Она появилась в нашей компании случайно. Мы, двадцатилетние парни, сидели в городском парке, и пили водку. Был теплый майский день. Вся страна отмечала пятьдесят лет Победы. Кругом были ветераны той, большой войны.

Она шла по парку одна, такая стройная и миниатюрная девочка. Кто-то из нас её окликнул, и она подошла, совсем без страха.

— С праздником! — сказала она.

Никто не ожидал от нее такой реакции, и все вдруг стушевались. Увидев такую реакцию, она усмехнулась, слегка улыбнувшись краешком рта. Лишь Гриша, «русифицированный» кореец, душа нашей компании, резко встал и жеманно склонился перед ней в глубоком поклоне:

— Григорий. После полуночи можно просто — Гриша.

И поцеловал её в ручку.

Мы ахнули. Гриша, конечно, был тот еще ловелас, но здесь он превзошел самого себя.

— Лена, — сказала куколка и улыбнулась.

— Вы составите нам компанию? — спросил Гриша.

— Отчего же не составить? Составлю, — она хитро прищурилась, — только я не пью водку.

— Сей момент!

Гриша быстро посмотрел на меня, будто только я из всей компании мог представлять для нее опасность, как мужчина, и, пригрозив мне кулаком, со всех ног бросился к ближайшему гастроному.

Я повел рукой, жестом указав ей на освободившееся место, и она, пригладив сзади плащ, села рядом со мной.

— Отмечаете? — спросила она.

— Положено, — кивнул я. — У меня дед воевал, да вот и я сам не так давно был в горячей точке…

Она окинула меня изучающим взглядом.

— Мой парень сейчас служит в Чечне, в спецназе, — гордо сказала она. — Должен скоро вернуться.

Я сразу возбудился при слове «спецназ».

— В какой части?

Служивые мальчишки любят перед своими подругами красиво называть части, в которых они служат, наверное, желая, таким образом, сильно вырасти в глазах своих возлюбленных. И слово «спецназ» сразу дает кучу очков вперед. Некоторые доходили до того, что добавляли его к таким наименованиям, от которых получалось нечто жутко-страшное и непонятное, как например «трубопроводный батальон специального назначения». Было и такое. Но тут оказался иной случай.

Она назвала хорошо знакомые мне пять цифр условного наименование бригады спецназа нашего военного округа. Когда я служил, в бригаде приходилось бывать часто, знал там многих. И поэтому понимающе кивнул.

— Пишет? — спросил я.

— Пишет, — кивнула она. — Как на вертолетах по горам летают.

— А где стоят?

— Червлёная Узловая, — сказала Лена. — Живут в железнодорожных вагонах.

Пашка, мой друг детства, который полгода назад демобилизовался из погранвойск, из Таджикистана, мял в руке граненый стакан:

— Когда он приезжает?

Лена посмотрела на него.

Паша демонстративно облизнулся, показывая своё отношение к этой милой девочке, случайно оказавшейся в компании откровенных монстров.

— Скоро, — повторила она. — А что? — в ее глазах я прочитал мелькнувший на миг страх.

— Да так, просто интересуюсь.

Паша совершенно неприкрыто осматривал её, как вещь, которая вскоре будет принадлежать ему. Она это почувствовала, и непроизвольно отпрянула.

— Не боись, — улыбнулся Пашка. — Солдат ребенка не обидит.

И я вдруг посмотрел на нее несколько в ином ракурсе, и подумал, что она, такая стройная и красивая, почему-то не вызывает у меня естественного желания. Её заостренное личико с огромными неотразимыми голубыми глазами, её изящная, манящая фигурка, её маленькие ладошки с крохотным серебряным перстнем на среднем пальце правой руки (что бы это значило — подумал я), её кудряшки, в которые так хотелось запустить свою руку… это не могло не манить, не могло оставить равнодушным никакого из противоположного пола. Но… почему нет?

И вдруг понял: всем своим существом, всем сознанием я захотел уберечь эту девочку для того парня, неведомого мне, но который, как и я когда-то, несет сейчас нелегкую спецназовскую службу, и тем более, несет её в горящей Чечне.

Паша потянул к ней свою руку — только что державшую граненый стакан — к ней, к этому милому созданию…

— Руки! — вырвалось у меня.

Пашка с удивлением посмотрел на меня.

— А я занимаюсь танцами, — сказала Лена, явно уловив повисшее между нами напряжение.

— Честно? — я улыбнулся.

Улыбнулся и Пашка.

— Правда. Вы что, не видели, как утром возле Дворца Культуры танцевали творческие коллективы? Я там тоже была…

Утром мы с Пашей ходили на коленопреклонение, которое традиционно проводилось возле городского обелиска памяти погибших в той, большой, войне. Нам было кого вспоминать и из новых войн, которые во всю уже полыхали на окраинах некогда могущественного государства. Сняв головные уборы, мы с Пашкой стояли в одном ряду с ветеранами, а они негодующе косились на наши медали и красно-желтые нашивки. Хотя, многие из этих ветеранов встречали ту войну в точно таком же возрасте, как и мы — эти.

И мы не видели, кто и как танцевал у дворца…

— А мы на площади были, — сказал Пашка.

Я только кивнул в подтверждение его слов.

В компании с нами было еще два-три человека, но они в общении с Леной участия не принимали, хотя, теоретически, могли видеть, как она танцует.

— Портвейн! — из кустов возник жизнерадостный Гриша.

В его руках была бутылка «три топора» ноль-семь. Он тут же открыл её, и обернулся в поисках чистого стакана. В 1995 году мы еще не знали разовых пластиковых стаканчиков, и потому на подобные мероприятия таскали с собой стаканы граненые, стеклянные. Я подал ему бутылку минералки, и Гриша быстро сполоснул первый попавшийся стакан.

Лена взяла портвейн и окинула нас взглядом, мол, в одиночку пить, или как? Водка в наших стаканах уравняла ситуацию. Мы чокнулись и выпили.

Дня три спустя, вместе с Пашей я шел куда-то по городу, и вдруг мы встретили Лену. Она была с подругой, и как-то так получилось, что мы оказались у нее дома.

— Мой Лёшка скоро приезжает, — радостно сообщила она. — Он даже фото прислал. Вот.

И она вытащила из почтового конверта небольшую цветную фотографию, на которой были изображены с десяток бойцов в голубых беретах и новенькой камуфляжной форме. Среди них был и лейтенант, как много позже я узнал, за операцию по присоединению Крыма, получивший по закрытому Указу президента звание Героя России. Но тогда это был ничем ни примечательный группник.

Мы посидели, попили чаю, поговорили ни о чем. А когда на лифте спускались вниз, Паша заявил:

— И все-таки я её подержу за кудряшки. Похоже, она и сама этого хочет…

Спорить мне не хотелось.

Может, через неделю, я снова встретил её на улице. Она была не одна. Рядом с ней, нежно держа её под ручку, гордо шагал какой-то парень, чуть ниже меня ростом, весь в веснушках, с короткой военной прической и узнаваемым блеском прошедшей войны в нахмуренном взгляде.

Помню, когда я пришел с армии, мама мне несколько раз говорила, что когда я смотрю ей в глаза, ей становится страшно. Отпечаток пережитого навечно застывает в глазах, которые видели то, что нормальному человеку видеть не надо… и потом эти глаза как будто отдают все те кошмары, которые им довелось лицезреть.

Мы встретились взглядом.

Лена там что-то радостно щебетала, но я как будто её не слышал — я молча смотрел в глаза этому парню. А он смотрел в мои глаза. И так мы стояли несколько секунд, изучая друг друга, сравнивая глаза с теми, которые приходилось видеть каждое утро в зеркале ванной комнаты. И, наверное, мы узнали самих себя. Ведь наши глаза несли совершенно одинаковый отпечаток ужаса, горя и неотвратимой жестокости, которые не так давно довелось пережить, переварить в себе, размазать по всем уголкам своего сознания.

— Алексей, — он первым протянул руку.

— Тёзка, значит, — я пожал его ладонь.

Мы стояли и жали друг другу руки — до боли. И улыбались.

— Узнаю спецназ, — сказал я.

Лены для нас как будто не существовало. Она как будто растаяла, растворилась в суете жаркого майского дня, оставив нас друг с другом наедине.

Спустя минуту я уже знал — это друг на всю жизнь. И он это тоже понял.

Мы сидели все в том же парке, где я впервые увидел Лену. На той же самой скамейке. Мы говорили о войне, о Гудермесе, о спецназе. А она встревала с рассказами о своих танцах, о том, что у нее скоро выпускной (а я и не знал, что она заканчивает школу).

Лёха рассказывал, как он разгребал завалы здания, которое похоронило целый отряд спецназа. А я — как мы искали зенитные орудия в горах. Лена говорила о том, что у нее выходит четверка по алгебре. Он говорил о том, как в его день рождения погиб на мине Стёпа Тучков, ушедший в горы вместо него — ведь день рождения, как-никак. Я рассказывал, как меня, контуженного, таскали по этапам медицинской эвакуации. Лена не умолкала о том, какие нынче туфли в моде, а какие нет. Он объяснял, как считал упреждение при стрельбе из ВСС по бегущей цели на триста метров. Я ведал о том, как из СВД высадил магазин по движущейся машине с четырьмя боевиками, незадолго до этого убившими с десяток мирных людей в рейсовом автобусе. Лена жаловалась на то, что ей практически нечего надеть на выпускной бал.

А еще мы с Лёхой пили водку, постепенно превращаясь в Бахуса и Диониса, сбрасывая моральные тормоза, теряя координацию и рассудок.

— Я подписал контракт, — сказал Лёха. — Когда мы прилетели в Чечню, комбат посоветовал всем так сделать. Чтобы денег заработать. И я должен скоро вернуться в часть.

Лену мы отвели домой — дабы не бесить ее родителей. А сами пошли ко мне — допивать водку. Моя мама вздохнула, увидев меня в пьяном виде (через двадцать лет я приду так же, пьяный, и она вспомнит парня (который придет со мной), которого в 1989 году увидела на сцене городского кинотеатра, когда после демонстрации фильма «Груз 300» на сцену пригласили воинов-афганцев)…

— Мама, познакомься, это Алексей, — сказал я. — Он две недели назад вернулся из Чечни.

Мама, нарезая нам салат, спросила:

— Страшно там было?

— Страшно, — кивнул Лёха.

— Мой-то ничего о своей службе не рассказывает, — посетовала она.

— Я своим родителям тоже ничего не расскажу, — сказал Алексей.

А потом, допив водку, мы пошли на улицу — нет, на приключения нас не тянуло, нам нужно было пиво. И мы его нашли в ночном киоске: это было жуткое пиво того времени — «Балтика-9», которое выключало любого любителя алкоголя весьма быстро. Мы купили четыре бутылки и пошли к Лёхе. Было два часа ночи.

— Мама, познакомься, это Алексей, — сказал Лёха. — Он год назад вернулся с Кавказа.

Лёхина мама, кутаясь в домашний халат, тяжело вздохнула.

— Ну что ж, проходите.

Нарезая сыр и колбасу, она спросила меня:

— Страшно на войне?

— Страшно, — кивнул я.

— Мой-то ничего о своей службе не рассказывает…

Мамы… они такие одинаковые у всех нас. И ждали всех нас одинаково. Они не спали ночами, в бессильной злобе заливая подушку слезами — не имея возможности что-либо изменить. Каждый раз вздрагивая, когда кто-то звонит в дверь — а вдруг телеграмма. Та, которую лучше не получать…

Помню, когда я вернулся из армии, дома была только сестра. Родители были еще на работе. Какое же жуткое это было время. Мама и папа всегда приходили с работы вместе. Тогда отец был депутатом горсовета, возглавлял одну из служб в городском узле связи, а мама была там же начальником технического отдела — всю жизнь они проработали бок-о-бок. И всегда приходили домой вместе. Я сидел за столом и пил чай. В замке провернулся ключ. Пальцы, державшие кружку, побелели. Я перестал дышать. Первой зашла мама. Она увидели меня, и на мгновение остолбенела. Я ведь никого не предупредил, что приеду. В руках у нее были сумки. И обе сумки полетели на пол, со звоном разбитой банки с подсолнечным маслом. Не в силах что-то сказать, она тихо опустилась на стул.

— Что случилось? — пробасил тогда голос отца.

Он зашел, но сразу меня не увидел. Он взял маму за руку, наверное, пытаясь понять, отчего она бросила сумку с банкой масла.

— Лёшка приехал, — выдохнула она, и тут же разревелась.

Такой реакции я не ожидал. Мы обнялись, все втроём, и тут я почувствовал, как у меня потекли слезы…

И вот, год спустя, я сидел у новоявленного друга, и слушал точно такую же историю возвращения с войны.

— Вот, — Лёха притащил из комнаты видеоплеер. — Сейчас подключим, и будем кино смотреть…

Помните, были когда-то видеомагнитофоны? А еще были видеоплейеры, которые так же показывали фильмы, но обладали они меньшим количеством функций. Да и размерами они были куда как меньше видеомагнитофонов. Чуть шире видеокассеты. Как раз по ширине рюкзака десантного РД-54.

Лёха так и сказал:

— Это мы на окраине Гудермеса задачу выполняли… захожу в дом, смотрю — видеоплейер лежит. Ничейный. Я трупы разгрёб. Как раз в РД вместился…

До утра мы смотрели американские комедии. И пили «девятку».

Вскоре Лёха вернулся в свою часть — дослуживать контракт, а вокруг Лены неотступно стали околачиваться Гриша и Паша. Конкуренты на право обладания красавицей проявляли всевозможные чудеса ухаживания, но Лена оставалась недоступной — я с ней периодически общался, и знал, что служащего спецназовца ждёт вполне защищенная девушка.

Даже, помню, уже осенью, мы втроем, я, Гриша и Лена, забрались на крышу девятиэтажки. Сидели на крыше, и любовались красотами нашего маленького городка. И вдруг Гриша встал:

— Лена! Ради тебя я готов совершить любой подвиг!

— Спрыгни вниз, — улыбнулась она.

Он подошел к парапету, и перегнулся через него так, что даже мне вдруг стало за него страшно.

— Эй, перестань, ты мне еще как друг нужен, — крикнул я.

— Зачем мне жизнь, — спросил Гриша. — Без такой красавицы…

Лена подскочила к нему, схватила, и потянула от пропасти. Гриша поддался, но резко развернувшись, вдруг подхватил девушку на руки, и еще через пару секунд уже стоял на парапете. Под ним было 27 метров неосязаемого воздуха, с твердых асфальтом в конце пути.

— Мама! — крикнула перепуганная Лена.

Крикнула, и застыла, боясь нарушить хлипкое равновесие, которое отделяло две человеческие жизни от вечности.

— Ради тебя я готов спрыгнуть, — сообщил ей Гриша.

Я тоже застыл, мысленно уже попрощавшись с обоими. Даже успел подумать, что мне придется говорить Лёхе, когда он приедет на похороны своей подруги.

— Мамочка… — осторожно всхлипнула Лена.

— Прыгать? — уточнил Гриша.

— Не-е-ет… — проныла она.

Гриша сделал шаг назад, и опустил девушку ногами на крышу.

— Дурак!

Звонкая пощечина стала Грише наградой за такой поступок.

— Надеюсь, — Гриша посмотрел ей в глаза: — Что ты всё поняла.

— Что ты — дурак, — в запале крикнула она. — Это я сейчас точно поняла.

— А мне хочется, чтобы ты поняла другое! — жестко произнес Гриша.

— Что еще?

— Что нельзя так играть чувствами людей!

Она подошла ко мне, и, ища поддержки, кивнув в его сторону головой, спросила:

— Чего он хочет?

— Тебя, — я рассмеялся. — Но не может, ведь ты ждешь из армии парня, которого любишь.

Лена вспыхнула:

— Идите вы все… знаете куда?

— Догадаемся, — ответил Гриша.

Как-то поздно вечером дома зазвонил телефон. Отец взял трубку, и спустя какое-то время позвал меня к телефону. На том конце провода, за завесой шипящих и щелкающих помех, я узнал голос Лёхи:

— Здорово, брат, — крикнул он сквозь треск эфира.

— Здорово!

— Слышь, брат, сходи к Ленке, узнай, что там у неё! А то, как не позвоню, так её мать говорит, что Лены нет дома. Даже тогда, когда специально прошу быть, чтобы поговорить! Прямо не знаю, что там…

В этот момент связь оборвалась. На следующий день, выскочив с работы на полчаса, я заглянул к ней. Позвонил. Она открыла дверь.

В её глазах явно читался испуг. Она куталась в халат, и стояла босая, дыша так, как будто пробежала стометровку за пять секунд. В коридоре я узнал Пашкины пакистанские горные ботинки. Ни у кого другого таких ботинок в городе не было. И быть не могло.

— Привет, — растерянно сказала она.

— Привет, — растерянно сказал я.

От нее буквально пахло сексом.

— Лёха просил… — начал было я, но вдруг понял, что никакого значения это уже не имеет.

Она протянула руку, чтобы включить свет, и неподпоясанный халат на миг оголил её грудь. Она резко прижала руку к груди.

— Я пойду, — сказал я.

Развернулся и ушел.

Внизу я сел на лавочке, и некоторое время тупо смотрел в асфальт. Я даже стал различать на нём не только трещины, но и муравьиные дорожки, по которым сновали эти неутомимые труженики. Нет, это не меня предали. В то время я еще не познал, что такое предательство. Но за друга мне было неприятно и обидно. Он в неё искренне верил. С её лицом перед своими глазами, с её фотокарточкой в нагрудном кармане, он поднимался в атаку, ходил в разведку, летал на досмотры и рисковал своей жизнью, защищай покой огромной страны. Он знал — это она в его сердце спасает его от смерти, спасает его от сумасшествия от увиденного и пережитого. А она… а она просто посылала ему письма…

Сколько я до этого, особенно находясь в армии, слышал подобных историй о подругах, которые не дождались своих парней… но вот столкнулся с этим так близко впервые. Ведь раньше это были какие-то эфемерные девицы, которые, наверное, на своих лицах сразу носили печать шалавости, и парни просто не рассмотрели эту печать сразу… а оказалось, что они совсем не такие… а именно — красивые, стройные, неотразимые…

Что-то перевернулось в глубине моей души.

Из подъезда вышел Паша. Сел рядом. Закурил.

— Да ладно, — сказал он. — Она сама этого хотела. Лёха не узнает. Если ты не скажешь. А ты ведь не скажешь, ты ведь не хочешь, чтобы твой друг переживал. Ты ведь не хочешь, чтобы их дружба треснула и разлетелась в разные стороны.

— Не скажу, — кивнул я. — Но ты, Паша, козёл.

— А что я? Она сама затащила меня в постель. Ты же знаешь: сучка не захочет — кобель не вскочет.

— Иди ты нахер, Паша, — сказал я.

— Иди ты сам нахер.

Он встал и ушёл.

Я оставался сидеть, не в силах подняться. Из подъезда вышла Лена. Всё в том же халате.

— Зайди, — сказала она. — Поговорить надо.

— О чем? — безразлично спросил я.

— Об Алексее.

Я встал, и вошел в подъезд. Она уже стояла в лифте, придерживая его ногой.

— Ко мне. Чаю попьем и поговорим.

В квартире она повернулась ко мне, и блеснула глазами:

— Ты ему всё расскажешь?

— Не знаю.

— Не надо, Лёша.

— Почему же?

— Это была слабость. С кем не бывает.

— Лена, ты не понимаешь, как человек, который на войне, ждёт и верит…

— А мне это и не надо понимать. Придёт — и я снова буду с ним. А пока его нет… как мне быть без секса?

— Сомневаюсь, — я покачал головой. — Что ты снова будешь с ним.

— Потому что ты ему все расскажешь? Да? Вы ведь друзья… всё расскажешь…

Я промолчал.

— Не надо ему говорить, — сказала она. — Лёша, я его люблю. А Пашка — это так, чтобы не болело…

— Не ври.

— Ну, пожалуйста! Ну что мне надо для тебя сделать, чтобы ты ему ничего не говорил? А? Может…

Она скинула с себя халат. В другой ситуации я, может быть, ослеп бы от той красоты, что стояла предо мной. Но не сейчас. Я повернулся и вышел.

— Ну и дурак, — донеслось мне в след. — Могли бы здорово потрахаться. Ты мне нравишься…

— Я не скажу ему про Пашу, — сказал я, переступив порог и выходя к лифту. — Будь вечером дома. Лёха обязательно позвонит.

Вечером, через все эти жуткие позывные, «Катун», «Боевик», «Докладчик», я таки дозвонился до «дежурного по „Складу“», и убедил его вызвать Лёху к телефону.

— Ничего, — сказал я. — Всё нормально. Вечером позвони ей. Она будет ждать…

— Спасибо, брат.

Всю ночь я не спал. Чувствовал себя предателем.

В декабре на севере края в склон горы врезался потерявший управление пассажирский Ту-154. Как мне позже рассказывали, найти его удалось только после задействования спутника видовой разведки, у которого оставшийся ресурс составлял всего четыре часа. Спутник свою работу выполнил и умер. Вытаскивать трупы почти восьми десятков пассажиров и членов экипажа был послан отряд спецназа, в котором был и друг мой Лёха.

Отряд, в котором все без исключения прошли Чечню, приступил к работе после того, как на максимально возможное близкое расстояние их высадили с вертолетов. Парни разбили палатки, заготовили дрова, начали искать подходы к груде металла, которая лежала на крутом склоне горы Бо-Джауса. А потом начался настоящий ад. Вместе с горсткой подоспевших спасателей, спецназовские мальчишки таскали то, что осталось от людей — всего они собрали триста килограмм останков. Чтобы было что хоронить…

А к новому году Лёха принял окончательное решение уволиться из армии. Командование бригады этому не препятствовало, и в те дни больше сотни контрактников оставили часть.

Лёха вернулся в город, где его ждала «любимая».

В марте нас, участников новых постсоветских войн, собрали в администрации города. Мы, два десятка «чеченцев», «приднестровцев», «таджиков», «абхазцев» и прочих «…ев», сидели в большом зале администрации, и откровенно не понимали, зачем нас сюда пригласили. Какой-то прилизанный юноша в красном галстуке, который торчал у него из-под пиджака, говорил нам о том, какие нас ждут перспективы в новой, послевоенной жизни. Его лилейный голосочек заставил многих усомниться о правильной половой принадлежности, о чем, практически в открытую, стали обсуждать участники боевых действий. Убедившись, что речь идёт о нём, парень густо покраснел и, не попрощавшись, вышел.

Вместо ушедшего полупарня, перед нами выступила серьезная тётка, которая сказала, что «чеченцы», нуждающиеся в жилье, получат квартиры. Тут возмутились все остальные, но ей нечего было сказать в ответ.

Через пару дней о нашем собрании написали в местных газетах, не забыв упомянуть про раздаваемые квартиры.

Как-то поздним вечером прозвенел звонок. Звонила Лёхина мама.

— Лёшу арестовали, — сказала она.

Через час я уже был у них дома. Лёхин отец сидел хмурый, периодически повторяя что-то типа «позор, какой же это позор». Мать утирала слезы.

— Сказали, что он кого-то изнасиловал, — сообщила она.

Информации было мало, можно сказать — вообще никакой, и я пошел к Боре Реброву, с которым познакомился месяц назад, когда был направлен от телекомпании, где я тогда работал, снимать сюжет об уголовном розыске.

— За друга пришел хлопотать? — спросил Боря, играя наручниками.

— Да, — я посмотрел ему в глаза. — За друга.

— Дело темное, — сразу сказал мне Боря. — Я бы сказал — мутное. Кто-то на адрес вызвал наряд, и когда наряд прибыл, в аккурат из квартиры выскочила с криками раздетая девушка. Мол, насилуют, и все такое. Друг твой был одетый, следов борьбы на нем не было, разве что был он пьян в доску, и ничего не помнит. Но девушка, все как по заученному, говорит. Прямо подозрительно мне. Я бы её вмиг на правду расколол, но, к сожалению, она еще несовершеннолетняя. Ей семнадцать лет. Восемнадцать через месяц будет. И поэтому она либо с родителем должна быть на допросе, либо с представителем. А это, сам понимаешь, уже не допрос.

— И что же делать? — спросил я.

— Будем работать, — Боря хмыкнул. — А там посмотрим, как и что.

Боре явно было не до меня и моих проблем. В те дни в городе шел передел сфер влияния, и криминальные авторитеты чуть ли не ежедневно умирали не своими смертями. И Ребров носился, как угорелый, безрезультатно растрачивая время, силы и ресурсы (эти пять трупов будут раскрыты только через четыре года, когда один из исполнителей вступит в сделку со следствием).

— А её случайно не Лена зовут? — вдруг скользнула противная мысль.

— Лена, — кивнул Ребров и назвал ее фамилию. — Там еще свидетель есть, ее одноклассник. Он, якобы, видел, как твой друг с ней ругался, и обещал ее отыметь…

— Боря, так Лёша с этой Леной уже скоро год как встречается. Она его с армии ждала. Какое еще изнасилование?

— Ну, это понятно. Завтра он очнется, поговорим с ним. Он в дрова пьяный. Но от нее поступило заявление, а так как она несовершеннолетняя, то дело обратного хода не имеет. Никакого примирения быть не может… таков закон.

Обо всем этом я рассказал родителям Алексея.

— А я знала, что эта Ленка ни к чему хорошему Лёшку не приведет, — сказала мать.

В это время в дверь позвонили. На пороге стояла Лена со своей мамой. Хорошо, что я успел шагнуть на кухню, и подать знак, что меня нет. Они прошли в зал, где состоялся разговор. Говорила мама Лены:

— Значит так. Ваш Алёшенька, этот выродок рода человеческого, этот убийца чеченских детей, изнасиловал мою крошку, мою кровинушку. Это страшное, очень страшное преступление! Он избил Леночку, и лишил её девственности в самой извращенной форме! Вы понимаете, что он натворил?

— Да, — выдохнула мать Алексея, хватаясь за сердце.

— Значит так. Сядет он надолго, лет на семь. И знаете, что с ним там будут делать зэки? Они его самого будут насиловать там за растление несовершеннолетней! Назад он вернется моральным уродом, если вообще вернется! И знаете, это будет торжество справедливости! Таким, как он, руки которых по локоть в крови, нечего делить землю с нормальными людьми. С такими, как моя кровинушка…

— Господи… — едва слышно пролепетала Лёшкина мать, сползая на кресло.

— Значит так. Есть у вас крайне малая возможность исправить ситуацию! Вы, как я вижу, люди не богатые. Да нам много и не надо. Если хотите, чтобы Алексей не сел, и чтобы Леночка забрала из милиции свое заявление, предлагаю квартиру, которую ваш Лёша получил от администрации города, переписать на меня. Это можно сделать за один день. Завтра. И завтра вечером вы уже сможете снова увидеть своего сына. — Вымогательница с победным выражением лица стояла посреди зала, осматривая квартиру, как свою собственность.

Я вышел из кухни.

Надо было видеть лицо Лены.

Из притягательно-милой, в одно мгновение оно превратилось в убогожественно-жалостливое.

— Девственница, а ты мне ничего не хочешь сказать? — спросил я. — Например, про Пашу.

Я отчетливо увидел, как у нее задрожали руки.

— Ты кто такой, что бы так разговаривать с моей дочерью? — накинулась на меня её мать.

Я лишь взглянул на нее, и она отпрянула.

— Разжиться на его страданиях захотели? — я уже смотрел на обеих. — Вы хоть знаете, через что ему пришлось пройти?

Они обе молчали. Лена, было, дернулась на выход, но Лёхин отец загородил собой проход из комнаты.

— Квартиры вы никакой не получите, — сказал я. — Потому что это были только слова, и реально никто квартиры «чеченцам» не давал, и давать не будет!

— Ну, он же говорил… — пролепетала Лена. — Сказал, что получил документы…

— Удостоверение участника войны он получил, а не на квартиру! — чуть не крикнул я.

— Значит… — что-то попыталась сказать её мать, но осеклась.

— Значит, что вы обе, курицы безмозглые, совершили самую страшную глупость в своей жизни, — сказал я. — Вы имитировали изнасилование, которого не было. Любая экспертиза это докажет. Ты, Лена, получишь срок за заведомо ложный донос. Но самое страшное, что вы не смогли понять — даже если вы заберете заявление, то Лёшку все равно уже не отпустят. Ты несовершеннолетняя, а это не подразумевает мирное разрешение вопроса. Его все равно запустят по всем этапам следствия… Дуры, вы, дуры…

И мне вдруг так захотелось дать им обеим между глаз. Вот чтобы ногами, чтобы так, как есть в кино. Еле сдержал себя.

Они ушли. Лёшкиной маме вызвали «скорую». Лёшкин отец пожал мне руку.

— Ты — мужик. — Сказал он.

Как и ожидалось, следствие довело дело до суда, и по той, еще 117-й статье, Лёха получил три года за «попытку изнасилования несовершеннолетней». Отбывать наказание его отправили на зону в поселок Приморский — на самом юге Приморского края.

Мы переписывались. Я часто был в гостях у его родителей, и даже как-то помогал им выкапывать на огороде картошку, управившись со своей. Лёшкина мать жаловалась мне на свое здоровье, рассказывала, какой Лёшка был в детстве. С его отцом мы таскали мешки, полные картошки, и смеялись, если меня перекашивало от тяжести.

Пару раз его отец наливал мне самодельного вина, и я пил его, а он расспрашивал, как там, на войне. Я рассказывал ему какую-нибудь героическую ересь, а потом бежал вниз, с их пятого этажа, чтобы поблевать где-нибудь в тёмных кустах — мой организм не принимал самодельное вино.

А потом его мать предложила мне вместе с ней съездить к Лёхе на «свиданку».

Два огромных китайских баула были наполнены «Примой», «Грузинским», «Цейлонским», конфетами, цитрамоном, анальгином, спичками, и еще всякой мелочью, которая имеет ценность для сидельца пенитенциарной системы. Две этих необъятные сумки нужно было, сменив два поезда, в целости и сохранности довезти до колонии, где уже второй год обретался друг мой Лёха.

Взяв штурмом первый поезд, и относительно без особых приключений доехав до узловой станции, мы сменили направление, и уже в относительном уюте (в плацкарте), поехали дальше. Ехать предстояло еще пять часов.

Я хотел, было вздремнуть, но ехавшие с нами женщина средних лет, и её тринадцатилетняя дочь постоянно чем-то гремели, или перебрасывались громкими фразами, не давая мне уйти в забытье. Убедившись в бесполезности своих попыток заснуть, я сел за столом, и стал смотреть на проезжающий мимо пейзаж.

— А вы куда едете? — спросила меня попутчица.

— В Приморскую, — ответил я.

— Наверное, на зону, — будто не мне, сказала она.

— Наверное, — встряла в разговор Лёшкина мама.

— У вас там кто-то сидит? — спросила женщина.

— Вам-то какое дело? — спросила сурово мама Алексея.

— Друг у меня там сидит, — ответил я.

— И что он совершил? — женщина метнула взгляд на Лёшкину маму, но та видимо решила отдать нить разговора мне, и молчала.

— Попытался изнасиловать несовершеннолетнюю, — придав голосу грозности, сказал я, внимательно следя за ее реакцией.

На ее лице не дрогнул ни один мускул.

— Ну, с кем не бывает, — пожала плечами и улыбнулась спутница.

— С ним не бывает, — сказал я. — Если бы он хотел, то изнасиловал бы. Парень войну прошел, и останавливаться на полпути не привык.

— Войну? — она встрепенулась. — Вы знаете, я психолог, и мне очень было бы интересно поговорить с человеком, который прошел войну.

— Зачем вам это? — спросил я.

— У них там сильно меняется психика… и понимаете, возникает такая инвариантность поведения…

— Она не сильно меняется, — сказал я. — Она либо ломается, либо укрепляется (тогда я еще не знал, что и через двадцать лет, сны о войне будут заставлять меня спрыгивать с постели, и искать в темноте автомат, или что потяжелее).

— Откуда вы знаете? — она внимательно посмотрела мне в глаза.

Тогда я представлял собой худосочного юношу с острыми скулами, которому не всегда давали на вид и восемнадцать. Сам удивляюсь, как меня из армии с таким видом не выгнали сразу, а пригрели на пару лет, и причём где — в элите…

Я посмотрел на неё. Видимо, как-то правильно посмотрел, так как она вначале откинулась назад, а потом тихо произнесла:

— О Боже… Чечня?

— Нет, — сказал я. — У нас есть немало других мест, не менее интересных…

— Надо же… — она вперлась в меня своим пронизывающим взглядом. — Никогда бы не подумала, что вы…

— Поверьте, там такие же люди, как и везде.

— Нет, — отрезала она. — Там — не такие!

— А какие?

— Я читала, что там… человек остро ощущает справедливость той войны, которую он ведет…

— Чушь, — усмехнулся я. — Я точно знал, что мерзость мы там творим. А ощущал всегда только голод, недосып и жуткую усталость.

— И вы не хотели победы над врагом?

— Я хотел оказаться дома на своём диване, не более.

— Вы кем служили?

— Разведчик. Снайпер.

— Наверное, интересно было?

— Очень, — усмехнулся я. — Особенно в бою.

— Вы убивали? — спросила она быстро, будто стремясь как можно скорее перепрыгнуть страшный, но нужный для нее вопрос.

— Кого? — уточнил я.

— Людей.

— Людей — нет. Врага — да.

— Интересное разделение. Но это и понятно — ваша психика ищет защиты от пережитого. Вы, наверное, знаете, что такое поствоенный синдром?

— Да, — кивнул я, и, увидев одобрение в её глазах, добавил: — Когда нажрусь, с вечера, как свинья, у меня утром та-а-а-кой жуткий поствоенный синдром бывает…

Я даже не улыбнулся, отчего она несколько секунд пыталась понять, смеюсь я над ней, или правду говорю.

Почти всё оставшееся время мы много говорили о жизни, о судьбе, о войне, о мире. Казалось, затронули все темы, чем живет человек…

— Вы интересный собеседник, — сказала она, когда поезд уже подъезжал к нашей станции.

— Вы не менее интересный, — честно признался я.

— Знаете, все же я дам вам один совет, — она посмотрела мне прямо в глаза. — У вас очень много негативных переживаний. Они сожрут вас — рано или поздно. Чтобы от них избавиться, вы должны эти переживания достать наружу, вынуть, так сказать, из глубин своей памяти…

— Как это? — не понял я.

— Например, написать об этом книгу.

— Я подумаю, — пообещал я (и через год уже написал первую свою книгу).

Мы вышли на темной безлюдной станции Приморская.

— Слышь, эта… курить!

Передо мной встал высокий угрюмый парень, играя желваками и разминая кулаки. Расконвоированный. Из тех, кого отпускают из зоны без сопровождения на близлежащие объекты, где они зарабатывают какие-то гроши. За ним метрах в двухстах уже виднеются ворота зоны, куда с разных сторон стекаются такие же, как он, черные бушлаты…

Он перекрыл дорогу, встав вплотную ко мне, нарушив, так сказать, личное пространство.

«Первый в переносицу лбом, потом догоняющий правой в челюсть, если не ляжет, прямым в солнышко» — подумал я на автомате, но ответил приказным тоном:

— Вспышка слева!

— Чо? — он посмотрел на меня, явно не понимая, что я имел ввиду.

— По этой команде ты должен быстро лечь на землю, и закрыть голову руками, — с железом в голосе сказал я, внутренне напрягаясь на силовой исход этой стычки.

— Не, на землю — не, — парень покачал головой и шагнул в сторону, понимая, что антураж не сработал, что сигарет не будет.

— У меня коленки от страха затряслись, — призналась Лёшкина мама, шедшая за мной.

Нас обогнало еще несколько расконвоированных, и мы, наконец-то, вошли в помещение пропускного пункта. После проверки документов, проверки содержимого баулов, нас впустили в комнату для свиданий.

Комната была разделена двумя решетками, между которыми было пространство больше метра. Решетки были закрыты плексигласом, в котором было насверлено множество мелких дыр. Мы сели на скамью. Рядом с нами сидело еще несколько человек, которые тоже в этот день встречались со своими близкими.

С той стороны отворилась дверь, и в такую же комнату, с той стороны вошли четверо заключенных. В одном из них я узнал своего друга Лёху. Выглядел он очень даже не плохо. Всё на нем было с иголочки. Ботинки были начищены до блеска. В одежде чувствовался какой-то непередаваемый шик — как в армии, когда все ходят в одинаковой форме, но хочется выделиться, и выдумывают особую наглажку, подшивы и много чего ещё. Все это чувствовалось, и в его одежде. Не в пример хуже выглядели остальные. Лёха что-то шикнул на них, и они быстро расступились, пропуская его вперед. Спецназовец и на зоне оставался спецназовцем…

Мы говорили час. Вернее сказать, большую часть времени просто сидели и смотрели друг на друга. Лёшкина мама украдкой плакала, вытирая слезы перчаткой. Лёха смотрел на нее, уперев подбородок в ладони, и тоже украдкой смахивал слезу.

— Как дела?

— Нормально…

Вот и весь разговор.

А потом, когда время вышло, и когда все начали расходиться, в какой-то момент охрана открыла двери, и получилось пространство в два метра, разделявшее нас с Лёхой.

Я метнулся вперед, протягивая ему руку.

Он метнулся вперед, протягивая вперед руку.

— Стой, — крикнула охранница.

Я сделал шаг, которым меня никто не ограничивал.

Лёха протянул мне руку.

— Насквозь тебя выверну… — раздалось сбоку.

Я сделал шаг вперед.

Лёха шагнул в своей вольнице.

Мы пожали друг другу руки.

И разошлись.

Лёха отсидел год и девять. Государство, которое направило его убивать других людей, сказало — остановись. Он остановился. Вскоре его выпустили по амнистии.