго. Трудно предаваться абстрактным горестям, когда такой дубак. Уже, конечно, практически лето (субтропическое лето!), но ночью, в горах, в мокрой яме да под дождем! Холодно, сыро… Сижу за решеткой в темнице сырой… Орел, мать его, молодой!

Короче, я так замерз, столько злобы накопилось, что утром Ицкагани получил невероятно искреннюю порцию «положительного подкрепления», едва только его морда показалась над решеткой. Он даже осадил назад от неожиданности. Но быстро оправился, улыбнулся — и пошел по своим делам.

Но! Ненадолго. Только я прикорнул (ночью совершенно не было возможности поспать, а новый день, хвала Червяку, оказался сухим, и даже солнышко, наконец, заглянуло в яму — я сразу нагреб глину на прогреваемый пятачок, свернулся клубочком и отрубился), так вот, только я прикорнул, как Ицкагани явился за новой порцией «сладкого». Недовольно посмотрел на дрыхнущее грязное тело, подобрал комок глины и ловко метнул мне в голову. Я подскочил испуганно, огляделся.

И промолчал. Все бихевиористы, равно как и дрессировщики, знают: при закреплении поведения «сладким» злоупотреблять нельзя. Иначе его ценность снизится. Поощрять положительным подкреплением надо точечно и только за то поведение, которое нужно манипулятору. А что мне нужно (окромя свободы, конечно)? Раз уж я в плену, хорошо бы разобраться, что творится в голове у Ицкагани. Только после этого нужно строить планы. Ну, а для этого надо вывести враждебного имачату на диалог.

Я встал, хлюпая по раскисшей глине, и скорбно посмотрел прямо в глаза своему пленителю.

— За что ты так со мной поступаешь?

— За что? — Ицкагани аж задохнулся от гнева. — Ты приперся на Великую, ты поломал мир, который строился десятилетиями! Строился заботливо, разумно. Ты стал камнем на моем пути! Камнем, который не дает мне…

Тут вождь оборвал сам себя, закусил губу и, резко развернувшись, ушел. А я присел, задумавшись. Странные речи. Нескромно так говорить о своих делах: «заботливо, разумно». Нет, четлане, да и все индейцы, конечно, любят прихвастнуть. Но, обычно, это касается боевых подвигов, большого количества детей. Или удачи, сиречь, поддержки духов. А тут… Еще меня смутило то, что «мир строился десятилетиями». Ицкагани, конечно, уже не мальчик, ему явно за тридцать, если не около сорока… Но десятилетия!

И тут меня осенило: отец! Имачата говорит так об отце. Его делами восхищается, о его мире говорит. Я вспомнил, свой первый визит в Черное Урочище, дом надменного вождя — и расписной череп папаши на почетном месте. Как там его… Охотник За Вторым Солнцем!

Значит, этот Охотник десятилетиями разумно и заботливо строил на Великой особый порядок, а теперь это приходится делать Ицкагани… Налицо комплекс. Архетип Великого Отца — жирно и капслоком. Уж не знаю, как там в детстве развивалось: может быть, Охотник вечно называл сынишку неумехой. Или, наоборот, гордо твердил, что Ицкагани продолжит дело папки и приумножит его — наращивая в мальчишке груз ответственности. Не знаю. Тут беседовать надо, а мой пленитель явно закрывается и уходит в себя. Так или иначе, но имачата преклоняется перед своим отцом. И изо всех сил хочет быть не хуже.

А тут я… Встал камнем на его пути.

Вечером Ицкагани снова пришел. Был он всё еще хмур, и я решил подсластить ему жизнь. Уже не столько ругался, сколько плакался. Как мне плохо, как я всего лишился. И уже умираю без сил от голода. Последнее было правдой, так как меня в плену ни разу не покормили, а пить приходилось грязную воду.

— Покорми меня, Ицкагани, — почти скулил я. — А я тебе расскажу историю…

Маисовую лепешку я проглотил, практически не жуя. Отдышался и заговорил:

— В одной деревне умирал богатый старик. Свой дом и свое поле он отдал одному сыну, а второму — оставил только пару сандалий и индюка. Младший сын расстроился от обиды на отца, взял нож и собрался было зарезать птицу и съесть… Но та заговорила по-человечески: «Не убивай меня, хозяин. А лучше отдай мне свои сандалии. И я сделаю тебя счастливым…»

Я не знаю, почему я решил рассказать имачате именно «Кота в сапогах». Возможно, потому что там герой тоже лишается отца. Я рассказывал о том, как хитрый индюк помчался во дворец солнцеликого каконци, как ловко объявлял чужие поля маиса и хлопка, залежи обсидиана собственностью своего господина… да-да, маркиза Карабаса! И видел странное: Ицкагани не восхищался ловкостью и находчивостью индюка. Он переживал за младшего сына, которого обделили при дележке наследства. И радовался, когда индюк что-то делал для своего господина.

Я уже дошел до момента, когда индюк в сандалиях подобрался к пещере колдуна-людоеда, как меня озарило.

«Да он же обижен на отца! Великий отец и ушел и оставил великую ношу ему — простому обычному Ицкагани. Непосильную ношу. Охотник За Двумя Солнцами, как и старик из сказки, обделил своего сына».

— Знаешь, Ицкагани, мой отец ушел слишком рано, — я резко оборвал повествование. — И я долгое время думал, что он ушел навсегда и оставил меня совсем одного. Но со временем я понял, что дух его витает рядом. Я не могу его увидеть или услышать. Но ощущаю его поддержку. Уверен, что твой отец также поддерживает тебя.

Мой пленитель задеревенел. Нет, он категорически не был готов к откровениям. Вот как прорабатывать его комплекс, если пациент идет в отказ?!

— Ты историю дальше расскажешь? — злобно бросил, наконец, Ицкагани.

— Нет, — буркнул я расстроенно. — Завтра расскажу!

И спешно добавил:

— Если лепешку принесешь!

Потом демонстративно отвернулся. Имачата тоже ушел, не прощаясь.

Нда, проблемы с отцом налицо. Полная неготовность говорить о нем из ниоткуда не возьмется. А с другой стороны — такой нарочитый публичный культ отца. Загадка, однако. Хотя, я не удивлюсь, если днем Ицкагани украшает череп папаши перьями, а по ночам — плюет ему в пустые глазницы. Эх, мне бы больше информации! Сейчас имачата видит во мне врага, потому что я мешаю ему идти по пути, который начал отец. А мне надо изменить эту оценку. Вот если бы я как-то смог примирить его с отцом — то стал бы соединяющим звеном. Не врагом, но другом и помощником.

…Утром третьего дня меня разбудила лепешка, шлепнувшаяся в аккурат на лицо. Всё тело задубело от холода. Но есть хотелось сильнее, чем спать.

— Про индюка? — спросил я имачату, дожевывая последний кусок.

Тот молча кивнул. И я поведал ему, что колдун-людоед оказался еще и оборотнем. Индюк просил того превратиться в разных зверей: от ягуара до червячка. Которого индюк и склевал. А все богатства колдуна достались младшему сыну. Который женился на дочке каконци и стал знатным человеком, которого любят боги.

— А, если бы отец оставил ему не индюка, а дом и поле, то младший так всю жизнь и прожил простым земледельцем, — добавил я многозначительно от себя.

Понял ли Ицкагани мой намек — фиг знает. Он по-прежнему не проронил ни звука. А потом вдруг спросил:

— А как ты ощущаешь присутствие духа отца?

— Ну, — я слегка растерялся, ибо не проработал эту ложь с должной тщательностью. — Это… Это лучше всего заметно, когда остаешься один. Сначала вокруг пустота, а потом — словно невесомое одеяло тебя обнимает. Я бы ни за что не выжил в Крыле без помощи отца. Мне кажется, что он приводит ко мне хороших людей. И еще предупреждает об опасных.

— Ну, обо мне-то он тебя не предупредил, — хмыкнул Ицкагани.

— Кто знает, — пожал я плечами. — Может быть, ты как раз неопасный.

— Ха! — рассмеялся мой пленитель холодным тоном.

И ушел. На этот раз он не возвращался до самого вечера. Только на закате над ямой появилась рука с лепешкой — большой, пышной, не то, что прежние.

— Есть еще сказка?

— За лепешку-то? Найдется! — я на самом деле подготовился за день и приступил к рассказу, едва только плата шлепнулась в протянутые руки.

— В горах, у небольшого прозрачного озера жил рыбак. Он выточил красивые крючки из раковин, которые когда-то принес в горы с берега моря. И этими крючками он каждый день вылавливал из озера большую жирную рыбу. Которой и кормил своего сына. Так прожили они много лет: сытно и счастливо. Только Чужой не дремлет. Метнул он свои ядовитые дротики в отца — и свалила того страшная болезнь. От которой рыбак и помер. Сын долго горевал. А потом взял отцовские крючки и пошел на озеро. День кидал их в озеро, второй кидал — не ловится рыба. Не знал мальчик, как ловить рыбу, не научил его отец своим секретам. Он уже принялся есть корешки, семена, даже траву жевать начал. А рядом в озере плескалась рыба — больше и жирнее прежнего!

— И вот однажды, — продолжил я. — С низин в горы пришел незнакомец. Увидел он озеро, обрадовался и полез в сумку. У него тоже были крючки на крепкой веревке. Закинул незнакомец их в воду — и поймал рыбу. Такую большую, такую жирную, какой мальчик никогда раньше не видел! Пошел тогда мальчик к незнакомцу…

— Дурацкая сказка! — рявкнул он и развернулся прочь.

— Знаешь что? — крикнул я в сердцах ему в спину. — Да, может быть, с твоей точки зрения, я и камень на пути. Только вот ты так сильно увлекся борьбой с камнем, что сам не видишь, что весь путь перекопал! И сам идешь совсем в другую сторону!!!

Последнее я уже орал в исступлении, надеясь, что мои слова достигнут ушей хозяина Черного Урочища. А потом вгрызся зубами в лепешку.

Кажется, это фиаско. Последний мой крик был жестом отчаяния. Удар в лоб, грубый, безыскусный. Мало кто слушает прямые утверждения, да еще и поданные в такой форме. Я вздохнул и уселся в грязь. За три дня окончательно плюнул на гигиену — оказывается, к такому привыкаешь довольно быстро. Особенно, когда нет выбора.

Кажется, в эту ночь я все-таки заснул. Понял это, потому что внезапно проснулся. Проснулся… даже не знаю от чего. Небо над головой было черно-звездным, округа решительно спала и не шумела. Даже ветер стих. И в этой застывшей тишине — шорох. Предельно тихий — такой как раз и будит ночью. Иной раз и крики можно проигнорировать, а тихий шепот вдруг заставляет подскочить! Что такое тихий таящийся шорох кромешной ночью? Да чистый ужас! Я вжался в стену, сердце мое бешено колотилось — дикое австралопитековое сердце, бессознательно боящееся тихого шороха в ночи.

— Большой Человек, — тихо шепнула ночная чернота. — Ты тут?

Я едва не закричал! От облегчения, от радости — похолодевшее тело окатила волна жара.

— Тут! — свистящим шепотом заорал я, еле удерживаясь от настоящего крика. — Я тут, Сын Обезьяны!

В одной из ячеек решетки появилась голова. Совершенно черная, только белки глаз слегка мерцали, как две дополнительные звезды в моем клетчатом небе. Это, конечно, был Сын Обезьяны, чертов экониндзя, способный пролезть где угодно и чурающийся мясной еды! Только он называл меня так — Большой Человек, избегая официального титула.

— Я знал! Я верил, что ты сможешь до меня добраться! — слезы счастья текли по моим грязным щекам, и я даже не пытался это скрыть.

Как же это приятно: знать, что о тебе не забыли, тебя не бросили!

— Тише, прошу! — шикнул на меня безрод. — Извини, что поздно: луна только что зашла за гору, было слишком светло.

— Что там, в Излучном?

— Смятение, — коротко ответил Сын Обезьяны. — Все перепуганы, вожди и твои помощники беспрерывно совещаются. Но ничего не могут решить. А Черный Хвост носится по селению с копьем и грозится всех убить.

— Прям всех? — я не смог сдержать улыбку.

— До единого, — серьезно кивнул мой лазутчик. — Большой Человек, я принес веревку. Обмотай конец вокруг себя — я попробую тебя вытащить.

— А как же решетка?

— Сейчас я перережу веревки…

— Погоди!.. — я слишком громко вскрикнул, позабыв о приказании соблюдать тишину.

Сердце мое судорожно заколотилось. Сбежать из треклятой ямы хотелось. Очень хотелось! Тем более, Черный Хвост бегает с копьем… Но события последних трех дней подкинули мне много пищи для размышлений. Разве обязательно рубить гордиев узел? Я явно нащупал какие-то ниточки. Еще не знаю, как их тянуть, но… Но я очень хотел попробовать! Ведь, если получится… Если получится избежать войны…

— Сын Обезьяны! — позвал я притихшего «ниндзю». — Ты должен оставить меня здесь. Я так решил. Но у меня есть к тебе важная просьба. Ты не обязан ее выполнять, но, если сможешь — это спасет много жизней.

— Какая просьба?

— В главном зале, в доме Ицкагани на постаменте стоит череп. Укради его для меня!

Тишина звенела! Сын Обезьяны явно завис и молчал так минуты две. И наконец, заговорил:

— Ты потом расскажешь мне, в чем твоя хитрость?

— Конечно! — обрадовался я необычной (как всегда!) цене за услугу от безрода.

— Тогда я попробую. Ночью в дом имачаты мне не зайти. Но я наблюдал — утром на подворье Ицкагани приходит много людей с южной части Урочища. Они несут продукты, воду, разные подношения. Попробую смешаться с ними.

И Сын Обезьяны исчез, не прощаясь. Я же забрался в самый сухой угол и до утра не смыкал глаз, нервно грызя ногти левой руки. Есть! Наверняка есть способ убедить Ицкагани, что я не камень на его пути. Что я не враг его отцу.

Утром Ицкагани, кстати, снова пришел. Но, видимо, уже не по-своему желанию, а по привычке, которая успела выработаться за три дня.

— Хочешь узнать, чем закончилась вторая сказка? — спросил я.

— Нет, — отмахнулся имачата.

— А я всё равно расскажу. Даже без лепешки. Сын рыбака смотрел на незнакомца, который рыбачил в горном озере — и сердце его наполнялось кровью гнева. Он шептал, что другой мужчина не имеет права делать то же самое, что и его отец. Но на самом деле, ему было просто жалко рыбы, хотя, мальчик себе в этом и не признавался. Он взял большой камень, подкрался к незнакомцу и ударил того по голове. Мужчина упал в воду, захлебнулся и утонул. Мальчик радовался. Мальчик говорил, что защитил честь отца. А потом умер от голода. А мог бы научиться у незнакомца ловить рыбу крючками.

Тишина.

— Вот, — добавил я, давая понять, что история закончилась.

— Какая дурацкая сказка, — процедил холодным тоном Ицкагани. — Она не стоит даже маленького куска лепешки.

И ушел. От меня все уходят, не прощаясь. Я видел, что все мои намеки доходят до моего пленителя. Он всё понимает. Но слышит ли он меня? Или наоборот, ожесточается сердцем против слов, которые ломают ему привычную картину мира. Конечно, проще, когда есть воплощенный объект, стоящий на пути единения с отцом! Особенно, когда объект сидит в грязной яме, воняет, плачет, и на него можно от всей души харкнуть, когда прижмет. А вот принять, что дело не во мне, а в голове Ицкагани — не хочется. Неприятная, непривлекательная истина.

Рассуждая на темы принятия и непринятия, я потихоньку сомлел под выползшим на небо солнышком, и, похоже, пропустил важный момент. Проснулся, когда «пчелиный улей» имачатова дворца уже вовсю гудел. Кто-то кричал, кто-то плакал, кого-то чем-то били. А вокруг все бегали, носились…

«Неужели это Сын Обезьяны? — задохнулся я от волнения. — Неужели он смог?! Или…Или, наоборот, не смог».

От последней мысли стало страшно. Я старательно прислушивался к голосам, надеясь не услышать знакомых интонаций моего лазутчика… И не услышал. Но это меня мало успокоило.

Суета не утихала. Кажется, вся дворня коварного имачаты искала череп! Ко мне, кстати, с проверками не лезли. Только бегали мимо, лишая покоя. За несколько часов я настолько привык к суматохе, что уже перестал ее замечать. Вот и очередные шаги мимо тюремной ямы проигнорировал. Вздрогнул только тогда, когда меж прутьев решетки протиснулся кусок грубой холстины и с глухим стуком покатился по стенке вниз. Я осторожно подошел к комку, откинул край — и на меня вылупились пустые черные глазницы.

Череп! Тот самый, с расписными солнцами на макушке и чернеными зубами.

— Привет, Охотник, — ошеломленно выдал я.

Тут же спохватился, туго смотал холстину, запихал черепушку в какое-то углубление в стене и залепил комьями глины. А потом трясся от каждых новых звуков шагов — а ну как спустятся и искать начнут! Нет, такого мне не надо.

Однако, до самого глубокого вечера никто ко мне в гости не пожаловал. Равно как и ночью — не знаю даже, как там дела у Сына Обезьяны сложились. Сумел ли сбежать?

За весь следующий день обо мне вспомнили только единожды: какой-то слуга молча кинул вниз черствую лепешку и горсть полуобглоданных костей (кажется, утиных). Даже сказку не попросил рассказать. Я маялся от безделья, мучился от голода и догрызал последние ногти, потому что Ицкагани напрочь пропал и на новые сеансы по психоанализу не являлся. А времечко уходило.

На следующий день снова зарядил дождь. Из-за него толком выспаться не удавалось даже днем. Сначала я стоял под струями дождя, чтобы хоть как-то отмыть налипшую грязь, а потом, уставший, завалился в наименее сыром углу, чтобы снова в этой грязи измазаться. Но еще до обеда что-то изменилось: притихшее было подворье имачаты просто взорвалось новым бурлением! Снова бегали люди, снова что-то болтали, спрашивали, кричали. Градус тревоги был явно выше, чем в день пропажи черепа.

Я вскочил взволнованный, потянулся к решетке, надеясь хоть что-то разобрать в голосах. Но объяснения пришли ко мне сами. Сразу несколько человек, которых я толком не мог рассмотреть, окружили мою яму. Что-то заскрипело, затрещало — решетка приподнялась и была откинута в сторону. К краю ямы подошел сам Ицкагани, закутанный в насквозь промокший плащ.

— Слушай меня, Сухая Рука: сейчас тебя вытащат из ямы, отведут к берегу Великой. И ты скажешь своему Черному Хвосту, чтобы тот убирался домой! Если он и его люди не послушаются, то клянусь, я тут же накормлю твоею кровью всех двенадцать духов Черного Урочища! Ясно?

— Не очень, — искренне признался я. — А что здесь делает Черный Хвост?

— Твой бешеный койот привел сюда всё ваше поганое войско! Он угрожает мне! Мне! Требует вернуть своего калечного владыку и грозит нам всяческими карами! Останови его! Или, клянусь, ты не оживешь до следующего рассвета!

Вот оно! Вот нужный момент!

— Успокойся, имачата, — с грустной улыбкой остановил я его крики. — Тебе не о чем беспокоиться. У моего верного Черного Хвоста слишком мало воинов. Уж я-то знаю, сколько людей осталось в Излучном. Ты можешь собрать мужчин всех родов Черного Урочища — и победить… «бешеного койота». Тебе нечего бояться.

Ицкагани менялся в лице. Он недоверчиво слушал меня, а по лицу его метались самые разные эмоции — страх, злорадство, стыд, недоумение — и ни одна из них не могла утвердиться надолго.

— Тебе нечего бояться, — повторил я. — Власть твоя не будет порушена. Просто погибнут еще несколько десятков или сотен четлан. Просто наш народ станет еще слабее. И пурепеча (или какому-нибудь другому племени) станет еще легче подчинить нас.

Ицкагани молчал, глядя на меня свысока.

— Ты всё еще считаешь меня глупым мальчишкой с камнем в руках? — холодно спросил он.

— Я не знаю, Ицкагани, — вздохнул я. — Мы слишком мало общались. А вот твой отец утверждает, что ты совсем не такой…

— Что?! — мой пленитель вмиг утратил самообладание и в ярости закричал. — Мой отец?!

— Да, — еще тише ответил я. — Охотник За Вторым Солнцем считает, что ты всегда был замечательным имачатой.

Говоря это, я отошел в тень ямы, а затем вышел оттуда, держа череп в левой руке. Протянул его вверх и хотел было продолжить… Но тяжелый мокрый плащ с оглушительным хлопком взвился вверх крыльями гигантской птицы! Не успел он упасть наземь, как Ицкагани сиганул в яму на полтора человеческих роста. Поскользнулся на полужидкой от дождя глине, но выровнялся и стремительно выхватил череп из моей руки.

— Он явился ко мне сегодня ночью, — выдал я заготовленную легенду. — И говорил только о тебе. Рассказал, что всегда гордился тобой. И в детстве. И потом, наблюдая за тобой из-за грани.

Ицкагани слушал меня, но смотрел только на череп. На глазах его набухли слезы. Не знаю, первым ли я придумал использовать веру в чудо для терапии и проработки психологических травм, но сейчас налицо был сеанс излечения от чувства вины перед отцом и прощения отца. Одновременно. Конечно, было бы здорово рассказать какую-нибудь реальную историю из детства Ицкагани, но я так и не смог ничего толком выпытать. Хотя, и так сойдет. Мой «пациент» сейчас слышал от меня то, что всю жизнь хотел услышать. Хотел, но не позволял себе в это поверить.

Но разве с чудом можно спорить.

— Охотник За Вторым Солнцем говорил мне, что был самым счастливым из отцов, ведь ни у кого не было лучшего сына, чем у него. А еще, — я изменил голос, чтобы выделить самую главную фразу, которая должна запасть в голову Ицкагани. — Еще твой отец просил меня, чтобы Я вернул его ТЕБЕ. Дабы вы всегда были вместе и никогда не разлучались.

Имачата, наконец, перевел глаза на меня. Я смотрел в них и видел главное: я больше не камень, стоящий на пути. Владыка Сухая Рука — человек, который вернул ему отца. Нового, любящего отца! И Ицкагани сам не осознавал, что я вернул ему отца сразу в двух смыслах.

— Что же нам теперь делать? — растеряно спросил правитель Черного Урочища, осознав, насколько глубокую яму он вырыл, пытаясь «избавиться от камня».

— Мы придумаем что-нибудь. Вместе.