Выход этой книги в России — и по-русски — огромная радость и честь для меня. Хотя слава богу, что переводить ее пришлось не мне. Это заняло бы у меня лет тридцать семь, и я сделала бы такое количество ошибок, что вы вообще вряд ли бы что-нибудь из нее поняли. Даже слово «Толстой» я могла бы написать с ошибками, а уж в падежных окончаниях наверняка бы запуталась. (Зачем вы только придумали все эти падежные окончания?) В этимологии слова «самогон» я бы ошиблась совершенно точно. (Я уверена, потому что именно это и сделала в первом английском издании книги. Я всегда считала, что «самогон» происходит от «сам огонь» — от чего же еще он мог произойти? На самом деле, конечно, имеется в виду, что его гонят в домашних условиях. Ошибка была исправлена. Но я все равно продолжаю воспринимать самогон как «сам огонь». Так веселее.)

Враг выпечки, Толстой не был одним из тех невыносимых людей, которые идут по жизни с легкостью, не отягощенные разочарованиями и тревогами. На наше утешение, он постоянно пытался понять, почему жизнь иногда бывает мучительной, даже если не происходит ничего особенно ужасного. Его сопереживание экзистенциальной человеческой боли во многом удивительно, потому что он вел монашеский образ жизни и позволял себе крайне мало удовольствий, а то и вовсе от них отказывался. В отличие от всех нас, ему нечего было стыдиться. Толстой был меньше всего похож на какого-нибудь неразборчивого потребителя пива и пончиков. Он позволял себе немного сладкого пирога только на семейных торжествах, и даже тогда это мог быть только определенный пирог — испеченный женой «анковский», кислый лимонник, названный по фамилии семейного врача. В остальное время он ел простую и не отличающуюся разнообразием пищу. Один из сотрудников музея-усадьбы Л.Н. Толстого в Ясной Поляне не так давно обнаружил рецепты пятнадцати любимых блюд писателя из яиц, которые он ел в строгой очередности. Например, яичница-болтунья с укропом и горох с яйцами. Он не употреблял алкоголь. Он не ел мяса. Но, несмотря на все это, он часто чувствовал себя ужасным человеком.

Наверное, именно этот мучительный образ мыслей привел писателя к созданию «книги полезных советов» задолго до огромной популярности, которую этот жанр завоевал в начале XX века. Она полна вдохновляющих цитат, которые мы теперь привыкли встречать в виде магнитов на холодильниках и в рекламе ретритов для практикующих медитацию. Некоторые из этих высказываний принадлежат самому Толстому:

Остальные изречения принадлежат вдохновлявшим его писателям и мыслителям: Руссо, Плутарху, Паскалю, Эпиктету, Марку Аврелию, Эмерсону, Джону Рескину, Генри Торо и другим; присутствуют также цитаты из Талмуда и Библии. К чести Толстого, «Круг чтения» — труд крайне серьезный и был написан из лучших побуждений. Это успокаивающая, поразительная и часто неожиданно увлекательная книга: «Кто охвачен низменной жаждой телесных наслаждений — этой жаждой, полной отравы, — вокруг того обовьются страдания, подобно вьющейся повилике. — Буддийская мудрость». (По мне, так давайте уже сюда телесные наслаждения, а с повиликой мы потом как- нибудь разберемся.) «Круг чтения», известный также под названием «Мысли мудрых людей» или «Календарь мудрости», содержит по одной странице изречений на каждый день года, которые собирались Толстым на протяжении шестнадцати лет. Ставшее популярным издание увидело свет в 1912 году, через два года после его смерти.

Многие цитаты прямо противоречат основному посылу, продвигаемому сегодняшним движением «личностного развития», которое призывает нас всей душой отдаться искусству любить себя — или, по крайней мере, перестать себя ненавидеть. В «Круге чтения» нас призывают к обратному. Гордыня и любовь к самому себе — зло, а если кого и надо ненавидеть, так это себя. (Это буквальная цитата, и она очень типична для Толстого, которому было неинтересно делать что-либо приятное, простое или веселое.) Толстой предлагает нам радикальную аскезу, при которой похоть особенно опасна, а переедание — грех, потому что означает отсутствие самоуважения. Вот еще несколько цитат. 4 июня: «Благодаря извращению христианства жизнь наша стала хуже языческой». Некоторые из изречений мучительно загадочны. 27 октября: «Свет остается светом, хотя слепой и не видит его». А все, что касается женщин, обычно не предвещает ничего хорошего. 2 июня: «Женщина делает большое дело: рожает детей, но не рожает мыслей, это делает мужчина».

Толстой видел эти изречения как инструкцию по выживанию во времена кризиса и собрание «круга лучших писателей», чьи мысли могут привести к спасению души. Как пишет Роджер Кокрелл, переводчик последнего издания «Круга чтения» на английский, главная цель Толстого состояла в том, чтобы «заставить всех нас не покладая рук стремиться к самосовершенствованию». Не то чтобы я говорю, что Толстой — это бородатая Опра Уинфри. (Ну, в каком-то смысле так и есть. И в любом случае мне приятно представлять их вместе.) Но он инстинктивно мыслил так, как станет крайне популярно мыслить столетием позже. Он был твердо убежден в том, что единственный способ справиться с тяжким грузом современной жизни — найти нужные жизненные уроки и применить их к себе. Моя книга следует тому же стремлению и представляет собой попытку последовать за этой «уинфрианской» стороной Толстого. Он точно был бы за. Пожалуйста, не ешьте слишком много, когда будете ее читать. Ни Опра Уинфри, ни Толстой этого бы не одобрили.

С общепринятой точки зрения русская классика — не то место, где стоит искать рекомендаций, как стать счастливее. Русская литература полна мрачных персонажей в поисках ответа на вопрос о том, как же, черт возьми, они оказались в такой отвратительной ситуации; отчаянно пытаясь найти кого-нибудь, кого можно было бы в этом обвинить, они наконец понимают, что с самого начала были правы: жизнь действительно крайне обременительна и постоянно бесит, и все мы просто ждем смерти. Но они в то же время учат нас, что все можно пережить, а это крайне важно. И что от жизни можно получать удовольствие, и это прекрасно. Толстой, человек своего времени, искал ответы в философии и религиозных текстах; многие же из нас ищут утешение, читая книги о жизни других, будь то художественные или нет. Крылатые выражения в «Круге чтения» полезны, они могут вдохновлять и иногда даже изменять жизни, но по- настоящему людей изменяют великие литературные произведения, демонстрирующие внутреннюю жизнь других и нашу общую человеческую сущность. Эти произведения позволяют нам представить другие версии нас, при этом без необходимости убивать старух («Преступление и наказание»), вести дружескую беседу с Сатаной на скамейке («Мастер и Маргарита») или бросаться под поезд («Анна Каренина»). Предупреждаю: для кого-то в этой книге найдется несколько спойлеров, что, на мой взгляд, вполне простительно, учитывая, что большинство этих произведений увидели свет больше ста лет назад.

Нет ничего удивительного в том, что сам Толстой не использовал в своем собрании полезных советов художественную литературу. Было бы странно ожидать от него признания пользы чтения романов. В конце своей жизни он пережил невероятный духовный кризис и практически отказался от «Анны Карениной» и «Войны и мира» — созданий грешного легкомысленного глупца. Неудивительно, что он обратился к Библии. Но я хотела бы поддержать позицию, противоположную занятой Толстым. Философия и религиозные тексты имеют право на существование. И душеполезные афоризмы древних греков всегда могут нас утешить. Но именно в литературе — в романах, пьесах или поэзии — мы видим настоящих себя. И, что еще более важно, видим, кем мы быть не хотим.

Но сначала я хотела бы сделать важную оговорку. Это не аналитическая работа, не оригинальное исследование и не диссертация по русской литературе. Я не планировала представить на суд читателя новейшую интерпретацию русской литературы. Здесь не будет сносок, хотя я старалась по возможности указывать источники цитат. Эта книга — инструкция по выживанию с помощью подсказок, спрятанных в великой русской классике. Это изучение ответов, которые давали писатели на жизненные вопросы, серьезные и несерьезные. В то же время это признание в любви дорогим моему сердцу книгам, которые в какой-то момент помогли мне найти себя и спасли меня, когда я снова себя потеряла. Кроме того, эта книга о моментах, когда человек ведет себя как идиот, что в моем случае случалось на удивление часто и продолжает случаться вне зависимости от того, насколько старше я становлюсь.

Русская литература достойна куда более многочисленных признаний в любви от полных идиотов. Она слишком долго принадлежала очень умным людям, которые не хотят ее ни с кем делить. Представление о том, что для чтения русской классики нужно принадлежать к тайному обществу избранных, не соответствует действительности. Совершенно не обязательно знать русский язык или планировать его выучить, хотя в моем случае именно помешательство на изучении русского привело меня к этим книгам. Даже историю России знать совсем не обязательно, хотя в процессе чтения вы совершенно точно многое о ней узнаете. И вовсе незачем переживать о том, насколько хорош перевод. Или о том, понимаете ли вы хоть что- нибудь. Или о том, есть ли у вас под боком самовар. Русская литература доступна всем нам.

У меня два диплома по русскому языку, и я потратила огромное количество времени, сочетая железную дисциплину с распитием зубровки, чтобы научиться на нем бегло говорить. Но несмотря на все это, я не эксперт. Эти книги подарили мне радость и надежду, чего я совершенно не ожидала и что продолжает меня бесконечно удивлять: я выросла в доме не из тех, где принято задавать друг другу вопросы типа «А тебе не кажется, что Николаю в “Войне и мире” лучше было бы жениться на Соне?» (Честно говоря, мне сложно представить себе человека, который захотел бы жить в таком доме.) Главное, что я узнала о русских романах: их не надо бояться. И уж точно не стоит считать их уникально «серьезными» и «академичными», что значит, как все мы знаем, «пыльными» и «скучными».

Пора уже избавить такое чтение от всех сомнений, снобизма и претенциозности. Эта книга — ода искусству чтения как таковому, которое всегда остается делом совершенно личным; она призывает читателя позволить себе читать так, как хочется, не думая о том, что кто-то знает больше и что вы, наверное, неправильно все понимаете. Как бы мы ни понимали эти книги — мы понимаем их правильно. Я заявляю с полной ответственностью: если эти романы пугают вас своими размерами, читайте их по частям. Не бойтесь не закончить роман или вернуться к нему через несколько лет. Читайте медленно и не переживайте о том, что от вас ускользнет какая-то мелочь. Читайте классику в постели, в автобусе, в том месте, которое Владимир Путин назвал бы «сортиром». (Однажды он выступил со знаменитой речью, в которой заверил свой народ в том, что враги России больше нигде не чувствуют себя в безопасности, даже в сортире. Прошу вас, найдите как можно более безопасный сортир, о котором Путин точно не знает, и получите удовольствие от нескольких страниц «Трех сестер».)

Рассматривая трудные моменты жизни на примерах из одиннадцати русских классических произведений, я буду также обращаться к примерам из биографий их авторов. Довольно часто наблюдается несоответствие между тем, к чему они призывают в своих книгах, и тем, что с ними происходило. Классический пример тут — Толстой. Многие из противоречий, нюансов и хитросплетений в «Анне Карениной» и «Войне и мире» можно объяснить, зная о его последующем духовном кризисе. Когда Толстой писал эти книги, он глубоко сопереживал своим героям, стремясь показать их подлинные жизни и чувства. Впоследствии он стал жалеть, что потратил на них время, и перестал писать такого рода романы. Понимание этого внутреннего конфликта придает его книгам еще более глубокий смысл.

Меня всегда завораживало пространство между жизнью автора, жизнью читателя и самим текстом. Читателя и писателя объединяет то, что и тот, и другой реальны. Они знают, какой сложной может быть жизнь. Они также знают, как трудно передать человеческий опыт точно, живо и достоверно. Однако эти два человека встречаются на странице книги благодаря ее сюжету, истории. История подменяет человеческий опыт, как дублер на съемках фильма. Это мнимость, выдумка. Договор между писателем и читателем предполагает, что писатель должен заставить читателя поверить в выдуманную историю. И именно благодаря такому соглашению эти двое людей мысленно встречаются и «обсуждают» человеческую жизнь. Это удивительный договор, и в русской литературе он имеет особую силу.

Мне интересно, чему могут научить нас эти книги — чтобы нам не нужно было по-настоящему переживать то, что в них описано. Романы дают возможность примерить на себя жизнь других, оценить, простить и понять их. Они показывают нам не только как нужно жить, но и как жить не стоит. Пожалуй, последнее им удается даже лучше. Как отмечали многие критики, первое предложение «Анны Карениной» великолепно написано и врезается в память. Но его содержание не то чтобы подтверждается самим романом: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». В книге нет счастливых семей. Если бы Толстой хотел показать нам счастливую семью, он бы это сделал. Но он поступает иначе. Он показывает нам множество несчастливых семей, у членов которых, по иронии, много общего: неспособность разговаривать друг с другом; постоянные мысли о том, что у кого-то дела обстоят лучше, чем у них; что в их жизни чего-то не хватает. Если Толстой и преподносит нам какой-то урок, то он должен называться так: «Как не следует жить». Часто его романы — не столько пособия по правильной жизни, сколько поучительные истории, предостерегающие от опасных ошибок. Возможно, такие истории более реальны, лучше запоминаются и поэтому полезнее любой книги по саморазвитию.

Поскольку жизнь — сложная штука и русская литература тоже непроста, некоторые из одиннадцати произведений, о которых пойдет речь, исключительны. Часть из них сложно назвать романами. «Евгений Онегин» Пушкина — это роман в стихах; «Реквием» Ахматовой — поэма из десяти стихов; «Три сестры» Чехова — пьеса, как и «Месяц в деревне» Тургенева. Гоголь утверждал, что «Мертвые души» — это эпическая поэма (на самом деле нет — это, со всей очевидностью, роман). Итак, моя книга в основном рассказывает о вымышленных мирах, но точнее будет сказать, что она о классических произведениях своего времени и о том, что они могут рассказать нам о жизни — на все времена.

В этом перечне могли оказаться и другие книги. Но мне пришлось отказаться от многих великих произведений («Братьев Карамазовых» Достоевского, «Героя нашего времени» Лермонтова, поэзии Марины Цветаевой), чтобы эта книга не сравнялась по объему с «Войной и миром». Приношу свои извинения русофилам, чьи любимые шедевры здесь не представлены. Одной из книг, которые я очень хотела сюда включить, была «Шинель» Гоголя. На мой взгляд, сюжет этого рассказа представляет собой краткое содержание всей русской литературы. В нем идет речь о мелком чиновнике, который откладывает деньги, чтобы купить шинель. Он копит нужную сумму на протяжении долгого времени. Очень долгого времени. В день, когда он наконец становится счастливым обладателем шинели, ее у него крадут. Вскоре после этого он заболевает и умирает. Это типичный для русской литературы жизненный урок.

Я вас предупредила.

«Анна Каренина» попалась мне в руки, когда я была подростком. Это событие совпало с тем периодом моей жизни, когда я все отчаяннее хотела узнать о своих корнях. Не помню ни одного момента в детстве, когда моя фамилия не казалась бы мне крайне странной, непонятной и в конечном счете необъяснимой. Узнавать о людях со столь же удивительными именами и фамилиями было для меня большим облегчением. Меня никогда не смущали странные имена в русской литературе. Это было мне знакомо. Я чувствовала солидарность с ними. Не пугало меня и то, что я не могла с уверенностью произнести их вслух, потому что выросла, не зная никакого языка кроме английского. Однако я достаточно пожила с непроизносимым именем; я понимала, что это не так уж важно, даже если кому-то казалось иначе. «Вив Гроскоп. Что за странное имя?»

Я выросла в Сомерсете на юго-западе Англии, в семье, которая считает себя совершенно обычной, нормальной и британской. Абсолютно точно британской. Я неоднократно слышала это в детстве. История нашей семьи не содержала ни намека на иностранное происхождение. Мой дед родился в Барри на юге Уэльса. Бабушка — в Манчестере. Отец — из Лондона, а мать и вся ее семья — из Северной Ирландии. Никто не родился за границей. Я ведь уже говорила, что иностранцев в нашей семье не было? Прадед и прабабка с материнской стороны были из Северной Ирландии, а с отцовской — родились в Уэльсе или на севере Англии. Маленькой девочкой я встречалась с некоторыми из них. Иностранцев среди них не было. Как видите, я достаточно убедительно, на мой взгляд, доказала, что никаких иностранцев в нашей семье отродясь не было.

Все, что мы делали, было очень британским. Или английским. В разницу между тем и другим лучше не вдаваться. В основном все же британским — мой дед любил при случае подчеркнуть свою валлийскость. Да и маму, родившуюся в графстве Антрим [2], никто не хотел задевать. В детстве я проводила много времени с дедом и бабкой по отцовской линии. Дед, на протяжении тридцати лет державший бакалейную лавку, питал патологическую неприязнь ко всему иностранному, особенно еде. Лазанья, минестроне, чеснок — все это было «заграничной дрянью». В нашем доме любили то, что было предметом обожания владельца бакалейной лавки, предлагавшей широкий ассортимент полуфабрикатов: сухой мусс Angel Delight, заварной крем Bird’s, консервированный горошек. Это было гораздо безопасней заграничной дряни.

Единственным, что не встраивалось в этот образ консервированной, бакалейной, не подвергаемой сомнению британскости, была маленькая незадача с нашей фамилией; для меня это было загадкой — как можно быть такими закоренелыми британцами и носить фамилию Гроскоп. Я очень рано начала понимать, что что-то здесь не так. Еще до того, как узнала, что большинство членов семьи моего деда сменили написание своей фамилии с Groskop на Groscop. Так что кроме нас никого не звали Groskop. Еще одна загадка. Кого вы пытаетесь этим обмануть, думала я про себя, не забывая писать нашу фамилию через «c» на рождественских открытках для пожилых родственников, но каждый раз думая о том, как же все это странно.

Хитрый ход Гроскопов через «с» всегда казался мне совершенно безнадежным. Они сделали из фамилии, звучавшей по-иностранному, но все же доступной для восприятия, фамилию, звучащую по- иностранному и совершенно невероятную. В то время как мы, Гроскопы через «k», носили свой титул со спокойным достоинством — еще бы, мы не продались и не стали Гроскопами через «с»! — но, судя по всему, безо всякого интереса.

У семьи не было разумных версий о происхождении фамилии. Дед иногда был готов поговорить об этом, если зажать его в угол, но все кончалось нашими насмешками над тем, что она «уж точно не немецкая». Во время Второй мировой войны дед служил в Королевских военно-воздушных силах и согласился бы с происхождением своей фамилии из любой точки земного шара, кроме одной — Германии. В скором времени в школе я стала увлекаться языками и быстро поняла, что он был прав: немецкой наша фамилия быть не могла. В этом случае нас звали бы Гросскопф («большеголовые»). А мы были не Гросскопфами. Хорошо хоть так, думала я тогда. В качестве еще одной версии упоминалась Голландия. Но и в этом случае фамилия писалась бы по-другому. Высказывалась даже безумная идея, что мы происходим из Южной Африки — из языка африкаанс, который, как считается, близок нидерландскому. Мне было сложно в это поверить.

Из-за недостатка информации я немного помешалась на происхождении и именах. Когда мне было четыре года, у нас появилась кошка, симпатичная малютка черепахового окраса. Мне разрешили дать ей имя. Я назвала ее Джейн. Она примиряла меня с действительностью, хотя впоследствии я поняла, что это «кошачье» имя столь же мало ей подходило, как мое «человечье» — мне. (Разве кошек зовут Джейн?) На протяжении многих лет я мечтала, чтобы у меня была фамилия Смит. Она казалась мне замечательной, прекрасной фамилией, которую никто никогда не произнесет и не напишет неправильно. И никто никогда не будет спрашивать, откуда я родом.

«Анна Каренина» попалась мне лет в двенадцать или тринадцать. Кажется, я купила ее в благотворительном магазине в середине 1980-х. Это было старое издание из серии Penguin Classic. На обложке была картина, которая часто используется как «портрет» Анны Карениной, — «Неизвестная» Ивана Крамского (1883). Мне очень понравился портрет, но книжку я купила из-за названия. Каренина. Фамилия одновременно простая и такая, какую не сразу решишься произнести. Я знала, что иногда ее произносят как “Carry Nina”, но правильно — «Кар-рэй-ни-на», с ударением на «рэй». Я просто влюбилась в ее фамилию. А потом — в ее лицо. Не успела я увидеть эту поразительную женщину, ее бархатное пальто, алебастровую кожу, отороченный мехом берет и налет таинственности, как мое прыщеватое, пухлое, неуверенное в себе подростковое «я» подумало: «Это то самое “я”, которое я искала. Точно не немецкое, не голландское и не южноафриканское. Но почему бы не русское?» Этой мимолетной мысли было суждено изменить все течение моей жизни.

Кем была модель Крамского, неизвестно, и, чтобы защитить покрасневшие щеки моего двенадцатилетнего «я», мы не будем останавливаться на том факте, что она, скорее всего, была проституткой. В 1873 году художник написал портрет Толстого, когда тот только начинал работать над романом. Хотя Крамской никогда не утверждал, что писал портрет Анны Карениной, вполне возможно, что роман к тому моменту он прочел и, работая над портретом, представлял именно ее. Но мы не можем быть уверенными, что это она. Тем не менее показательно, что увидеть Анну Каренину в этом портрете хотели многие. Мы хотим, чтобы Незнакомка была настоящей. Особенно те из нас, кто хочет ею быть.

Это желание сложно назвать достойным — к тому же оно в любом случае обречено на провал. Прочитав роман первый раз, я некоторое время сходила с ума по густым ресницам Анны Карениной. Толстой обожал мелкие детали женского лица. Он пишет, что серые глаза Анны казались темными от густых ресниц. Вдохновившись образом этой завораживающей красоты, я стала пользоваться щипчиками для завивки ресниц, чтобы достичь похожего эффекта. Если вы никогда не видели щипчики для завивки ресниц, то они похожи на миниатюрный средневековый пыточный инструмент и требуют хороших навыков и большого внимания. Как-то за этим занятием я отвлеклась и чихнула. В результате я выдрала себе все ресницы с одной стороны и долго смотрела на мир с прищуром на один глаз. Ресницы восстановились через год. Гораздо позже я выяснила, что в одном из ранних черновиков Толстой одарил Анну пушком над верхней губой. С этим мне было бы проще — и совсем не так больно, как при случайном удалении ресниц. У Лизы в «Войне и мире» тоже были усики. А у Толстого явно был фетиш.

Желание отождествить себя с Анной Карениной как героиней, поверить в ее «реальность», поверить, что она — это мы, понятно. Именно в этом один из секретов притягательности романа. На первый взгляд «Анна Каренина» кажется нравоучительным повествованием об обреченном, прекрасном, но запретном романе. На самом деле эта книга о самоидентификации, цельности и смысле жизни. Кто мы и зачем мы здесь — ключевые вопросы романа. Именно эти вопросы мучили Толстого и, вскоре после издания «Анны Карениной», заставили его отречься от своего шедевра и замкнуться в себе. Отчасти это ощущение кризиса и стало причиной моей глубокой привязанности к роману на протяжении всей жизни. Он представляет собой потрясающее размышление о том, кто мы и что мы здесь делаем. Но в нем нет ответов на какие-либо вопросы. Это может свести с ума кого угодно. По сути дела, это чуть не довело Толстого до самоубийства.

При этом «Анну Каренину» легко читать и не превращаясь в снедаемого самоистязанием религиозного маньяка. Потому что это отличная история. Анна Аркадьевна Каренина — жена Алексея Александровича Каренина, высокопоставленного чиновника. Ей от 25 до 30 лет. Муж старше ее на два десятилетия. Ей скучно, она разочарована в жизни. Она увлекается привлекательным молодым офицером по фамилии Вронский, который не то чтобы неприятный человек, но особо ничем не примечателен, кроме своей внешности. Их роман страстен и нежен, но в конечном счете Анна перестает получать от него удовольствие, поскольку чувствует себя виноватой — не столько из-за своего надоевшего мужа, Каренина, сколько из-за материнской любви к сыну Сереже. Решившись наконец на развод и рискуя тем самым лишиться сына, Анна теряет самообладание и исчезает под колесами поезда. Печаль.

Параллельно с историей Анны развивается история Левина, принципиального молодого интеллектуала, который своим характером чем-то напоминает — какой сюрприз! — нашего уважаемого автора. (Ко времени написания «Анны Карениной» Толстой издал роман «Война и мир», который пользовался большим успехом и принес ему известность.) Левин — друг брата Анны, Стивы. Но между ними есть и другая связь: свояченица Стивы Кити пользуется вниманием и Левина, и Вронского (до того как он влюбляется в Анну). Развивающиеся постепенно отношения Левина с Кити, с их умеренностью и умиротворенностью с одной стороны и (потенциально) скукой и предсказуемостью с другой, служат явным контрапунктом к роману Вронского и Анны с его тревожностью и обманом доверия, обратная сторона которых — воодушевление и риск. На эту параллель между двумя парами редко обращают внимание, хотя она имеет ключевое значение для понимания того, что говорит нам Толстой о счастье. Если бы Анна не соблазнила Вронского (или наоборот), Кити, скорее всего, не удалось бы создать отношения с Левиным. Счастье одного часто зависит от несчастья другого. А то, что мы считаем несчастьем, может в конечном счете привести нас к счастью. (Кити не должна была оказаться в серьезных отношениях с Вронским. Ничего хорошего из этого бы не вышло.)

На первый взгляд, «Анна Каренина» — роман об отношениях и, что еще важнее, об опасностях неверности. Но Толстой противоречит собственному замыслу, влюбившись в Анну Каренину и показывая вроде бы «несчастливую» жизнь менее однозначно, чем, наверное, собирался. Конечно, морализаторская линия в книге присутствует. И сама Анна Каренина жестоко наказана. Но в том, как Толстой о ней пишет, сложно не заметить его сочувствие к ней. Главный урок романа заключается в том, что нужно найти себя, чтобы прожить настоящую жизнь. Анна понимает, что ее жизнь с Вронским была бы настоящей, но она невозможна, в результате чего у нее остается единственный выход — покончить с собой. Если мы хотим вычитать в книге что-то революционное, то это определенно можно сделать. Смерть Анны можно трактовать не как ее «неправильность», а как высказывание об общественной морали того времени. «Смотрите, что вы с ней сделали; а ведь все, в чем она виновна, — это любовь и попытка быть самой собой». Если в романе и делается какой-то вывод, то он явно неоднозначный. Жизнь Левина кажется «правильной». Но именно Анна по-настоящему жива, хотя и обречена на наказание.

Неудивительно, что «Анну Каренину» часто называют лучшим романом всех времен и народов — потому что книга ставит эти сложнейшие вопросы, не предлагая простых ответов. Так считал и Уильям Фолкнер, и Достоевский. Набоков, невероятно придирчивый человек, не склонный терпеть неразумных [3] (в этом он превосходит даже Достоевского, что непросто), говорит о «безупречной магии» стиля. Да и сам Толстой считал, что «Анна Каренина» как роман лучше «Войны и мира». Вообще-то он даже не считал «Войну и мир» романом, относясь к ней как к серии рассказов. «Анна Каренина» же была именно романом, причем — поначалу — автор считал ее хорошим романом. Мне интересно, что думала о Толстом его жена Софья, когда он говорил, что 2200-страничная «Война и мир» — «не роман». Она несколько раз переписывала это произведение. Подозреваю, что она использовала для его описания какие-то свои слова — наверняка уменьшительно-ласкательные.

Конечно, роман по-разному отвечает на вопрос «Как распорядиться своей жизнью?». Можно выбрать простую и не знающую сомнений жизнь в роскоши, как брат Анны Стива — человек, который пьет шампанское только с теми, кто ему симпатичен (а пьет он его со всеми) [4]. А можно выбрать путь Левина: самопожертвование, праведность, духовность. Левин по идее должен быть олицетворением счастья — например, этому должен способствовать ровный, размеренный ритм его жизни. В действительности он не производит впечатления счастливого человека и часто мучается вопросом о том, достаточно ли времени он уделяет вспахиванию полей.

В «Анне Карениной» удивительным образом перемешаны гедонизм и самоистязание. Еще не успев пригласить нас в начале романа на роскошную трапезу, с устрицами и тюрбо, в гостинице «Англия» с братом Анны Стивой и его лучшим другом Левиным, Толстой начинает свой роман с эпиграфа из Ветхого Завета: «Мне отмщение, и Аз воздам». Эта цитата означает, что если в жизни и есть место возмездию, то оно определяется Богом по-своему. Нам же этим заниматься не стоит. Выбор именно этих слов в качестве эпиграфа к роману заставляет читателя задуматься и характеризует Толстого как человека, зацикленного (или начинающего быть зацикленным) на Боге и на идее о том, что воображать, будто мы распоряжаемся своей жизнью, — глупость (потому что ей распоряжается Бог, а не мы). Это звучит так, будто с нами говорит сам Господь. И эта фраза уж точно не характеризует Толстого как добродушного весельчака.

Жесткий, проповеднический тон этого зловещего эпиграфа — предвестник тех произведений, на которых Толстой будет специализироваться позже, после того как практически отречется от «Анны Карениной». Уже во время написания романа его раздирают философские идеи, которые потом полностью им завладеют и приведут к монашескому образу жизни трезвенника-вегетарианца, потребителя вареных яиц и ярого противника выпечки. (Мне часто хочется отправиться в прошлое и уговорить его попробовать пончик с джемом. Я уверена, что он написал бы больше романов. Этому человеку были жизненно необходимы сладкие углеводы.)

Но одновременно этот эпиграф преподает нам странный урок самообмана. Я не могу отделаться от мысли, что Толстой-проповедник жаждет божьего отмщения Анне, этой грязной, отвратительной прелюбодейке. В то же время Толстой-человек (который сам совершил немало грязных, отвратительных прелюбодеяний) видит ее слабость и привлекательность и жаждет ее простить. Противоречивый эпиграф — ключ к пониманию романа, который не дает нам ясных, недвусмысленных указаний, как жить. С одной стороны, Толстой задумывает написать дидактический роман, где никто не смеет покушаться на законы Божьи без ужасных последствий и где Левин («хороший» Толстой) — главный положительный герой. Но с другой стороны, вопреки собственным намерениям, он создает прекрасный портрет Анны Карениной, исполненный сочувствия и сострадания. В Анне можно увидеть не только героиню и женщину, но и продолжение самого Толстого — «плохого» Толстого, его безрассудной части, от которой он так хочет избавиться.

Эта противоречивость и делает Толстого лучшим учителем жизни: он и небезупречен, и откровенен одновременно (пускай и не всегда преднамеренно). Более того, он пытается скрыть эти свои качества. Даже самое поверхностное знакомство с его жизнью показывает, что он был удивительно, до крайности сложным человеком. Вот почему — не без оговорок — я его люблю. Толстой непрост, у него было много плохих черт и психологических противоречий, которые мучили его всю жизнь и от которых он отчаянно пытался избавиться. Но не эти ли качества мы ищем в друзьях на всю жизнь?

Все, что нужно знать о Толстом, хорошо иллюстрирует его поступок накануне свадьбы. Жениху было тридцать четыре, невесте — семнадцать. Толстой стыдился своей бурной молодости, когда он спал с проститутками, цыганками и горничными. Крепостная в поместье родила от него ребенка. (Мне нравится, как в биографии автора в первом издании «Анны Карениной» издательства Penguin это назвали «жизнью, полной наслаждений».) Толстой так стыдился этих «наслаждений», что показал будущей жене свои дневники, которые в мельчайших подробностях описывали его похождения и венерическое заболевание, к которому они привели. Аналогичный эпизод разыгрывается между Левиным и Кити в «Анне Карениной». Спустя много десятилетий жена Толстого написала уже в собственном дневнике, что так и не смогла прийти в себя от того потрясения.

Информация о характере Толстого всегда была доступна тем, кому она была интересна. Однако в России интерес к Толстому как реальному человеку (а не Толстому как великому гению) возрос лишь в последнее десятилетие — благодаря «Бегству из рая», удивительной биографии Толстого, написанной Павлом Басинским [5]. Это неортодоксальное исследование о последних днях жизни Толстого получило в России премию «Большая книга». До недавнего времени в России — и испокон веков в академических кругах вообще — к слишком глубокому изучению биографии писателя относились неодобрительно. Cчиталось, что это мешает по-настоящему понять самое важное — его произведения. Но в книге Басинского было что-то такое, что смогло снять это проклятие для русского читателя, и все сошли по ней с ума. Вся страна как будто задалась вопросом: «А что, если увидеть в Толстом обычного человека, который плохо справлялся с эмоциями, ужасно сердился на жену и имел очень непростые представления о том, как следует готовить яйца?» Именно такого Толстого показал Басинский, и русским это страшно понравилось. У меня нет доказательств того, что потребление яиц от Архангельска до Владивостока резко выросло, но мне нравится так думать.

Перед нами человек с тяжелым характером, умеющий взбесить, порой довольно жестокий по отношению к близким и страдающий от собственной натуры. Этим можно объяснить множество противоречий и сложностей, с которыми мы сталкиваемся по ходу прочтения его произведений. Например, с тем, как непросто однозначно описать основные мысли Толстого в «Анне Карениной». Басинский в своей книге также пытается найти объяснение тому, что можно назвать, пожалуй, самым шокирующим случаем самоуничижения в истории литературы. Почти сразу после завершения работы над «Анной Карениной» Толстой отказывается от художественной прозы в пользу, как он это называл, «духовного перерождения». Как указывалось выше, я знаю, что делать слишком далеко идущие выводы из биографии писателя считается моветоном. Но мне правда кажется, что невозможно не обращать внимания на эту историю. Человек пишет роман, полный эмоций и страсти, который приобретает славу одного из величайших произведений всех времен и народов, а потом поднимает голову и говорит примерно следующее: «Ну что ж, я потратил кучу времени на какую-то бессмысленную ерунду. Теперь, пожалуй, стану пацифистом-вегетарианцем».

Можно с полной уверенностью сказать, что новая репутация Толстого способствовала лучшему пониманию и признанию его творчества. Теперь он воспринимается не просто как литературный полубог, а как всесторонне развитой человек, который ел вареные груши для улучшения пищеварения (неудивительно, если есть столько яиц). Я уж точно понимаю гораздо больше, зная, что восьмидесятидвухлетний Толстой ходил в двух шапках, потому что у него «зябла голова», что он любил фасоль и брюссельскую капусту (когда ему изредка надоедали яйца) и что однажды жена настолько рассердилась на него за уход из дома без предупреждения, что стала колоть себя ножами, ножницами и булавкой [6]. (Отношения Толстых отличались чрезвычайной изменчивостью, особенно в последние годы, и это усугублялось — что несложно понять — стремлением Толстого отречься от тех произведений, которые поддерживали семью финансово. Не говоря уже о закрепленной за Софьей Андреевной должности Главной Переписчицы романов Толстого.)

В «Бегстве из рая» Басинский также показывает, что Толстой страдал от множества проблем, которые мы считаем свойственными только нашему времени. Читая в очередной раз о том, как кого-нибудь травят в социальных сетях, и о том, что это новое для человечества явление, вспомните о Толстом. Он регулярно получал угрозы в телеграммах, письмах и посылках. На свое восьмидесятилетие в 1908 году он получил ящик, в котором лежал кусок веревки. К анонимным письмам с угрозами все привыкли, но веревка? Это жестко. Письмо, к которому прилагалась посылка, было подписано: «Мать». Софья Андреевна записала в дневник содержание письма: «Нечего Толстому ждать и желать, чтоб его повесило правительство, он и сам это может исполнить над собой». Софья Андреевна замечает: «Вероятно, у этой матери погибло ее детище от революции или пропаганды, которые она приписывает Толстому» [7].

Куда бы ни ехал Толстой, его постоянно донимали своими мнениями, мыслями и спорами окружающие — как будто он был вынужден постоянно читать материализовавшуюся ленту «Твиттера». (Вот подлинный рассказ: «Можно взять у вас автограф, Лев Николаевич? Кстати, Вы бы полетели на аэроплане?» Толстой дал автограф и ответил: «Предоставьте птицам летать, а людям надо передвигаться по земле» [8].) Дома было немногим лучше: к нему постоянно приходили люди (что, по крайней мере, вносило разнообразие в частые доставки ящиков с веревкой) с просьбами о работе или деньгах или чтобы показать писателю свои ужасные рукописи. Единственным способом скрыться от них были поездки к сестре, которая жила в монастыре. Но такие визиты бывали не слишком приятны, так как ему, отлученному от церкви писателю, в монастыре были не слишком рады. Бедный Толстой.

Зная, через что пришлось пройти Толстому после отречения от «Анны Карениной», я терпеливо пыталась понять, о чем говорит нам эта книга. Это один из самых странных романов. Его легко читать, он прекрасен, полон света и тепла. Но когда ты закрываешь книгу и задумываешься о ее главном смысле, то ощущаешь на себе что-то вроде дыхания Сатаны. Главный смысл? «Не желай в жизни ничего для себя, иначе придется покончить жизнь самоубийством». И хотя в романе так много душевной радости и мягкого юмора с элементами самопародии (особенно в портрете Левина, персонажа, больше всего похожего на самого Толстого), в нем есть эта особая странность, неприятное ощущение неразрешенного конфликта.

Довольно странно, например, что главная героиня появляется только в восемнадцатой главе. Когда читаешь роман впервые, то первые шестьдесят или семьдесят страниц (в зависимости от издания) думаешь: «Да-да, все это здорово, отличные попойки, замечательное катание на коньках. Но где же — барабанная дробь! — Анна Каренина? Книга же вроде бы должна быть о ней?» И момент, когда она наконец появляется, никак не оправдывает наши ожидания. Он внезапен и недолог. Учитывая, что многие считают Анну Каренину величайшей героиней в истории литературы, наша первая встреча с ней происходит мучительно поздно и странным образом малозаметна. «Вронский пошел за кондуктором в вагон и при входе в отделение остановился, чтобы дать дорогу выходившей даме». Даме! Это та самая дама! Можно ли представить человека менее заметно? Сначала этот страшный эпиграф. Теперь это странное невнимание к главной героине.

Давайте еще раз посмотрим на это предложение. Он «остановился, чтобы дать дорогу выходившей даме». Все? Вот это и есть ее появление? Серьезно? Очень по-толстовски. Вывести на сцену главную героиню как бы мельком и настораживающе поздно, откуда- то из-за сцены, не привлекая внимания. Это появление устроено в расчете не только на сообразительность, но и на ангельское терпение читателя. Мы сразу же чувствуем — без каких-либо прямых указаний, — что дама в поезде и есть Анна. Мы понимаем (или по крайней мере предполагаем) ее важность. Но автор, уважая нас, не сует ее нам под нос. Он не хочет оказывать нам медвежью услугу, объявив: «Смотрите! Это Анна Каренина! И она обречена на смерть! Обречена, уж я-то знаю, о чем говорю!» (Не могу удержаться от мысли, что, если бы это был Диккенс, с таким монологом обязательно бы выступил проходящий мимо бродяга. Не обижайся, Диккенс.) Конечно, c помощью столь необычного, смелого и замаскированного приема (моргни — не заметишь) Толстой делает наше знакомство с героиней более запоминающимся, чем даже если бы она выпрыгнула из торта в виде поезда, танцуя канкан и напевая «Чаттануга-чу-чу».

Забавно, что вся первая часть книги посвящена Степану Облонскому, Стиве, брату Анны, чиновнику и жуиру. Если бы первые шестьдесят страниц романа нужно было как-то назвать, эта часть называлась бы «Брат Анны Карениной», а вовсе не «Анна Каренина».

Можно, пожалуй, сказать, что на Облонском — который встречает Анну на вокзале, с поезда, где она только что сидела рядом с матерью Вронского, — держится вся книга. Анна — его сестра. Левин — его лучший друг. Вронский — его в некотором смысле коллега. Стива — чиновник, а Вронский — офицер кавалерии. Оба они из аристократических семей, а для Стивы нет ничего важнее, чем знать все обо всех членах высшего общества. Но роман, конечно, не о Степане Облонском. Это невозможно. Потому что он по всем признакам счастливый человек, который разобрался в своей жизни. Роман об Анне Карениной. Только о ней он и может быть. Потому что она несчастная женщина, которая в своей жизни не разобралась. Хотя уже здесь заложено противоречие. Мы видим, что роль «счастливого» отведена брату Анны. Но мы также знаем, что его развеселая беспутная жизнь привела к беде. У Стивы роман. Его жена знает об этом, и она удручена. Он, в свою очередь, переживает о том, что расстроил ее. Именно это становится причиной приезда Анны, которая намерена утешить жену брата и выступить в его защиту. И эту семью нам предлагают считать «счастливой». Очевидно, что нам не стоит принимать все за чистую монету.

Не стоит нам и придавать слишком много значения радостному гедонизму жизни Стивы, которого так много на первых десятках страниц. Излишняя любовь к удовольствиям, с точки зрения Толстого, присуща лишь пустым людям. Вскоре после завершения «Анны Карениной» он написал в своем легендарном эссе «Исповедь», что «бессмыслица жизни есть единственное несомненное знание, доступное человеку». Ох уж этот ворчливый старик Толстой. Не успели мы познакомиться с Анной, как он предвосхищает эту свою мысль, как и смерть Анны, классическим зловещим предзнаменованием. На следующей странице, показав нам всю красоту, нежность и необъяснимое загадочное очарование героини, Толстой всмятку раздавливает под колесами поезда какого-то сторожа, смакуя подробности. «Говорят, на два куска». «Бросился!.. задавило!..» Ладно, ладно. Достаточно. В этот момент Толстой говорит нам устами Анны: «Дурное предзнаменование, — сказала она». Да ладно!

Предзнаменование неслучайно. Толстой знал с самого начала, что Анна Каренина погибнет под колесами поезда, потому что именно это произошло в реальной жизни. За год до того, как Толстой приступил к роману, его сосед поссорился со своей любовницей. Ее звали Анна Степановна Пирогова. В биографии Толстого Анри Труайя говорится, что это была «высокая полная женщина, с широким типом и лица, и характера». Так вот. Сосед Толстого бросил Анну Пирогову ради немецкой гувернантки. Настоящая Анна (Пирогова) не смогла с этим смириться, три дня скиталась в расстройстве чувств по деревням, а потом бросилась под поезд.

Анна Степановна Пирогова оставила предсмертную записку: «Ты — мой убийца. Будь счастлив, если убийца вообще способен быть счастливым. Если желаешь, то можешь увидеть мой труп на рельсах в Ясенках». Толстой побывал на вскрытии, которое состоялось 5 января 1872 года. Давайте просто на секунду задумаемся о том, что за человек мог так поступить и как это могло на него повлиять… Приступив к «Анне Карениной», он дал героине имя погибшей женщины, а ее отчество (Степановна) использовал для имени брата Анны Карениной, Степана. Неужели только мне это кажется зловещим?

Итак, мы, читатели, не знаем о судьбе Анны, когда встречаем ее сходящей (ох!) с поезда, — но Толстой знает о ней с самого начала и время от времени играет с нами, намекая на финал. Из всех мест, где Толстой мог бы познакомить нас с Анной, он, конечно, должен был выбрать вагон поезда, как же иначе? И совершенно естественно и неизбежно, чтобы это был поезд, который только что раздавил человека! С самого начала и до появления Анны мы погружаемся в прекрасную и полную напряженного ожидания прозу. Толстой заставляет нас часами разворачивать этот драгоценный подарок, слой за слоем снимая упаковку из рассказов о бесконечных провинциальных балах, шубах и платьях из тафты, — и, когда мы наконец добираемся до самого подарка, он появляется из клубов дыма и пара в сопровождении криков людей, которые только что увидели (я цитирую) «обезображенный труп».

Толстой мог прекрасно обойтись без этих намеков. Но он не может удержаться от того, чтобы предупредить: он не уверен, что ему есть что сказать нам — кроме того что мы все обречены. Он как бы говорит: «Да, я покажу вам смысл жизни. Но сначала мне нужно его найти самому. А пока почитайте вот этот роман, в котором могут обнаружиться кое-какие подсказки. Впрочем, могут и не обнаружиться». Я, конечно, утрирую. Толстой такого никогда бы не сказал. Вместо этого он сказал бы что-то в таком духе: «Все разнообразие, вся прелесть, вся красота жизни слагается из тени и света» [9]. Это говорит Стива, брат Анны. (Левин, воплощение Толстого, разумеется, его не слушает.) Толстой способен создавать красоту и волшебство. Но, как у Волшебника из страны Оз, все это дымовая завеса, притворство и потемкинские деревни. За всем этим великолепием скрывается заядлый любитель яиц на грани нервного срыва.

Анна Каренина и «Анна Каренина» усиленно ищут ответы на вопросы, которые занимали Толстого всю его жизнь. Что мне делать со своей жизнью? Что означает прожить хорошую жизнь? Как узнать, правильно ли я поступаю? Случайно ли все в нашей жизни? Или существует какой-то замысел? Если все случайно, то как нам понять, что делать? А если существует замысел, где нам с ним ознакомиться, чтобы понять, как ему соответствовать? Многими подобными вопросами задается в романе Левин. Но пытается на них ответить своей жизнью Анна.

Замысел существует, и Толстой излагает его в своем произведении. Правда, этот замысел не очень хорош. Читая его романы, очень легко подумать: «Ну и ну. Толстой вообще ничего не понимает в жизни. Все его герои просто беспорядочно мечутся туда- сюда, часто предавая друзей и время от времени обращая внимание на великолепный закат». (Как нам еще предстоит увидеть, примерно таков сюжет «Войны и мира».) Но если почитать побольше, начинаешь думать: «О, Толстой очень даже много понимает в жизни. Он изображает хаотично мечущихся людей, потому что это нормально, честно и соответствует действительности». Эта мысль одновременно обнадеживает и глубоко расстраивает.

Мне регулярно приходит в голову мысль, что частично отчаянные попытки Толстого понять, для чего мы живем, связаны с его отношениями с другими людьми. Толстому было тяжело понимать других. Он был замкнутым человеком, проводившим долгие часы в одиночестве. И все же, несмотря на его частые споры с близкими под конец жизни, он любил общество своих детей, с радостью читал им книги и гонялся за ними вокруг стола в гостиной. Свидетельство тому, с каким вниманием он относился к повседневной семейной жизни, — роман «Анна Каренина». Толстой был человеком, замечавшим самые интимные детали. Он с удовольствием упоминает, как ему нравится пушок над верхней губой у женщин; он вскользь затрагивает вопрос о контрацепции (в разговоре между женой Стивы Долли и Анной) [10] и болезненности сосков при грудном вскармливании (устами Долли). Он страстно желал связей с другими людьми, но это желание вступало в противоречие с его интеллектуальным «я». Думаю, на рациональном уровне ему хотелось быть способным судить людей, включая самого себя. Но у него это не получалось из-за сильной склонности к сочувствию и эмпатии. Толстой говорит о праведнике Левине и гедонисте Облонском: «Каждому казалось, что та жизнь, которую он сам ведет, есть одна настоящая жизнь, а которую ведет приятель — есть только призрак» [11]. Для того чтобы так сказать, нужно обладать умением понимать других людей. Если бы только Толстой относился к самому себе с такой же добротой, как к героям своего «фривольного» романа! И все же одна из самых очаровательных особенностей Толстого — этот разрыв между его устрашающей репутацией и успокаивающими, человеческими фактами его биографии.

Но что же все-таки скрывается за так и не раскрытой загадкой — самым знаменитым первым предложением в истории литературы? «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Может быть, это просто удачная фраза? Или в нем можно найти какое-то более глубокое понимание счастья? Вообще, это очень неплохой совет, если только не понимать его слишком буквально. Толстой написал восемьсот страниц, чтобы проиллюстрировать, что он имел в виду этой фразой. Признаки счастливой жизни предсказуемы и постоянны. По мнению Толстого, к ним относятся семья (Толстой считал, что важно иметь детей), плодотворная жизнь (что бы это ни значило для вас — хотя Толстой наверняка сказал бы, что нужно побольше заниматься прополкой грядок) и принятие своего места в жизни (то, чего сам Толстой так и не смог достичь). Несмотря на свою писательскую плодовитость и постоянную погруженность в работу, Толстой мало интересовался материальной стороной дела и задолго до «Мыслей мудрых людей» постоянно составлял себе списки способов духовного самосовершенствования: «Каждый думает изменить мир, но никто не думает изменить себя».

Итак, несложно предсказать общие признаки, которые делают людей счастливыми, но несчастливые люди уникальны — к такому заключению приходит Толстой. Что же из этого следует? В наших интересах направлять свое внимание на то, что помогает всем остальным, а не на свои личные мучения и несчастья. Подражайте людям, которые выглядят так, словно их жизнь сложилась. Говорите с ними. Поступайте как они. Следуйте за ними. Не пытайтесь произвести впечатление беспорядочными половыми связями и венерическими заболеваниями, рассказывая обо всем этом своей невесте. Это сочувственный взгляд на жизнь. Не думайте о счастье слишком много. Когда оно наступит — получите удовольствие. Постарайтесь не зацикливаться на причинах своего несчастья.

Анна Каренина жалеет о своем самоубийстве в момент его совершения. Лежа на рельсах перед надвигающимися колесами, она в ужасе говорит: «Где я? Что я делаю? Зачем?» Мы поняли. Сейчас в этих вопросах уже нет смысла. У Анны был шанс, который она упустила. Что говорит нам Толстой? Такие вопросы обязательно нужно задавать. Но не так поздно.

Толстой задает вопрос и о предназначении литературы. Действительно ли романы должны учить нас жизни? К сожалению, в собственной жизни он пришел к выводу, что «Анна Каренина» научила его, как жить не нужно: он не хотел быть человеком, пишущим увлекательные и сложно устроенные романы. При этом Толстой не сумел последовать собственному совету: вместо того чтобы стать таким, как все счастливые люди, он стал несчастливым по-своему. Вы ждете главный смысл «Анны Карениной»? Пожалуйста. Искать ответы — очень хорошо и правильно, но жизнь, в сущности, непознаваема. Да, мы должны всеми силами искать в ней смысл. Иногда мы даже можем близко к нему подбираться, но в большинстве случаев нас ждет разочарование, а потом мы умрем. Извините. Я же не забыла предупредить, что не все уроки будут веселыми? Мы же говорим не о чем-нибудь, а о русской литературе, в конце-то концов.

В изучении нового языка есть одна странность: чем больше ты его узнаешь, тем легче становится подобрать ключи к разгадке психологии людей, для которых этот язык родной. Когда я впервые поехала в Россию в 1992 году и только начинала осваивать язык на том уровне, чтобы понимать, что мне говорят, меня поразило, что русские постоянно говорят о «судьбе», как будто они актеры в плохом шпионском фильме. Это было так странно, что сначала я сомневалась: может, я что-то додумываю или не разобрала слов? «Почему? Ты спрашиваешь, почему? Да нипочему. Судьба такая». «Ты находишься в России в важный исторический момент. Это твоя судьба». Или, довольно часто: «Пей. Такая у тебя судьба, Вивка». Да, я наконец попала в компанию, которая подарила мне мое персональное уменьшительно-ласкательное имя, Вивка («маленькая Вив»). Моя пожилая квартирная хозяйка как-то не расслышала и решила, что меня зовут Випка («маленькая VIP» — по-русски это сокращение произносится как «вип»), после чего меня как только не называли: Випка, Вип, Випуля («малышка ВИП») или Випуленька («миленькая крошка, малышка ВИП»). Это было крайне странно: все эти имена использовались совершенно серьезно, без намека на шутку. Мне просто пришлось привыкнуть к обращениям типа: «Миленькая крошка, малышка ВИП, иди-ка сюда!»

Через какое-то время я перестала обращать внимание, и это стало казаться мне нормальным. В русском языке так много странностей, что в какой-то момент перестаешь удивляться. Кроме «судьбы» и обращения «миленькая крошка, малышка ВИП», в повседневной речи постоянно всплывало понятие «душа». Ответ на любой трудный вопрос? «Это русская душа». Высшая похвала музыке, спектаклю или книге? «Это душой чувствуешь». Лучший комплимент? «У тебя русская душа».

Люди совершенно искренне используют это слово в разговоре мимоходом. Причем не только люди с некоторыми странностями и до смешного преувеличенными чувствами — хотя о многих моих знакомых в начале 1990-х можно было сказать и то, и другое. Вообще все. Судьба и душа для русских — не пустые слова. Они воспринимают их как реально существующие субстанции. Я поначалу скептически относилась к этому, но потом поняла, насколько это удобно. «Душа» — это что-то близкое к тому, что мы назвали бы инстинктом. Его, конечно, можно игнорировать, но на свой страх и риск. А «судьба» — это то, что мы называем реальностью. И то и другое лучше принимать.

Оба эти родственных понятия воплотились в эпическом романе Пастернака «Доктор Живаго». У Юрия Живаго самая что ни на есть русская душа. Он в меру сил пытается выжить, борясь с судьбой. Роман начинается со сцены похорон, настолько же короткой, насколько и угнетающей. Хоронят мать Юрия. Ему десять лет. Гроб опускают в могилу, комья земли стучат по крышке, над закопанной могилой вырастает холмик. Юрий забирается на него, поднимает голову, словно собираясь завыть как волчонок, и заливается слезами. Это классический пастернаковский прием: описать место действия, расставить декорации с живописными элементами и дать волю чувствам. Думая о «Докторе Живаго», я всегда вспоминаю эту сцену и единственные похороны в России, на которых мне довелось присутствовать. Я мысленно возвращаюсь в тот день всякий раз, когда думаю о своих отношениях с Россией. Никогда в жизни, ни до, ни после, я не чувствовала себя настолько чужой.

День, когда я на собственном опыте испытала русскую идею «судьбы», начался возмутительно рано, с приглушенного, отдаленного стука в дверь в полшестого утра. Звук с трудом доходил до моего сознания, как будто под водой. Я крепко спала и видела странные бредовые сны. Через год после того, как меня окрестили «маленькой ВИП» во время моей первой поездки, я вернулась в Санкт-Петербург на год по университетской программе обмена, чтобы преподавать английский и, как я надеялась, в совершенстве овладеть русским. Перед отъездом я посмотрела «Сияние» [13]. И это было ужасной ошибкой. Во-первых, я ненавижу фильмы ужасов — они начинают меня преследовать даже при самой спокойной жизни. Во-вторых, общежитие на северо-западе Петербурга, где меня поселили, было очень похоже на гостиницу из фильма с длинными плохо освещенными коридорами и мигающим светом на потолке. Если кто-то захотел бы совершить убийство, замести следы и написать на зеркале «РЕД РУМ» кириллицей [14], общежитие было для этого самым подходящим местом. Я постоянно ощущала дурные предчувствия, тревогу и ужас от того, что жила в этом месте, которое больше походило на декорации из пропагандистского фильма 1970-х годов о коммунизме, чем на настоящее общежитие. Я просыпалась по ночам в поту от кошмаров, в которых Джек Николсон кричал на меня по- русски.

Атмосфера и так была психологически напряженной. Она усугублялась тем, что никто из тех, кто отвечал за нашу группу из дюжины юнцов — будущих преподавателей английского, не имел ни малейшего понятия, что вообще происходит. Нам сообщили, что вскоре у нас будет встреча с «методистом». Мы представляли себе стопки библий и молитвословов. Руководительница нашей группы сказала, что понятия не имеет, откуда вдруг взялся этот религиозный аспект нашей стажировки, но не хочет задавать слишком много вопросов. Впоследствии выяснилось, что русское слово «методист» означает всего лишь преподавателя методик преподавания и не имеет никакого отношения к методистскому вероучению Джона Уэсли. В ожидании дальнейших инструкций я бродила по пустым местным магазинам, закупая ментоловые сигареты, оптовые партии туалетной бумаги (так как это был более-менее единственный доступный товар, я ожидала, что он тоже скоро станет дефицитным) и по-своему замечательные сшитые вручную советские лифчики — все это за очень небольшие суммы в рублях. В это время погибла моя подруга. Не близкая, но тем не менее подруга.

Утренний стук в дверь не был неожиданностью. Несколькими днями раньше до меня дошла новость о том, что девушка, с которой я была знакома, покончила жизнь самоубийством. Ей было, наверное, восемнадцать или девятнадцать. Мне тогда было двадцать. Я не знала Машу близко, но считала ее подругой, и она мне очень нравилась. В нашей группе, только что приехавшей из Англии, я была одной из немногих, у кого уже были друзья в Петербурге — я познакомилась с ними, трижды посетив город. Впервые я приехала в Россию годом раньше в отчаянной попытке понять наконец русский язык, после того как почти провалила экзамен в конце первого курса в университете.

Жизнь молодых петербуржцев, с которыми я подружилась в начале 1990-х, была непростой. Дружить со мной им тоже было непросто. Я была олицетворением чего-то экзотического и привлекательного. Для некоторых я была потенциальным источником денег, или подарков, или — вот это на самом деле было нужно всем! — джинсов, в идеале Levi’s. У меня однажды состоялся ужасный диалог со студентом, которому я преподавала английский. Он спросил, что я собираюсь подарить своему (украинскому) бойфренду на Рождество. «Джинсы», — ответила я, не подумав. Повисла неизбежная неловкая пауза, во время которой мы оба думали о том, что мне не стоило это говорить. Он ответил со значением: «Мне бы тоже пригодились джинсы». Очень неудобно. Я понимала, что мои отношения с некоторыми из тех друзей были искусственно близкими, просто из-за моего статуса иностранки. Но мы нравились друг другу и иногда неплохо проводили время вместе. И все же эти отношения были странными, односторонними. И уж к чему я точно не была готова в этих обстоятельствах, как лингвистически, так и эмоционально, так это к смерти, особенно к самоубийству человека моего возраста.

Моими первыми реакциями были шок и сочувствие Машиной маме (которую я видела всего один раз), а также беспокойство об остальных друзьях, которые знали Машу с детства. Но еще у меня возникла такая мысль: «Все они живут очень тяжелой жизнью. А Маша радовалась жизни. Это должно заставить их задуматься». Еще мне пришло в голову, что произошедшее очень характерно для российской жизни (хотя это было несправедливо). Я прожила в Англии два десятилетия и не была знакома ни с одним человеком, который бы покончил жизнь самоубийством. Я провела в России меньше двух недель, и один из дюжины людей, с которыми я была знакома, свел счеты с жизнью.

У меня были смешанные чувства относительно Машиной смерти и посещения ее похорон. Мне казалось, что мое присутствие будет неуместным — я не была ее близкой подругой и вообще была иностранкой, чужой. С другой стороны, я понимала, что присутствие иностранца, наверное, понравится ее друзьям и родственникам и что кто-то из наших общих друзей захочет, чтобы я там была. Это может стать утешением. Но может быть расценено и так, как будто я навязываюсь. Я совершенно не понимала, как себя вести. Скоро стало понятно, что все ожидают моего присутствия, и если я не пойду, то обижу всех. (Наряду с «судьбой» и «душой» концепция обиды в России занимает особое место. За отказом в любой мелочи может последовать: «Ты меня обижаешь».)

Странно, но сейчас я не помню, какими причинами объяснялось Машино самоубийство. Помню, что в тот момент меня очень сильно занимал этот вопрос. Меня бесила моя неспособность понять все, что мне говорили по-русски, и ограниченность моего словарного запаса. Хорошо помню, как кто-то сказал то, что я смогла понять: «Просто не хотела больше жить». За этим последовало пожимание плечами, которое как бы говорило: «Ну, ты понимаешь». Полагаю, что, будучи

подростками, мы все думали, что да, понимаем. На самом деле мы не понимали ничего. Через много лет я узнала о книге Светланы Алексиевич, нобелевского лауреата из Белоруссии, «Зачарованные смертью», об эпидемии самоубийств в этой стране вскоре после распада Советского Союза. Алексиевич объясняет это тем, что для многих людей жизнь стала слишком неопределенной и непонятной и они просто не могли этого больше выносить. Многие оказались в ловушке коммунистического проекта и ощущали падение этой идеологии как личную трагедию. Маша плохо сочеталась с этим образом мыслей. Она была красивой девушкой с пышными формами и настолько кукольным лицом, что оно казалось почти комичным. У нее были пухлые розовые щеки, которые делали ее похожей на матрешку, и темно-русые пышные кудрявые волосы. Она была веселой, дружелюбной, милой и невинной. Мне до сих пор трудно поверить, что ее самоубийство было преднамеренным поступком, а не своего рода криком о помощи.

Тем утром, когда я услышала приглушенный стук в дверь, у меня не было никакого желания вставать и идти мыться, если это можно было так назвать, в тесном помещении с тараканами. Плитка в этой душевой отваливалась от стен. Душ приходилось принимать в окружении перемешанных с советской штукатуркой насекомых, а в щелях завывал ветер. На улице было страшно холодно. Такой сухой, кусачий мороз, к которому невозможно привыкнуть даже в Петербурге. Еще я не понимала, что надеть: у меня не было черной одежды — главное, черной верхней одежды. Из верхней одежды у меня была только одна куртка, совершенно не подходящая ни для каких ситуаций и уж точно неуместная на похоронах. Это была стариковская кожаная куртка с подкладкой из овечьей шкуры. Я купила ее в секонд-хенде, думая, что выгляжу в ней как героиня фильма «Квадрофения» [15]. На самом деле я выглядела в ней как персонаж «Арчеров» [16]. Она точно не была предназначена для похорон в России при температуре –10. За мной приехали трое русских друзей (потому что мой уровень владения русским не позволил бы мне сесть в нужный поезд метро). Они осмотрели мою кожаную куртку с любопытством и жалостью.

— У тебя есть косметика? — внезапно спросил один из них. — Возьми с собой.

Он пробормотал что-то о «девушках», но я не поняла. Было очень рано, двое из них плакали, и я не хотела задавать вопросы и просто сунула косметичку в сумку.

Для меня та поездка была самой долгой в России на тот момент. Мы доехали до конечной станции метро и сели на электричку. Я вообще не понимала, где мы: север, юг, восток, запад? Помню, что была шокирована поведением парней, своих друзей, когда они курили в метро. Я всячески жестикулировала и выражала свое неодобрение. Вообще-то за это легко могли арестовать или по крайней мере привязаться, задержать и так далее — мне казалось, что это не самая хорошая перспектива для людей, едущих на похороны. Но парни пожимали плечами и смотрели на меня с упреком, как будто говоря: «Мы едем на похороны нашей подруги, которая покончила с собой. В такой ситуации никто не будет возражать против курения в вагоне метро». Но я не составила им компанию, а сидела молча, всем своим видом выражая порицание, и смотрела на надпись «Не прислоняться» на дверях, что означает «Не опирайтесь на стекло», но для любого изучающего русский язык звучит как «Не оставляйте отпечатки слонов». Слово «слон» означает известное животное, а также фигурирует в глаголе «слоняться», который означает «ходить как слон туда-сюда», в общем, «опираться» похоже на «прислоняться», если использовать руку вместо хобота. Примерно такие мысли занимали меня в пути, пока я старалась не думать о том, что же случилось с Машей.

Когда мы добрались до места, вид напоминал пейзаж из «Доктора Живаго»: пустоши на много миль вокруг — и ничего больше. Перед нами было кладбище и несколько разваливающихся фабричных зданий. Если бы я знала, что произойдет в этот день, я бы, наверное, никуда не поехала. Весь день мне приходилось делать такое выражение лица, как будто все в порядке, хотя на самом деле я была глубоко шокирована. Какое-то время мы постояли в очереди в одно из зданий; я не понимала, что мы здесь делаем и что это за здание, пока кто-то не произнес слово «морг» (которое так же звучит по-английски). Я покрылась мурашками. Пока мы стояли в очереди, ко мне подошли какие-то незнакомые девушки. Они явно были Машиными подругами, но не из нашей компании. Все они были сильно накрашены. Одна из них, блондинка, спросила: «Это ты иностранка? Випуля?»

— Да, я Випуля.

— Ты принесла косметику?

— Да.

— Можно одолжить?

— Э-э, ну да.

Я протянула косметичку. Пауза. Девушка опустила глаза.

— Это для Маши.

Я наконец поняла. Они хотели накрасить Машино лицо западной косметикой — в качестве последней почести. Теперь я понимала, почему все хотели, чтобы я поехала. Я отдала пудру Clinique, которую не собиралась больше использовать.

После часа ожидания на улице, на таком морозе, от которого замерзают волоски в носу, нас запустили в морг, где было не сильно теплее физически, а психологически эффект был совершенно леденящим. К моему ужасу (который я изо всех сил старалась скрыть — остальные вели себя так, как будто в этом месте не было ничего особенного), повсюду были разложены трупы: одни лежали на столах, другие восседали на стульях. Трупов было, наверное, пятнадцать или двадцать, в основном пожилые мужчины, чей неопрятный вид наводил на мысли об ужасной смерти бездомного алкоголика. Лицо одного из них было искажено жуткой гримасой.

Я испытала что-то вроде облегчения, когда увидела Машу, которая выглядела как Маша, со спокойным, безмятежным лицом и розовыми от недавно наложенных румян щеками. Я очень старалась не показывать тот ужас, который вызвало во мне белое кружевное свадебное платье, в которое была одета Маша. «Невеста Христа», — прошептала одна из девушек. Мы должны были по очереди подходить, наклоняться и целовать Машу. Я, конечно, только сделала вид. К этому моменту я уже понимала, что нахожусь в совершенно чужом мне мире, и само мое присутствие в этой чужой мне стране, среди этих чужих мне друзей стало окончательно неуместным.

Следующие несколько часов прошли как в тумане. Но худшие моменты я помню ярко и отчетливо. Бесконечно долгий путь к могиле — самоубийц нельзя хоронить на основном кладбище. Машина мама, чуть не бросающаяся в могилу с криком «Мой котеночек!» под плач и причитания остальных женщин. Мысль о том, что лучше бы мне не знать русский язык достаточно хорошо, чтобы понимать, что она кричит «Мой котеночек!». Поминки в отвратительном отеле с серо-коричневыми стенами, где, как выяснилось, мы должны были по очереди говорить о Маше какие-то трогательные слова. Мне не удавалось подобрать нужных слов, чтобы сказать что-то почтительное и честное на русском. Новость о том, что нам предстоит есть коливо, поминальное блюдо из риса и изюма, совершенно ужасное на вкус. Оно довольно часто используется в православной церкви. Все остальные при виде колива заметно оживились. «Может быть, они нечасто едят изюм», — подумала я. Впоследствии выяснилось, что так оно и было.

Для всех присутствующих тот день был одним из самых тяжелых и трагичных, и я почти сразу вытеснила его из памяти. После этих событий я пережила множество радостных и жизнеутверждающих моментов в России и с русскими. Поэтому было бы нечестно выделять именно этот день как «настоящее русское переживание». Произошла ужасная трагедия, и в каком-то смысле я воспользовалась редкой для чужака привилегией, получив возможность увидеть все это своими глазами. Но этот опыт был также невероятно странным и жутким. И было в нем что-то судьбоносное.

Всякий раз, спрашивая себя, насколько на самом деле я могу быть русской, я мысленно возвращаюсь в тот день. Как бы хорошо я ни говорила по-русски, сколько бы книг я ни прочла, как бы я ни пыталась понимать и сопереживать, я всегда возвращаюсь в тот день, когда я была настолько чужой. Я могу притворяться кем угодно, но я никогда не буду русской и никогда не возьму косметику, которой собираюсь пользоваться, в морг.

Из всех романов о «русскости», написанных в двадцатом веке, «Доктор Живаго» стоит особняком. Слова «судьба» и «душа» попадаются на его страницах постоянно. Смерть тоже всегда где-то рядом. В то же время эпическое повествование наполнено жизнью: «Доктор Живаго» насквозь пропах грубым, дымным запахом жареной курицы, зловоние повседневной жизни едва забивается запахом туалетной воды, и повсюду разбросаны яркие цветные пятна, преимущественно лиловые. (По странному совпадению, Набоков тоже часто использует этот цвет.) Сам доктор Живаго — в каком-то смысле идеальный герой русской литературы: поэт и врач, который не то чтобы обязан своим существованием революции, но и не враг ей. Мальчик, которого мы видим на похоронах матери, вырастает и начинает писать стихи, которые воспроизведены в конце романа. До того как роман получил всемирную славу, Пастернак был больше известен как поэт.

«Доктор Живаго» был опубликован в 1957 году и быстро переведен на английский. Через два года он занимал первое место в списках бестселлеров в США. В 1958-м Пастернак получил Нобелевскую премию по литературе. Действие романа происходит между революцией 1905 года и Гражданской войной, а в эпилоге доходит до 1940-х. Это камерное изображение разрушений, вызванных политическими потрясениями. Живаго — мальчик из богатой семьи. Его мать больна чахоткой и регулярно ездит во Францию и Италию, чтобы поправить здоровье. Он знает, что его фамилия настолько известна, что используется в названиях банков и мануфактур. Есть даже булавка Живаго для закалывания галстука и сладкий пирог, вид ромовой бабы, который называют «пирог Живаго». Но отец Живаго, которого он никогда не видел, промотал все состояние, оставив жену с сыном в бедственном положении.

Отец кончает с собой, бросившись с поезда на полном ходу. (Да, опять поезд и самоубийство. Давайте даже не будем начинать.) Его адвокат, Комаровский, ехавший вместе с ним на поезде, заставляет пассажиров ждать, пока не будет составлен протокол. Юру забирают к себе в Москву друзья семьи, Громеко. Их дочь Тоня Юрию почти как сестра, и постепенно возникает идея о том, что они должны пожениться. Параллельно с этим сюжетом развиваются события вокруг необычайно прекрасной девушки Лары, которая помогает своей матери-вдове, «обрусевшей француженке», управляться с едва приносящей прибыль швейной мастерской. Комаровский покровительствует им.

Когда Ларе исполняется шестнадцать, Комаровский приглашает ее на бал и по сути соблазняет. Ларин друг Паша Антипов расстроен тем, что она не выйдет за него, и с головой бросается в революционную деятельность. В итоге Лара выходит замуж за Антипова и рожает ребенка. Примерно в то же время женятся Тоня и Живаго. Тут случаются революция и война, многие теряют свои дома, Москва эвакуируется. Первая встреча Лары и Живаго происходит, когда он — врач-доброволец недалеко от линии фронта, а она — сестра милосердия. Между ними ничего нет, но у Юрия Лара ассоциируется с запахом паленого — прожженной утюгом ткани. (Да-да, я понимаю, в романе очень много всего происходит. Я пытаюсь пересказать сюжет как можно более кратко.)

Позже, когда революция разгорается все сильнее, семья Живаго перебирается на семейную дачу в Юрятине, где, как им кажется, безопаснее. Они «бывшие» (представители среднего класса аристократии, а не рабочего класса), поэтому в полной безопасности не могут быть нигде, а доктор Живаго с его медицинскими знаниями и опытом, скорее всего, понадобится новому режиму, и эта перспектива его не радует. По невероятному стечению обстоятельств Лара оказывается неподалеку. У них с Живаго начинается роман. Однажды, когда Тоня уже глубоко беременна, Живаго отправляется в город, где революционеры задерживают его и насильно делают своим врачом. У него нет возможности сообщить о случившемся ни Тоне, ни Ларе. Он возвращается через несколько месяцев. Тони нигде нет. Лара на месте. Они прячутся на даче Громеко, зная, что Живаго находится в розыске за антисоветские стихи. Комаровский, отправленный в отставку Ларин ухажер, предупреждает их о неизбежном аресте. Живаго принимает решение дать Ларе и ее дочери спастись. Сам же остается, и его арестовывают. Больше им не суждено друг друга увидеть.

Судьба и стечение обстоятельств раз за разом. Судьба, участь — одна из очевидных тем романа: «За что же мне такая участь, — думала Лара, — что я все вижу и так о всем болею?» [17] Важна личная судьба. Особенно — кто и в какой момент появляется в твоей жизни. Но не менее важна и судьба историческая: она может сказаться положительно, а может все уничтожить. Можно сказать, что Пастернак ищет ответ на вопрос: «Как можно оставаться собой, когда тебя бросает в самые разные стороны, и ты никак не можешь этим управлять?»

Когда роман был только опубликован, его восприняли как выступление в защиту личности, раздавленной государством. До сих пор не вполне понятно, насколько радикальным был первоначальный замысел Пастернака. Он как-то сказал: «Революция там изображена вовсе не как торт с кремом, а именно так до сих пор было принято ее изображать» [18]. Это высказывание далеко от утверждения, что революция была ошибкой. Возможно, Пастернак хотел написать книгу с долей критики, но все же такую, чтобы ее опубликовали и читали. А может быть, он, как и доктор Живаго, относился к режиму двойственно: мог представить точку зрения рабочего класса, но в то же время видел, что все пошло не так и привело к ужасным последствиям.

Большинство читателей романа считают, что Пастернак хотел показать нам героя советской эпохи, попавшего в жернова исторических событий и бессильного перед лицом судьбы. Возможно, так оно и есть. Но Живаго не использует даже те немногие моральные возможности, которые у него имеются (например, отказаться от романа с Ларой). Он слаб и иногда невероятно глуп. Но его ли это вина? Или это все судьба? Может быть, дело в его творческой натуре? Это традиционное русское оправдание. Вспомните наполненные печалью глаза и поэтически поникшие усы Омара Шарифа в роли Живаго в легендарном фильме — судьба и душа переполняют этого человека. Перед нами идеал этого пожимающего плечами архетипа: «Горе мне! Это моя судьба, и душа моя страдает. У меня нет выбора — я могу только быть слабым человеком, который случайно уходит от беременной жены».

У меня есть одна теория, объясняющая, почему русские постоянно говорят о судьбе и душе. Это позволяет им в любом разговоре помнить о смерти, не повторяя при этом постоянно: «Ладно, какая разница, в любом случае мы все скоро умрем». Но давайте признаемся: если постоянно говорить о судьбе и душе, сложно избежать навязчивых мыслей о смерти. Задолго до того, как началось мое знакомство с русской литературой и изучение русского языка, я знала, что главная тема русской литературы — это смерть. Из фильма «Доктор Живаго» я узнала, что одно из первых воспоминаний главного героя — это похороны матери. Еще до прочтения «Анны Карениной» я была в курсе, что главная героиня бросилась под поезд. Даже беглое знакомство с русской литературой приводит читателя к заключению, что эти книги написаны не для того, чтобы вдохновить его жить, а чтобы напомнить, что смерть всегда рядом.

При этом нельзя сказать, что «Доктор Живаго» — депрессивное чтение. Совсем наоборот. Поскольку Пастернак с самого начала не стесняется прямо говорить о смерти, ты начинаешь воспринимать ее как неотъемлемую часть жизни. Кроме того, «Доктор Живаго» написан в легком, непринужденном стиле. Пастернак придал русскому роману новое звучание, используя абсолютно новый, не свойственный ему ранее язык. Он легко перескакивает с одной темы на другую, использует широкие мазки, и повествование иногда кажется совершенно произвольным. Хотя сюжет линеен, о мыслях автора этого не скажешь, и время от времени ты как будто читаешь учебник истории или сборник рассказов, а вовсе не роман. Некоторых это очень бесит. А мне очень нравится.

В биографиях Пастернак выглядит серьезным, думающим, романтическим человеком, свободным от мук духовного кризиса, преследовавших Толстого. (А еще очень симпатично, что его фамилия, Пастернак, означает по-русски вид корнеплода. Мне сложно себе представить получение Нобелевской премии английским писателем, которого зовут, например, мистер Турнепс.) Но у него были свои слабости. Последние четырнадцать лет жизни Пастернака были связаны с Ольгой Ивинской, его возлюбленной и секретаршей, с которой он познакомился в редакции литературного журнала «Новый мир» — она заведовала отделом начинающих авторов. Ивинская стала прототипом Лары. Пастернак любил ее, но отказывался уходить от жены. Ивинская написала воспоминания об их жизни, «Годы с Борисом Пастернаком: В плену времени». Это замечательный рассказ о той эпохе, ностальгический и волнующий. Большýю его часть, однако, занимают жалобы на то, что Пастернак не подарил ей, своей любовнице, собственного экземпляра «Доктора Живаго». («Конечно, я — носи, подготавливай, а у меня, бедной, и экземпляра нет!» — пишет она [19].)

Ивинская считает связь с Пастернаком своей судьбой, что неудивительно для женщины, полюбившей автора одного из самых ярких романов о судьбе в истории литературы. К своей роли хранительницы наследия Пастернака она относится как к священному призванию. Также очень интересен ее взгляд наблюдателя за жизнью писателя. Особенно увлекательны ее свидетельства о людях, впервые открывающих для себя «Доктора Живаго». Я обожаю ее рассказ о встрече со славившейся своей высокомерностью поэтессой Анной Ахматовой. Ее пригласили на авторское чтение романа — я легко могу себе ее представить, с закрытыми глазами, подергивающимся царственным носом и скептически приподнятой бровью. Не очень понятно, сколько времени продолжалось это чтение. Судя по рассказу Ивинской, был прочитан весь роман. (Вряд ли такое возможно — это заняло бы много часов.) По словам Ивинской, Ахматова восседала, кутаясь в «легендарную белую шаль» [20]. Когда Пастернак закончил свое довольно мелодраматичное и трепетное выступление («Его одухотворенное лицо, судорожные движения его горла, затаенные слезы в голосе») [21], Ахматова выносит приговор — и его не назовешь полностью положительным. Она хвалит «прекрасный» слог Пастернака и делает лучший комплимент, который можно получить от поэта, назвав его прозу «лаконичной, как стихи» [22].

Однако она увидела в романе один важный недостаток. Почему Живаго должен быть «средним» человеком? — спрашивает она. У Ахматовой были большие претензии к «обывательщине». Обычно она упоминает ее в обсуждении Чехова, а не Пастернака. В произведениях Чехова есть одна странность: действие всех его пьес и рассказов происходит в России накануне революции, но он никогда не упоминает ни политику, ни идеологию и почти делает вид, что ничего такого не происходит. Его изображению предреволюционной России свойственна определенная степень «лакировки» действительности — сродни той, в которой обвиняют «Аббатство Даунтон» [23], когда все неприятные социальные и политические реалии заметаются под великолепный красочный ковер. Да, многие герои Чехова несчастны. Но они несчастны по «обывательским» причинам (им надоедает смотреть на березы, они находят общество сестер невыносимым, они любят тех, кто не любит их). Они несчастны не из-за экстраординарных исторических событий, не из-за потери работы или отсутствия еды.

Имея в виду вышеизложенное, Ахматова «не согласилась с Б. Л. [Пастернаком], будто Живаго — “средний” человек» [24]. Для нее это слишком по-чеховски. Она не хочет, чтобы герой Пастернака принимал политическую реальность, она хочет, чтобы он с ней боролся. Ахматова хочет, чтобы Живаго был героем и поместил себя в самую гущу событий. Она против того, чтобы события швыряли его из стороны в сторону, а он не мог в них участвовать или менять жизнь к лучшему. «Она советовала Б. Л. [Пастернаку] подумать, чтобы Юрий Живаго не стал мячиком между историческими событиями, а сам старался как-то на них влиять» [25]. Она почти что обвинила Пастернака в малодушии. Он должен быть сначала поэтом и уж потом романистом, но писатель не смог найти того, что Ахматова называет «поэтическим разрешением». Он не нашел способа сделать Живаго действующим лицом, тем, кто принимает решения, а не просто подчиняется судьбе.

Это мощная критика «Доктора Живаго». В романе меня — и многих других читателей и критиков — всегда бесила одна вещь: все, что происходит, складывается для доброго доктора крайне удачно. Поскольку это роман о судьбе, неудивительно, что его главный недостаток — слишком большая роль случая. Количество удачных стечений обстоятельств имеет почти комический эффект. Умерла мать? Вот, пожалуйста, симпатичная новая семья. Чувствуешь себя одиноко и хочешь жениться? Почему бы тебе не жениться на «сестре» и лучшей подруге (Тоне), вместе с которой ты вырос? Немного скучаешь в браке и чувствуешь себя одиноко, попав врачом на фронт? Смотри, вот же симпатичная медсестра (Лара), с которой вы уже несколько раз пересекались. Расстроен и снедаем страстью в уральском захолустье? Не переживай, Лара тоже здесь! Грустишь, что роман с Ларой придется прекращать из-за того, что жена беременна твоим вторым ребенком? Не волнуйся! Можно сделать так, что тебя схватят, семья подумает, что ты пропал, а когда вернешься в пустой дом, то можешь жить в нем с любовницей Ларой! Ура! Всякий раз, когда в жизнь Живаго вмешивается судьба, все складывается очень удобно для него. Но разве мы все на самом деле не такие? Если вдруг возникает удобное решение, мы используем его. Мы хватаемся за стечение обстоятельств как за спасение, чтобы избежать необходимости самостоятельно принимать решения и менять свою жизнь. Пастернак не осуждает нас за это. Он считает это человеческим свойством. Как справиться с жизнью? Просто доверьтесь ей, даже если вы будете плохо выглядеть в чьих-то глазах. Пастернак как бы говорит нам: «В чем разница между судьбой и удобным стечением обстоятельств?» Она невелика. И многие из нас выбирают путь наименьшего сопротивления. И только потом, оглядываясь назад, мы говорим себе: «Ага! Так и должно было случиться. Это судьба!» На самом-то деле все так сложилось из-за нашей нравственной слабости и лени. Нет, Пастернак не пытается нас за это судить. Он просто говорит нам правду.

Возникает большой вопрос: является ли такое количество совпадений в «Докторе Живаго» совершенно нормальным и бывает ли такое в реальной жизни? А их количество действительно огромно. (Тот факт, что Комаровский — одновременно (а) адвокат отца Живаго во время инцидента в поезде в начале книги и (б) связан с женщиной, в которую влюбляется Живаго, вызывает некоторое недоумение. В Москве в это время было несколько тысяч адвокатов. Много ли было шансов?) Но у меня есть подозрение, что неприличное количество совпадений в русских романах как-то связано с самой Россией. (В «Войне и мире» тоже полно невероятных примеров.) Если вы Толстой или Пастернак и хотите в своем романе показать размер и размах России, вам придется перемещаться на огромные расстояния, чтобы изобразить ее целиком, — это все-таки самая большая по площади страна в мире. Осознанно или нет (есть теория о том, что разница между людьми зависит от размера и географии страны, которую они считают своей), но этого трудно не заметить в их книгах. И когда Андрей в «Войне и мире» оказывается после ранения в десятках миль от дома, кто появляется неподалеку, хотя происходит это совсем не в центре мироздания? [26] Ну конечно, Наташа.

Еще одно невероятное, но необходимое совпадение в «Докторе Живаго» случается, когда Лара едет в Юрятин, городок недалеко от дома, принадлежащего семье жены Живаго, Тони. Юрятин находится более чем в семистах милях от Москвы. Конечно, это единственное место, куда могла отправиться Лара. Пожалуй, роман получился бы так себе, если бы Живаго подумал: «Ну это просто так совпало, что Лара тоже здесь. Ради своего брака я не должен обращать на нее внимания. Уйти к ней просто из-за географического совпадения… Нет, это было бы проявлением слабости и аморально».

Роман спрашивает у нас, что мы думаем о нравственном состоянии человека, который отдает себя в руки судьбы. Обычно в русской литературе такие герои вызывают сочувствие и понимание. Отношения Юрия и Лары показаны как величайшая история любви, а не как история, в которой мужчина, воспользовавшись невероятным стечением обстоятельств, изменяет жене. Нет, Лара оказывается в Юрятине, потому что им суждено быть вместе. А перед лицом судьбы человек беспомощен. И к судьбе нужно относиться с уважением, потому что она освобождает. На протяжении всей своей жизни мы пытаемся увидеть то, чему суждено случиться, надеясь на помощь судьбы, вместо того чтобы брать на себя ответственность за свой выбор.

И все же роман показывает, что судьба не делает нас счастливыми и не дает того, чего нам хочется. Иногда она переносит любовь нашей жизни за семьсот миль к черту на кулички, где мы по какой-то причине находимся. Но иногда она с таким же успехом жестока. В конце «Доктора Живаго» Юрий возвращается в Москву, чтобы начать там жить с третьей женщиной. (Я лучше не буду это комментировать!) Тоня уехала в Париж. Лара куда-то пропала вместе с Комаровским. Жизнь Живаго не заладилась. Он несчастлив и плохо себя чувствует. В конце концов он умирает от инфаркта.

В фильме добавляется еще одно безумное стечение обстоятельств: вернувшийся в Москву Живаго едет в трамвае. И видит идущую по улице Лару. (В книге этого нет.) Он пытается остановить трамвай и догнать ее, но безуспешно. Ему становится плохо, и он выбирается из трамвая, чтобы умереть на улице, а Лара проходит мимо, не заметив его. В книге финал еще более символичен. Перед тем как почувствовать себя плохо в трамвае, Живаго замечает на улице женщину. Это мадам Флери, старуха, когда-то работавшая в том месте, где он впервые осознал свою любовь к Ларе (когда она сожгла глажку). На мадам Флери лиловое платье. Когда-то платье лилового цвета было у Лары. Кроме того, это цвет, который Пастернак часто использует при описании России до революции: он символизирует невинность, чистоту, идеализм. И именно этот цвет он мельком видит перед смертью. «Он подумал о нескольких развивающихся рядом существованиях, движущихся с разною скоростью одно возле другого, и о том, когда чья-нибудь судьба обгоняет в жизни судьбу другого и кто кого переживает» [27].

Вероятность такого поворота событий в реальности равна нулю. Но реальность на самом деле бывает еще невероятнее и богаче на совпадения, чем романы, благодаря чему книги вроде «Доктора Живаго» с их более чем неправдоподобным сюжетом могут становиться любимыми для множества людей. Наши жизни действительно идут параллельно и близко с жизнями других, и время от времени мы действительно чувствуем себя беспомощными перед лицом судьбы. Какое значение имело то, что я была знакома с девушкой, покончившей с собой, как только я переехала в Россию? Почему она погибла тогда — и почему я все еще жива сейчас? Ответ, который дает на такие вопросы «Доктор Живаго», жесток. Стечение обстоятельств. Судьба. Обычная удача. Как смириться с этим? Просто жить дальше, даже если иногда ты ведешь себя неверно, предаешь любимых или бежишь от ответственности. Жить дальше.

Я открыла для себя поэзию Анны Ахматовой, когда жила в Петербурге, в тот год, который начался с похорон Маши. По большей части это был счастливый год. Но я то и дело сталкивалась с реалиями жизни моих русских друзей, и мне приходилось очень глубоко копать, чтобы найти хоть какие-то поводы для оптимизма. Коротко говоря, у окружавших меня людей было очень мало денег и часто очень немного еды. Если они работали, то работа была нестабильной. Когда я у кого- нибудь в гостях открывала холодильник, он был практически пуст. Друзья очень часто просили у меня в долг пять долларов, чтобы дотянуть до конца месяца. (И почти всегда возвращали долг.) Впрочем, с помощью нужно было быть осторожной. Во-первых, всем помочь невозможно. А во-вторых, трудно быть друзьями или на равных с людьми, для которых ты источник благотворительной помощи. В общем, жизнь была тяжелой. Я часто чувствовала себя виноватой и беспомощной. В конце того года, вернувшись в родительский дом в Англии, я как-то решила налить молока в чай и, не задумываясь, открыла холодильник. Я была настолько шокирована видом ломящихся от еды полок, что разрыдалась.

Было одно занятие, от которого мне становилось лучше, — чтение Анны Ахматовой. Ее, конечно, не назовешь очевидным средством повышения настроения. Немногие писатели описывали страдание с такими реалистичными и в то же время лиричными подробностями:

Это вступление к ахматовскому поэтическому циклу «Реквием», рассказывающее о женщинах, которые ждут известий о своих родных, арестованных в 1930-е годы. Написанный между 1935 и 1940 годами, когда количество заключенных в лагерях выросло почти вдвое, «Реквием» был опубликован только в 1962 году, в Мюнхене, да и то без согласия или даже уведомления автора. Это одиннадцатистраничная поэма об ужасных кошмарах людей, оплакивающих своих близких, и о том, чья судьба хуже — тех, кого посадили, или тех, кто остался на свободе:

И все же каким-то непонятным образом Ахматовой всегда удается увидеть проблеск света:

Ахматовой присуща определенная театральность; она превращает все в игру, игру слов, отвлекая себя — и нас — от ужасов жизни. Во вступлении к «Реквиему» она цитирует слова женщины из очереди, которая спрашивает ее: «А это вы можете описать?» Русское слово «описать» содержит корень слова «писать». Это не просто риторический вопрос о том, может ли она найти слова, чтобы описать ситуацию. Женщина просит Ахматову написать о ней. Если совсем просто, она говорит: «Кто-то должен свидетельствовать об этом. Вы писательница. Вы готовы это сделать?» Ахматова описывает этот ежедневный ужас очень просто и без лишней мелодрамы. Она — голос того времени, когда никто не хотел говорить. Если вам нужно собраться с силами, когда кажется, что все пропало, и вы готовы сдаться, у Ахматовой всегда найдется что-нибудь изящное и вдохновляющее. Лучше всего это проявляется в «Реквиеме»:

К сожалению, за пределами России имя Ахматовой вряд ли сейчас известно кому-то, кроме ученых и людей, интересующихся русской литературой или поэзией. Это очень печально, потому что влияние Ахматовой при ее жизни было огромным. Рожденная в 1889 году Ахматова была чем-то вроде русской Вирджинии Вулф [29]. Позже она стала главным неофициальным поэтом-диссидентом сталинской эпохи. Не думаю, что популярность какого-либо англоязычного поэта хотя бы приближалась к ее статусу среди русских. Преклонение перед ней тем сильнее, что она запросто может считаться самой знаменитой женщиной русской литературы вообще. Не признанная официально, подвергаемая психологическим мучениям и остракизму со стороны государства, она умерла в возрасте семидесяти шести лет, пережив не только многих людей своего круга, но и самого Сталина. Она никогда не прекращала писать, не бросала попыток что-то изменить. И, что удивительнее всего, она никогда не теряла надежды. Пожалуй, она была одним из самых оптимистичных людей в истории человечества.

В Санкт-Петербурге девяностых интерес к Ахматовой воспринимался как само собой разумеющееся в случае, если человек (а) изучает русский и (б) является женщиной. Изучение русского языка не могло считаться серьезным, если человек вообще не читал Ахматову, особенно если этот человек — женщина. И женщине — разумеется — дано особое понимание Ахматовой. Я относилась к такой аргументации с определенной долей скептицизма, особенно потому, что видела в ее поэзии разговор о том, как собраться с духом и лицом к лицу сразиться с самыми тяжелыми вещами в жизни. От всей этой истории об «Ахматовой — настоящей женщине» я всегда чувствовала себя неудобно. Поэзия ее современника и друга Осипа Мандельштама, например, близка ахматовской своей тональностью и не менее притягательна. В восторженном преклонении перед Ахматовой можно обнаружить долю неприятного сексизма. Но мы оставим это за скобками, потому что любая дорога, приводящая к ней, — хорошая дорога, пусть как человек она и была настолько суровой и грозной, что поначалу ее стихи могут внушать некоторый трепет.

Гендерная проблема тяготела над Ахматовой всю ее жизнь: она понимала, что все, что она напишет, будет восприниматься как отражение «женских переживаний». И в то же время ее творчество критиковали за то, что в нем было «слишком много женских переживаний». Неудивительно, что ей приходилось проявлять жесткость и решительность. Ее стиль строг и трезв:

Можно ли выразить это более ясно? «Все это действительно с нами произошло. Я там была. И это был настоящий ад». Как будто все это уже не лежало на ее плечах тяжелейшим грузом, многие из ее произведений были написаны в невозможных условиях. Она не могла опубликовать их, так как не была включена в список писателей, одобренных государством. Она даже физически не могла ничего писать, потому что у нее дома регулярно случались обыски, как и у всех ее друзей. Антигосударственные материалы нельзя было не только публиковать, но и в первую очередь писать. Стихи Ахматовой хранились как в «догутенберговскую эпоху», как она сама называла время, в котором жила. Они становились частью устной истории, просто выучивались наизусть — точно так же, как стихи «писали» (то есть заучивали) до изобретения книгопечатания. Надежда Мандельштам, жена поэта Осипа Мандельштама, пишет о том, как ее поражала незаметность, с которой сочиняла Ахматова. Надежда видела, как ее муж проговаривал стихи себе под нос, и сочла, что Ахматова гораздо менее открыта. «Даже губам своим она не позволяла шевелиться с такой откровенностью, как это делал О. М. Мне кажется, что, когда она сочиняла стихи, губы у нее сжимались и рот становился еще более горьким» [30].

В начале 1960-х Ахматова рассказывала, что доверила свой труд нескольким людям: «“Реквием” знали наизусть 11 человек, и никто меня не предал», — сказала она [31]. Некоторые стихи вообще были записаны много лет спустя. К счастью, подруга Ахматовой Лидия Чуковская обладала невероятными способностями к запоминанию стихов. У них с Ахматовой был особый метод. «Внезапно, посреди разговора, она умолкала и, показав мне глазами на потолок и стены, брала клочок бумаги и карандаш». Потом Ахматова произносила что- нибудь для кагэбэшников (квартира прослушивалась). Чаще всего это были фразы «Хотите чаю?» или «Вы очень загорели». После этого она записывала несколько строк на клочке бумаги и протягивала Чуковской, чтобы та запомнила их наизусть. (Я даже боюсь думать, что чувствовала в этот момент несчастная читательница.) Потом Чуковская, запомнив стихи, возвращала клочок Ахматовой, и та громко говорила: «Нынче такая ранняя осень» — и сжигала бумагу над пепельницей [32]. Мне сложно даже вообразить себе то присутствие духа, которым должна была обладать Ахматова, чтобы писать стихи в таких условиях. Очевидно, что самым первым пунктом в ее списке приоритетов значилось «выжить с достоинством». Она отказывалась идти на компромисс.

И тем не менее Ахматову иногда продолжают считать незначительным поэтом второго ряда, потому что она женщина. (Когда я об этом думаю, мне хочется воскресить из мертвых Толстого, чтобы он забросал недоброжелателей Ахматовой яйцами. Он бы мог это сделать — как мы выяснили, он был готов на все, если это было как-то связано с яйцами.) Это особенно обидно, когда задумываешься о смысле «Реквиема», ее главного произведения — письменного свидетельства о мыслях и чувствах женщин, ставших жертвами сталинских чисток, которые ждут известий у тюремных ворот:

Называть творчество Ахматовой «женской поэзией» (что нередко делают) означает не понимать главного: она написала это для того, чтобы происходившее никогда не было забыто.

Но в России даже в середине 1990-х все еще было принято своеобразное, почтительное отношение к женщинам, почти как во времена Джейн Остин. Мужчины часто целовали женщине руку при встрече, пододвигали стул, зажигали сигарету, наливали вино. Есть документальный фильм, снятый в Петербурге, о людях, которым исполняется 40 лет в один день, и на одном из празднований мужчина говорит своей подруге, почти сюсюкая с подобострастием: «А может, я Вам нарежу потоньше огуречик?» Когда мы выпивали в компании, первый тост всегда был за хозяина, а второй — «за прекрасных дам». Во время застолий по умолчанию считалось, что «женщины любят сладкое», и мужчины приносили торты и шоколадки «для дам». Потому что все дамы питают слабость к сладкому! И дамам всегда нравятся стихи, написанные дамой! Именно в таком контексте люди читали Ахматову в советские годы и ранний постсоветский период.

Это, разумеется, полная ерунда. Мужества у Ахматовой было побольше, чем у Хантера Томпсона, Нормана Мейлера и Эрнеста Хемингуэя вместе взятых. Когда я думаю о том, как она играла с кагэбэшниками по их правилам, тщательно выбирала людей, которым могла доверить заучивание стихов, записывала их на клочке бумаги, чтобы через несколько минут его сжечь, — все это для того, чтобы избежать гибели за стихи… Мне хочется громко заорать. Или рассечь воздух самурайским мечом. Высшее проявление женственности? Не думаю. Самые смелые человеческие поступки! Они не имеют никакого отношения к тому, что Ахматова была дамой. Она была человеком, который простоял «триста часов / и где для меня не открыли засов».

Ценители Ахматовой знают, что понять ее — значит понять, каково это было — пережить советскую эпоху. Сам «Реквием» прекрасен и глубок. И, хотя я в целом против обесценивания перевода каких-либо произведений, надо сказать, что стихи Ахматовой особенно доступны в переводе, больше, чем значительная часть русской литературы. Их спокойно можно читать, не думая о том, что они написаны на другом языке. До революции основными темами поэзии Ахматовой были любовь, страсть, секс, предательство. После революции у нее не осталось выбора — она писала о прошлом и будущем России, сложностях повседневной жизни при Советах и о том, за что она больше всего известна: жизни у тюремных ворот в ожидании известий о близких. Ахматова использует ясные, четкие образы, вспышки света, звуков и чувств, отсылки к Библии, переплетенные с отрывками диалогов. Читая ее по-английски, не оценишь ритма и рифм, но живая картинка и некоторая часть воздействия ее стихов никуда не деваются. Я с удовольствием читаю любые из ее произведений по-английски. Они отличаются от оригиналов, но не менее прекрасны.

Видеть в Ахматовой красавицу, олицетворяющую женскую поэзию, было бы странно. В некотором смысле мифологизация Ахматовой неуместна — она действительно прожила жизнь, полную страданий. Ее первого мужа расстреляли, а сын и гражданский муж провели долгие годы в лагерях. Сама она избежала ареста и лишения свободы, но жила с чувством вины за то, что стала причиной страданий самых близких людей. Кроме того, за ней постоянно велась слежка. Сталин испытывал к ней особый интерес.

Несмотря на все это, нельзя не отметить, что она была невероятно, до невозможности элегантной женщиной. Она даже внешне походила на Вирджинию Вулф (у нее был такой же нос!) и одевалась как член группы Блумсбери [33], пусть ее одежда и была потертой и заношенной. У нее была аристократическая осанка. Она смогла выразить словами непроговоренный, подсознательный раскол в жизни советской России. Ахматова стала голосом, как она это называла, «двух Россий», смотрящих друг другу в глаза, — «той, что сажала, и той, которую посадили», — так она сказала однажды своей подруге Лидии Чуковской [34]. Это идеальное описание советской системы. Ахматова писала стихи, отражающие дуализм того, что происходило с Россией последние сто лет. Люди, поддерживающие систему, и люди, внутренне ей противостоящие; люди, которые хотят перемен, и люди, которые их боятся; люди в публичной жизни и люди в частной жизни.

Жизнь Ахматовой была непростой еще до наступления эпохи террора. Ее ранняя поэзия, благодаря которой она стала знаменитой, считалась буржуазной, монархической, западнической и предательской. Тем не менее уезжать из России она не хотела. Она не попала в число официально признанных советских писателей — это означало, что с мечтой о каких-либо заработках можно было расстаться. Она стала по сути никем. Долгое время она не могла понять, о чем писать, стихи не рождались. «Мое имя вычеркнуто из списка живых… И, принявшая опыт этих лет — страха, скуки, пустоты, смертного одиночества, — в 1936-м я снова начинаю писать, но почерк у меня изменился, но голос уже звучит по-другому» [35]. Именно в это время появляется «Реквием» — сборник, ставший мостом между романтическим поэтом, которым она всегда была, и поэтом политическим, которым она вынуждена была стать в силу обстоятельств. «Возврата к первой манере не может быть. Что лучше, что хуже — судить не мне» [36]. Она страшно злилась, когда наконец опубликованный «Реквием» подвергся критике на Западе как пример увядания ее таланта из-за слишком долгого перерыва. Эти люди не имели ни малейшего представления о том, как трудно ей было вообще продолжать.

Ахматова вынуждена была стать более практичным человеком, чем ей хотелось. Да, она умела принять позу «дивы», когда не хотела иметь с кем-то дела. Но реалии жизни при Советах вынуждали ее заниматься бытовыми вопросами. Узнав в 1939 году, что ее сына Льва отправляют на север, в лагерь, она обзванивает знакомых, чтобы передать ему теплую одежду: «…Взяв шапку у одного, шарф у другого, рукавицы у третьего». (Из-за дефицита в магазинах купить ничего было нельзя, даже если у нее были деньги.) На следующий день ей приходится так долго стоять в очереди на передачу в тюрьме, что у нее опухают ноги, и она практически не может ходить. После этого она написала «К смерти», восьмое стихотворение «Реквиема», где призывает смерть: «Ты все равно придешь — зачем же не теперь?»

Несмотря на мрачные темы в поэзии Ахматовой и страшную личную трагедию, которую ей пришлось пережить, ей каким-то образом удавалось находить в себе слабый, но никогда не угасающий оптимизм. Это была спокойная внутренняя вера в себя, которая сохраняла ее как личность и как бы напутствовала: «Внешние обстоятельства таковы, каковы они есть. А в глубине моей души есть часть меня, которую невозможно уничтожить». Это отражалось в элегантности и величественности, в том, как она выглядела, и в том, как она писала. Оптимизм требует определенного самоконтроля. Начало оптимизма — это умение контролировать собственные мысли. Как я недавно сказала одной своей подруге, которая переживает из-за отсутствия личных отношений: постарайся покопаться в себе и взглянуть на ситуацию оптимистично. Наверняка ей хотелось меня ударить за такой совет. Но, к сожалению, это правда: когда мы чувствуем себя несчастными и не способными что-либо контролировать, нужно найти преимущества в своем положении, каких бы усилий это ни требовало. Так мы возвращаем себе контроль над происходящим с нами.

Ахматова выжила благодаря своей притягательности, смелости и неприступности. Она также привлекала других своим остроумием. Шутливый тон был особенно присущ ее отношениям с Мандельштамом, продолжавшимся много лет. Как пишет вдова Мандельштама, Надежда, в своих замечательных мемуарах, Ахматова часто у них бывала. В ее честь они накрывали недействующую плиту клеенкой в качестве скатерти. Во время одного из таких визитов Мандельштам отправился к соседям раздобыть какой-нибудь еды для Ахматовой — и вернулся с одним яйцом. Позже, после обыска с целью найти рукописи в квартире, одинокое яйцо так и осталось на импровизированном столе. (Слава богу, что рядом не было Толстого.) «Поешьте», — сухо сказала Ахматова Мандельштаму. В другой раз он встречал ее на станции. Поезд сильно опоздал, и Мандельштам заметил: «Вы ездите со скоростью Анны Карениной» [37]. Ахматова добиралась так долго, как будто села в поезд еще в девятнадцатом столетии.

Ахматовой было «позволено» жить, в то время как людей ее круга отправляли в лагеря и расстреливали с начала 1930-х. Мандельштам написал крайне рискованное стихотворение о Сталине. Позже его называли «смертным приговором из шестнадцати строк». Ахматова, конечно, слышала это стихотворение. Мандельштам как будто испытывал судьбу — однажды он сказал: «Чего ты жалуешься, поэзию уважают только у нас — за нее убивают. Ведь больше нигде за поэзию не убивают» [38]. Впрочем, писателя могли убить вне зависимости от того, написал ли он что-то непосредственно о Сталине. Машина работала произвольно и непредсказуемо. Но, когда Мандельштам прочел те самые строки Пастернаку, автор «Доктора Живаго» сказал: «То, что вы мне прочли, не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства… Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал и прошу вас не читать их никому другому». Считается, что именно это стихотворение сыграло ключевую роль в арестах Мандельштама, гражданского мужа Ахматовой Пунина и ее сына Льва Гумилева и косвенным образом стало причиной того опыта, о котором Ахматова писала в «Реквиеме». Мандельштама для начала решили «изолировать, но сохранить». В итоге он умер в пересыльном лагере.

Ахматова обладала сильным темпераментом и не терпела неразумных [39]. Надежда Мандельштам пишет о времени, когда аресты происходили постоянно: «Вот почему вопрос: “За что его взяли?” — стал для нас запретным. “За что? — яростно кричала Анна Андреевна, когда кто-нибудь из ее ближайшего окружения задавал этот вопрос. — Как за что? Пора понять, что людей берут ни за что!”»

Даже если отвлечься от психологического воздействия кар, обрушивавшихся на людей ее круга (которых по сути сажали вместо нее), трудно представить, как Ахматовой удавалось оставаться в здравом уме на протяжении всех этих лет постоянной слежки. Когда в 1990-х ее дело было рассекречено, в нем обнаружилось более девятисот страниц с расшифрованными и записанными телефонными разговорами, отречениями и признаниями ее знакомых. Какое-то время Ахматова жила с Надеждой в Ташкенте, и когда они приходили домой, то часто обнаруживали вещи не на своих местах, как будто у них прошел обыск. Однажды Надежда нашла на столе губную помаду рядом с зеркалом, принесенным из другой комнаты. Как она пишет с большим удовольствием, что сразу поняла: помада не принадлежала ни ей, ни Ахматовой — по «до отвращения яркому оттенку». Надежда Мандельштам пишет об этом тяжелом периоде экспрессивно и даже с юмором — замечая, например, что Ахматова пережила «вегетарианскую» эпоху, прежде чем наступили действительно страшные времена.

У Ахматовой, как и у Булгакова и в определенной степени у Пастернака, были особые отношения со Сталиным, хотя они никогда не встречались лично и не говорили по телефону. Сталин знал о ее существовании и следил за тем, чтобы она страдала. В один из самых тяжелых моментов она решила обратиться за помощью к Булгакову, зная, что тот как-то отправил Сталину письмо, которое привело к желаемому результату. (Это, вероятно, был единственный случай, когда чье-либо письмо Сталину помогло. Вообще же письма Сталину были в лучшем случае бессмысленной глупостью, а в худшем — просто опасны.) Жена Булгакова Елена Сергеевна так описывает этот эпизод в своем дневнике: «Приехала Ахматова. Ужасное лицо. У нее — в одну ночь — арестовали сына (Гумилева) и мужа — Н. Н. Пунина. Приехала подавать письмо Иос. Вис. В явном расстройстве, бормочет что-то про себя» [40].

Тем, что держало Ахматову на плаву, была, конечно, ее работа. Обстоятельства, в которых она писала стихи, были невозможными, невероятными и крайне тяжелыми. Тем не менее она оставалась гордой и элегантной почти до своей смерти. (К концу своей жизни в 1966 году она сильно поправилась и, по некоторым свидетельствам, несколько злоупотребляла алкоголем. Честно говоря, не думаю, что ее можно за это винить, — любой нормальный человек сдался бы еще много лет назад.) Иногда я задаюсь вопросом: быть может, она даже находила определенное удовлетворение во всем этом драматизме, не переставая его ненавидеть? По свидетельству театрального критика Виталия Виленкина, даже в самые тяжелые времена Ахматова сохраняла свой фирменный шик. Он пишет об одном из ее чтений в 1938 году: «Сначала мне померещилось, что она в чем-то очень нарядном, но то, что я было принял за оригинальное выходное платье, оказалось черным шелковым халатом с какими-то вышитыми драконами, и притом очень стареньким — шелк кое-где уже заметно посекся и пополз» [41]. По еще одному свидетельству, она носила черное шелковое бальное платье, разошедшееся по боковому шву от плеча до колена. Ахматова чем-то напоминает мне Норму Десмонд в «Бульваре Сансет» [42] — всегда готовую к крупному плану, тянущуюся к огням рампы, понимая в глубине души, что настали совсем другие времена. В 1915 году Ахматова писала о том, как болела туберкулезом: «По утрам вставала, совершала туалет, надевала шелковый пеньюар и ложилась опять». Таким человеком она и оставалась всю свою жизнь — и слава богу.

В юности Ахматова принадлежала к кругам золотой молодежи предреволюционной эпохи, она была знаменитой поэтессой, предводительницей ночных попоек в литературном кафе «Бродячая собака», всегда одетой в черное, с ожерельем из черного агата на шее. Как пишет в своей замечательной биографии [43] Элен Файнстайн, Ахматова чувствовала себя своей среди «знающих толк в охлажденном шабли». Она писала стихи, превозносящие и проклинающие ее «открытый брак» с Гумилевым, тоже поэтом. Она писала о том, как надевала «узкую юбку, чтоб казаться еще стройней», на вечера в «Бродячей собаке», где проводила время в компании людей, которые все время от времени спали друг с другом и грозились покончить с собой, когда подробности этих отношений становились всеобщим достоянием. (Несколько людей из этого круга действительно покончили с собой до 1917 года — с драматизмом, как и положено поэтам.)

Она писала о любви, сексе (часто называя его «близостью»), предательствах, изменах, о том, что чувствует любовница и покинутая любовница. Для нее все это стало предметом настоящей поэзии. Но все это имело отношение к жизни среднего класса (а то и аристократии), богемы, интеллектуалов и, в разное время в разной степени, обеспеченных людей. Эти стихи были полной противоположностью тем, что она писала в сталинские годы, — и никак не соотносились с теми унизительными условиями, финансовыми и общественными, в которых она оказалась. В юности Ахматова могла считать себя по крайней мере частично европейкой (она говорила по-французски). Но позже она сделала свой выбор, и еще одна легендарная поэтесса, Марина Цветаева, нарекла ее «Анной Всея Руси».

Во всех воспоминаниях Ахматова предстает человеком, который бы с удовольствием не думал о политике и занимался бы исключительно романтикой и трагедией жизни. Ее мир состоит из эмоций. Но политика обрушивает на нее весь свой холодный разум и логику. (Не то чтобы в советской системе было много разума и логики. А если они и существовали, то применялись хаотично и иногда абсолютно бессмысленно.) Невозможно ни на секунду представить, чтобы Ахматова находила удовольствие в своей роли свидетеля истории. Она с гораздо большим удовольствием писала бы сонеты о черных юбках, которые стройнят. Но советская действительность заставляла людей быть серьезными и постоянно находиться на грани жизни и смерти, даже если они вообще не интересовались политикой. Как это ни парадоксально и глупо, отсутствие интереса к политике само по себе было политическим поступком.

И все же вполне логичным было то, что я впервые узнала о творчестве Ахматовой от своей, пожалуй, самой женственной и милой русской подруги. Через полгода своего пребывания в России я познакомилась с молодой медсестрой по имени Таня. Она была спокойной и сдержанной и внешне чем-то напоминала Джули Кристи в роли Лары в «Докторе Живаго». Она отличалась от большинства моих друзей: Таня была мягкой, застенчивой, не склонной к пьянству (что было совершенно не свойственно моей среде). Ее не особенно интересовало то, что я иностранка. Короче говоря, для меня она была глотком свежего воздуха и казалась мне настоящим другом. Я очень быстро стала считать ее искренней, доброй и неэгоистичной. Учитывая ее профессиональные навыки, наша дружба оказалась для меня особенно полезной, поскольку вскоре после нашего знакомства я подхватила дизентерию. Конечно, это было не таким жестоким испытанием, как аресты всех твоих близких, но это было довольно ужасно. Я заболела, поужинав в индийском ресторане — насколько я помню, единственном на тот момент в Петербурге. Как мрачно сказал полушутя один мой русский друг: «Вот что бывает, когда ужинаешь в буржуазных заведениях». Танина помощь с моим выздоровлением еще больше расположила ее ко мне (мы были едва знакомы, и никто не заставлял ее мне помогать), и мне ужасно нравились ее разговоры о поэзии. Таня и подсадила меня на Ахматову, от которой она была без ума, а я семенила следом, как собачка.

Для человека с дизентерией Таня была очень полезным знакомством. Она обладала необходимой квалификацией как медик, имела доступ к некоторым лекарствам и лично приходила обо мне позаботиться, заставляя меня глотать какой-то черный порошок — как я поняла впоследствии, это было не что иное, как молотый уголь. Тогда я не знала, что уголь широко применялся при проблемах с кишечником в Средние века. Есть вещи, которым можно научиться только на собственном опыте. Или даже только путем неоднократного поедания угля.

Она читала мне Ахматову и совершала странные ритуалы с моим телом (одетым, спешу добавить), делая пассы руками, как будто чувствуя присутствие чего-то невидимого, закрывая глаза, издавая гудящие звуки и отгоняя «зло» пальцами. Мне это казалось крайне странным, но я не хотела подвергать сомнению ее авторитет. Я также хотела казаться русской, а не изнеженной иностранкой. Поэтому я делала вид — и перед Таней, и перед самой собой, — что все это абсолютно нормально. Позже я поняла, что Танин подход был очень похож на рейки, альтернативную медицину, которая сейчас так популярна в Голливуде. Так что Таня опередила время. После недели сильных болей и страданий, а также поглощения огромного количества угля, я победила дизентерию. Возможно, помогли 150 долларов, которые я заплатила за визит американского врача, прописавшего антибиотики.

После этого выяснилось, что Таня участвует в поэтических вечерах, на которых она и другие участники с драматической экспрессией декламируют стихи Ахматовой. Мне кажется, ничего более русского я никогда не видела. Будучи склонной к театральности, амбициозной и все больше воображая себя в глубине души русской, я решила, что тоже должна участвовать в этих вечерах. Я попросила Таню стать моей наставницей по художественному чтению одного ахматовского стихотворения. Чтение Ахматовой про себя можно сравнить с умыванием холодной водой. Заучивание ее стихов наизусть и чтение вслух в комнате, полной ее поклонников, больше похоже на танцы в обнаженном виде под струями водопада.

Теперь я каждый день проводила много часов дома у Тани в попытках улучшить свое произношение, особенно гласных, чтобы стихотворение в моем исполнении звучало как можно более лирично и аутентично. Она торжественно кивала и цокала языком, когда я запиналась. Подозреваю, что это было похоже на попытки научить полицейского из сериала 1980-х «Алло, алло!» читать Шекспира. (Этот персонаж был англичанином, но притворялся французом, хотя его французский — передаваемый по-английски — был ужасен: «Good moaning. I was just pissing by your door»… [44]). Я понимала, что коверкаю лирическое «бьется мелкий метельный снег» [45], которое в итоге звучало из моих уст как что-нибудь вроде «пьется мелко- модальный снэк», но мы не сдавались. Во время наших репетиций у Тани ее пятилетний сын обычно играл со своим игрушечным грузовиком в углу. Он знал, что я из Англии, поэтому каждый раз, когда я уходила, ровно через полчаса он с сожалением говорил Тане: «Наверное, она сейчас над нами пролетает». Он думал, что я каждый раз прилетала из Англии на самолете и улетала обратно. На самом деле я жила в четырех станциях метро оттуда.

Благодаря своей простоте стихи Ахматовой легко запоминаются — даже для такой идиотки-иностранки, как я. Единственная проблема состояла в том, чтобы они прозвучали достаточно по-русски, чтобы не оскорбить память Ахматовой. К тому моменту, когда мы с Таней наконец пришли на свою первую декламацию Ахматовой, я репетировала несколько месяцев и могла читать на настолько естественном русском, насколько вообще была способна. Отбросив все мысли о франко-английских полицейских, я читала стихи: «Все как раньше: в окна столовой бьется мелкий метельный снег…» В конце Таня меня поцеловала. «Ты справилась». Мы подняли тост. Не «за прекрасных дам» — «за Ахматову». Надеюсь, она бы нами гордилась. Во многих воспоминаниях Ахматова просит налить ей водки, когда остальные пьют вино. Когда даже в самые темные времена ты можешь поднять тост за жизнь — остается надежда. Понимаете, о чем я? Это настоящий оптимизм.

О существовании Тургенева я узнала в один из самых важных моментов своей жизни. Перейти от той стадии, когда я, подросток, сходила с ума по «Анне Карениной», к решению, что выучить русский язык — моя судьба, было несложно. Еще проще — что, впрочем, неудивительно — оказался переход от помешательства на русском языке к помешательству на сомнительных мужчинах, говоривших по- русски. Кульминацией этого процесса стало знакомство с человеком, чье имя — Богдан Богданович — переводится как «Дар Господень, сын Дара Господня». Во многих отношениях он оправдывал свое имя.

Я любила этого человека со всей страстью, которую Анна Каренина чувствовала к Вронскому в самом начале, но он относился ко мне примерно так же, как Левин — к дамам, от которых несет vinaigre de toilette. И вот тут появляется Тургенев. Никто не писал лучше о неразделенной любви. Реальная жизнь состоит из тихих, медленных, неловких эпизодов унижения. А с каким унижением может сравниться любовь к человеку, который любит тебя гораздо, гораздо меньше, чем ты его? Это то самое стыдное, идущее изнутри возбуждение, которое так хорошо умеет описывать Тургенев — как считается, самый английский из всех русских писателей. Герой «Месяца в деревне» влюбляется в жену лучшего друга. Я не западала на чужого мужа. Но я влюбилась в мужчину, который на самом деле вовсе не хотел мне принадлежать.

В августе 1994 года мне был двадцать один год, и то лето я провела на Черном море, в Одессе. До конца моего «заграничного года» оставалось несколько месяцев. В моей памяти от того лета осталось туманное пятно из крепких сигарет, черного хлеба, чая и варенья, шепота в субботний вечер: «Одну маленькую рюмочку». — «Ну давай, пятьдесят грамм». Большая часть моего времени была занята распитием самогона, поеданием сала и влюбленностью. Он был соло-гитаристом в рок-группе. Группа пела песни на ужасном английском языке с названиями вроде «I’m Not Drunk, It’s Only Fucking Funk». Я была его фанаткой. Он был для меня всем. Мы вместе ходили на его концерты. Мы вместе ходили на другие концерты. Мы всюду ходили вместе. Мы целовались. Мы смеялись. Мы ели сало, то есть свиной жир. Свиной жир — это украинский деликатес. Я привыкла есть его большими шматами на куске черного хлеба. Мне это даже нравилось. В этом раю была только одна проблема. Я довольно часто была пьяна, но никогда не напивалась так, чтобы забыть о главном: Дар Господень, сын Дара Господня, не любил меня так, как я любила его.

Где-то в глубине моей души пряталась тоска по Англии, а еще глубже — понимание того, что я все сильнее погружаюсь в ситуацию, в которой мне придется сделать выбор между двумя мирами. Чем ближе был сентябрь, тем меньше мне хотелось домой. Чем сильнее я напивалась, тем больше любила его. Чем сильнее я напивалась, тем более русской я себя чувствовала. Чем сильнее я напивалась, тем больше я хотела остаться… и тем сильнее я влюблялась в того, кто абсолютно мне не подходил и не любил меня в ответ. Меня постоянно сопровождало это ужасное чувство, когда ты хочешь чего-то, чего точно не должна хотеть и что точно не принесет тебе ничего хорошего, — но все равно этого хочешь.

Анна Каренина не могла мне помочь. У них с Вронским было множество проблем, но неразделенные чувства к ним не относились. К счастью, получилось так, что в это время я не только продиралась со словарем через Толстого, но и читала пьесу Тургенева «Месяц в деревне» в переводе. Это жестокая, но и очень смешная поучительная история о неразделенной любви. Сам Тургенев находился в этом печальном состоянии на протяжении примерно всех шестидесяти четырех лет своей жизни. С 1840-х и до своей смерти в 1883 году Тургенев боготворил замужнюю оперную певицу Полину Виардо. Характер их отношений продолжает служить предметом жарких дебатов. Но, так или иначе, они представляются мне одним из самых экстремальных примеров неразделенной любви в истории человечества. Она, конечно, любила его до какой-то степени, но явно меньше, чем он ее. Свои сложные чувства по поводу этого состояния души Тургенев выразил в образе несчастного главного героя «Месяца в деревне», Ракитина.

Никакой другой герой не иллюстрирует это тургеневское состояние безнадежного ожидания лучше, чем печальный, покорный, комично жалующийся на судьбу Ракитин. Представьте себе Рэйфа Файнса, подобострастного и постоянно чувствующего себя виноватым. (Он действительно сыграл Ракитина в российской экранизации 2014 года [46]. Файнс старался изо всех сил, специально для этого выучив русский за три месяца. Но его все равно пришлось дублировать, потому что российский зритель его не понимал.) Тридцатилетний Ракитин представлен нам как «друг дома». Сложно не предположить, что Тургенев тут подшучивал сам над собой — объясняя свою связь с Виардо, он часто называл себя «другом дома». Каждый раз, когда я теперь слышу выражение «друг дома» или «друг семьи», я не могу отделаться от мысли, что говорящий намекает на свой роман с кем-то из этой самой семьи. И мне бывает довольно неудобно: ведь это вполне распространенное выражение часто описывает совершенно невинные отношения, но я всякий раз — не нарочно — делаю такое лицо, как будто говорю: «Вы это всерьез? Тут явно что-то не так. “Друг семьи”, ну-ну».

Ракитин — это высшее воплощение обреченного воздыхателя. Он убежден, что никто никогда никого не любил так, как он любит женщину, которая никогда не полюбит его (и которая, как назло — хотя на самом деле очень удачно в плане доступности для общения, — замужем за его лучшим другом): «По-моему… всякая любовь, счастливая равно как и несчастная, настоящее бедствие, когда ей отдаешься весь» [47]. Он-то, конечно, отдается этому бедствию сполна.

Действие пьесы, «комедии в пяти действиях», происходит на даче семьи Ислаевых. Мужу, богатому помещику Аркадию, тридцать шесть лет. Его жене, Наталье Петровне, двадцать девять. Да, Тургенев указывает возраст всех протагонистов. Указывать примерный возраст героев пьесы было принято (Чехов тоже это делает), но не для каждого героя, как это делает Тургенев. Невольно начинаешь думать, что он хотел этим что-то сказать. Видимо, подчеркнуть возрастные отличия и соперничество между поколениями.

Итак, у нас есть уже довольно неприятный любовный треугольник из двух старых друзей (Ислаев и Ракитин) и жены Ислаева, Натальи. Наталья, безразличная к мужу, не особенно интересуется и Ракитиным, хотя и подыгрывает ему немного — с ним ей все же повеселее, чем с супругом. Но одного несчастья автору мало. Почему бы не уравновесить соперничество двух мужчин, вожделеющих женщину, которая не разделяет их чувств, привлекательным молодым человеком двадцати одного года от роду, Алексеем Беляевым, которого поселили в доме как учителя десятилетнего сына Ислаевых, Коли? Разумеется, Наталья должна в него влюбиться. А он, разумеется, не ответит ей взаимностью. Или все же ответит? В этом состоит основная драма этой комедии.

Естественно, Наталье нужна соперница: семнадцатилетняя Вера, воспитанница Ислаевых, сирота, которую они приютили. Она настолько приближается к брачному возрасту, что вот-вот должно последовать предложение от Большинцова (сорок восемь лет) — соседа и друга семейного доктора Шпигельского (сорок лет). (Тургенев на самом деле указывает возраст каждого действующего лица. Это страшно раздражает, но очень полезно для кастинг-директора.)

В эту адскую смесь добавляется все больше историй неразделенной любви, так что ближе к концу получается какая-то карусель из людей, сохнущих по другим людям, которые смотрят в противоположном направлении. Ислаев и Ракитин любят Наталью. Она их не любит. Наталья и Вера любят Беляева. Он, кажется, ни одну из них не любит. Большинцов любит Веру. Она его не любит. Даже слуги, в шекспировском стиле, не остаются в стороне: немец-гувернер заглядывается на горничную Катю, которой он не особенно нравится.

Чтение этой пьесы очень мне помогло — я смогла увидеть комедию в собственной ситуации. Ужасно, когда ты безумно любишь человека, а он разве что в принципе не возражает против твоего присутствия. Пожалуй, даже хуже этого ситуация, когда этот человек решает поддерживать с тобой отношения (как, судя по всему, решил Дар Господень, сын Дара Господня), но как-то нехотя. Было бы более гуманно сразу сказать «нет». Я понимала всю неприемлемость и трагичность того, что мой идеальный бойфренд стал таковым почти не по своей воле. Но где-то в глубине души я отдавала себе отчет в том, что все это довольно смешно. Сложно сказать, кто из нас двоих был более смешон: я, влюбленная в мужчину, которому было на меня наплевать, или он, тративший время на подругу-англичанку, которая не особенно ему нравилась и часто носила аранский свитер [48], связанный ей бабушкой из Северной Ирландии, — свитер был ей сильно велик, но она думала, что похожа в нем на Дебби Харри [49]. (На самом деле я была в нем похожа на бомжа. Теперь вы понимаете, почему я не смогла возбудить страсть Дара Господня, сына Дара Господня.)

Тургенев умеет показать весь ужас и всю комичность этой ситуации как никто другой. В «Месяце в деревне» есть что-то почти шекспировское: все эти люди, бегающие друг за другом по березовой роще, вздыхающие друг о друге и не получающие того, что хотят. В центре повествования, однако, Ракитин. Тургенев признавал, что этот персонаж списан с него. В пьесе мало описаний облика Ракитина, но легко себе представить, как он смотрит на Наталью большими круглыми глазами, как щенок, и ведет себя как одуревший от чувств подросток. (Надень на него аранский свитер не по размеру — и получилась бы я.) Почти во всех сценах он присутствует вместе с Натальей, так что мы видим его в основном именно в таком состоянии, как будто никаким другим он быть в принципе не умеет. Быть жертвой неразделенной любви — это и характеризует его как личность. В тех сценах, где Наталья не присутствует, он ведет себя и разговаривает как более-менее нормальный, разумный человек. Вот в чем заключается самопародия Тургенева: он знает, что любовь, и особенно любовь неразделенная, делает из всех нас дураков. И он прекрасно знает, каково это — быть таким дураком.

Читая пьесу, я поняла, что неразделенная любовь Ракитина доведена до такого абсурда, что может служить идеальным аргументом против попадания в такое положение в принципе. «Погодите! — возбужденно говорит Ракитин своему сопернику Беляеву в последнем действии. — Вы узнаете, что значит принадлежать юбке, что значит быть порабощенным, зараженным — и как постыдно и томительно это рабство!.. Вы узнаете наконец, какие пустячки покупаются такою дорогою ценою…» Конечно, нельзя забывать, что это комедия. И посмеяться над положением Ракитина вполне нормально. Но здесь чувствуется и горечь. Не обращается ли к нам сам Тургенев? Не это ли он чувствовал всю свою жизнь, связавшись с Виардо? Если он выписал Ракитина как пародию на самого себя или чтобы убедить себя измениться, у него ничего не получилось. Он написал эту пьесу всего через несколько лет после знакомства с Виардо. Ему предстояло прожить так еще три десятилетия.

Читатель, впрочем, знает правду, будь то о Тургеневе или о Ракитине. Никакая таинственная сила не привязывала их ни к какой юбке. Нет. Они сами себя к ней привязали. И им это нравится. Поняв это, я даже покраснела. Я тоже любила мужчину, который не особенно меня любил. Это было безопасно. Я понимала, где я. Никаких неприятных сюрпризов случиться не могло. Для меня настал один из тех моментов, когда чувствуешь, что писатель заглянул прямо тебе в душу. В твою глупую, саморазрушительную, шерстяную аранскую душу.

Один из самых удивительных фактов о Тургеневе заключается в том, как долго он пребывал в этом состоянии влюбленного дурака. Думаю, ему это просто нравилось. В этом по большому счету заключалась его сущность, и он, кажется, сумел найти способ контролировать эту ситуацию, в которой он любил женщину, не любившую его и не планирующую уходить от мужа. Возможно, ему нравилась предсказуемость. В неразделенной любви есть один парадокс (и я достаточно хорошо знаю себя, чтобы утверждать, что для меня это точно так): хотя в теории она причиняет тебе боль, она в то же время защищает тебя от боли. Когда ты влюбляешься в кого-то, а этот человек влюбляется в тебя, всегда есть вероятность разочарования и крушения иллюзий. Всегда есть риск расставания. С неразделенной любовью это вообще не проблема: тебя отвергли еще до того, как что- то началось. Неразделенная любовь, когда ты ее для себя открываешь, — это в конечном счете проявление мазохизма. Возможно, даже проявление страха перед близостью. Если ты не боишься близости, почему бы не полюбить кого-нибудь, кто сможет полюбить тебя в ответ? Гораздо проще быть безумно влюбленной в человека, с которым у вас точно никогда ничего не получится.

Гораздо позже я выяснила, что мне не стоило так сразу отождествлять себя с Тургеневым. Жалеть его особенно не за что. Хотя он безумно любил свою эпизодическую пассию, которая не собиралась ради него отказываться от другой своей жизни, это не мешало его параллельным связям со многими другими женщинами. Совсем не мешало. Как пишет в своей биографии [50] Ярмолински, Тургенев считал, что ему лучше пишется, «когда страница согрета пламенем легкого романа». Биограф добавляет: «Нужно относиться к любой женщине как к потенциальной любовнице: талант питается разнообразием, а не удовлетворением». (Это слова Ярмолински, не Тургенева. Но тем не менее. Отношения Тургенева с Виардо не помешали появлению на свет как минимум одного ребенка от другой женщины.) Может быть, вот в этом и была моя ошибка. Я могла продолжать любить Дара Господня, сын Дара Господня, мучиться от того, что он меня не любит, но при этом завести кучу других бойфрендов. Мне ни на секунду не приходило в голову, что разнообразие могло решить мою проблему. В то время я бы решила, что от этого все станет еще хуже. Наверное, поэтому я и не русский драматург.

Впрочем, чем больше я узнавала о Тургеневе, тем больше понимала, что он очень нравится мне как человек (несмотря на его донжуанство, которое, полагаю, можно считать нормой для писателя- аристократа в девятнадцатом столетии). Не получая удовлетворившей бы его взаимной любви от Полины Виардо, он не получал особой любви и за свое творчество. «Месяц в деревне» приняли в лучшем случае прохладно. Великий режиссер Станиславский назвал пьесу «скучной и непригодной для постановки», хотя до этого сам ее поставил и сыграл в ней роль Ракитина. Довольно обидно! Человек выбирает пьесу для постановки, играет в ней ведущую роль и, несмотря на это, считает пьесу ужасной. Такова была жизнь Тургенева — его талант не ценили.

И все же момент наивысшего признания случился еще при его жизни. Как пишет биограф и переводчица Розамунд Бартлетт, было время, когда Тургенев считался единственным великим русским писателем. В 1880-е годы Тургенев был популярнее в переводах и известнее, чем Толстой. Бартлетт цитирует английский литературный журнал Saturday Review, который в 1905 году писал: «Мы не забыли, как напомнили о его [Толстого] существовании одному первостепенному американскому романисту, большому почитателю Тургенева, который, судя по всему, не был склонен считать, что в ближайшее время люди оценят талант Толстого». Этим романистом почти наверняка был Генри Джеймс [51]. И он сказал, что лучше читать Тургенева, чем Толстого. Неплохая рекомендация.

Однако вскоре славу Тургенева затмили Толстой и Достоевский — как на родине, так и за границей. Когда я начинала изучать русский язык в середине 1990-х, он был совершенно не модным; я взяла в руки «Месяц в деревне» и начала его читать по чистой случайности — думала, что это несложное чтение (а его роман «Отцы и дети» мне читать не хотелось, хотя именно он был в списке обязательной литературы). В университете Тургенева тоже никто особенно не любил и не ценил, даже самые ненормальные преподаватели, которые были без ума от Чехова (тоже не очень популярного в те времена автора). Тратить на него слишком много времени считалось пошлым, в отличие от писателей-авангардистов двадцатого века. Тургенева считали слабым и второстепенным.

Сегодня он не то чтобы совсем забыт: он известен как драматург, его пьесы популярны на сцене и экранизируются в кино. Но он не входит в число общепризнанных небожителей. Такая судьба стала результатом его позднего творчества, когда Тургенева, поначалу известного как единственный голос России, внезапно стали считать «слишком западным». Эти кодовые слова означали, что писатель уделял слишком много внимания эстетике своих романов и слишком мало — моральным и духовным принципам героев. Вирджиния Вулф писала, что его ценили «больше за формальное мастерство, чем за анализ политической или общественной жизни». «Формальное мастерство» — это кодовые слова, означающие, что автор пишет о человеческой природе, мире вокруг, любви и цветах, вместо того чтобы писать о Боге и о том, почему необходимо освободить крепостных. (Это немного несправедливо по отношению к Тургеневу: он выступал за отмену крепостного права и писал об этом.) Короче говоря, Тургенева стали ставить в один ряд с Генри Джеймсом, Хемингуэем и Флобером. Он слишком не похож на Толстого с Достоевским, чтобы считаться по-настоящему русским писателем. Это было — и остается — секретом его очарования, но и его проклятием.

Для человека, который во всех биографиях предстает деликатным и мягким, Тургенев — неожиданно неоднозначная фигура в восприятии других. Вирджиния Вулф и Генри Джеймс его обожали. Толстой не составил о нем определенного мнения. А Достоевский его просто-таки ненавидел. Однако Набоков, чья прямолинейность в критике других писателей общеизвестна, считал его четвертым по значению русским писателем. Если вам кажется, что это несправедливо и что Тургенев заслуживает большего, поверьте — для Набокова это просто огромный комплимент. Называя Тургенева в числе лучших писателей, он одновременно ворчал, называя его «приятным», но не «великим». Остальными писателями в набоковском списке были Толстой, Гоголь и Чехов — именно в таком порядке. (Достоевский наверняка был бы недоволен.)

Не уверена, что любой писатель был бы рад такой рекомендации, но большим поклонником Тургенева был Ленин. Он обожал роман «Вешние воды». Считается, что Ленин так полюбил писателя после гибели своего брата, который читал Тургенева незадолго до казни. Любовь Ленина к жизнелюбивому писателю-аристократу кажется странной: Тургенев был денди, любителем шелковых жилетов и бархатных смокингов. Он проводил больше времени в Европе, чем в России, — путешествовал, развлекался и ходил в оперу. В конце концов, он посвятил всю свою жизнь замужней оперной певице. Кроме того, это единственный известный мне русский писатель, который не постеснялся назвать свою любимую марку шампанского — «Редерер», со льдом. (Теперь понимаете, почему я его так люблю?)

Он был крайне занятным и эксцентричным человеком. Один раз он сказал, что находит актрису Сару Бернар похожей на жабу. Однажды, когда Полина Виардо вызвала его неудовольствие, он запустил в нее чернильницей. Испытывая сильные боли от неустановленного заболевания, за несколько месяцев до смерти, обездвиженный и несчастный, он назвал себя «человеком-устрицей». В то же время он радостно ухватился за «лечение молоком», которое, как несложно догадаться, заключалось в том, чтобы выпивать девять- десять стаканов молока в день и больше особенно ничего не есть. Он говорил, что чувствует себя лучше. Уже будучи прикованным к постели, Тургенев диктовал свой последний рассказ. Впоследствии выяснилось, что у него был рак позвоночника. Молоко тут точно бы не помогло, сколько его ни пей.

Мне нравится представлять Тургенева очаровательным и немного ку-ку. Он любил повеселиться и пошутить. Правда, шутки его были доступны не всем — Достоевский их точно не ценил. Вирджиния Вулф написала рецензию на одну из его биографий, озаглавив ее «Гигант с очень маленькими большими пальцами». Это название было вполне оправданно. Вулф считала его литературный талант гигантским. И его большие пальцы на руках действительно были очень небольшими — по крайней мере, так считал сам Тургенев. В одном из рассказов о пребывании Тургенева в Англии Энн Теккерей (старшая дочь автора «Ярмарки тщеславия» Уильяма Мейкписа Теккерея и «сводная тетка» Вирджинии Вулф) [52] описывает, как пригласила русского писателя на чай, а он не пришел. «Приношу глубокие извинения за то, что не смог прийти, — говорит он позже. — Глубочайшие извинения. Мне воспрепятствовали. Посмотрите на мои большие пальцы! […] Да, на большие пальцы! Видите, какие они маленькие. Людям с такими маленькими большими пальцами никогда не удается сделать то, что они задумали, им вечно что-нибудь препятствует». (Пересказывая эту историю в книге «Тургенев и Англия», биограф Патрик Уоддингтон делает предположение: Тургенев имеет в виду, что ему «воспрепятствовал» не размер его больших пальцев, а то, что он был занят своей любовницей.)

Тургенев был большим поклонником обычая, принятого на званых ужинах в девятнадцатом веке, когда застолье прерывалось обращенными к гостям важными вопросами, например: «Кто был вашей первой любовью?», «Вы верите в Бога?» или «Есть ли жизнь после смерти?» Тургенев описывает один из таких ужинов на первых страницах своей повести 1860 года «Первая любовь». Один из героев, Сергей Николаевич, отвечает на вопрос о первой любви так: «У меня не было первой любви, я прямо начал со второй». Звучит романтично и интригующе, не правда ли? Ох уж этот Тургенев! Но он тут же пресекает наши разыгравшиеся было фантазии: Сергей говорит, что первой он полюбил свою няню, когда ему было шесть лет. Так что первой любовью должна считаться она (потому что он действительно ее любил). Но в то же время она на самом деле не считается. Это очень типично для Тургенева: он вроде бы начинает говорить что-то глубокое и философское, но тут же сбивает пафос чем-то легкомысленным и поверхностным, пытаясь шутить над собственной несостоятельностью в сердечных делах.

Толстой всегда с большой осторожностью хвалил Тургенева, хотя их долгие годы связывала сдержанная дружба, иногда прерывавшаяся ссорами. Огромным скандалом и временным разрывом отношений закончился их разговор о том, хорошо ли поступает дочь Тургенева, занимаясь починкой «худой одежды бедняков». Тургенев считал это щедрой благотворительностью. Толстому это казалось притворством и лицемерием. Тургенев выругался (как именно, история умалчивает). Существует также мнение, что Толстой осуждал наличие у Тургенева внебрачной дочери, чьей матерью была крепостная. (Довольно глупо с его стороны: у Толстого тоже был ребенок от крепостной, о чем он сообщил своей невесте перед самой свадьбой, что ужасно ее расстроило, — мы это уже обсуждали.) Позже они обменялись письмами с требованиями извинений, что закончилось вызовом Тургенева на дуэль Толстым. Обоим удалось как-то выкрутиться из этой истории с помощью новых писем, и Толстой, во время одного из своих религиозных периодов, в конце концов извинился. Толстой писал, что Тургенев живет «в роскоши и праздности жизни» [53].

Впрочем, Толстой с Тургеневым иногда неплохо проводили время вместе, когда Тургенев приезжал в поместье Льва Николаевича Ясная Поляна. Дети Толстого знали его как мастера изображать курицу в супе. В гостях у друзей Тургенев часто устраивал шоу, сверяя время на двух карманных часах, которые постоянно носил с собой: одни — в кармане куртки (обычно из темно-зеленого бархата), а еще одни — в жилетном кармане. Он доставал и те и другие и проверял, показывают ли они одинаковое время. Есть подозрение, что иногда Тургенев немного увлекался собственными шутками. Он рассказывал детям Толстого истории о Жюле Верне, называя его домоседом и «скучным и неинтересным человеком» [54]. Еще он любил потанцевать для их — да и своего — развлечения. В один из таких вечеров Толстой написал в дневнике: «Тургенев cancan. Грустно» [55].

Но Тургенев на самом деле не был таким позером, как могло показаться. Пока его не провоцировали, он был скромным и разумным человеком. В письмах он пишет, что, по сравнению с трудами Толстого и Достоевского, его работа была слабой. Именно он организовал перевод «Войны и мира» на французский и убеждал Толстого не бросать литературу: «Берите пример с меня: не дайте проскользнуть жизни между пальцев. Это Вам желает человек глубоко и заслуженно несчастный» [56]. Тургенев писал Толстому со своего смертного одра (видимо, окруженный кувшинами с молоком), умоляя его продолжать, хотя незадолго до этого назвал «Исповедь», крайне депрессивное эссе о духовном перерождении, «самым мрачным отрицанием всякой живой, человеческой жизни» [57]. (Как мы обсуждали выше, это Тургенев еще мягко выразился.) «Друг мой, вернитесь к литературной деятельности!» [58]

Спор Тургенева с Достоевским был серьезным и продолжительным. Он происходил в Баден-Бадене, курортном городке, который в середине девятнадцатого столетия стал «летней столицей Европы». Перепалка между Достоевским и Тургеневым в основном касалась того, хорошо ли быть немцем и, соответственно, плохо ли быть русским. Она началась с замечания Достоевского о том, что Тургенев, живущий на Западе, не понимает Россию: «Вы наведите на Россию телескоп и рассматривайте нас, а то, право, разглядеть трудно» [59]. (Почему-то эти слова мне каждый раз напоминают Тину Фей, изображающую Сару Пейлин: «Я вижу Россию из своей кухни» [60].) В ходе спора Достоевский кричал, что немцы — «плуты и мошенники». Это так возмутило Тургенева, что он окончательно вышел из себя и сказал: «Знайте, что я здесь поселился окончательно, что я сам считаю себя за немца, а не за русского, и горжусь этим!» [61] О-хо-хо.

Особенно смешным в этом обмене любезностями — который был не чем иным, как столкновением двух «эго», — было то, что Тургенев сам был не прочь поругать Европу и поговорить о том, как ему хочется вернуться в Россию. Он писал, что единственное, что есть приличного в Париже, — это музыка, поэзия, природа и собаки, хотя даже это французы не довели до ума. (Охота «отвратительна».) Французов он на дух не переносил: «Всё не ихнее им кажется дико — и глупо» [62]. Философ Исайя Берлин вспоминает [63] письма Тургенева, в которых тот тоскует о «запахах и звуках русской осени»: «Веет… дымком, хлебом; мне чудится стук сапогов старосты в передней» [64]. Достоевский так и не преодолел своего враждебного отношения к Тургеневу и вывел его в виде «присюсюкивающего» и неприятного Кармазинова, претенциозного и жеманного писателя в «Бесах». И вообще смеяться над Тургеневым стало вскоре чем-то вроде национального литературного спорта. Чехов явно имел его в виду в своем «Рассказе неизвестного человека», пародируя идеалистические представления Тургенева о любви.

Но несмотря на все эти глупости вроде желания быть немцем, Тургенев был вполне мил; только таким и мог быть человек, всю жизнь любивший одну женщину, которая не любила его. Его детство было не очень счастливым; говорят, что его всячески третировала собственная мать. Одна из моих любимых историй случилась с ним в девятнадцатилетнем возрасте. Будучи в Германии, он путешествовал на пароходе, на котором в какой-то момент начался пожар. Тургенев во время этого инцидента «повел себя трусливо», и его трусость немедленно стала предметом кривотолков в свете. Это отличный пример того, как легко было стать предметом насмешек в обожающем сплетни русском литературном обществе девятнадцатого века. Только представьте себе степень клаустрофобии и паранойи, которыми был пронизан тот мир.

В те непростые времена, когда все кому не лень судачили о его трусости и сравнивали его с новыми писателями вроде Толстого и Достоевского, а сам Тургенев разъезжал по всей Европе, следуя за Полиной Виардо, их отношения, какими бы однобокими они ни были, скорее всего, были для него единственным надежным утешением. По крайней мере, они сделали его чутким и понимающим жизнь писателем. Когда один начинающий писатель попросил у Хемингуэя совета о том, что бы ему почитать, Тургенев оказался единственным автором, у которого, по мнению Хемингуэя, стоит прочесть все собрание сочинений. Вирджиния Вулф хвалила его «обобщенное и уравновешенное мировоззрение». Иногда бывает сложно понять, был ли Тургенев писателем-юмористом, умело пользующимся самым что ни на есть черным юмором, или просто страдал маниакально- депрессивным расстройством, изображая все в таком черном свете, что от смеха удержаться невозможно. В одном из его первых произведений, «Муму», рассказывается о глухонемом крестьянине, которого заставляют убить единственное существо, которое он любит всей душой, — его собаку Муму. Если бы мне дали задание написать пародию на самый мрачный рассказ мрачного русского писателя, я бы написала ее на «Муму».

Бывает Тургенев и очень серьезным. В «Дыме», одной из самых известных его повестей, он описывает жизнь в самом мрачном толстовском стиле: «Все людское, особенно все русское, и все, что делает человек, — все это дым и пар, который исчезает бесследно, ничего не достигая». Так, быстро по бокалу «Редерера», пока он не развил эту мысль. Во многих отношениях «уроки жизни» Тургенева так же разочаровывают, как и поучения Толстого. Исайя Берлин пишет о Тургеневе: «Он понимал, что русский читатель хочет, чтобы ему сказали, во что верить и как жить». (Да, да, можно нам тоже? Мы ждем великой мудрости! Возвестите же нам ее!) Но Тургенев не собирался этого делать, добавляет Берлин. «Проблемы поднимаются и по большей части остаются без ответа». Ну спасибо, Тургенев. Спасибо тебе. Иди танцуй дальше свой грустный канкан.

Хотя Тургенев и не лучше Толстого в плане однозначных ответов, ему нет равных в точных описаниях всей трагикомичности некоторых ситуаций. Показывая жизнь как она есть, он дает читателю увидеть правду жизни лучше, чем какие-либо добронамеренные советы. Не знаю, насколько «Месяц в деревне» оказал непосредственное влияние на то, как я повела себя в то лето в Одессе. Думаю, что какую-то роль он сыграл. В пьесе есть несколько сцен с прямым столкновением, когда трагически влюбленный человек решает обратиться непосредственно к предмету своих воздыханий. Это всегда момент величайшей глупости и величайшей отваги. Это момент окончательного понимания: полюби меня или отвергни меня. Это был момент, который, как я решила, должен случиться на одесском пляже.

Мое пребывание в Одессе (где я была на каникулах, завершающих год обучения в России) подходило к концу, и скоро мне предстояло вернуться в Англию. Я хотела понять, хочет Дар Господень, сын Дара Господня, быть со мной или нет. Мне хотелось получить от него обещание или хотя бы убедиться в его намерении. Меня бы устроил простой сигнал в виде физической близости не по принуждению. Субботние вечера мы обычно проводили на пляже с музыкантами из группы и ее многочисленными друзьями. Часам к десяти алкоголь заканчивался, и мы перемещались к кому-нибудь домой. В тот вечер я делала все, чтобы он закончился быстрее обычного, — как можно больше пила сама и незаметно выливала «портвейн» (четно говоря, этот напиток был больше похож на сироп от кашля) из пластикового стаканчика в песок. Вскоре присутствующим захотелось пива, и большая часть собутыльников отправилась вверх по склону — в ларек.

— Останемся. Разденемся, — сказала я в направлении Дара Господня, сына Дара Господня.

Как только последний пьяница скрылся за песчаным холмом, я начала раздеваться. Я приняла решение. Сегодня я не буду ни англичанкой, ни русской, ни еще кем-нибудь. Я буду собой. И сделаю что-нибудь безумное, просто потому, что мне так хочется. (Ну и еще потому, что я была довольно пьяна.) Я сложила одежду в аккуратную стопку на песке и с воплем забежала в волны — тут же вспомнив, что ни разу не купалась в Одессе из-за слишком грязной воды. Когда вода дошла мне до пояса, я вздрогнула — что-то проплыло совсем рядом. Это была обертка от мороженого с надписью «Эскимо». «А я уже читаю по-русски так же быстро, как по-английски», — с удовлетворением подумала я.

Перед тем как поплыть, я оглянулась — Дар Господень, сын Дара Господня, давно ушел, его было еще видно вдалеке на пляже. Неразделенная любовь ранит и унижает. Избегайте ее любой ценой, но помните о том, что избежать ее почти невозможно. Иногда нам приходится совершать глупые поступки, потому что мы глупцы по своей природе. Если бы в тот вечер рядом был Толстой, он написал бы в дневнике: «Вив в море голышом. Грустно».

Человек, изучающий русский язык, не может избежать встречи с Пушкиным. Рано или поздно она произойдет. И большинство преподавателей требуют учить Пушкина наизусть, чтобы потом мы могли c плачем, причитаниями и скрежетом зубовным читать его вслух, горестно размахивая носовым платком, пропитанным кровью врага, которого мы только что убили на дуэли. Чтобы понимать Пушкина, нужно знать, как устроены дуэли. По некоторым оценкам, он принял участие в двадцати девяти. Это, надо сказать, казалось мне логичным: когда я впервые читала Пушкина — под принуждением, — мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь меня пристрелил. Урок Пушкина состоит в следующем: не будь идиотом. Это парадоксально, потому что сам Пушкин погиб по большому счету из-за собственного идиотизма. Ему не нужны были все эти соперники, норовившие вызвать его на дуэль. Он сам был своим главным врагом. (Пушкина застрелили на бессмысленной, как считают многие, и произошедшей исключительно благодаря его самолюбию дуэли.)

«Евгений Онегин» — классическая отправная точка для чтения Пушкина. В нем рассказывается о человеке, который сам стал автором собственного несчастья. Онегин метафорически стреляет себе в ногу [66] (прежде чем совершенно не метафорически застрелить лучшего друга), не успев понять, что безумно влюбленная в него женщина — та единственная, которая ему нужна. Вместо этого он с презрением ее отвергает. Потом он осознает свою ошибку и думает: «Вот же я идиот». Скажу честно: я долго не могла всего этого понять. На протяжении многих лет мне не помогало даже четырехстраничное отступление о красоте женских ног на балу. («…Летают ножки милых дам… Люблю их ножки… Ах, ножки, ножки! где вы ныне?.. С любовью лечь к ее ногам!.. Коснуться милых ног устами!» [67]) Это знаменитый отрывок, известный в академических кругах как «отступление о ножках». Он заканчивается панчлайном, как его представляет себе Пушкин: «Но полно прославлять надменных болтливой лирою своей; они не стоят ни страстей, ни песен, ими вдохновенных: слова и взор волшебниц сих обманчивы… как ножки их» [68]. Не знаю, стоил ли этот вывод четырех страниц. Но я рада, что он на это пошел. Из этого небольшого отрывка из первой главы, описывающего бал, понятно, что мы имеем дело с самым классическим из всех классических произведений: это больше похоже на чтение Гомера, чем на чтение Толстого. Это вам не пляжное чтиво.

Один небольшой инцидент настроил меня против Пушкина еще до того, как я что-либо о нем узнала. За два года до купания голышом в Черном море и задолго до того, как кому-либо пришло в голову назвать меня Випуленькой, я приехала в университет, чтобы изучать русский язык, не говоря на нем тогда ни слова. Это было нормально. В тот момент никто и не ждал от меня умения говорить по-русски. Я учила язык с нуля с десятками других студентов. Большинство из нас знали как минимум два других языка и привыкли к традиционным методам преподавания. Мы ожидали карточек со словами и, может быть, немного ролевых игр. Вместо этого на своем первом занятии по русскому языку я посмотрела видео, на котором попугай выкрикивал похожие на скороговорки фразы вроде «приятно познакомиться!». Эти слова было нелегко воспроизвести сами по себе, а в произношении попугая и подавно ничего нельзя было разобрать.

Такая методика преподавания меня смутила. Я хотела учиться разговаривать как русская, а не как попугай. Это как начинать обучение английскому с «попка дурак». Я до сих пор еле сдерживаюсь, когда произношу по-русски фразу «приятно познакомиться»: мне хочется пронзительно свистнуть, пощелкать клювом и растопырить перья, чтобы показать, как хорошо у меня получается.

Но через несколько недель после освоенного видео с попугаем мы перешли к Пушкину. И я жаловалась на попугая! С Пушкиным все оказалось гораздо хуже. Это как поучить человека английскому пару недель, а потом сказать: «Ну а теперь мы будем читать “Отелло”». Однако в обучении русскому это вполне обычное дело. Тебя просто бросают в воду. Учителям важно держать тебя в полном ужасе перед русским языком, и как можно дольше. И если ты все же возьмешь эту высоту и на самом деле научишься говорить по-русски, ты обязательно будешь потом поддерживать старый миф о том, что это очень трудный язык, и передашь его другим, чтобы русскоговорящие продолжали оставаться в своем особом тайном клубе. Заставлять студента читать Пушкина через несколько недель после начала курса «русского с нуля» — это своего рода дедовщина, которую невозможно забыть. Она придумана специально для того, чтобы тебе хотелось помучить других так же, как мучили тебя. Как писал Пушкин: «Я понять тебя хочу, смысла я в тебе ищу…» [69] Р-р-р.

Занятия, на которых мы не читали Пушкина, тоже не отличались особой практичностью — предполагалось, что мы сами должны пополнять свой словарный запас где только можем. Однажды мы сдавали тест на лексику, и я получила один балл из пятидесяти возможных. Для человека, который гордился своими способностями к языкам в школе и на протяжении многих лет почти не получал оценок ниже высшей, это было ужасно и очень стыдно. (Мои одноклассники шутили, что если я получала на экзамене 99%, то это не потому, что я неправильно ответила на один вопрос, а потому, что я ошиблась в написании собственной фамилии. С учетом моей фамилии это было вполне вероятно.) Одно слово, в котором я не сделала ошибки, было самым важным словом во всем тесте — по крайней мере с моей точки зрения. Выяснилось, что я была единственным человеком в группе, который знал, как по-русски «полотенце». Я и дальше ограничивала свою учебу тем, что было мне полезно или интересно. Значительно позже во время одного устного экзамена я рассказала преподавателям, как бабушка моего украинского бойфренда порекомендовала мне поправиться, потому что у меня была «задница як у воробья». Раз я могу сказать такое, думала я, зачем мне вообще Пушкин?

Но вся эта история была крайне унизительна. Весь тот учебный год мне хватало сил еле-еле держаться на плаву. Я так и не осилила до конца пушкинскую поэму, которую мы читали («Медный всадник»). И мои годовые оценки были хуже, чем когда-либо за всю мою жизнь, — очень недалеко от «неудовлетворительно». Эти оценки я узнала дома, у родителей в Сомерсете. Я заперлась в туалете и долго рыдала. Но несмотря на это феерическое падение, где-то в глубине души я понимала, что больше никогда не допущу поражения. Сейчас мне кажется, что именно разочарование в себе, в своей неспособности соответствовать стандартам этой смелой педагогической методики («Первая неделя: выучите два слова из монолога попугая… Четвертая неделя: Пушкин»), стало одной из причин моего фанатизма по отношению к русскому языку и желания овладеть им в совершенстве. Чертов попугай еще больше укрепил меня в намерении стать настоящей русской.

Впервые ознакомившись позже с «Евгением Онегиным», я отнеслась к нему настороженно, все еще испытывая предубеждение к Пушкину под влиянием своего неудачного знакомства с миром русскоговорящих пернатых и будучи убеждена, что это история о чопорном аристократическом романе. Среди студентов, приступающих к «Евгению Онегину», распространена такая шутка о произношении: «Чтобы дочитать до конца, вам, возможно, понадобится Один Джин. А то и два» [70]. (Как же мы смеялись.) По собственной воле я вернулась к роману гораздо позже, пытаясь глубже понять ту самую идею русской души. Пушкин — общепризнанный авторитет по этому вопросу. Мало того, что его творчество считается чистейшим проявлением русского языка; он сам считается человеком, в котором лучше, чем в ком бы то ни было, проявляется сущность русского человека. Ну и, честно говоря, избегая знакомства с Пушкиным, вы только создадите для себя еще больше сложностей в общении с русскими. Они не способны представить, что вы можете о нем не знать. А если вы действительно о нем не знаете, то сразу станете им врагом.

У Пушкина чудесный язык, совершенно не нуждающийся в табличках «Идиотам вход воспрещен!», которые так и норовят понаставить вокруг него филологи. Что же в нем такого особенного? То же, что в шекспировском английском: его язык богат и ярок; в нем сочетаются простые и совершенно оригинальные обороты, которые звучат так же свежо, как когда они были написаны — несколько столетий назад; в нем есть музыка. Впрочем, больше всего мне нравятся темы его произведений: трагедия вины в «Борисе Годунове», последствия алчности в «Пиковой даме», опасность гордыни в «Руслане и Людмиле». Особой притягательностью обладает тихая красота пушкинского фатализма, который кажется одновременно очень русским и общечеловеческим, универсальным. Вот, например, стихотворение 1821 года «Я пережил свои желанья…»:

Разве может автор этих строк не быть просто чудесным человеком?

Иногда мне кажется, что главная причина того священного трепета, который внушает многим людям русская литература, — это Пушкин. Если посмотреть со стороны, его творчество может оттолкнуть любого неспециалиста — в немалой степени потому, что он считается непереводимым (странно, что никто не говорит этого о Шекспире, переводить которого должно быть сущим кошмаром). Пушкин — главное орудие снобов от русской литературы. «А, так вы не читаете по-русски? Что ж, тогда вам не имеет смысла браться за Пушкина. Вы просто ничего не поймете». На этом месте я всегда глубоко вздыхаю. Если кто-то говорит, что вы неспособны что-то «понять» из-за отсутствия у вас какого-либо знания, обычно такой человек пытается вам что-то сообщить о себе самом.

Сюжет «Евгения Онегина» прост и гениален. Евгений Онегин, франтоватый и немного раздражающий молодой человек с артистическими наклонностями, получает в наследство от дяди поместье. Переехав, он встречает Татьяну, крайне впечатлительную девушку. Она без памяти влюбляется в Евгения и пишет ему по- французски письмо с признанием в любви. В ответ он, можно сказать, смеется ей в лицо и тем временем совершает еще один ужасный поступок. На вечере по случаю именин Татьяны Евгений оскорбляет своего лучшего друга Ленского тем, что оказывает знаки внимания его возлюбленной Ольге, сестре Татьяны. Несмотря на отсутствие всякого смысла (Онегин не питает каких-либо чувств к Ольге), ситуация выходит из-под контроля, и Ленский вызывает Онегина на дуэль. Ленский погибает. Удрученный и виноватый, Онегин уезжает из поместья.

Через несколько лет Онегин возвращается в Санкт-Петербург из- за границы и приезжает на бал. Там он встречается с Татьяной, вышедшей замуж за генерала гораздо старше себя. Повзрослевший Онегин видит ее по-новому, влюбляется в нее до беспамятства и сообщает ей об этом. Но Татьяна, разумеется, порядочная женщина, и у Онегина нет никаких шансов. Своим идиотизмом он загубил и свою, и ее жизнь, так что они никогда не будут счастливы. Татьяна может хотя бы утешаться своим моральным превосходством и сознанием своей правоты. Онегин сам вырыл себе яму. Хотя более уместно использовать здесь английскую идиому: он сам застелил себе постель, и теперь ему придется лежать в ней одному. (В романе нет сцены с одиноким плачущим Онегиным в постели, хотя и должна быть. И надеюсь, что в постель к нему больше никто не придет.)

Здесь мы снова имеем дело со сложным отношением к возрасту, которое нам уже знакомо по «Анне Карениной» и «Месяцу в деревне». Легко может показаться, что основа сюжета здесь — разница в возрасте: Онегин — «взрослый мужчина», отвергший молодую девушку. На самом деле Татьяне на тот момент было, скорее всего, семнадцать лет, а может быть, даже восемнадцать или девятнадцать. Онегину — двадцать пять. Татьяну иногда изображают школьницей, но на самом деле ничто не мешает ей выйти за Онегина замуж. Это Евгений упускает момент и пренебрегает Татьяной. Когда он становится старше и осознает свою ошибку, шанс уже безвозвратно упущен. Это и есть главное, что сообщает нам автор о жизни: все мы глупы и не понимаем, что для нас хорошо, пока не становится слишком поздно. Жизнь и так сложна и непредсказуема — а мы еще и умудряемся упускать собственное счастье. И винить в этом, кроме нас самих, некого. (Простите. Но я предупреждала, что не все эти жизненные уроки будут радостными. Как вы уже, вероятно, сами поняли, большинство из них такими точно не назовешь.)

«Евгений Онегин» — классика русской литературы, ранний прототип прозаического романа и образец темы «лишнего человека», русского ответа байроническому герою, обеспеченного аристократа, который не знает, что делать со своей жизнью. Это странное и непростое произведение. Педанты наверняка скажут, что его надо читать как текст, а театральная постановка не считается. Но для меня все изменилось после того, как я увидела в лондонском «Барбикане» русский спектакль — и наконец поняла, что имел в виду Пушкин; история Онегина захватила и увлекла меня. Это была постановка московского театра Вахтангова. Вполне возможно, что на мое восприятие оказал влияние инцидент, произошедший в театральном баре незадолго до начала спектакля. Я была одна, мне нужно было написать рецензию на спектакль для одной радиопередачи. Придя немного заранее, я, как человек, нечасто бывающий в «Барбикане», решила выяснить, как в этом культурном центре обстоят дела с едой и выпивкой. Вскоре я обнаружила бар, специализирующийся на, как мне показалось, крайне изобретательных коктейлях, а в один из них входил мой любимый ингредиент — лаванда. Вполне возможно, что это был мартини-бар, а коктейль, соответственно, — лавандовый мартини. Его я и заказала. Когда его принесли, я его выпила, и он оказался ужасно вкусным. Выпив около половины, я подумала: «Восхитительный коктейль, но вкуса лаванды в нем нет вообще». Это был какой-то другой коктейль. «Ради бога извините, — обратилась я к бармену. — Я понимаю, что выпила уже большую часть, но только что осознала, что это не то, что я заказывала. Я заказывала лавандовый». Бармен трезво рассудил, что нет смысла спорить с человеком, который только что опрокинул половину коктейля, и сделал лавандовый. Его я тоже выпила. (Уже не помню, из чего был первый. Они оба были одинаково вкусные.) Все это я рассказываю к тому, что, когда я уселась на свое место, чтобы смотреть «Евгения Онегина», я находилась в очень восприимчивом настроении. Эта история — пример того, как человек случайно становится автором своего счастья (то есть ситуации, обратной тому, что произошло с Онегиным).

Это была восхитительная постановка с тщательно продуманной сценографией. Все женщины были одеты в белое или в пастельные тона, время от времени по сцене проносился менестрель с балалайкой, а Татьяна, главная героиня, в какой-то момент вальсировала с гигантским плюшевым медведем. (На этом месте я подумала, не выпила ли я на самом деле три, если не четыре коктейля.) Пьеса оказалась очень длинной, она шла почти три с половиной часа, но для меня она была как будто сон. В финале русские зрители плакали, уткнувшись в свои меха, бешено аплодировали, кричали «Браво!» и бросали на сцену цветы — совершенно нормальное, сдержанное поведение для русской театральной аудитории.

Режиссер использовал один очень оригинальный прием, который помог мне осознать, что главная ошибка Онегина состояла в отсутствии рефлексии: он сам ломает себе жизнь. В постановке это подчеркивалось тем, что Онегина играли два разных актера. Один играл самовлюбленного юнца; второй, постарше, смотрел на прошлого себя с тоской и ненавистью. Эта метафора была очень мощной. Пушкин показывает, как ошибки ставят палки в колеса нашим надеждам и мечтам.

Вот что значит оказаться «не в том месте и не в то время». Эта история о свойственной нам всем склонности действовать вопреки собственным интересам, не понимая, что нам на самом деле нужно. Подобно Толстому, отказывающемуся винить своих персонажей за их поведение, Пушкин освобождает Онегина от ответственности: мы все иногда совершаем поступки, причиняющие нам вред. Мы не можем этого не делать. Но, может быть, чужой пример поможет нам не совершать таких ошибок.

Вскоре после постановки театра Вахтангова я посмотрела оперу «Евгений Онегин» в Королевском оперном театре, поставленную Каспером Холтеном [71]. На этот раз меня занимала не столько любовь Татьяны или горькое сожаление Онегина, сколько несчастье, случившееся с Ленским, лучшим другом Онегина. История Ленского — боковая ветвь романа. Его главный сюжет — любовная история Онегина и Татьяны. Но на самом деле Онегин повел себя по отношению к Ленскому еще более оскорбительно и по-идиотски, чем по отношению к Татьяне. Потеряв Татьяну, он по большому счету вредит только себе самому. С Ленским он ведет себя совершенно безответственно, что приводит к гибели его друга. В опере Холтена Ленский погибает на дуэли, после чего лежит на сцене на протяжении всего спектакля — остальные актеры ходят вокруг, как будто не замечая его тела. Этот прием показался мне совершенно душераздирающим (надо сказать, актеру, игравшему роль Ленского, он показался крайне неприятным — позже тот рассказывал, что чувствовал себя ужасно некомфортно и что ему было трудно дышать, бедняге). Пожалуй, самым безумным был момент, когда Онегин и Татьяна обмениваются печальными ариями ближе к концу, вообще не обращая внимания на Ленского, который так и лежит около оркестровой ямы.

Я восприняла все это как метафору жизни. Когда ты основательно все портишь и действуешь вопреки собственным интересам, надо быть готовым к тому, что труп Ленского будет присутствовать в твоей жизни постоянно. Сколько бы времени ни прошло и как бы далеко ты ни продвинулся, он будет все так же лежать неподалеку, ожидая удобного момента, чтобы напомнить, какой ты идиот. Онегин — действительно худший враг самому себе: он убивает своего лучшего друга и вынужден таскать его призрак за собой всю свою жизнь. Не говоря уж о том, что он поднял на смех женщину, которая должна была стать его женой. Это замечательный и полезный жизненный урок об ответственности перед самим собой и умении признать, что ты поступаешь как полный идиот. Я всегда тут вспоминаю эпизод из фильма «Когда Гарри встретил Салли», где Кэрри Фишер в роли Мэри говорит: «Тебе придется прожить всю оставшуюся жизнь, понимая, что твой муж женат на другой». «Евгений Онегин» — история о человеке, который проживает свою оставшуюся жизнь, понимая, что его жена замужем за другим и что он убил своего лучшего друга.

Я бы с удовольствием продолжила проводить параллели между творчеством Пушкина и сценариями Норы Эфрон [72]. Но чем дальше, тем больше Пушкин приобретает репутацию сложного и доступного немногим автора. И это печально, потому что Пушкин был удивительным, привлекательным и сложным человеком. А его произведения, как и произведения Шекспира, отличают юмор, сложность и мудрость. Главный вопрос: как добраться до этого уровня без потерь? Из всех писателей, о которых рассказывается в этой книге, убедить людей читать Пушкина, пожалуй, труднее всего. (Единственный его реальный конкурент — Солженицын, чье творчество из-за тематики тяжело для восприятия.) Печально, что на протяжении слишком долгого времени Пушкин считался доступным только педантам и интеллектуалам, в чем, как мне кажется, частично виноват Владимир Набоков, еще один кандидат на звание «величайшего русского писателя всех времен» (по крайней мере по его мнению). Невозможно быть бóльшим педантом и интеллектуалом, чем Набоков. Набоковский перевод «Евгения Онегина» 1964 года, подвижнический труд всей его жизни, отбил всякое желание иметь дело с этим произведением у целого поколения потенциальных читателей, подтвердив репутацию Пушкина как автора «непереводимого» и недоступного пониманию человека, если он не (а) русский или (б) ученый.

В том, что Набоков поставил своей целью сделать самый точный перевод величайшего произведения Пушкина, нет ничего удивительного. Это очень непросто, и Набоков хотел принять вызов и сделать это лучше всех. Кроме того, он хотел поквитаться с автором предыдущего перевода, который он считал «постыдным» (речь о переводе Уолтера Арндта, до сих пор считающемся одним из лучших). Это привело к «величайшему литературному срачу 1960-х», когда друг Набокова Эдмунд Уилсон встал на защиту бедного Уолтера Арндта и поссорился с Набоковым навсегда. Хотя этот срач отлично демонстрирует идиотский культ «особенности» и «значимости» Пушкина, я обожаю все его мельчайшие подробности и благодарна его существованию, потому что он дал мне еще больше оснований для любви к «Евгению Онегину» и борьбы с безумным педантизмом, вызванным к жизни этим спором.

Эта литературная ссора замечательно проанализирована в книге Алекса Бима The Feud. (Если вы так и не дозрели до того, чтобы прочесть Пушкина, почитайте эту книгу. Она очень занимательна.) То испытывая благоговение, то хохоча в полный голос, Бим пересказывает битву между Уилсоном и Набоковым за перевод «Онегина», развернувшуюся на страницах нескольких американских литературных журналов. Не то чтобы эта битва имела какие-то глобальные последствия за пределами литературных или академических кругов — но так или иначе она, по-моему, отразилась на нашем восприятии русской литературы. Я не могу отделаться от мысли, что осадок от этой непристойной свары между двумя исключительно умными, но до смешного самоуверенными людьми оказывает подсознательное влияние на восприятие русской литературы на протяжении последних пятидесяти лет. Если эти два человека считают, что Пушкин недоступен для понимания, и готовы пожертвовать ради этого многолетней дружбой — на что остается надеяться нам?

В споре между Уилсоном и Набоковым, которых на протяжении двадцати лет до этого инцидента связывала настоящая дружба, нашли свое отражение все худшие стереотипы о русской литературе. Что она только для тех, кто «достаточно умен», чтобы понимать ее. Что лучше даже не пытаться ее понять, если вы не читаете бегло по-русски. Что ее вообще не имеет смысла читать, если это не идеальный перевод. Все это немедленно выплеснулось наружу. Но хуже всего вот что: если у вас есть хоть какое-то мнение об этих произведениях, вас немедленно уничтожат те, кто начитаннее и умнее вас. Так что лучше даже не соваться. Самое смешное, что два этих прекрасных человека повели себя в точности как академические воплощения Евгения Онегина: отморозили себе уши назло бабушке из пословицы и наплевали на человеческие отношения ради того, чтобы почувствовать себя победителем в споре о переводе нескольких существительных.

Надо отдать должное Набокову: у него были все причины и полное право перевести «Евгения Онегина», который принято считать «первым русским романом». Можно понять, почему его так раздражал перевод Уолтера Арндта: с точки зрения Набокова, Пушкин заслуживал лучшего. Арндт, пожалуй, действительно позволил себе некоторые вольности. По словам Набокова, в одном месте у Арндта любовник становится мужем, а стрела — ружьем. Первая строчка, «Мой дядя самых честных правил», переведена как «Мой дядя, благовоспитанный старый зануда». Да, это не просто педантизм. (Хотя лично я с удовольствием прочла бы поэму о старом зануде.) Однако эти небольшие разночтения («альтернативные факты» из мира переводчиков) приводят Набокова в бешенство и заставляют его взяться за перевод с целью положить конец всем остальным переводам. В итоге перевод Набокова занимает четыре тома и 1850 страниц. Это, конечно, покороче, чем «Война и мир», но все же довольно серьезное достижение, учитывая, что наиболее популярная версия «Евгения Онегина» насчитывает 200 страниц. Набоков просто добавил 1650 страниц сносок. То есть довольно много сносок. Это издание можно, пожалуй, считать высшим проявлением педантизма в мировой литературе.

Набоковский перевод был жестко высмеян в рецензии Эдмунда Уилсона в «Нью-Йорк Таймс», где было указано, что следующих слов в английском языке не существует (а если они когда-либо существовали, то сильно устарели): rememorating, producement, curvate, habitude, rummers, familistic, gloam, dit, shippon и scrab. (А вы думали, что русский — сложный язык.) Забивая последний гвоздь в гроб своей дружбы с Набоковым, Уилсон критикует перевод одной из строф оригинала: «Увижу ль вас?», которую Набоков переводит буквально: «Увижу ли я вас?», что, по мнению Уилсона, звучит как «продукт пресловутых компьютеров, которые якобы умеют переводить с русского на английский». Тут уже сложно сказать, кто из этих двух знатоков больший зануда. Хотя подобные научные споры весьма занимательны, они точно не привлекают «обычных» читателей (то есть людей, не являющихся безумными педантичными русофилами). И это ужасно несправедливо, потому что «Евгений Онегин» крайне важен для понимания романа как литературного жанра. Даже если забыть обо всем остальном, он важен как прототип огромного количества последующих произведений русской литературы. Это первый «роман» (хотя и в стихотворной форме). Образ Татьяны тоже крайне важен: именно она — прототип Дуни Достоевского, «хорошей» сестры Раскольникова в «Преступлении и наказании», да и Наташи в «Войне и мире».

Именно Онегин — первый представитель того особенного «типа», который так любим русской литературой: биронический супергерой (я очень горжусь этой игрой слов в набоковском стиле — аплодисменты, пожалуйста), ставящий себя выше общественных и моральных норм. Многие критики упрекали книгу в том, что в ней нет какой-то особенной идеи. В предисловии к моему любимому изданию профессор Майкл Баскер соглашается с этим утверждением, но также добавляет: «Она демонстрирует более серьезную озабоченность вопросом о том, как приспособиться к непростой задаче выжить среди превратностей и ограничений жизни». Сказано, конечно, замысловато. Иначе говоря, Пушкин пишет ровно о том, о чем пишут Достоевский и Толстой, — как прожить жизнь прилично, что делать со своей жизнью, как быть хорошим человеком. Это зарифмованная и ритмизированная версия книги по саморазвитию.

Впрочем, не знаю, что сказал бы по этому поводу Пушкин. Сам он вел довольно безрассудную жизнь в духе Евгения Онегина. Он постоянно напрашивался на неприятности и любил риск. Он был из тех, кто не задумываясь совершает поступки, которые с большой долей вероятности через опеделенное время станут причиной обращенного к самому себе вопроса: «Черт побери, зачем же я это сделал?» Он был без ума от дуэлей, потому что они касались (а) защиты своего мужского достоинства и (б) доказывания своей правоты. Он использовал личные связи, играл в азартные игры и волочился за женщинами, а также был подвержен вспышкам иррационального гнева. Но как бы вы ни относились к Пушкину, невозможно отрицать, что он был великолепным рассказчиком (любившим сказки, волшебство и фольклор — примерно как Дж. К. Роулинг), гениальным фантазером c театральным мелодраматическим уклоном (как Шекспир — автор сонетов). Возможно, в наше время его могли бы даже считать «примадонной» (как, к примеру, Оскара Уайльда). Биограф Пушкина Т. Ж. Биньон пишет, что Пушкин рассказывал историю предательства, приведшего к его смерти, «как будто излагал сюжет драмы или бульварного романа, который не имеет к нему самому никакого отношения».

Пушкин родился в 1799 году в семье обедневшего мелкого дворянина. Пожалуй, в России того времени было бы непросто найти человека более экзотического происхождения. Его прадедом по материнской линии был африканский принц, захваченный в рабство и подаренный Петру I, — скорее всего, из страны, которая сейчас называется Чад [73]. Этот человек в итоге стал генералом и крестным сыном императора; Пушкин начал писать биографию прадеда под названием «Арап Петра Великого».

Если отвлечься от его гениальных литературных произведений, мне ужасно нравится описание Пушкина как человека, который вел «беззаботный и в целом непродуктивный образ жизни». Это же самый лучший образ жизни, разве нет? Он обожал азартные игры. Он был не дурак выпить, любил женщин и регулярно переключал свое внимание с одной на другую. «Все женщины прелестны, — писал он, — а красоту им придает любовь мужчин». При этом всю свою жизнь он сохранял некоторые детские черты: рисовал разные картинки на полях рукописей, собирал лесную землянику в Захарове, бабушкином поместье в часе езды к западу от Москвы. На портретах мы видим его с растрепанными волосами, с залихватски торчащим воротником сорочки и в вечно помятом сюртуке — байронический, непричесанный, прекрасный и трагический персонаж. Как пишет еще один его биограф, Серена Витале, одна из пуговиц на его сюртуке часто висела на нитке — деталь, всегда заставлявшая меня думать о том, что лучше бы Пушкин тратил больше времени на овладение навыками шитья и меньше — на дуэли.

Брак Пушкина с Натальей Гончаровой, известной как самая красивая женщина в России (ей было семнадцать, ему — тридцать один), считался несчастливым с самого дня свадьбы. Свадьбу отложили на несколько месяцев из-за эпидемии холеры, а сама церемония была отмечена дурными, по мнению присутствующих, предзнаменованиями: оброненное обручальное кольцо, гаснущие сами по себе свечи. Первые несколько месяцев семейной жизни в Москве Пушкин, однако, был в кои-то веки доволен: «Я женат — и счастлив, — писал он, — одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось» [74]. Но вскоре новобрачные уезжают в Санкт- Петербург; Пушкин пишет: «Я не люблю московской жизни. Здесь живи не как хочешь — как тетки хотят» [75].

То, что произошло после их возвращения в Петербург, обернулось для Пушкина настоящим кошмаром. Царь пожаловал ему почетный, но унизительный титул камер-юнкера, что-то вроде «комнатного молодого дворянина», — исключительно ради того, чтобы его жена могла появляться при дворе. Она уже привлекла внимание как царя, так и других почитателей. Наталью считали красавицей и придворной фавориткой, но она также имела репутацию особы необразованной и довольно вульгарной.

К этому времени Пушкин уже написал «Евгения Онегина»: приступив к нему в 1824 году, он закончил роман в 1831-м. Роман оказывается странным образом пророческим — а может быть, просто блестяще описывает нравы той эпохи. Обстоятельства (невероятно глупые), которые привели к гибели Пушкина, отзываются эхом «Евгения Онегина». В жизни Пушкин оказался в положении Ленского. Наталья флиртовала (скорее всего, совершенно безобидно) с молодым офицером по имени Жорж Дантес. Пушкин получил анонимное письмо о принятии его в «Светлейший орден рогоносцев». После этого он был практически вынужден вызвать Дантеса на дуэль. Пушкин получил смертельное ранение и умер двумя днями позже в возрасте тридцати семи лет. Дантес так и не извинился и не дал понять, что сожалеет о произошедшем. С другой стороны, такие совершенно бессмысленные дуэли случались в те дни частенько, о чем Пушкин прекрасно знал. Более того, одна из немногих нереалистичных деталей в «Евгении Онегине» состоит в том, что Онегина мучит совесть из-за того, что он убил своего лучшего друга, и эти муки так никогда и не покидают его. В реальной жизни мужчинам приходилось постоянно смиряться с такими инцидентами, и они не подвергали себя в связи с этим самоистязанию.

Таким образом, «Евгений Онегин» — это одновременно развлекательное чтение, трагическая история любви и исповедь человека, осознавшего, каким он был совершеннейшим болваном. Как пишет Онегин Татьяне:

Надеясь на лучшее в ожидании ее ответа, Онегин читает Руссо и Фонтенеля, но единственное, что он видит своим внутренним взором, — это письмо, которое написала ему юная Татьяна, письмо, над которым он так жестоко посмеялся. На этот раз приходит очередь Татьяны отвергнуть его, и мы расстаемся с Онегиным, погруженным сердцем в «бурю ощущений». Как не быть врагом самому себе? Не будь высокомерным. Будь скромным. Остерегайся саморазрушительных поступков. Не дерись на дуэлях. А когда красивейшая и умнейшая женщина присылает тебе признание в любви, очень хорошо подумай, прежде чем отвергнуть его и посмеяться этой женщине в лицо. Потому что однажды она посмеется в лицо тебе.

Что бы ни происходило в вашей жизни, вряд ли это настолько ужасно, как то, что случилось с Раскольниковым — студентом, считавшим себя способным к великим свершениям и попытавшимся… э-э… доказать это себе, убив топором старуху-процентщицу Алену Ивановну и заодно прикончив ее сводную сестру. Эта книга о том, как легко убедить себя в том, что происходящее (а) не вполне соответствует действительности и (б) совершенно безумно. Если Евгению Онегину присуще преувеличенное самомнение, то Раскольников чувствует себя настолько неуверенно и униженно, что готов на все ради самоутверждения. Герой главного произведения Пушкина беспечно лишает себя возможности счастья. Роман Достоевского — о тех моментах в жизни, когда ты понимаешь, что сейчас совершишь неправильный и непоправимый поступок — и все равно его совершаешь. «Преступление и наказание» — также во многом предупреждение об опасности недостаточного питания. Раскольникову всегда особенно сложно совладать с внутренним конфликтом, когда ему не удается съесть достаточное количество пирожков.

В свой петербургский год я часто вспоминала Раскольникова — я жила недалеко от мест, которые упоминает в романе Достоевский. Мой путь к английской школе, где я преподавала, проходил через Сенную площадь — один из ключевых адресов в романе. Именно здесь находилась съемная комната Раскольникова, в которой его преследуют мысли об убийстве и из которой он выходит, чтобы его наконец совершить. По совпадению неподалеку я тогда завела себе постоянного поставщика вкуснейших пирожков с капустой — старушку, которая торговала у метро; пирожки она доставала из металлического ведра, согреваемого горячими углями. Я часто покупала по нескольку штук и задумчиво жевала их, бредя вдоль тех же каналов, вдоль которых когда-то ходил Раскольников. В то время я сама имела дело с внутренним конфликтом: как мне стать более русской, оставаясь в то же время англичанкой? Чем дольше я жила в России и чем глубже я в нее погружалась, тем больше я ощущала раздвоение личности. Нет, на тех улицах у меня не возникало мыслей о совершении убийства. (Хотя периодически я была близка к этому, когда рядом со мной притормаживали машины с разными неприятными мужчинами — в то время это было очень распространено, как будто став модным хобби.) Меня преследовали навязчивые идеи о «русскости», достигавшие почти раскольниковского уровня безумия. Я все больше укреплялась в идее о том, что у меня «русская душа». В оправдание могу сказать, что я была опьянена экзотикой своей новой временной родины и, будучи молодой и наивной, неспособна к самоанализу. В конце концов я смогла преодолеть свою одержимость, выражавшуюся, в частности, в том, что на протяжении нескольких месяцев я говорила исключительно по- русски (я считала, что таким образом смогу добиться «чистоты» своего русского языка — какая же я была балда), — я решила, что было бы неплохо получить опыт работы в англоязычной газете St. Petersburg Press. Я подумала, что так смогу соединить обе свои половины: я буду брать интервью по-русски и публиковать их по-английски. То есть смогу быть одновременно старой и новой собой. Я проработала в газете несколько весенних месяцев перед летом, когда случился злополучный заплыв голышом.

Газета была любопытным местом, притягивавшим к себе задержавшихся в городе экспатов и молодых людей, считавших, что они хотят быть журналистами, — вроде меня. Я писала статьи о рок- группах (включая группу Дара Господня, сына Дара Господня). Делала обзоры ресторанов, в которых часто бывала ужасная стряпня. В «обзорах» об этом не говорилось прямо — нам хотелось показать Санкт-Петербург отличным местом для жизни (частично потому, что мы пытались убедить в этом самих себя). Самой большой сенсацией в мое время стала эксклюзивная фотография молодого американского фотографа, которому удалось снять политика-ультранационалиста Владимира Жириновского, на котором не было ничего, кроме майки (грязно-белой и помятой, как сам политик) и роликов. Фотография вызвала в редакции большой скандал; не помню, опубликовали мы ее или нет. Но у меня есть ужасное подозрение, что опубликовали.

Так получилось, что мое первое редакционное задание стало иллюстрацией главной идеи Достоевского, кошмарного самообмана, и этюдом на тему внутреннего конфликта. Мне поручили взять интервью у одного из главных клоунов в цирке. Это был печальный, симпатичный человек с настоящими клоунскими кудряшками и скорбным, выразительным лицом. Цирк играл в городе важную роль: он был туристической достопримечательностью круглый год, но иногда устраивал специальные шоу новых артистов. Одним из них был мой герой. У него было важное сообщение, которое он хотел передать миру через меня, интервьюера, которого он так долго ждал. Дело в том, что он не был клоуном. Он был чем-то гораздо бóльшим.

У него было уникальное шоу, первое в своем роде: шоу дрессированных ежей. Он объездил со своими ежами весь мир («Лас- Вегас, Токио…») и очень хотел объяснить мне, что он «больше не клоун». Это объяснялось его огромным международным успехом в качестве знаменитого дрессировщика — что, вероятно, считается шагом вперед по сравнению с карьерой обычного клоуна. На протяжении всего интервью он как будто бы выступал с публичным заявлением о прекращении своей прежней карьеры. Я отнеслась к этому очень серьезно. До сих пор вижу перед собой, как он настойчиво машет головой, поправляя меня.

— Итак, когда вы начали выступать в качестве клоуна…

— Я не клоун.

— Ой, да, ради бога извините… Итак, когда вы стали клоуном…

— Я не клоун.

Шоу было потрясающим. Ежи приходили и уходили по его команде. Ежей он ловил сам в дикой природе и по нескольку месяцев приручал. Ежи умели бегать кругами и перепрыгивать друг через друга (с помощью различных стратегически размещенных рамп). В финале шоу он помещал ежа в трубу с одной стороны, и тот выходил с другой уже в виде дикобраза. Одна из самых больших проблем в его жизни, со вздохом рассказывал этот человек, состояла в том, чтобы заставить дикобраза оставаться в трубе во время шоу. Для этого требовалась серьезная дрессировка. Не-клоун был удивительным персонажем. Ежи были тоже удивительные. И я была крайне довольна своим эксклюзивом. (И своим владением русским языком, которое, как можно понять из содержания моего диалога о ежах, значительно продвинулось.)

Когда я вернулась в редакцию и записала интервью, меня вызвали в кабинет главного редактора. Редактор: «Зачем вы постоянно пишете, что он не клоун?» Я: «Потому что он всеми силами убеждал меня, что он не клоун. Он всемирно известный дрессировщик. Он бы страшно обиделся, если бы я не указала специально, что он не клоун». Редактор: «А вы видели фотографию?» Из цирка нам прислали фотографию героя, позирующего на фоне своих ежей и укрощенного дикобраза. На нем был огромный парик и костюм Пьеро; на полностью загримированном лице хорошо смотрелся красный нос. Я помолчала. «Да, пожалуй, он довольно сильно похож на клоуна». Редактор: «В общем, надо будет выкинуть про то, что он не клоун».

Я с неохотой кивнула. В его словах была логика. История не может противоречить тому, что находится у читателя прямо перед глазами. С другой стороны, в глазах моего героя он не был клоуном. Мораль этой истории такова: если ты не клоун, не одевайся как клоун. Иными словами, иногда другие гораздо лучше тебя видят, кто ты такой. Ты можешь притворяться кем-то другим, но даже если тебе это мешает увидеть самого себя, другие люди отлично могут это сделать. Можешь сколько угодно твердить им, что ты не клоун, но, если ты выглядишь как клоун, они будут считать тебя клоуном. Это один из самых болезненных уроков, которые преподносит нам жизнь. Все мы думаем о себе какие-то вещи, которые не соответствуют действительности. Обычно они отражают неразрешенный внутренний конфликт. Часто мы не отдаем себе в них отчета. Но другие видят их за километр.

Когда случались вещи вроде той моей встречи с клоуном, мне казалось, что Россия специально выставляет напоказ свое безумие. Еще один из таких случаев произошел рядом с огромным книжным

магазином «Дом книги» — местом, которое само по себе было довольно безумным. Магазин был предметом шуток среди студентов, изучавших русский язык, из-за того, что назывался «Дом книги», а не «Дом книг». Никто так и не смог объяснить мне причину такого выбора названия, но мы воображали, что магазин назвали так в советское время на тот случай, если там будет продаваться всего одна книга. Тогда покупателей ждало приятное удивление всякий раз, когда на полках оказывалось больше одного издания. То есть название «Дом книги» было дано в целях управления ожиданиями. Забавно, что на самом деле ассортимент магазина был обычно крайне обширным, и многие замечательные вещи можно было купить там в начале 1990-х за сущие копейки — пока копейки не отменили. Например, там продавались открытки с безумными советскими карикатурами. На одной из них был изображен вылезающий из матрешки медведь с плакатом: НЕОЖИДАННАЯ РОССИЯ. В тот год Россия стала местом, где я наблюдала самые ужасные и безумные вещи, часто едва обращая на них внимание или считая их совершенно нормальными. Если кто-то говорил мне, что он не клоун, даже будучи одетым в клоунский костюм, я просто кивала и соглашалась. Однажды, проходя мимо «Дома книги» по пути на работу, я увидела небольшого медведя на пассажирском сиденье «Лады». Клянусь, он был пристегнут! Единственным объяснением могло быть то, что это был цирковой медведь. Может быть, он просто отдыхал от общества дикобраза и его друзей.

В самом Санкт-Петербурге было что-то такое, что можно назвать «неожиданным» и время от времени зловещим. Со временем ты впитываешь это настроение и привыкаешь к нему. Никому не удавалось передать это ощущение угрозы и колдовства лучше, чем Достоевскому, который использовал городское пространство как фон для своих идей, предвосхитивших все психологические теории двадцатого столетия о бессознательном и подсознательном. В его романах не встречаются медведи на переднем сиденье «Лады», но в них попадается немало странных вещей там, где их быть не должно, и людей, фантазирующих о том, чего никогда не было и не будет. Достоевский отлично понимает людей, ведущих жизнь клоунов и яростно отрицающих, что они клоуны. Главный герой «Преступления и наказания» Раскольников — выдающийся пример неразрешенного внутреннего конфликта. Он не отрицает, что он клоун. Он отрицает, что он жалкий и слабый человек, неспособный и не желающий взять на себя ответственность за собственную жизнь. Раскольников — это предупреждение: если ты не готов сразиться со своими демонами, в конце концов ты разрушишь себя, а может быть, и других. Если Евгений Онегин страдает от чрезмерной самоуверенности, которая не дает ему признаться в собственных слабостях, то Раскольников мучается чувством собственной неполноценности, которое стремится компенсировать. За многие десятилетия до того, как был придуман психологический термин «отыгрывание» (направленное вовне деструктивное поведение, замещающее обращение к своим сложным чувствам), Раскольников был его воплощением.

Достоевский приступил к работе над «Преступлением и наказанием» в 1865 году, и роман наполнен политическими проблемами того времени. Точнее, теми из них, которые волновали Достоевского, такими как «Почему люди превращаются в таких безбожников?». Будучи ветераном азартных игр и невероятно психологически сложной и противоречивой личностью (это меня в нем очень привлекает), Достоевский был славянофилом и религиозным человеком. Он был глубоко консервативен. Персонаж Раскольникова представляет собой предостережение об опасности атеизма и символизирует опасения Достоевского относительно того, что Россию вот-вот захватят рационалисты-нигилисты (настроенные против Бога) и утописты-социалисты (идеологию которых он считает эгоистичной и наивной). Мучительная история Раскольникова — это призыв к России держаться своих корней, верить в Бога и благо славянофильского пути развития.

С точки зрения Достоевского свобода, которую представляет Раскольников, опасна и эгоистична. Можно не соглашаться ни с одним из указанных выше взглядов Достоевского, но их можно понять. Они очень близки взглядам среднестатистического реакционера: «Мы не хотим, чтобы что-то менялось, все и так хорошо, а всякий, кто думает, что знает, как сделать жизнь справедливее, — безумец». Я не согласна. Но я понимаю.

Герой романа Родион Романович Раскольников (отличная фамилия и замечательные имя с отчеством) — бывший студент, ищущий свой путь в жизни. Он хорош собой и самоуверен. Он страдает манией величия и мечтает совершить что-то выдающееся, что изменит судьбу его семьи. Эти мечты, однако, не назовешь бескорыстными. На самом деле он стремится достичь величия. Для Раскольникова скучные, обычные люди «сохраняют мир и приумножают его численно», а необыкновенные «двигают мир и ведут его к цели» [77]. Я часто думаю о том, что, если бы у Раскольникова был «Твиттер», ему бы не нужно было никого убивать. Он мог бы просто выплеснуть все свои маниакальные фантазии онлайн, строча твиты и комментарии. Зачем преодолевать свой внутренний конфликт, когда можно троллить других с помощью издевательских хэштегов? Не говоря уж о том, что это гораздо проще, чем выслеживать процентщиц с целью убийства.

Вместо этого Раскольников вынужден справляться со своими проблемами. Его мать и незамужняя сестра живут в стесненных обстоятельствах. Раскольников, как настоящий мужчина, хочет их «спасти». Именно письмо матери становится катализатором его преступления — или по крайней мере его предлогом. Как именно Достоевскому удается убедить читателя в том, что нет ничего особенного в решении Раскольникова избавиться от всех своих проблем с помощью убийства старухи-процентщицы… Да, это, пожалуй, больше всего впечатляет в «Преступлении и наказании». Потому что это, по сути, искусный трюк, который удается автору. У Раскольникова навязчивый «наполеоновский» комплекс, как его называет Достоевский. Он считает, что стоит выше принятых в обществе законов и способен к великим свершениям. Чтобы доказать это, Раскольников решает совершить преступление.

Когда Достоевский создал Раскольникова, Ницше было всего одиннадцать, но в персонаже Достоевского воплотились многие из позднейших идей философа о сверхчеловеке (человеке, который считает себя выше обывателей и обычных этических представлений). Кроме того, Достоевский использует Раскольникова, чтобы показать, какими сумасшедшими эгоистами становятся люди, отвернувшиеся от Бога. Они начинают верить, что могут достичь чего угодно и что все находится в их руках — нет никакой необходимости ждать указаний от Бога. Забавно, что это напоминает некоторые идеи тренингов по самореализации, так популярных в наши дни. (Я не утверждаю, что книги по саморазвитию призывают читателя к убийствам, но они убеждают нас в том, что мы способны на великие свершения, а это не так уж далеко от представлений Раскольникова.) Думаю, Достоевский не одобрил бы нынешнюю безбожную моду на подобные книги, и ему уж точно бы не понравился хит Р. Келли «Я верю, что могу взлететь» (I Believe I Can Fly). Верить, что можешь коснуться небес, что можешь парить и выбежать через открытую дверь… в этом и была проблема Раскольникова. И для него это плохо кончилось.

Раскольников бродит по улицам Петербурга, раздираемый противоречивыми мыслями. С одной стороны, он понимает, что может убить старуху, но потом будет сожалеть об этом (он надеется, что этого не случится, но заранее этого боится), а с другой — опасается, что не сможет ее убить и потом будет проклинать себя за слабость (он уже чувствует свое поражение и не может выносить этого чувства). Наконец он добирается до дома старухи-процентщицы. Он убивает ее, а также ее сводную сестру, ставшую случайной свидетельницей убийства. После этого он впадает в такое состояние (будучи далеко не сверхчеловеком), что с трудом заставляет себя украсть какую-то ерунду. То есть он лишает жизни двух человек ни за что. Оставшаяся часть романа посвящена его трудному пути к самоосуждению, признанию своей вины и в конечном счете искуплению.

Тут я вижу один недостаток. У Достоевского получился бы совсем другой роман, если бы Раскольников «успешно» убил старуху и чего- то «достиг», а не провалил бы во многом дело. Он мог бы расплатиться с семейными долгами, помочь сестре избежать брака с одним из похотливых старикашек, выстроившихся за ней в очередь, и найти какое-то место в жизни. Да, конечно, в какой-то момент его настигли бы муки совести. Возможно, Достоевскому просто не хватило терпения. Ему хочется наказать Раскольникова еще до того, как тот совершил преступление. С точки зрения Достоевского, у Раскольникова вообще не должно было возникнуть желания убить старушку. Но роман в итоге удался потому, что у Достоевского больше общего с Раскольниковым, чем он готов признать. Он знает, что такое не иметь ни гроша за душой. (Достоевский умер должником, несмотря на всю свою славу и достигнутый к тому времени успех.) Он знает, что такое гнев, вызывающий желание кого-то убить (думаю, он наверняка убил бы Тургенева, представься ему хоть малейшая возможность). Ему слишком близок Раскольников, чтобы спокойно к нему относиться. Так что вполне возможно, что Достоевский боялся изобразить преступление Раскольникова как успех, потому что это могло бы вынести на поверхность его собственное, не составлявшее особой тайны стремление к богатству, мести и успеху. (Если уж говорить о самосознании, то самосознание Достоевского было спрятано под многочисленными слоями самоосуждения. Никто не был так мучим внутренним конфликтом, как Достоевский.)

Здесь можно проследить параллель с отношением Толстого к Анне Карениной — мы имеем дело с той же проблемой, подсознательными желаниями. На сознательном уровне Толстой хотел использовать образ Анны для демонстрации аморальности, которая должна быть наказана. Но этот план не вполне сработал, потому что автор слишком сильно сочувствовал ей на подсознательном уровне. Аналогичным образом Достоевский хочет использовать образ Раскольникова как пример презренного негодяя. Но он вживается в своего персонажа, как будто прекрасно знает, каково это — быть Раскольниковым. Оба романа достигают своей цели благодаря невероятной сложности — и не в последнюю очередь потому, что оба автора заходят в своем обличительном пафосе слишком далеко. Пожалуй, больше внешней странности Раскольникова читателя беспокоит его нормальность. Раскольников далек от образа непонятного затворника с приветом — как его, возможно, задумывал Достоевский; он до боли похож на всех нас. Он устает. Он переживает. Он испытывает голод. У него даже есть свой способ справляться с приступами гнева: ему нужно что-то съесть, чтобы справиться со своим безумием. «Один какой-нибудь стакан пива, кусок сухаря — и вот, в один миг крепнет ум, яснеет мысль, твердеют намерения! Тьфу, какое всё это ничтожество!» [78] Он любит выпить водки и закусить пирожком, а потом ему надо полежать. Бедняга, никакой он не убийца, он просто устал и голоден.

Как и «Анна Каренина», «Преступление и наказание» появилось благодаря истории из жизни. У Толстого была Анна Пирогова, а у Достоевского — Герасим Чистов. В августе 1865 года в Москве Чистов, купеческий сын и старообрядец, убил двух пожилых женщин, когда грабил их домохозяйку. Это случилось в то же время дня, что и убийство Раскольникова, а орудием убийства тоже был топор. Подобно Толстому, позаимствовавшему имя Анны Пироговой для своей героини, Достоевский использовал альтернативную версию термина «старообрядец», «раскольник», в фамилии своего героя. Он начал писать роман в тот же месяц.

Достоевский задумывал свой роман прежде всего как манифест против нигилизма. Как пишет историк Рональд Хингли, Достоевский постоянно размышлял об историческом пути России. Его идеи не всегда были разумными. Хингли относится к Достоевскому с симпатией и любовью, будучи на стороне своего героя. При этом он описывает писателя как «невротичного, крайне чувствительного, постоянно неадекватно реагирующего, никогда не расслабляющегося человека». Если так отзываются о Достоевском его друзья, я не уверена, что хотела бы услышать его врагов.

Прежде чем решить стать писателем, Достоевский вел довольно необычный образ жизни. Его достаточно небедная семья происходила из литовских дворян. (Что довольно забавно, учитывая его последующую зацикленность на русскости. И как же я его понимаю!) Его отец был военным врачом, который изо всех сил пытался сохранить видимость своей принадлежности к среднему классу. Семейство владело поместьем, но с трудом могло позволить себе его содержать. К поместью прилагалась сотня крепостных, а титул отца был наследственным. Достоевский всегда относился болезненно к своей принадлежности к более «низкому» классу в сравнении с Толстым и Тургеневым. Думаю, было бы также справедливо предположить, что отношения между его родителями не всегда были радужными. Мать однажды написала письмо отцу с целью убедить его, что именно он был отцом их последнего ребенка: «Клянусь также, что и теперешняя моя беременность есть седьмой крепчайший узел взаимной любви нашей, со стороны моей — любви чистой, священной, непорочной и страстной, неизменяемой от самого брака нашего» [79]. Довольно необычное письмо мужчине, от которого ты уже родила шестерых детей.

Отец писателя был, судя по всему, колоритным персонажем, не пользовавшимся особой любовью своих крепостных. Дочь Достоевского писала значительно позже, что ее дед был убит собственными крепостными, которые «задушили его подушками из его собственного экипажа». Есть несколько различных версий его гибели: что он «задохнулся от насильно влитой в него водки»; что его «линчевала дюжина крестьян»; что он был «задушен, а его половые органы были при этом раздавлены между двумя камнями». (О боже. За такое преступление точно не придумали достаточного наказания. Ауч!) Ни одна из этих версий не принадлежит самому Достоевскому, которому на момент гибели отца было восемнадцать лет, — но до него, надо полагать, дошли эти слухи. Честно говоря, им вполне могло бы найтись место в его романах. По сравнению с ними неумелые удары раскольниковского топора кажутся милосердным способом убийства.

В возрасте шестнадцати лет Достоевского отправили учиться в Главное инженерное училище, военное учебное заведение. Этот опыт, по мнению писателя, испортил ему жизнь. За «недостаточное прилежание» он был оставлен на второй год, что подогрело его паранойю и навязчивые мысли о том, что он обречен на более низкое по сравнению с другими положение. Это все больше стало выражаться в своего рода ксенофобии. Не достигнув и двадцатилетнего возраста, Достоевский уже выражал «сильную и неконтролируемую неприязнь к нерусским вообще». Достоевский умолял своего приятеля «оставить всякую попытку к сближению его с иностранцами: “Чего доброго, женят меня еще на какой-нибудь француженке, и тогда придется проститься навсегда с русской литературой”» [80]. К счастью для всех француженок мира, Достоевский был известен тем, что с ним случался обморок или припадок всякий раз, когда он встречал красивую женщину, так что риск стать жертвой его «чар» сводился к нулю.

Между тем Достоевский убедил себя в том, что будет профессиональным писателем. Его первый роман, «Бедные люди», имел мгновенный успех, открыв перед ним двери в петербургские литературные круги, где его приветствовали как «нового Гоголя». Это, однако, стало для Достоевского отравленной чашей: довольный поначалу вниманием к своей персоне, он вскоре начал ссориться с любым, кто в чем-то ему перечил, — то есть примерно со всеми. Его следующим романом был «Двойник». Это удивительная книга о чиновнике по фамилии Голядкин, случайно встречающемся со своим двойником. Сначала они поддерживают дружеские отношения, но вскоре двойник начинает отнимать у Голядкина его жизнь. Очевидно, что в романе описан распад личности. «Двойник» вызвал разные реакции. Вообще, чем больше известности приобретали произведения Достоевского, тем больше он становился предметом насмешек, в частности, со стороны Тургенева, что в конечном счете привело к их стычке за рубежом.

Появляются грубоватые эпиграммы с намеками на то, что Достоевский страшно завидует Гоголю. У писателя быстро складывается репутация эксцентричного персонажа, известного своими тиками: он дергает и закручивает бороду, закусывает усы и сквернословит. Ведутся ученые беседы о том, что это — эпилепсия, синдром Туретта или пляска святого Витта, а много лет спустя сам Фрейд написал о нем целое психологическое исследование. Достоевский явно страдал эпилепсией и писал брату о своих «самых разных припадках». Фрейд считал, что все это было у Достоевского в голове — как реакция на смерть отца.

Мне нравится мрачный тон и черный юмор в романах Достоевского, но их почти физически больно читать, если ты знаешь хоть что-то о жизни автора. Хотя они не автобиографичны, душевные муки писателя видны в каждом персонаже. Я не могу даже представить себе все те страдания, которые ему пришлось перенести за свою странную жизнь. Вскоре после приобретения писательской известности Достоевского арестовали за участие в политическом заговоре. В возрасте двадцати восьми лет он пережил инсценировку расстрела, где каждый из осужденных стоял перед взводом солдат в белом балахоне с длинными рукавами и колпаком на голове. Хуже того, человек, зачитывавший смертный приговор, заикался. В последнюю минуту вмешался царь, и приговор был заменен на четырехлетнюю сибирскую каторгу. Не забывайте, что все это происходит с человеком, страдающим тяжелой формой эпилепсии и, возможно, психически нестабильным — или как минимум крайне чувствительным и ранимым [81].

Через Раскольникова Достоевский хотел показать, что Россия больна и что ей нужно вернуться к своим корням. Его ранние высказывания о своей стране готовят нас к тому, что последует позже. Проведя четыре года на каторге в Сибири и отслужив довольно длительное время в армии (которую он ненавидел), он женился на раздражительной женщине, которая с трудом мирилась с его приступами эпилепсии. Позже он писал о ней: «Мы были с ней положительно несчастны вместе (по ее странному, мнительному и болезненно фантастическому характеру)» [82].

Это, конечно, вряд ли способствовало улучшению его настроения. А ведь Достоевский уже тогда был рассерженным молодым человеком. Вскоре после переезда в Санкт-Петербург он стал писать статьи для журнала, который издавал вместе со своим братом. И по тону, и по содержанию эти статьи были ультранационалистическими. Русские никогда не обижаются, как другие народы, — писал он. Русские говорят на всех языках. И они никогда не хвастаются, — добавлял Достоевский. (Я могу авторитетно заявить, что ни одно из этих утверждений не является правдивым по отношению к русским — как, впрочем, и к людям любой другой национальности. Возможно, они правдивы по отношению к каким-нибудь существам из «Стар Трека». Но фраза «никогда не обижаются» особенно несправедлива к русским. Если мой опыт научил меня хоть чему-нибудь, так это тому, что русские обожают обижаться. Но Достоевского, наверное, следует похвалить за патриотизм.) В этих отчаянных протестах Достоевского есть что-то очень грустное: они напоминают мне мое упорное стремление читать стихи как Ахматова и отказаться от использования английского на протяжении нескольких месяцев, чтобы почувствовать себя «настоящей русской». Такие вещи всегда показывают человека, отказывающегося заняться своим внутренним конфликтом. В жилах Достоевского текла татарская, литовская, белорусская и польская кровь, но он считал себя «самым русским из русских». Понимаете теперь, что я имела в виду, говоря о находящихся во власти самообмана клоунах, которые не желают быть тем, чем являются?

Во всех биографиях Достоевского встречаются эпизоды, заставляющие тебя думать: «Ох, Федя, что же ты опять натворил?» Этот человек написал роман под названием «Идиот» — и постоянно, хотя и ненамеренно, совершал идиотские поступки себе во вред. Да, он любил Россию, но любовь эта не распространялась на русских, попадавшихся на его пути в Западной Европе. Встретив Герцена, он написал другу: «С нашими умниками противно и встретиться. О бедные, о ничтожные, о дрянь, распухшая от самолюбия, о говно!» [83] В Лондоне джин, копоть и проститутки вызывают у него омерзение. Особенно он возненавидел Хрустальный дворец. В отвращении он сбегает в Париж, который, впрочем, ненавидит еще больше: «Французы, ей-богу, такой народ, от которого тошнит» [84]. Думаю, он получал определенное удовольствие от своей любви к женщинам, хотя ему явно сложно давались положительные эмоции. После свадьбы с первой женой у него четыре дня не прекращались эпилептические припадки. Вторая жена, Анна Григорьевна Сниткина, оказалась, однако, настоящей находкой. На момент знакомства с Достоевским она была стенографисткой. Он диктовал ей роман «Игрок». После первой встречи она описала его как «странного, измученного, изможденного, больного» мужчину, одетого в поношенный жакет. (Хм-м. Идеальное первое свидание.) Благодаря ее стенографическим навыкам роман был написан за двадцать шесть дней. В день, когда книга была закончена, она пришла к Достоевскому в «шелковом лиловом платье», которое он нашел столь очаровательным, что покраснел. Через три месяца они поженились.

Но он не мог перестать быть Достоевским. Никто не должен был с ним разговаривать по утрам до того, как он выпьет две чашки кофе. (Это, впрочем, было одной из самых его безобидных привычек.) Его второй жене казалось, что ей приходится одеваться «как женщине вдвое старшей», потому что Достоевский ревновал, когда на нее смотрели другие мужчины. У них были постоянные финансовые проблемы — частично оттого, что Достоевский помогал родственникам, а частично оттого, что он постоянно играл. Муж с женой неоднократно ссорились в связи с тем, что его пальто часто оказывалось в ломбарде, даже зимой. Они путешествовали по Европе, чтобы скрыться от кредиторов Достоевского (и чтобы он мог поругаться с Тургеневым). Рассказы об их жизни за границей полны поражающих своим масштабом деталей о саморазрушительном поведении Достоевского. В какой-то момент он вынужден был заложить легендарное лиловое платье вместе с украшениями жены: «Броши, сережки, обручальное кольцо, шуба, шаль». Он утверждал, что их жизнь в Европе была для него «хуже Сибири».

Но даже у Достоевского в эти времена бывали моменты радости. Когда ему случалось выиграть в казино, он покупал жене цветы и фрукты, а однажды вернулся домой со всеми ее любимыми лакомствами: «Икрой, черникой, французской горчицей и даже грибами-рыжиками — русским деликатесом, который, по ее словам, не смог бы найти на этом богом забытом немецком курорте никакой другой муж в мире».

Время, проведенное ими в Европе, было омрачено ужасным событием, случившимся в Женеве, — смертью дочери Сони. Она умерла от воспаления легких в трехмесячном возрасте, через год после свадьбы. Достоевский был безутешен: «И вот теперь мне говорят в утешение, что у меня еще будут дети. А Соня где? Где эта маленькая личность, за которую я, смело говорю, крестную муку приму, только чтоб она была жива?» [85] Позже у них родились еще трое детей, хотя сын Алексей страдал эпилепсией, как отец, и умер в трехлетнем возрасте после двухчасовой судороги. И все же семейная жизнь приносила Достоевскому хоть какое-то утешение: он любил покупать детям подарки и ухаживал за ними, когда те болели.

Существует много теорий относительно отношений Достоевского с женщинами; согласно некоторым, в глубине души он их ненавидел и подсознательно возлагал на них всю вину за свои несчастья. Он по- настоящему любил вторую жену — ну, разве что не в те моменты, когда закладывал в ломбарде ее любимое платье. Однажды, будучи на водах в Германии, он написал ей письмо о том, что видел ее во сне в «соблазнительной форме», что привело к «ночным последствиям». Я иногда думаю, что проблема Достоевского состояла в том, что он не позволял себе особенно наслаждаться жизнью и, возможно, не имел достаточного количества ночных последствий. Для разрешения своих внутренних конфликтов всем нам нужны ночные последствия — как минимум.

Достоевский обожал мать. Он носил с собой миниатюру, которая когда-то принадлежала ей, — ангела с крыльями, на котором было написано: J’ai le cœur tout plein d’amour. / Quand l’aurez-vous à votre tour? («Мое сердце полно любви. / Когда ты почувствуешь то же?») В детстве у него случались счастливые моменты. Однажды семья Достоевских видела представление акробата, изображавшего «бразильскую обезьяну». (Не знаю, из чего было понятно, что обезьяна была именно бразильской. Возможно, обезьяна потягивала кайпиринью.) Маленький Федя после этого «был обезьяной несколько недель». (Я бы дорого заплатила, чтобы на это посмотреть.) Да, отец его был жестоким человеком, но в матери он всегда находил утешение.

Отношение Достоевского к женщинам считывается не столько из эпизодов его биографии, сколько из женских персонажей его книг. Он пишет о женщинах совсем иначе, чем Толстой. В то время как у Толстого женщины обладают внутренним миром, чувствами и мыслями подобно мужчинам, героини Достоевского существуют только во взаимоотношениях с мужчинами, а все его раздираемые мучительными чувствами протагонисты — мужчины. В «Преступлении и наказании» женщины становятся основной причиной проблем Раскольникова: он хочет спасти свою мать и сестру от позора. Его, в свою очередь, «спасает» женщина, его «исповедница» Соня Мармеладова. Она становится его утешением, хотя лично знала одну из погибших (Лизавету, сводную сестру старухи-процентщицы). Литературоведы описывают Соню как героиню, которая существует исключительно в роли «терапевта» для Раскольникова, дав ему возможность исповедаться и выразить свое раскаяние. Достоевский в своих произведениях редко показывает какие-либо способы исправления ситуации, но один из них он использует снова и снова: разговор с «исповедником» (чаще «исповедницей») позволяет его героям облегчить свои внутренние мучения. Если бы Достоевский дожил до времен «Дорогой Дейрдре» [86], он бы, наверное, был счастливее.

В то время как Толстого интересует в личности возможность выражения универсального опыта, Достоевский в значительно большей степени погружен в самого себя. Это не обязательно плохо. Оба подхода к жизни заслуживают внимания: эпический охват, взгляд с высоты птичьего полета — и крайняя форма рефлексии. Существует мнение, что все люди делятся на тип Толстого и тип Достоевского. Однажды я встречалась с писателем Борисом Акуниным, который пишет детективы в стиле Шерлока Холмса о русском сыщике девятнадцатого века. Первый вопрос, который он мне задал, был таким: «Вы из партии Толстого или партии Достоевского?» Я не знала, что ответить, потому что люблю их обоих, хоть и по разным причинам, но испугалась, что могу показаться нерешительным человеком. «Из партии Достоевского, — сказала я, добавив не слишком остроумно: — Хотя я в принципе не откажусь ни от какой вечеринки» [87]. Он был из партии Толстого.

Похожим вопросом задался в своем эссе «Еж и лиса» Исайя Берлин. Его вскоре стали задавать себе многие люди: «Я еж или лиса?» Берлин писал об этом не очень серьезно. Но люди обожают классификацию и обязательно должны выяснить, к какой группе они принадлежат. Достоевский — еж, человек, определяющий весь мир через единственную идею или имеющий одно большое послание. (Никому, включая Берлина, пока не удалось определить, в чем же состоит это послание у Достоевского, но я подозреваю, что оно звучит примерно так: «Верьте в Бога (и Россию), иначе вы все умрете, язычники».) «Лис знает много секретов, а еж — один, но самый главный», — писал Берлин, цитируя древнегреческого поэта Архилоха. Лис признает, что жизнь полна разных противоречивых аспектов и пересекающихся множеств. Нет никакого основного принципа, жизнь слишком многообразна. Из этого Берлин делает любопытный вывод: ближе к концу своей жизни Толстой так мучился потому, что отчаянно хотел быть ежом, но в глубине души оставался лисой. Его религиозные убеждения кричали «еж», а его инстинкты — «лиса». Он прикончил лису, потому что та противоречила его религиозным убеждениям. Бедная лиса. Я сейчас заплачу. (Кстати, не знаю, что на все это сказал бы клоун-который-не-был-клоуном. Подозреваю, что он всегда оставался бы в команде ежей, невзирая ни на какие философские соображения.)

Что все это значит? Думаю, речь здесь о том, насколько ты готов принимать противоречия в самом себе и в мире. Способен ли ты за своими внутренними конфликтами разглядеть мир за пределами себя. Если ты можешь его принять или хотя бы увидеть — ты лиса. Если ты не можешь принять его и хочешь верить в одну главную вещь (например, «Мы должны служить Господу»), — ты еж. По мнению Берлина, ежи обречены страдать гораздо больше, чем лисы, потому что они хотят, чтобы всë (и все) укладывалось в одни и те же рамки. Это хорошо иллюстрируется навязчивой идеей Достоевского о том, что Россия должна идти по особому пути — и это путь, который выбрал он, Достоевский. Толстой, напротив, наблюдает тот путь, по которому идет Россия, и подробно его изучает. В конечном счете, я думаю, это сводится к разнице между оценочным, предубежденным подходом и широким, открытым взглядом на мир. К разнице между способностью жить в согласии со своим внутренним конфликтом — и неспособностью выносить какой-либо внутренний конфликт, в результате играя в азартные игры, постоянно дергаясь и закладывая в ломбарде любимое лиловое платье жены.

Выбор кажется очевидным. Ясно, что открытый человек счастливее человека предубежденного. Но все не так просто. Вера в единственный общий принцип (еж) вместо принятия мира с его неопределенностью и противоречиями (лиса) очень притягательна. Толстой попытался стать как Достоевский — стать ежом. Он попытался критиковать всё, включая себя самого, постоянно самосовершенствоваться и стремился соответствовать требованиям определенной системы (и осуждающего Бога). Но это не сделало его счастливым, потому что в глубине души он оставался плюралистом, который понимал, что — как он показал в «Анне Карениной» и «Войне и мире» — мир состоит из множества людей с различными идеями. Лиса эмпатична (возможно, это удивит настоящих лис) и осознаёт, что у других тоже есть мысли и чувства. Еж же недоумевает: «Почему все остальные не думают так, как я?»

«Преступление и наказание» — нервная, мрачная и увлекательная книга, но в ней есть что-то глубоко печальное. Наверное, потому что, как пишет Берлин, такому ежу, как Достоевский, никогда не удается до конца убедить нас, что мир так прост, как ему хочется показать. Раскольников — не воплощение зла. Возможно, он вообще не зло, а просто безумен. Мы сочувствуем ему. Мы не должны отождествлять себя с Раскольниковым, но все же делаем это: «Дойдешь до такой черты, что не перешагнешь ее — несчастна будешь, а перешагнешь — может, еще несчастнее будешь» [88]. Это в полной мере относится к преступлению Раскольникова. Он чувствует, что должен сделать это, чтобы достичь целостности, даже зная, что будет проклят навеки. А если он этого не сделает, спасения ему все равно не видать, потому что он все равно не будет счастлив. В жизни часто такое случается — не только в связи с принятием решения о том, убивать ли старуху- процентщицу. Мы проникаемся любовью к Раскольникову, убийце, потому что мы сопереживаем его страданию.

В одном из писем 1879 года Достоевский кратко формулирует всю грустную сущность своего мировоззрения: «Жизнь полна комизма и только величественна лишь в внутреннем смысле ее» [89]. Да, бывает, что это действительно так. Но жизнь приобретает смысл, только когда мы отворачиваемся от «внутреннего смысла» и смотрим на себя через призму восприятия других людей. В то время как Достоевский способен глубоко, иногда слишком глубоко, проникнуть в человеческий разум, Толстой способен сопереживать положению человека в мире. Для нас, читателей, секрет здесь состоит в том, чтобы совместить оба этих подхода — чего так и не удалось достичь ни тому, ни другому писателю, несмотря на все их мучения.

Когда я оказалась погружена в свой собственный русский мирок, я была слишком занята самой собой, чтобы заметить, что, подобно Раскольникову, теряю себя. Острая поглощенность самим собой в ежовом стиле мало кому идет — и вряд ли полезна для здоровья. В тот год в Петербурге я убедила себя, что мне суждено быть русской, выйти замуж за своего украинского бойфренда и принять судьбу, заключавшуюся в моем имени. За этот год я стала местной. Положительным последствием стал мой отличный уровень владения русским языком. Отрицательным — то, что я стала другим человеком. Иногда я с трудом могла узнать саму себя. Меня раздирал внутренний конфликт. Тогда я, конечно, этого не понимала.

Однажды я ехала домой со своих уроков на трамвае. Обычно я ходила пешком — трамвая нужно было слишком долго ждать. Но в тот день я устала и решила его дождаться. Когда я наконец в него зашла, я села на сиденье напротив женщины среднего возраста; она была болезненно бледной и показалась мне возбужденной. Трамвай был полупустым, но рядом с нами было около десятка пассажиров, и я стала смотреть на них, чтобы понять, заметили ли они женщину. Они заметили. Но никто ничего не предпринимал. Все мы ждали, что будет дальше. Когда мы остановились на светофоре, женщина стала биться в судорогах, изо рта у нее пошла пена. Время остановилось. Мне до этого советовали не показывать посторонним, что я иностранка, — это может привести к проблемам для меня и для других людей. В те времена иностранцев в России было мало, и мы старались привлекать к себе как можно меньше внимания. Я подумала, что пытаться что-то сделать было бы слишком рискованной проверкой моего владения русским языком. Да и что я могла сделать, чтобы помочь этой женщине? Она продолжала трястись и пускать слюни. Ее глаза закатились, было видно только белки. Все это происходило в течение нескольких секунд — но они показались мне часами. Загорелся зеленый свет, и трамвай поехал дальше. На помощь женщине пришли двое мужчин, они сообщили водителю и вытащили ее из трамвая. Я все так же сидела на своем месте, ничего не сказав и не сделав. Уверена, что она умерла. Я вышла на следующей остановке и забыла обо всем этом.

Я стала местной. Нет, все было хуже. Я настолько увлеклась своим внутренним конфликтом, стремясь казаться русской в любое время и в любом месте, что больше вообще не понимала, кто я такая. Я утратила свою личность — и свою человечность. Я была не просто ежом с одной главной идеей. И не просто клоуном, делающим вид, что он вовсе не клоун. Я стала совершеннейшим дикобразом. Застрявшим посреди туннеля.

Мне часто кажется, что больше всего в жизни я страдаю от ощущения, что я не там, где должна быть, — или, в соответствии с английской пословицей, что на другой стороне трава всегда зеленее. Это ощущение состоит из двух: во-первых, всем остальным лучше, чем мне (да, хнык, давайте я достану свою самую маленькую в мире скрипку [91]), а во-вторых, если бы я сейчас была в другом месте, все было бы хорошо (я понимаю, что это глупость, но стараюсь быть честной). Опасность подобного образа мыслей иллюстрируется двумя русскими пословицами: «За двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь» и «От добра добра не ищут». Или, как говорила моя бабушка, когда мне очень хотелось съесть третью корзиночку с джемом (их было три вида, и лимонную я еще не пробовала): «Не жадничай».

Всем нам знакомо чувство, что другие устроились лучше, чем мы. Это синдром «если бы». Если бы ты был не там, где ты сейчас. Если бы эту отличную работу получил ты, а не та тетка, которая так тебя бесит. Если бы ты мог быть в двух местах одновременно. Мы думаем так, даже когда у нас все отлично. «В принципе, все неплохо, но… вот было бы сейчас здорово оказаться на балконе парижской квартиры с видом на Сакре-Кер!» Или, как говорят русские, «хорошо там, где нас нет». Эта фраза, сказанная категоричным и мрачным тоном, — пожалуй, лучшая из русских пословиц. Разве высказывал кто-то за всю историю человечества более фаталистичную мысль?

Проблема состоит в том, что, как бы хорошо нам ни жилось, трава в других местах действительно кажется нам зеленее. Нигде это не изображено лучше, чем в пьесе Чехова «Три сестры», в которой единственное настоящее желание всех трех сестер состоит в том, чтобы вернуться в Москву, где прошло их детство. Москва представляет собой противоположность их нынешней жизни — которой они не желают — и обещание чего-то лучшего. Они хотят в Москву, в Москву, в Москву. И сообщают об этом достаточно часто. Но важно, что на самом деле они хотят оказаться в другом месте, чем то, в котором находятся сейчас. Звучит знакомо, не правда ли?

Это желание свойственно человеческой природе — и, вне всякого сомнения, так было всегда. Но будет, пожалуй, резонно утверждать, что в современную эпоху это чувство может становиться невыносимо острым. Ведь примерно до начала XX века жизненные роли людей были достаточно жестко предопределены. Состояния могли сколачиваться и испаряться, но человек был заложником тех обстоятельств, в которых он родился, нравилось это ему или нет. Можно было сколько угодно мечтать о другой жизни, но реальных возможностей для перемены своей участи почти не было. Не говоря уж о том, что тогда на вас не обрушивалось каждодневно огромное количество визуальной и другой информации о жизни в других местах. В сегодняшнем мире три сестры могли удовлетворять свой интерес, следя по любому из 26 миллионов хэштегов в «Инстаграме» за радостями московской жизни с регулярными обновлениями и фильтром «Техниколор». Кто знает — может быть, им бы в результате немного полегчало и в Москву стало бы хотеться немного меньше. А может, они, наоборот, окончательно сошли бы по Москве с ума.

Чехову великолепно удается ухватить важные изменения, происходящие в жизни его современников: у людей стали появляться возможности влиять на собственную жизнь, переходить в другой класс, вырываться из оков гендера. Мне кажется довольно важным, что пьеса называется «Три сестры», а не «Три брата». Если бы она называлась «Три брата», то братья могли бы просто переехать в Москву. Это была бы очень короткая пьеса, действие которой происходило бы в основном в Москве. (Даже во времена Чехова мужчинам было гораздо проще поменять жизненные обстоятельства, чем женщинам.) В наши дни мы иначе относимся к желанию быть там, где нас нет. Конечно, зависть и сожаление остаются естественными эмоциями, и пока что еще не было эпохи, в которую каждый мог бы получить все, что хочет. Но теперь мы думаем обо всем этом иначе, потому что знаем правду: принимаемые нами жизненные решения играют как минимум какую-то роль в том, где мы находимся. У нас есть выбор. Если мы хотим быть в Москве, а находимся в другом месте — что ж, нам некого в этом винить, кроме самих себя.

О сестрах в пьесе Чехова так сказать нельзя. У них не было возможности распоряжаться собственной жизнью. Но все же у них было больше возможностей, чем у женщин предыдущих поколений, и эта ответственность, судя по всему, непросто им дается. Героини «Трех сестер» Ирина, Маша и Ольга хотят только одного — уехать в Москву. Во всяком случае, такое желание выражают Ирина (младшая) и Ольга (старшая). Ольга живет воспоминаниями. Ирина хочет нового будущего. Маша довольно равнодушна к Москве. Она просто хочет сбагрить своего ужасного мужа с его латинскими изречениями и повеселиться с Вершининым — офицером, женатым на взбалмошной женщине с суицидальными наклонностями.

Из пьесы не становится ясно, где именно они находятся — в каком-то провинциальном городке недалеко от Москвы. Чехову незачем сообщать их точное географическое местоположение — очевидно, что они «в провинции». Но мне кажется, что это могло быть и намеренным. Где находятся сестры — совершенно неважно. Важно, где они не находятся. Ответ на вопрос, где они, звучал бы так: «Не в Москве, где мы хотим быть. Не в Москве. А раз мы не там, то какая разница, где мы?» Чехову известно, что нам гораздо проще определить себя через то, чего у нас нет, чем через то, что мы имеем. В этом, конечно, есть доля жалкой пассивной агрессии. Но Чехов относится к ней серьезно и сочувственно, в то же время понимая, насколько несуразными она нас делает. Мы никогда не попадем в Москву. И никогда не увидим то хорошее, что окружает нас там, где мы есть.

В самом начале пьесы о Москве как о своей конечной цели заявляет Ольга. «Я отлично помню, в начале мая, вот в эту пору в Москве уже всё в цвету…» Ее страстная любовь к Москве кажется немного странной. Ей двадцать восемь лет (возраст указан в списке действующих лиц, как и у Тургенева), она уехала из Москвы семнадцатилетней и тем не менее считает ее своей родиной, домом. Несложно заметить, что нужна ей вовсе не Москва. На самом деле она хочет снова оказаться семнадцатилетней девушкой, полной надежд, у которой вся жизнь впереди. А не почти тридцатилетней женщиной — с ее точки зрения, старой девой.

Привязанность к Москве Ирины еще более странна. На момент отъезда ей было восемь или девять. Зачем ей сдалась эта Москва? Тем не менее она унаследовала негативный настрой Ольги, а также была непосредственной свидетельницей Машиного разочарования в браке. К тому же их брат Андрей, жена которого всех раздражает, исключительно уныл и не сумел реализовать свой потенциал: «Самое большее, на что я могу надеяться, это быть членом земской управы! Мне быть членом здешней земской управы, мне, которому снится каждую ночь, что я профессор Московского университета, знаменитый ученый, которым гордится русская земля!» [92] Призыв «В Москву! В Москву! В Москву!» — на самом деле закодированное сообщение: «Только не говорите мне, пожалуйста, что это и есть моя жизнь. Где-то же должно быть лучше. Должно же?» А также: «Пожалуйста, заберите меня от этих ужасных людей, которые почему-то оказались моими друзьями и родственниками». Все понятно. Трава всегда зеленее.

Основной темой «Трех сестер» часто считают изоляцию — как буквальную, так и метафорическую. Сестры чувствуют себя в изоляции из-за того места, где они находятся. Но они также находятся в эмоциональной изоляции друг от друга, потому что привыкли выносить суждения о поступках и мнениях остальных. В том «другом» месте, в котором они все хотят оказаться, тебя никто никогда не осудит, тебе никогда не будет грустно, ты никогда не будешь одинокой, тебя будут все любить и ты сможешь достичь ровно того, чего желаешь. Разве есть человек, который бы не хотел получить адрес этого места? Это единственный таймшер [93], на который я бы немедленно подписалась. (Не думаю, что смогла бы жить там постоянно. Надо все же время от времени нервничать, иначе можно сойти с ума. На самом деле не уверена, что хоть кто-то хотел бы в реальности получать все, что пожелает.)

Помешательство на Москве не прекращается. Андрей: «Сидишь в Москве, в громадной зале ресторана, никого не знаешь и тебя никто не знает, и в то же время не чувствуешь себя чужим. А здесь ты всех знаешь и тебя все знают, но чужой, чужой… Чужой и одинокий» [94]. Своя жизнь — то, что здесь, рядом, — страшно разочаровывает. А вот там… там все совсем иначе. Ирина: «Чего я так хотела, о чем мечтала, того-то [здесь] именно и нет. Господи боже мой, мне Москва снится каждую ночь, я совсем как помешанная» [95]. Ферапонт, старый крестьянин, конечно, знает правду. Москва, говорит он, — это такое место, где люди съедают не то сорок, не то пятьдесят блинов за раз и от этого помирают [96]. (Мне бы очень хотелось оказаться в этом месте.)

Всем героям пьесы не хватает одного — понимания своей жизненной цели. Пока несколько слуг исполняют их прихоти, принося то одно, то другое и ужасаясь московским конкурсам пожирателей блинов, они только и делают, что жалуются на головокружение, усталость и бессмысленность всего сущего, лениво рассуждая о том, как, должно быть, замечательно быть «рабочим»: «Как хорошо быть рабочим, который… бьет на улице камни, или пастухом, или учителем… или машинистом на железной дороге… лучше быть волом, лучше быть простою лошадью… чем молодой женщиной, которая встает в двенадцать часов дня, потом пьет в постели кофе, потом два часа одевается… о, как это ужасно!» [97] Из этого комедийного отрывка понятно, что сердце Чехова обливается кровью.

Вершинин выполняет в пьесе роль авторского голоса. Он знает, что счастье всегда остается где-то на горизонте. Нам нужно к нему стремиться, но, когда мы достигаем этого места, оно опять отодвигается на горизонт. Так что Москва не может быть решением. Заключенный, о котором рассказывает Вершинин, замечает птиц в небе только в тюрьме, а после выхода на свободу снова перестает обращать на них внимание. Именно поэтому отказ от своей сегодняшней жизни в поисках мечты не может быть ответом. «Так же и вы не будете замечать Москвы, когда будете жить в ней. Счастья у нас нет и не бывает, мы только желаем его» [98]. (Вершинин, впрочем, не обладает иммунитетом от чеховского черного юмора. Вскоре после этой рассудительной философской тирады он говорит: «Жена опять отравилась. Надо идти. Я пройду незаметно» [99]. Мне ужасно нравится эта почти английская сценка. «О, как чертовски некстати — кто-то опять попытался покончить жизнь самоубийством. Прошу прощения, джентльмены».)

Один из мрачных и одновременно занимательных моментов в «Трех сестрах» — начало третьего действия: в городе бушует огромный пожар, бьют в набат, мимо дома проезжает пожарная команда. Ситуация опасна для жизни, и о чем говорят персонажи? О том, что в Москве однажды тоже был пожар. Разумеется! И все же пожар немного возвращает некоторых из них к реальности. Ирина: «Никогда, никогда мы не уедем в Москву… Я вижу, что не уедем…» [100] Впрочем, всего через несколько мгновений она умоляет Ольгу увезти их.

Значение Москвы здесь не только в том, что она олицетворяет настоящую жизнь; она также общая для всех мечта. Самообман эффективен, только когда мы разделяем его с другими. Три сестры поддерживают друг друга. Ни одной из них не приходит в голову встать и сказать: «Довольно, хватит уже притворяться. Никакой Москвы никогда не будет». Самообман — это то, что держит их вместе и дает им общее ощущение цели. В этом смысле Москва может быть и полезной. Она олицетворяет их общую мечту о том, что жизнь вполне может стать другой. И это важный жизненный урок: как бы ты ни обманывал себя относительно того, что может сделать тебя счастливым («Мне надо в Москву!», «Мне надо добиться повышения зарплаты!», «Мне нужно срочно купить себе туфли!»), самообман становится более действенным, если тебя в нем поддерживают другие.

К четвертому действию — единственному, в котором Москва не упоминается ни разу, — все становится совсем плохо. Мы так никогда и не узнаем, была ли Москва надеждой или самообманом. Но, так или иначе, «Москва» как идея к концу пьесы исчезает. Финал плачевен не столько для Ольги, сколько для Ирины. «Мне уже двадцать четвертый год, работаю уже давно, и мозг высох, похудела, подурнела, постарела, и ничего, ничего, никакого удовлетворения… Я в отчаянии, и как я жива, как не убила себя до сих пор, не понимаю…» [101] Выше нос, Ирина!

По пьесе разбросаны намеки на то, что «ужасная» не-Москва, в которой мы оказываемся вместе с героями, — не такое уж отвратительное место, как они считают. Чехов любит упоминать еду и напитки, и у персонажей пьесы с этим все неплохо: у них есть гусь с капустой, кавказский суп с луком, «чехартма» (чихиртма, грузинский суп), шампанское. Зачем ехать в какую-то Москву, когда у тебя есть все это прямо здесь? Чехов прежде всего комедиограф, и трудно отделаться от мысли, что он пытается дать нам понять: тоска сестер по Москве — в общем-то, «проблема первого мира». (Я бы упомянула тут еще квас, как это делает Чехов, но он отвратителен, поэтому я не стала его упоминать. Это ферментированный напиток из ржаного хлеба; на вкус он ровно такой, каким должен быть ферментированный напиток из ржаного хлеба. Его нельзя упоминать в одном перечне с шампанским.)

Набоков как-то описал тон чеховских рассказов как оттенок, «средний между цветом ветхой изгороди и нависшего облака» [102]. Не очень похоже на комплимент. Но это хорошее описание Чехова. Если Достоевский — это темно-алое пятно на топоре, то Чехов — это мыльная пена на грязной тарелке. Но в хорошем смысле. Его метод — мягкий намек, наше восприятие его текстов возникает из небольших деталей. Он не проповедует — и не боится скромных, повседневных декораций. Он не пытается постичь великий замысел или окинуть историю взглядом с высоты птичьего полета. Если Толстой чуть ли не ставит на своих страницах оперу, то Чехов скорее собирает сложный пазл.

Вирджиния Вулф однажды заметила, что только Чехов добивался удивительной точности в описании жизни. Она писала об опыте чтения литературы в переводе и о том, что чувствует читатель в связи с текстом, написанным на другом языке [103]. Зачем мы дурачим себя, надеясь уловить хотя бы часть смысла, когда не факт, что мы с автором разделяем одни и те же ценности? Чтение произведения, написанного не на твоем языке, лишает текст «легкости» и «отсутствия рефлексии», которые Вулф считает крайне важными для понимания. Русские писатели, по выражению Вулф, предстают перед нами как люди, лишившиеся одежды, манеры поведения и индивидуальности после какой-нибудь ужасной катастрофы вроде землетрясения или столкновения поездов. Именно в таком состоянии они добираются до нас, когда мы читаем их в переводе. Имеет ли смысл даже притворяться, что мы их понимаем?

Но Чехов, говорит она, выше всего этого. Он пишет так необычно и с такой простотой, что сначала читатель теряется: «Что он хочет этим сказать? Где тут, собственно, рассказ?» Иногда текст кажется просто непонятным, в нем может не быть начала, середины и конца. Он часто может заканчиваться двусмысленно или вообще не заканчиваться как-то логично. «Люди одновременно и мерзавцы, и святые. Мы любим и ненавидим их в одну и ту же секунду». Но это, говорит Вулф, и есть честное изображение жизни как она есть. Трава на другой стороне ничуть не зеленее. Она ничуть не лучше и не хуже, чем на нашей стороне.

Чехов проникает в суть вещей с хирургической точностью: он пишет просто, прямолинейно, по-человечески. Не зря он был врачом. Задолго до того, как стать одним из величайших мастеров рассказов и драматургов, Чехов окончил медицинский факультет. Он был не из богатой семьи. Когда он только собирался учиться на врача, его отец разорился, в результате чего Чехов сделался по сути единственным кормильцем в семье. Одним из его заработков в то время было разведение щеглов на продажу. Другим — написание фельетонов и юморесок для газет. Чем успешнее он становился как писатель, тем чаще его медицинская карьера давала о себе знать в его творчестве: к концу жизни он изобразил в качестве персонажей больше сотни врачей.

Вопреки своему медицинскому образованию или благодаря ему, Чехов был оптимистом. Почти у всех писателей, которых я до сих пор упоминала, бывали моменты невыносимой депрессии, а иногда даже нигилистические настроения. Чехов по сравнению с ними — как глоток свежего воздуха. Хотя у него не было для этого особых причин. Его детские годы были довольно несчастливыми; его бил и унижал собственный отец. Чехов жаловался, что «в детстве у него не было детства», хотя и случались хорошие моменты, включая ловлю тех самых щеглов в «большом, одичавшем саду».

Отец Чехова не был приятным человеком, хотя это, наверное, компенсировалось тем, что он был довольно колоритным персонажем. У него была бакалейная лавка. Он делал собственную горчицу и любил икру. Согласно семейной истории, однажды в баке с деревянным маслом [104], приготовленным на продажу, была обнаружена утонувшая крыса. Павел Чехов устроил освящение бака с маслом и все-таки его продал. Брат Чехова Николай рассказывал, как четверо братьев спали на одной перине в комнате рядом с кухней, постоянно дыша запахом пролитого на плиту подсолнечного масла.

Чехов писал, что ему еще не исполнилось пяти лет, когда он, «просыпаясь, каждое утро думал прежде всего: будут ли сегодня драть меня?» [105] А после экзекуции, жаловался он, его принуждали целовать руку наказывающего. «Когда я теперь вспоминаю о своем детстве, то оно представляется мне довольно мрачным», — пишет он в письме от 1892 года [106], имея в виду не столько порки, сколько то, что родители часто ходили в церковь и заставляли его петь в хоре. Он стал атеистом, как только у него появилась такая возможность.

Каким-то образом Чехову удалось подняться надо всем этим и стать человеком удивительных качеств, интересующимся литературой и театром с ранней юности. В тринадцать лет он наклеивал фальшивую бороду и надевал очки, чтобы попасть в театр. Он даже устроил свой собственный домашний театр и играл городничего из гоголевского «Ревизора», подкладывая под фуфайку три подушки. (Это, конечно, не так впечатляет, как Достоевский, три недели подряд изображающий бразильскую обезьяну, но тоже неплохо.)

Чехов больше всех остальных русских писателей имел склонность к эмпатии. Можно также сказать, что его жизнь была меньше всего похожа на писательскую — он продолжал свою медицинскую практику и часто лечил бедняков бесплатно. Я, наверное, сейчас скажу ужасную вещь, но мне невероятно грустно оттого, что Чехов, щедрая душа, великодушный и радостный человек, с обычно позитивным отношением к человеческой жизни, прожил всего сорок четыре года (к тому времени уже много лет страдая от туберкулеза), тогда как Толстой, который бывал исключительно злобным и неприятным человеком, прожил в два раза дольше и использовал вторую половину своей жизни, чтобы укрепиться в крайне мрачном взгляде на человечество. Такие дела. Если верить в судьбу и посмотреть на жизнь Чехова, придется согласиться с правотой Толстого: жизнь случайна и ужасна, хорошие люди умирают без всяких причин, а плохие живут долго, тоже без всяких причин. И никакие «Мысли мудрых людей» тут не помогут.

Чехов имел первостепенное право жаловаться на свою долю и завидовать другим. Однажды вечером, в марте 1897 года, во время ужина в петербургском ресторане «Эрмитаж» с издателем и близким другом Сувориным, у Чехова пошла горлом кровь. Туберкулез стал быстро прогрессировать. Вместо того чтобы жаловаться и злиться, он продолжал работать, создав после этого некоторые самые известные свои произведения. Ему было тридцать семь, жить оставалось всего семь лет — и в это время он пишет «Дядю Ваню», «Трех сестер» и «Вишневый сад», сильно страдая от болезни. Примерно в то же время он прекратил врачебную практику (не считая самолечения), отчего сильно грустил — ему очень нравилось быть врачом. Что касается самолечения, то оно состояло в следующем: «вдыхание паров креозота» и «наложение компрессов». Вскоре он также прибег к «лечению кумысом». (Кумыс — это напиток из ферментированного молока. Тут наблюдается какая-то печальная зависимость между молочными продуктами и смертельно больными русскими писателями. И еще хочу сказать: прекратите ферментировать напитки! Это жуткая гадость!) Через год после постановки диагноза Чехов приобрел землю недалеко от Ялты и стал проводить больше времени в Крыму из соображений здоровья. Считалось, что крымский климат для него полезнее. Но он не был там особенно счастлив. В письме из Крыма в 1900 году он пишет: «Я оторван от почвы, не живу полной жизнью, не пью, хотя люблю выпить; я люблю шум и не слышу его; одним словом, я переживаю теперь состояние пересаженного дерева, которое находится в колебании: приняться ему или начать сохнуть?» [107]

Он часто писал Толстому; они несколько раз встречались. Чехову нравились романы Толстого, но не его благочестивые проповеди. (Понимаете? «Благочестивые проповеди» — это попытки Толстого превратиться в ежа. Чехов, разумеется, лиса. Он готов все принять и любит многообразие. Он даже немного похож на лису внешне.) Толстому, в свою очередь, нравился Чехов как человек, хотя, по мнению Толстого, ему недоставало «определенной точки зрения». Впервые они встретились в усадьбе Толстого, когда Чехов застал Льва Николаевича купающимся в пруду. Так и продолжилась их беседа. Позже Толстой хвалил Чехова за «искренность» и признал, что тот создал новые формы письма. На немногочисленных сохранившихся фотографиях они выглядят странной парой: Чехов в плохо сидящем темном костюме, с подстриженной бородой и в очках в роговой оправе, Толстой в сапогах, крестьянской поддеве (будущей «толстовке») и чем-то вроде белой ковбойской шляпы. На одной фотографии Чехов как будто в чем-то кается; Толстой машет сжатой в кулак рукой и смотрит собеседнику прямо в глаза, а Чехов смотрит в пол как провинившийся школьник. Но на святого, как ни странно, из них двоих похож именно Чехов.

Однажды Толстой, прощаясь с Чеховым, прошептал ему на ухо: «А все-таки пьес ваших я терпеть не могу. Шекспир скверно писал, а вы еще хуже!» Чехов не слишком расстроился, но позднее сказал, что, когда вспоминает об этой оценке своих трудов, его «и смех, и зло разбирает», и цитировал еще одно высказывание Толстого: «Куда я пойду за вашим героем? С дивана до… и обратно, потому что ему и ходить-то больше некуда» [108].

История смерти Чехова стала легендой. Врач хотел послать за кислородом, но Чехов понял, что, пока его принесут, он уже будет мертв. Вместо этого он попросил шампанского. «Давно я не пил шампанского». Он медленно выпил весь бокал, лег на бок и тихо умер. С ним рядом была его жена, Ольга Книппер. По ее воспоминаниям, «ворвавшаяся огромных размеров черная ночная бабочка… мучительно билась о горящие электрические лампочки и металась по комнате…» Потом с громким звуком вылетела из недопитой бутылки шампанского пробка. Честно говоря, мне плевать, если эти детали кому-то покажутся слишком экстравагантными. Мне хотелось бы, чтобы они были невыдуманными, потому что оказались бы очень к месту в какой-нибудь чеховской пьесе.

Чехов был стоиком. В другую эпоху он мог бы увлечься дзен- буддизмом. Он совершенно точно научился смиряться со своими разочарованиями и трудностями и принимать их. Он не хотел быть кем-то другим или оказаться в каком-то другом месте. Хотите еще за что-нибудь полюбить Чехова? Он был романтиком, но не сентиментальным. «Ужасно почему-то боюсь венчания, — делился он своими переживаниями накануне свадьбы с невестой, Ольгой Книппер, — и поздравлений, и шампанского, которое нужно держать в руке и при этом неопределенно улыбаться». Однажды, когда они были в разлуке, он написал ей: «В Москву… в Москву! Это говорят уже не “Три сестры”, а “Один муж”» [109]. В другом письме он говорит об ощущении подступающей старости: «На душе, как в горшке из-под кислого молока» [110]. Но в первую очередь это человек, крайне доброжелательный к другим. Выполняя просьбу написать краткую автобиографию, он отмечает: «В 1892 г. гулял на именинах с В. А. Тихоновым» [111]. Думаю, здесь имеется в виду, что они выпили по нескольку бокалов. В письме после той вечеринки он пишет приятелю: «Вы напрасно думаете, что Вы пересолили на именинах Щеглова. Вы были выпивши, вот и всё. Вы плясали, когда все плясали, а Ваша джигитовка на извозчичьих козлах не вызвала ничего, кроме всеобщего удовольствия. Что же касается критики Вашей, то, вероятно, она была очень не строга, так как я ее не помню. Помню только, что я и Введенский чему-то, слушая Вас, много и долго хохотали» [112]. Разве это не квинтэссенция хорошего человека — стараться убедить другого, что в том, что тот ужасно напился, нет ничего страшного.

Чехов — апофеоз той эмпатии, о выражении которой в своих произведениях так сожалел поздний Толстой. Чехов — мастер сострадания себе самому и другим. Он настоящий лис. Но он понимает и мучения ежей, понимает, почему они думают, что есть только «одна вещь», которая их спасет. Все три сестры, конечно, ежи; всех их определяет один-единственный недостижимый идеал — Москва. Путь ежа кажется очень привлекательным, потому что это путь определенности. Лисья бесконечность, разнообразие — трудный выбор, потому что это путь неопределенности. Но в конечном счете, если вы хотите остаться в здравом уме, будьте как Чехов. Это урок, который я не могла выучить долгое, очень долгое время.

В «Одном дне Ивана Денисовича» есть фраза, которая звучит странно, но сразу понятна: «На чужое добро брюха не распяливай». В книге речь идет о посылке, полученной другим заключенным. Это совет не желать того, что не может быть твоим. Не стремиться слишком сильно в Москву. Тут снова можно вспомнить самопровозглашенного не-клоуна, который был дрессировщиком, но выглядел как клоун. Не обманывай себя. Не становись тотальным ежом, как сделала когда-то я. Не зацикливайся на одной-единственной идее так, чтобы утратить связь с реальностью.

В тот безумный год в России я так старалась быть кем-то другим, что стала чужой самой себе. (Можно я скажу так: я стала немного колючей, полюбила есть ягоды и «шнырять в подлеске русского языка»? Простите.) Думаю, что люди вокруг меня относились ко мне так же, как к клоуну, одетому в клоунский костюм и поэтому не способному быть никем кроме клоуна. В глубине души я отдавала себе отчет, что я никакая не русская, не могу остаться в России навсегда и не могу выйти замуж за своего украинского бойфренда, которому я даже не особенно нравилась. Мне просто отчаянно хотелось сбежать, принять вызов своей фамилии и наконец испытать чувство принадлежности хоть к чему-нибудь. Несколько недель я вела себя как истеричка, убеждая саму себя в том, что не буду заканчивать университет и навсегда останусь в России. Но я знала, что все это глупости. Я попрощалась с друзьями, вернулась домой и стала жить дальше.

Следующие несколько лет я занималась своей новой писательской карьерой в Лондоне и часто ездила в Россию. Дар Господень, сын Дара Господня, отошел на задний план. В конце концов я устроилась внештатным редактором в российский журнал, что дало мне возможность ездить в Россию сколько заблагорассудится. Я познакомилась со своим будущим мужем, который оказался вовсе не выходцем из русскоязычной страны, а англичанином из города в сорока двух милях от места, где я выросла. Отчасти я все еще считала себя немного русской. И, чтобы это доказать, я, уже успокоившись и будучи беременной первенцем, закончила магистратуру. То есть я вроде бы сдалась, но хотела показать обратное. Какое-то время казалось, что мне удалось разрешить парадокс «Трех сестер»: я взяла себе лучшее из обоих миров. Мне не нужно было делать выбор.

Ко времени получения нами письма, которое открыло тайну моего происхождения, я уже давно перестала думать о своей фамилии. Мне больше не нужно было о ней думать, потому что я поверила в то, в чем убедила себя сама. Я всегда игнорировала тот факт, что фамилия Гроскоп не показалась знакомой ни одному из людей, с которыми я встречалась в России. Вместо этого я обращала все свое внимание на тех, кто с удовольствием замечал во мне явно русскую душу. Не то чтобы я твердила каждому встречному, что я русская. Мне этого было не нужно. В жизни, которую я себе устроила, все указывало на то, что я по крайней мере немного русская.

И вот — мне тогда было чуть меньше тридцати — отец получил электронное письмо от дальнего родственника из Канады, о котором мы не знали. Мы крайне редко получали какую-либо корреспонденцию от людей по фамилии Гроскоп. Мы были единственными Гроскопами. Кроме нас были только Гроскопы через «с», но это, как уже обсуждалось выше, было совсем не то. И вот обнаружился еще один Гроскоп — через «k». Мы ничего о нем не знали. Зато он, как оказалось, знал о нас очень много.

Я сейчас не помню точно, когда мы получили письмо — скорее всего, в самом конце 1990-х или чуть позже. Дед умер весной 2001-го, а это было незадолго до его смерти. Родственник восстановил нашу родословную и прислал нам несколько документов с именами всех родных моего деда, записанными царапающей бумагу перьевой ручкой, — в основном эти имена были нам известны. Все это явно было настоящим и похожим на правду. Тут были дяди, братья и прочие родственники деда, которых он сразу узнал, хотя и не вспоминал о них много лет. Он всех их знал. Там было несколько имен, неизвестных большинству членов нашей семьи, но дед немедленно вспомнил, кто они такие и кому кем приходятся. Бабушка, хотя она и не принадлежала к нашему роду, тоже узнала эти «новые» имена и начала рассказывать истории о людях, с которыми она мельком встречалась в 1940-е. Это точно было наше семейное древо, никаких сомнений быть не могло.

Родственнику удалось восстановить родословную до моего прапрадеда. Его звали Гершон, он приехал в Стоктон-он-Тиc в 1861 году. В документах были названы все его дети и их потомки, вплоть до моего поколения. Все имена и географические названия были указаны верно. Гроскопы были сначала рыночными торговцами в Стоктоне, позже многие из мужчин стали котельщиками. Когда работы стало мало, часть Гроскопов переехала в Берри-Айленд в Уэльсе, где они тоже работали котельщиками. Все это было похоже на правду: дед родился в Берри-Айленде. Наконец, в документах было указано место рождения Гершона — место, откуда он перебрался в Англию: Лодзь, Польша. То есть он был поляком. А судя по всем именам, он был также евреем. Я почти угадала. Ну то есть как — промахнулась на несколько сотен миль. Выучила не тот язык и присвоила не ту национальность. Я не была русской. Я просто распялила брюхо на чужое добро. Это было не очень приятно.

Сцена с «брюхом» происходит ближе к концу «Одного дня Ивана Денисовича». Заключенные в советском исправительном лагере готовятся к вечерней проверке перед отбоем. День Ивана Денисовича

был наполнен событиями — и мелкими неудачами, и маленькими личными победами, из которых состоит лагерная жизнь. Тем вечером становится понятно, что Цезарь, один из соседей Ивана Денисовича по бараку, получил посылку. Теоретически заключенным было позволено получать посылки время от времени, но завладеть ими на самом деле было не так просто. Нужно было задобрить надзирателя сигаретами, чтобы он разрешил тебе ее забрать, еще одного — чтобы получить право донести ее до своей койки. После этого жди со всех сторон предложений по бартеру и обмену. И если ничего не украдут — этот день можно считать очень удачным.

В этой сцене посылка, полученная Цезарем, полна самых желанных для всех, в том числе для Ивана Денисовича, вещей, заполучить которые удавалось очень редко: Цезарю прислали «колбасу, сгущенное молоко, толстую копченую рыбу, сало, сухарики с запахом, печенье еще с другим запахом, сахар пиленый килограмма два и еще, похоже, сливочное масло, потом сигареты, табак трубочный». Ивану Денисовичу не нужно даже видеть содержимое посылки — ему достаточно один раз втянуть носом воздух, чтобы узнать, что в ней.

Для Солженицына этот момент немедленно становится возможностью показать важность самоотречения — и не просто из-за аскетического желания быть лучше других и противиться искушению. (Хотя Солженицын был настоящим аскетом. Он даже выглядел как Бог.) Нет, сопротивление искушению — это не самоконтроль. Это возможность выказать свою человечность. Будь терпелив. Жди своей очереди. Не переживай от того, что другим досталось больше, чем тебе. Такое поведение в конечном счете сделает тебя лучше. Твоя человечность — это твоя личность. Не пытайся быть кем-то другим. Все это становится очевидно из поведения Ивана Денисовича. Он ничего не просит, ничего не ждет. Он видит, что обретение всех этих замечательных земных благ как будто опьянило Цезаря. Но Иван Денисович способен спокойно отойти, испытывая благодарность к Цезарю за лишний кусок хлеба, которым тот с ним поделился. «На чужое добро брюха не распяливай».

Упоминание «брюха» — олицетворяющего голод, желание и инстинкт, все то, что делает нас людьми, но должно подавляться в тюрьме, — не случайно. Многие из мыслей Ивана Денисовича вращаются вокруг еды и того, удастся ли ему съесть больше или меньше в каждый конкретный день. В конце дня Иван Денисович отмечает, что тот прошел хорошо — ему удалось съесть добавку каши. А еще у него есть собственная ложка, которой он всегда ест. Ложка Ивана Денисовича — предмет его гордости и радости. Она олицетворяет для него личную свободу и дает почувствовать собственную индивидуальность. У него есть что-то, чего нет больше ни у кого, — его собственная ложка. Ему, конечно, приходится ее прятать, потому что никто не должен знать о том, что он сохранил кусочек личности. Он прячет ее в валенке. Пока он не вылизывает миску языком, он все еще человек. Как не сдаваться в самой худшей из возможных ситуации? Оставаться тем, кто ты есть.

Еще один запоминающийся аспект «Одного дня Ивана Денисовича» — это то, как Солженицын пишет о запахах и обонянии. Он не просто описывает запахи, хотя и это делает довольно часто. Конечно, не обязательно иметь какое-то особенное воображение, чтобы понять, как чувствует себя человек в тюрьме, лишенный самых маленьких радостей жизни, таких как запах свежеиспеченного хлеба или скошенной травы, — повседневного обонятельного опыта, который делает нас людьми, хотя мы этого даже не замечаем. Сила каждого запаха многократно увеличивается, и нос Ивана Денисовича воспринимает малейшие их оттенки. Но дело не только в самом обонянии. Дело в том, что окружающее водит тебя — в буквальном смысле — за нос. Боковое зрение больше никого не интересует. Ты все время смотришь вниз. Это имеет два значения. Во-первых, это показывает ограниченность мира Ивана Денисовича, но, во-вторых, это и путь к спасению. Как еще не сдаваться перед лицом разочарования во всем? Иди на запах правды. Тяни носом воздух в направлении надежды.

Вышедшая в 1962 году, повесть «Один день Ивана Денисовича» была единственным произведением Солженицына, опубликованным в СССР. 95-тысячный тираж был немедленно раскуплен, и книга продавалась на черном рынке за неслыханные по тем временам 10 долларов. Все остальное, написанное Солженицыным («Раковый корпус», «Август Четырнадцатого», «Архипелаг ГУЛАГ»), было опубликовано на Западе. В 1970 году ему присудили Нобелевскую премию; он решил не ехать на церемонию в Стокгольм, опасаясь, что его не впустят обратно в Россию. Впрочем, в 1974-м его все равно выслали, когда советская власть больше не готова была его терпеть.

В первой рецензии на «Один день Ивана Денисовича», вышедшей в «Нью-Йорк Таймс» в 1964 году («Короткая, написанная скупым языком, выразительная, яркая… Для публикации повести потребовалось личное разрешение Хрущева»), Солженицына охарактеризовали как «сорокачетырехлетнего учителя математики из древнерусского города Рязань». Это позволяет понять, как поначалу был воспринят его голос: речь шла не об открытии талантливого нового писателя — в нем видели обычного гражданина, добившегося, чтобы его услышали. Это был не новый Пастернак, явный выходец из мира литературы. Голос Солженицына воспринимался как истинный голос инакомыслия, доносящийся прямо из тюремной камеры. Его воспринимали как совесть России, человека, который вынес правду о лагерях «шкурой своей» [114].

Мощь «Одного дня Ивана Денисовича» заключается в том, что книга сразу переносит читателя в мир зэка, с Алешей-баптистом и бывшим кавторанга Иваном Буйновским на соседних койках. Стиль почти документален, он напоминает дневник, полный подробностей. Поскольку в повести описан один день — чтобы показать, что дни в лагере мало отличаются друг от друга, — автор может позволить себе изобразить крупным планом мельчайшие детали лагерной жизни: «затасканный» лоскут с пришитым номером на штанах, чуть выше левого колена; молочно-белый термометр, который, кажется, никогда не опускается ниже минус сорока одного градуса (температура, при которой лагерные работы отменялись); «разварки тленной мелкой рыбешки» под листьями вареной черной капусты. Это взгляд, противоположный взгляду с высоты птичьего полета. Иван Денисович видит только то, что находится непосредственно рядом с ним. В идеале — внизу. Это рассказ человека, чья голова постоянно опущена.

Однако дух его не сломлен: он нашел способ выжить в этих подавляющих личность условиях. Есть персональные правила (хранить обувь в определенном месте, не съедать пайку хлеба раньше времени) и внешние правила (снимать шапку за пять шагов до того, как пройдешь мимо охранника, и надевать обратно через два шага после). В образе Ивана Денисовича Солженицын открывает перед нами мир зэка (политического заключенного). Иван Денисович находится в лагере незаслуженно. Он знает это и подозревает, что это известно и тем, кто его посадил. Он воевал во Второй мировой войне и попал в плен к немцам. Он признает, а не скрывает этот факт. Его осуждают как немецкого шпиона и приговаривают к десяти годам лагерей. (Солженицына посадили при похожих обстоятельствах, он отбывал наказание с 1945 по 1953 год — правда, его «преступление» состояло в негативном отзыве о Сталине в личной переписке. Его осудили за «антисоветскую пропаганду».)

Издание «Одного дня Ивана Денисовича» было лично одобрено Хрущевым, который сказал: «В каждом из вас есть сталинист. Даже во мне есть сталинист. Мы должны выкорчевать это зло». С этого момента судьба Солженицына оказалась привязана к судьбе Хрущева, что означает, что после 1964 года, когда Хрущев был смещен, ничего хорошего ожидать не приходилось. Солженицын снова оказался «вне закона» в 1965-м, когда КГБ конфисковал у него многие рукописи. Солженицын, как и многие другие русские писатели, был с юности убежден в том, что свидетельствование о нравственном положении родины — его «судьба»; у таких как он никогда не возникало «проблем первого мира» в виде творческого кризиса или низкой самооценки. Это по-своему удивительно: по идее, перспектива появления на пороге сотрудников КГБ может действовать по-разному. Ты можешь считать так: «То, что я хочу сказать, настолько важно, что я готов за это умереть». (Лично я — моральная трусиха и не думаю, что могла бы продолжать писать в таких условиях.) Или ты можешь сказать: «Вообще-то я так себе писатель, товарищи. Пожалуй, брошу я это дело». (По-моему, очень соблазнительный предлог.) Судя по всему, последнее происходило по всему Советскому Союзу на протяжении многих десятилетий, потому что после распада СССР никаких огромных залежей блестящей подпольной литературы так и не обнаружилось. К счастью для Солженицына, он думал об этом так: «[Художник] знает над собой силу высшую и радостно работает маленьким подмастерьем под небом Бога» [115]. КГБ пытался отравить его с помощью биологического оружия (видимо, рицина) в 1971 году, в результате чего он сильно болел, но выжил. В 1974-м его выслали.

Однажды в газете «Нью-Йорк Таймс» Солженицына назвали фигурой «почти библейской нравственной требовательности». Достаточно взглянуть на одну из его фотографий — и вы убедитесь, что эта гипербола, возможно, слишком недооценивает фигуру Солженицына. Он был сама мрачная решительность. Несмотря на многие претензии к советской системе, которая преследовала его много лет, как писатель он очень даже соответствовал одному из важных советских образов — он был стахановцем, в какой бы стране ни работал. (Стаханов был шахтером, перевыполнившим в 1935 году свою дневную норму по выработке угля в четырнадцать раз. Он стал олицетворением борьбы за повышение производительности труда.) Метод Солженицына для борьбы с неблагоприятными обстоятельствами был прост: зарыться носом и писать. Он написал огромное количество страниц и продолжал писать до самой смерти в 2008 году, в возрасте восьмидесяти девяти лет. Одна из моих любимых историй относится ко времени, когда он жил в Америке и каждый день удалялся в свой домик, чтобы писать часами без перерыва. В то время он был крайне слаб. Его жена рассказывала: «Он пять лет не уезжал из дома. У него не хватает одного позвонка… Но каждый день он сидит и работает». Это все, что нужно знать о Солженицыне. У него не хватает одного позвонка. Но каждый день он сидит и работает.

Давайте, впрочем, кое в чем признаемся. Солженицын — литературный гигант. Один из великих. Ни одно из обсуждений русской литературы двадцатого столетия не обходится без Солженицына. Если выбирать одну фигуру, олицетворяющую советский период русской литературы, то это он. Но никто — и я хочу сказать, никто-никто — не читает его ради удовольствия, даже, подозреваю, сам он этого не делал. Судя по всему, он не был человеком, предававшимся каким-либо развлечениям. Я допускаю, что где-то есть книга об этой стороне его личности («Тайными грехами Солженицына были пристрастие к мятным леденцам и многочасовые просмотры всех серий “Тома и Джерри” подряд»), но я ее пока не нашла. Он далеко не Роальд Даль от советской литературы. Своим накалом он повергает читателя в священный ужас. Если Достоевский — еж, а я в своей обсессивной фазе была дикобразом, то Солженицын — это гигантский африканский дикобраз. Как и большинство людей, впервые я прочла Солженицына по необходимости, а не по собственному выбору. Многие читают его из чувства долга — и правильно делают. Аудитория писателя продолжает расти даже сейчас, через несколько лет после его смерти и через много лет после того, как его произведения непосредственно указывали на происходящее и были более чем своевременны. Его наследие живо, потому что мы хотим понимать тоталитаризм, а на более личном и близком уровне — почувствовать то, что чувствовали жертвы тоталитаризма. А это, давайте не будем кривить душой, удобнее делать с помощью чьих-то книг, чем на собственном опыте. В любом случае: если вы хоть немного интересуетесь Россией, как можно не прочесть произведений человека, которого Брежнев назвал автором «грубого антисоветского пасквиля»? Брежнев назвал так «Архипелаг ГУЛАГ» до того, как он или кто-либо из его окружения прочел книгу — зачем читать книгу, прежде чем выносить ей приговор? «Пока что этой книги еще никто не читал, но содержание ее уже известно», — сказал Брежнев [116]. Жалко, что он не пишет обзоры на «Амазоне».

Среди прочего у меня были свои практические причины торжественно кивать, читая «Один день Ивана Денисовича». Это, кстати, лучший вариант для первого знакомства с творчеством Солженицына, который вполне доступен любому подростку — такому как я в то время. (Это происходило за десять лет до того, как я выяснила, что я вовсе не русская, а более-менее еврейка. Наверное, если бы я знала об этом с самого начала, то радовалась бы жизни и читала Вуди Аллена вместо того, чтобы пытаться понять устройство ГУЛАГа. Не то чтобы я сожалею, впрочем.) Готовясь к университетскому собеседованию, я знала, что преподаватель русского отделения скорее всего спросит меня, (а) что я знаю о советской власти (честный ответ: очень мало, кроме того, что у Горбачева родимое пятно на голове) и (б) какую русскую литературу двадцатого столетия я читала. Я много знала о Толстом, Достоевском и Чехове, но понимала, что это будет скорее минимальным требованием и ни на кого не произведет впечатления. Нужно прочесть что-то более современное. Причем быстро. И тут появляется Солженицын и его книга, очень короткий (чуть больше ста страниц), легко читающийся и доступный для восприятия путеводитель по самым темным сторонам жизни в советской России. Идеальный набор. Я взяла ее с собой в первую поездку в университет и читала в своей комнате вечером накануне собеседования, дрожа от холода под одеялом — я не знала, как включить обогреватель, — и, как идиотка, мелодраматично представляя себе, что это напоминает условия, в которых приходилось жить в лагере Ивану Денисовичу Шухову.

Мой план сработал на все сто. В начале собеседования мы говорили об «Анне Карениной», «Войне и мире», рассказах Чехова. Я произносила какие-то глубокомысленные фразы о натурализме и символизме, которые на самом деле не понимала. И тут пришло время того самого вопроса. Меня собеседовала тьютор русского отделения, выдающаяся и немного пугающая женщина — мне пришло в голову, что она была первой русской, с которой я встретилась лицом к лицу. Она была похожа на персонажа «Гарри Поттера»: что-то среднее между Мэгги Смит в роли профессора Макгонагалл и мадам Максим, директрисой французской школы для девочек, в исполнении гигантской версии Фрэнсис де ла Тур. Теперь представьте этого персонажа в виде русской императрицы, занявшейся преподаванием в балетной школе, — и вы получите примерно четверть представления о масштабе преподавательницы, проводившей со мной собеседование. Во время нашего разговора зазвонил телефон; она сняла трубку и сказала что-то отрывистыми, устрашающими русскими фразами. Я смотрела на все это с отвисшей челюстью. Никогда я не чувствовала себя больше похожей на героиню фильма про Джеймса Бонда.

Она положила трубку, натянуто улыбнулась и задала вопрос, которого я ждала: «А что еще вы читали из современной литературы?» Это был зашифрованный вопрос, который на самом деле означал: «Ну а Солженицына-то вы читали?» «Да, — радостно выпалила я, зная правильный ответ, — Солженицына». У меня получилось «Солзи-ни- цин», как будто это какое-то лекарство от кашля вроде пертуссина, — я тогда не умела произносить звук «ж». Я не корю себя за это и не испытываю чувства вины. Кому из людей, чей родной язык английский, легко произносить слово «Солженицын»? (Газета «Дейли Миррор», рассказывая об одном из его антизападных выступлений в середине 1970-х, назвала писателя «Солженитвит».) «И что же из Солженицына вы читали?» — мягко уточнила она, произнеся его фамилию правильно и со значением, чтобы помочь мне вспомнить. Она уставилась в пол, как бы заранее понимая, что я многовато на себя беру. «Э-э-э… “Один день Ивана…”», — я не знала, как правильно поставить ударение в слове «Денисович». «Ивана Денисовича, — улыбнулась она. — И что же вы думаете об этой книге?»

Это был непростой вопрос. Следуя вдохновляющему примеру Брежнева в том, что касается формирования твердых мнений о книгах, которые ты не читал, я успела прочесть только первые десять страниц. Я знала, что в повести рассказывается о человеке, попавшем в ГУЛАГ. Я довольно туманно представляла себе, что такое ГУЛАГ. Я также знала, что Солженицын был важным писателем, что он вызывал споры и что он был антисоветчиком. Внезапно я стала беспокоиться о том, что женщина, проводившая собеседование, могла не быть антисоветчицей, и мое внимание к этой стороне творчества Солженицына может быть оценено негативно. Мне нужно было сказать что-то такое, что не выдало бы моего невежества и показало бы, что я способна думать на ходу. Каким-то чудом я нашла ответ, идя, впрочем, на большой риск, так как он мог оказаться фактически неверным: «Это выдающееся литературное произведение, так как на протяжении целого романа описывается всего лишь один день из жизни одного человека».

Я произнесла это медленно и со значением, как будто высказывая очень глубокую мысль. В тот момент я искренне верила в нее — да и до сих пор считаю авторский замысел довольно смелым и оригинальным: «Напишу-ка я роман о ГУЛАГе. Только весь роман будет об одном дне в жизни одного человека. Просто растяну действие. Зачем кому-то знать, что происходит после этих двадцати четырех часов? Вон с “Миссис Дэллоуэй” [117] же все получилось…» Но все же это было глупейшее утверждение с моей стороны — хотя бы потому, что оно было настолько очевидно. А главное, поскольку книгу я не прочла, у меня не было никакой уверенности в том, что она действительно ограничивается одним днем (сюжет вполне мог развиваться на протяжении хоть тысячи лет, а «один день» из названия — относиться к какому-нибудь флешбэку). Так или иначе, я сказала то, что надо, и прошла собеседование. Первый человек по фамилии Гроскоп в университете. Через сто тридцать лет после того, как мой прапрадед приехал в Англию, будучи польским евреем, чьи потомки потом отказывались признать — ну, или просто как-то забыли, — что он был польским евреем. В тот момент я, конечно, ничего об этом не знала. В противном случае я могла бы и не оказаться в той комнате, делая вид, что знаю что-то о Солженицыне.

Я не возвращалась к Солженицыну много лет — студенткой мне было очень трудно заставить себя его читать. Один из главных уроков его произведений состоит в том, что надо продолжать упорно цепляться за жизнь, какими бы неблагоприятными ни были обстоятельства. Забавно, что этот урок очень важно усвоить, чтобы прочесть любую из его книг. С этим соглашаются даже его соотечественники. Солженицын занимает странное, сложное и иногда отвергаемое место в сознании русских. Его творчество было не совсем литературным — и в то же время его считают величайшей (а может быть, даже единственной настоящей) литературой советского периода. Но и историком его не назовешь, потому что он писатель. Не облегчил он свое положение, и вернувшись уже в очень пожилом возрасте в Россию. Он исповедовал сочетание крайне прогрессивных и крайне реакционных взглядов — многие из них коренились, в толстовском стиле, в духовности, морали и православной церкви. Как и Толстому, ему бы, наверное, больше подошла жизнь монаха, чем жизнь писателя, вынужденного занимать позицию по текущим вопросам.

Один из эпизодов, отлично иллюстрирующих эту проблему с Солженицыным, — это тема речи, с которой он выступил перед выпускниками Гарвардского университета в 1978 году, когда уже пару лет жил в Соединенных Штатах. Учитывая, что он на тот момент был изгнанником из Советского Союза и считался одним из величайших писателей мира, признаем, что выбрать тему, которая бы увлекла и взволновала аудиторию, ему вряд ли было просто. На чем же он останавливает свой выбор? «Антропоцентризм в современной западной культуре». Это наукообразная формулировка высказывания о том, что нас больше волнуют люди, чем природа и наша планета (тут он, безусловно, во многом прав). Эта история кажется мне типичной солженицынской провокацией. Солженицын не может заставить себя выступить в качестве антисоветчика. Большинство других людей в этой ситуации выступили бы с критикой режима своей страны. И высказались бы лестно в адрес страны, их принявшей (США). Они говорили бы не о недостатках Запада, а о пороках Советского Союза. Солженицын органически не способен на такое и находит способ вместо этого напасть на Запад: «Думаете, вы самые умные? Да вы помешаны на себе самих!» И преподносит это аудитории под наукообразным, раздражающим названием. Наверное, это было смело. Но мне это кажется невероятно напыщенным и эгоистичным — одна из причин того, что я долго не могла проникнуться уважением к Солженицыну как к человеку.

Со временем я тем не менее полюбила Солженицына благодаря его репутации экстремального и бескомпромиссного человека. Если вкратце, то Солженицын заслуживает всеобщей любви, потому что он — настоящий хардкор. Помните отсутствующий позвонок? Он не просто писал о том, как выжить в неблагоприятных условиях, — он так и жил, даже когда условия стали для него менее неблагоприятными. Никто не слышал о том, чтобы у него был хоть один выходной, не говоря уж об отпуске. Показательны истории о его жизни в Америке. Местные всеми силами защищали его частную жизнь, которая имела для него огромное значение. В ближайшем продуктовом магазине Джо Аллена висело знаменитое написанное от руки объявление: «Справок о Солженицыных не даем». После смерти Солженицына в 2008 году его бывшие соседи говорили, что он был «довольно загадочным». В годы жизни в США он почти не давал интервью. Его мнение стало всех интересовать в конце 1980-х, в период перестройки и гласности, но он просто пожимал плечами и говорил, что не видит смысла что-то говорить — события развиваются так быстро, что любое мнение быстро устареет. В единственном его интервью местному журналу «Вермонт Лайф» утверждалось, что он работает 24 часа в сутки семь дней в неделю и что свет в его домике никогда не гаснет. Местный врач, лечивший его детей, говорил: «Как бы поздно ни было, он, судя по всему, работал». (Мне нравится это «судя по всему». Было бы здорово, если бы на самом деле он смотрел мультфильмы. К сожалению, это маловероятно. Более вероятно, что он пытался лишить себя еще одного позвонка.) Как сообщал российский журналист Виталий Витальев, Солженицын соблюдал строгий распорядок дня и делал это с религиозным рвением: он работал с 8 до 22 часов каждый день, на протяжении семнадцати лет, как считается, без единого выходного. Иногда он выходил размяться на расположенный по соседству теннисный корт. Мощно.

Такой режим сложно выдерживать без поддержки супруги. Отношение Солженицына к женщинам можно понять по одной из моих любимых строк в «Одном дне Ивана Денисовича» — оно типично для его времени, хотя, возможно, тут есть и определенная доля рефлексии. (Возможно. Я проявляю свою щедрость.) Описывая, как он заправляет кровать, как старается держать постель в чистоте, как зашивает кусок хлеба в матрас, чтобы его никто не украл, Иван Денисович задумывается о том, как бессмысленно усложнено все это на воле. Зачем все это нужно, если можно просто положить одеяло на матрас? Солженицын пишет: «…Ему чудно даже, зачем бабы простынями занимаются, стирка лишняя». (Бабы! Совершенно безумные создания! Заставляют стелить простыню!) Конечно, на воле именно бабы обо всем думают, ухаживают за тобой и обеспечивают течение жизни. Помню интервью с его второй женой, которая уехала вместе с ним в США: она объясняла, что Солженицын никогда не подходил к телефону — к телефону вместо него всегда подходила она. Вот так и удается настоящим писателям писать свои великие произведения.

Первая жена Солженицына давала удивительные интервью об их совместной жизни до того, как Александр Исаевич стал знаменитым. Она также с неловкостью говорила о его втором браке, замечая, что по крайней мере ему несложно запомнить, как зовут его вторую жену, — их обеих звали Наталья. (Понимаю, что нехорошо смеяться над такими вещами. Но это смешно.) Я испытываю большое сочувствие ко всем действующим лицам, их жизнь должна была быть настоящим кошмаром: КГБ «спонсировал» несколько книг с «развенчанием» Солженицына; одной из них были мемуары, вышедшие под именем его первой жены. Он и его близкие постоянно подвергались запугиванию.

Думаю, что, глубоко прячась за всем этим, Солженицын был добрым человеком. Он заплатил непредставимо огромную личную цену за то, чтобы продолжать писать. Он постоянно что-то черкал в каких-то блокнотиках, расшифровывал собственные записи и сжигал части рукописей на костре в саду, чтобы КГБ их не нашел. Каким человеком вы бы стали в такой ситуации? Когда Дэвид Ремник из журнала «Нью-Йоркер» спросил писательницу Лидию Чуковскую о ее дружбе с Солженицыным в начале 1970-х, она рассказала, как они работали в одно и то же время, и он очень внимательно относился к тому, чтобы не отвлекать ее. Он оставлял на холодильнике записки с таким содержанием: «Если Вы освободитесь к девяти, послушаем вместе радио». Это настоящее упорство. Мне оно было очень нужно, чтобы преодолеть свое раздражение от того факта, что я оказалась не русской. Я чувствовала себя так, как будто у меня удалили позвонок. Но, в отличие от Солженицына, боль не мотивировала меня. Вместо того чтобы стиснуть зубы, я чувствовала, что разваливаюсь.

Большая часть русской классической литературы мрачна, глубока и полна темных ужасов человеческой души (а то и просто рассказывает о ГУЛАГе), но есть одна книга, которая выпадает из общего тренда. Из всех русских классических романов «Мастер и Маргарита», вне всякого сомнения, самый веселый. Он смешной, глубокий, в него невозможно не поверить, если действительно прочесть. У книги сложилась довольно странная репутация. Она считается одним из величайших романов двадцатого века и шедевром магического реализма, но даже среди очень начитанных людей часто встречаются те, кто вообще о ней не слышал. При этом среди русских достаточно упомянуть кота размером с борова или «абрикосовую», вызывающую икоту, — и все сразу понимают, о чем ты. Для меня важнее всего то, что эта книга спасла меня, когда мне казалось, что жизнь моя потрачена впустую. Этот роман призывает читателя не относиться к самому себе слишком серьезно, как бы ужасно все ни складывалось. «Мастер и Маргарита» напоминает нам, что все в конечном счете становится лучше, если добавить глупую шутку и щепотку абсурда. Это не только возможность, доступная в любой момент, — иногда это бывает абсолютной необходимостью: «Надо смеяться. Иначе придется плакать».

Среди тех, кто уже знает и любит «Мастера и Маргариту», существует своего рода «круг доверия», как в сектах. Я заводила дружеские отношения с людьми лишь потому, что они читали и любили этот роман. У меня есть подруга, которая вышла замуж почти исключительно из-за того, что ее избранник, по его словам, читал «Мастера и Маргариту». В целом я придерживаюсь мнения, что создавать отношения на всю жизнь на основании любви к одной книге — не самая лучшая идея. Но это особая книга. Так что если вы не замужем или не женаты, любите «Мастера и Маргариту» и встретите человека, который тоже любит эту книгу, — обязательно создавайте семью. Это самый увлекательный и обнадеживающий роман. Когда мне было грустно из-за невозможности продолжать притворяться русской, я перечитывала некоторые отрывки, чтобы не падать духом и напомнить себе, что где бы на самом деле ни находились мои корни, я сумела понять кое-какие важные вещи о чужой культуре. Эта книга приведет вас в восторг и заставит хохотать в голос — иногда тем, насколько она умна и тонка, а иногда тем, насколько она смешна и остроумна. Я могла делать вид, что для понимания Толстого нужно быть немного русской. Но для понимания Булгакова не нужно ничего, кроме чувства юмора. Эта комедия универсальна.

Написанный в 1930-е, но опубликованный только в 1960-е, роман «Мастер и Маргарита» — удивительно оригинальное произведение. Немногие книги могут сравниться с ним своей странностью. Дьявол, Воланд, прибывает в Москву со свитой своих устрашающих подручных, включая, конечно, гигантского говорящего кота (буквально «громадного, как боров»), ведьму и головореза с бельмом на левом глазу и одним желтым клыком. Их, судя по всему, интересует московская литературная элита. Воланд встречается с Берлиозом, влиятельным издателем и председателем правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций. (Это Берлиоз пил вызывающую икоту абрикосовую.) Берлиоз считает, что Воланд — какой-то немецкий профессор. Воланд предсказывает Берлиозу его смерть, которая немедленно наступает — издатель лишается головы в результате странного инцидента при участии трамвая и разлитого подсолнечного масла. Все это происходит на первых нескольких страницах.

Молодой поэт Иван Бездомный становится свидетелем этого происшествия и слушает крайне загадочный рассказ Воланда о Понтии Пилате. (Рассказы о «прокураторе Иудеи» перемежаются с «московскими» главами.) Бездомный пытается преследовать Воланда и его банду, но в конце концов оказывается в сумасшедшем доме, бормоча что-то о злом профессоре, помешанном на Понтии Пилате. В сумасшедшем доме он знакомится с Мастером, писателем, который попал туда за роман об Иисусе Христе и — ну да — Понтии Пилате. Изложенная Мастером история отношений Христа и Пилата, свидетелем которой был Воланд, рассказывается с интервалами на протяжении всего романа, и ближе к концу две истории становятся одной. (Подождите, не пролистывайте, это правда очень интересно.)

Тем временем Воланд завладевает квартирой Берлиоза и устраивает в ней магические представления для московской элиты. Он вызывает к себе любовницу Мастера, Маргариту, которая осталась верна писателю и его работе. Во время полночного сатанинского бала Воланд предлагает Маргарите стать ведьмой. Это происходит в Страстную пятницу, день, когда был распят Христос. (Я сейчас серьезно, читателю все это кажется совершенно логичным и понятным. Честное слово.) На балу гости танцуют в обнаженном виде и всячески веселятся (ага, вам вдруг стало интересно и захотелось прочесть эту книгу?), а потом Маргарита пускается в полет, сначала над Москвой, потом по всему Советскому Союзу. Еще раз повторяю: в контексте книги все это кажется совершенно естественным.

Воланд обещает Маргарите выполнить одно ее желание. Она выбирает самую альтруистичную просьбу: освободить женщину, которую она встретила на балу, от вечных мучений. Дьявол решает не засчитывать это желание и дает ей еще одно. На этот раз Маргарита просит освободить Мастера. Воланду не очень это нравится, и он дает им обоим выпить отравленного вина. Они снова встречаются в другой жизни, получив «покой», но не «свет» — оказавшись в своего рода чистилище, что мучит литературоведов уже много лет. Почему Булгаков не отпускает их на волю? Почему и Иисус, и Дьявол согласны с таким наказанием? Думаю, Булгаков хочет сказать, что всегда нужно выбирать свободу, но быть готовым заплатить за нее определенную цену.

Одно из огромных достоинств «Мастера и Маргариты» — легкий тон. Книга полна дешевых (но хороших) шуток в адрес «литераторов», не признающих творчество Мастера. (Это параллель с опытом самого Булгакова; советский литературный истеблишмент не подпускал его к себе и «позволял» ему работать только в театре, да и то не без проблем.) Обходясь настолько фривольно и сюрреалистично с кошмарным московским обществом, в котором Воланд учиняет полный разгром, Булгаков создает настолько жесткую сатиру, что обходится без более серьезного оружия. Его герои находятся в аду на земле, но не перестают замечать увлекательных и веселых событий, которые происходят вокруг, пусть зачастую эти события и напоминают черную комедию.

Хотя «Мастер и Маргарита» — исключительно сложный роман со своими квазирелигиозными темами и едкой критикой советской системы, прежде всего это мощный урок оптимизма, достигаемого с помощью смеха. Если ты не способен увидеть смешную сторону своего незавидного положения, то в чем вообще смысл всего? Булгаков смеется надо всем и надо всеми. «Человек в белье может следовать по улицам Москвы только в одном случае, если он идет в сопровождении милиции, и только в одно место – в отделение милиции!» [119] (Полуодетый Иван Бездомный является в ресторан для писателей, чтобы рассказать о появившемся в Москве странном персонаже, который убил их коллегу.) «Я хотел бы служить кондуктором в трамвае, а уж хуже этой работы нет ничего на свете» [120]. (Гигантский кот несет всякую околесицу на балу у Сатаны.) «Единственное, что может спасти смертельно раненного кота, — это глоток бензина…» [121] (Снова кошачья околесица.)

Главная шутка в этой книге состоит в том, что Сатана, может быть, не такой уж и плохой парень. Когда я пыталась восстановить свое чувство юмора, обнаружив, что я никакая не русская, а полячка и еврейка, это было для меня большим утешением. С точки зрения Булгакова, жизнь — это одна большая космическая шутка. Конечно, в книге есть и политический подтекст. Но Булгаков использует его с таким вкусом и юмором, что у читателя ни на минуту не возникает ощущения, будто его в чем-то пытаются убедить. Только действительно хороший сатирик может написать роман, в котором под видом Дьявола изображен Сталин и/или советская власть, так, чтобы читателю не казалось, что ему пытаются вколотить эту идею в голову дубиной. Во многих отношениях роман Булгакова трагичен и пронзителен, но ты чувствуешь это уже потом. Прежде всего Булгаков — это умение создать веселье из ничего. Возможно, именно поэтому он самый умный и провокационный писатель своего времени. Очень сложно поверить, что он был современником Пастернака — настолько их романы отличаются стилем и тоном. (Пастернак родился в 1890 году, Булгаков — в 1891-м.) «Мастер и Маргарита» и «Доктор Живаго» как будто написаны в разных столетиях.

В отличие от Пастернака, Булгаков не получил никакой реакции на свой роман при жизни, потому что тот был опубликован только после его смерти. Притягательность «Мастера и Маргариты» объясняется среди прочего обстоятельствами, в которых он был написан. Булгаков, видимо, писал роман не только «в стол» (то есть не для публикации при жизни автора), но и вообще не для прочтения кем- либо. Он писал его в период «черных марусь» (машины, использовавшиеся НКВД), внезапного стука в дверь и ночных арестов. Обычная жизнь большинства москвичей была перевернута вверх дном, но им нужно было как-то продолжать жить и делать вид, что ничего особенного не происходит. Отталкиваясь от этой реальности, Булгаков создает сумеречный мир, где все не то, чем кажется, а фантасмагория, паранормальные явления и дистиллированное зло становятся повседневными событиями.

Сложно представить себе, что стало бы с Булгаковым, если бы роман был обнародован. Думаю, Булгаков понимал, что публикация невозможна в принципе, — именно поэтому он не сдерживал себя и писал ровно то, что хотел, не опасаясь последствий. (Хотя страх того, что рукопись обнаружат, присутствовал всегда. Преступлением было само написание «Мастера и Маргариты», не говоря уж о попытках его опубликовать.) Это совсем не означает, что у него была беспечная жизнь. Он опасался репрессий. Он опасался того, что ему не разрешат заниматься никакой приносящей деньги работой. Он опасался того, что не сможет закончить роман. Наконец, он беспрерывно — и обоснованно — опасался за свое здоровье.

При жизни Булгаков был известен как автор антиутопических повестей «Роковые яйца» (1924) и «Собачье сердце» (1925), а также пьесы о Гражданской войне «Дни Турбиных» (1926). Несмотря на свой ранний успех, начиная с конца двадцатых годов Булгаков, по- видимому, жил с пониманием того, что точно не доживет до старости. На рукописи «Мастера и Маргариты» есть его пометка: «Дописать, прежде чем умереть!» Увлекательная биография Булгакова Дж. Кертис «Рукописи не горят: жизнь Михаила Булгакова в письмах и дневниках» [122] как будто кинематографическими средствами показывает травматичную двойную жизнь Булгакова в процессе написания, втайне, «Мастера и Маргариты». Я люблю эту книгу не меньше, чем сам роман. Приводимые Кертис цитаты из писем и дневников показывают нам Булгакова живым человеком; они наполнены черным юмором и повседневными деталями. В одном письме Булгаков просит брата прислать чаю, кофе и носки из Парижа, а в дневниковой записи от 1 января 1937 года его жена пишет, как Булгаков с радостью бил чашки с надписью «1936-й год».

Пребывая в ужасе от того, что не успеет закончить «Мастера и Маргариту», Булгаков чувствовал себя все более больным. В 1934 году он написал другу, что его донимают бессонница, слабость и, «наконец, самое паскудное, что я когда-либо испытывал в жизни, то есть, точнее говоря, боязнь остаться одному. Такая гадость, что я предпочел бы, чтобы мне отрезали ногу!» [123] Ему часто бывало физически больно из-за болезни почек, но и психологически приходилось очень тяжело. Ему постоянно то давали возможность выехать за границу, то опять запрещали. Конечно, властям не хотелось его отпускать — вдруг он не вернется. (Потому что, когда талантливые писатели не хотят жить в СССР, это вредит имиджу страны в глазах мировой общественности. Ну и вообще гораздо интереснее держать их на родине, пытаться склонить к написанию произведений, прославляющих советскую власть, и мучить — часто в буквальном смысле.)

Поразительно, что именно в этот период Булгакову удается написать свой роман, полный юмора, остроумия и легкости. Он привык жить в мире, где время от времени раздавался звонок телефона и какой-то анонимный служащий на другом конце говорил: «Отправьтесь в Иностранный отдел Мосгубисполкома и заполните анкету Вашу и Вашей жены». Последовав указанию, он начинал питать осторожные надежды. А потом вместо заграничного паспорта ему выдавали листок бумаги, где было написано, что гражданину Булгакову М.А. в выдаче разрешения на право выезда за границу отказано [124]. Самое удивительное, что за все те годы, пока Булгаков продолжал втайне писать «Мастера и Маргариту» — и зарабатывать (если можно так это назвать) написанием пьес, — он не сошел окончательно с ума от всех этих игр в кошки-мышки, в которые играли с ним Сталин и его подчиненные. Сталин испытывал к нему личный интерес — так же, как к Ахматовой. Есть предположение о том, что именно отношения со Сталиным помогли Булгакову избежать ареста и казни. Но они также не позволяли ему публично заниматься ничем из того, чем он хотел бы заниматься.

Какой же унизительной должна была быть невозможность признания твоего лучшего произведения при жизни. Когда книга наконец увидела свет в 1966–1967 годы, она произвела эффект разорвавшейся бомбы — пожалуй, больший, чем публикация какой- либо еще книги в двадцатом столетии. Как однажды сказал писатель Виктор Пелевин, очень трудно объяснить тем, кто не жил при советской власти, что эта книга значила для людей. «“Мастеру и Маргарите” даже не нужно было быть антисоветской книгой, но ее чтение освобождает вас немедленно. Она освобождает не от каких- либо конкретных старых идей, а скорее от гипноза всего порядка вещей» [125].

«Мастер и Маргарита» — символ инакомыслия; это мрачно- ироничное свидетельство об ужасных событиях, за которые не может быть прощения. Но роман также олицетворяет собой определенный тип пассивности, или отказа от агрессии. Этот роман не может вдохновить революцию. Этот роман в ужасе всплескивает руками, но не очень понимает, что делать дальше. Литература может быть катализатором перемен — а может быть клапаном для ослабления напряжения, которое иногда приводит к параличу. Мне кажется, что «Мастер и Маргарита» — книга, вызывающая у русских самые эмоциональные реакции, — объясняет равнодушие многих жителей России к политике и текущим событиям. Они глубоко циничны — по причинам, полностью описанным в романе. Булгаков описывает общество, в котором ничего не бывает тем, чем кажется. Люди постоянно врут. Люди получают награды, которых не заслуживают. Можно попасть в сумасшедший дом только за желание писать романы. «Мастер и Маргарита» — по сути дела монументальное исследование когнитивного диссонанса. В книге описывается то состояние, когда ничего не сходится, но ты должен вести себя так, как будто все в порядке. Часто единственным способом выжить в таком состоянии остается отключение. И, в идеале, постоянные шутки о том, как все ужасно.

Булгаков открыто призывает нас задуматься о добре и зле, свете и тьме. Чтобы не выглядеть при этом проповедником, он делает это с помощью абсурдного юмора. Хотите ли вы быть одним из экстравагантных спутников Воланда (отморозки с бельмом на глазу — шаг вперед!)? Или человеком, готовым отправиться в сумасшедший дом за свои стихи? (Я не обещала, что выбор будет простым.) На более глубоком уровне он спрашивает, согласны ли мы бороться за то, во что верим, даже если это чревато ужасными последствиями. Он бросает нам вызов — готовы ли мы посмотреть на себя со стороны и остаться довольными тем, что видим? Во тьме всегда светит свет. Но увидеть его могут только люди, готовые к этому.

«Мастер и Маргарита» настолько фантастичен, что многие детали романа просто не могут быть автобиографичными, как бы мне ни хотелось обнаружить, что у Булгакова был огромный толстый кот. Есть предположение о том, что некоторые из сцен бала основаны на событиях легендарной вечеринки в американском посольстве, на которую Булгаков и его жена Елена Сергеевна были приглашены в 1935 году. В своем дневнике она пишет, что они купили в Торгсине «английскую хорошую материю по восемь руб. золотом метр», чтобы пошить Булгакову фрак. На ней было вечернее платье, «исчерна-синее с бледно-розовыми цветами»; ей помогали одеваться портниха и подруга. Сама вечеринка, судя по всему, удалась. Рядом с оркестром было отгорожено сеткой место с «живыми птицами и фазанами». В столовой были «живые медвежата в углу, козлята, петухи в клетках». На верхнем этаже, где танцевали кавказские танцы, устроили шашлычную. Рассказывали, что одного из медвежат, не привыкшего к такой обстановке, вырвало на мундир какого-то маршала.

В то время Булгаков старался установить дружеские отношения с разными людьми, связанными с американским посольством, надеясь на их помощь в выезде за границу. Одна из моих любимых дневниковых записей в книге «Рукописи не горят» связана с получением приглашения от одного из сотрудников посольства на обед. «Перед обедом подавали коктейль, — пишет Елена Сергеевна. — Обед без супа» [126]. И дневники, и письма Булгакова и его жены наполнены забавными анекдотами об их попытках вести приличную жизнь представителей среднего класса перед лицом системы, задавшейся целью не дать Булгакову работать. Елена Сергеевна пишет: «Вчера по случаю — уезжал американец из нашего дома — купила Мише за тысячу рублей шубу очень шикарного и оригинального вида. Серый мех — американского медведя гризли» [127].

Образ Маргариты тоже до некоторой степени имел реальный прототип — Елену Сергеевну. История знакомства Булгакова и его реальной Маргариты как будто сама позаимствована из фантастического романа. Когда они впервые увидели друг друга в 1929 году, она была замужем за генерал-лейтенантом; у нее было двое маленьких детей. (Булгаков к тому времени был женат уже дважды.) Но уже после первой встречи она — в русском стиле — знала, что это судьба. Она попыталась не допустить этих отношений, отказываясь выходить из дома, подходить к телефону и получать от него письма. Считается, что через полтора года полного затворничества (мне сложно в это поверить) она случайно встретила на улице Булгакова, который сказал ей: «Я не могу без тебя жить».

Они поженились в 1932-м и прожили вместе восемь лет, до самой смерти Булгакова из-за наследственного заболевания почек. Им приходилось нелегко, потому что Булгаков был под постоянным наблюдением. Они старались бодриться и иногда, чтобы не отчаяться окончательно, жили как будто по принципу «Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные». Еще одна запись из дневника Елены Сергеевны: «Ужин — икра, лососина, домашний паштет, редиски, свежие огурцы, шампиньоны жареные, водка, белое вино» [128]. Они ходят с друзьями «в клуб» на пельмени и на выступления Прокофьева и Шостаковича («Дорохин угощал шампанским, и мы незаметно выпили три бутылки» [129]). Когда Булгакову стали угрожать тем, что снимут из театрального репертуара его самую успешную пьесу, если он не напишет другой, агитационной, он ответил: «Ну, я люстру продам» [130]. За полтора года до того Елена Сергеевна пишет: «У нас долгу семнадцать тысяч и ни копейки на текущем счету» [131].

В Булгакове было что-то от Ноэля Кауарда [132]. Десятилетие постановки его пьесы «Дни Турбиных» никак не было отмечено. «Нечего и говорить, что в Театре даже и не подумали отметить этот день» [133], — пишет Елена Сергеевна. Булгаков описывает в письме юбилейный подарок от театра: «Ценное же подношение будет выражено в большой кастрюле какого-нибудь благородного металла (например меди), наполненной тою самою кровью, которую они выпили из меня за десять лет» [134]. В 1937-м он замечает в письме другу, что «доброжелатели» начали говорить ему: «Ничего, после Вашей смерти все будет напечатано!» «Я им очень благодарен, конечно!» — шутит Булгаков [135].

Он радовался успеху своих пьес, но ненавидел выходить на поклон. Его бесконечно мучил режиссер Станиславский, который репетировал его пьесы, но никогда их не ставил. Булгакова безумно раздражало то, что, когда он приходил на репетицию, актеры не репетировали сцены из пьесы, а каждый раз слушали лекции Станиславского на какие-то случайные и никак не связанные с пьесой темы. Когда его пьеса «Мольер» наконец была поставлена (Станиславский репетировал ее четыре года), труппу на премьере вызывали на поклон двадцать два раза. Однако спектакль также получил четыре негативных отзыва и через шесть недель был снят из репертуара — после еще одной анонимной статьи в «Правде». Как называлась статья? «Внешний блеск и фальшивое содержание». Можете представить себе такое: вашу пьесу репетируют четыре года, актеров на премьере вызывают на сцену двадцать два раза, а через шесть недель ее снимают? Я даже боюсь думать о состоянии Булгакова.

Согласно книге Дж. Кертис «Рукописи не горят», Булгаков сравнивает писателя, который не пишет, с человеком, который отказывается от секса. Желание писателя писать, говорит он, так же сильно, как сексуальное влечение: попытки подавить его приводят к саморазрушению. (Другими исследователями эта цитата приписывается не Булгакову, а его другу Вересаеву.) Булгаков старался подчиниться судьбе и страдал молча. В 1922 году он записывает в дневнике: «Мы с женой голодаем. Пришлось взять у дядьки немного муки, постного масла и картошки» [136]. Он жалуется друзьям- писателям, что не может писать им чернилами, поскольку не может их себе позволить — есть только царапающий бумагу карандаш. В 1929 году он пишет брату: «Все мои пьесы запрещены к представлению в СССР, и беллетристической ни одной строки моей не напечатают… Совершилось мое писательское уничтожение» [137]. Ему же, в 1930-м: «Я обречен на молчание и, очень возможно, на полную голодовку» [138].

«Отношения» Булгакова со Сталиным ухудшались. Он привлек внимание Сталина своей пьесой «Дни Турбиных», театральной адаптацией его же романа «Белая гвардия». Пьеса была уничтожена советскими критиками, шокированными тем, что в ней с симпатией изображались белые офицеры. Но Сталин в итоге счел ее комплиментом (или по крайней мере сделал такой вид — возможно, он уже тогда начал свою игру с Булгаковым), заявив, что пьеса «дает больше пользы, чем вреда» советской власти, показывая белых приличными людьми и все-таки проигравшими. Она была демонстрацией «всесокрушающей силы большевизма» [139]. (Хм-м, сразу хочется пойти посмотреть спектакль, правда?) У Сталина были очень странные вкусы (вот это сюрприз!), и предсказать, о чем он сочтет необходимым высказать свою точку зрения, было сложно. Он ходил на спектакль пятнадцать раз.

Это Булгакову не помогло — скорее наоборот. К 1929 году все его творчество было запрещено. А в 1930-м писатель пишет письмо Сталину с просьбой или разрешить ему работать, или позволить эмигрировать. Сталин в ответ позвонил Булгакову, но не для того, чтобы его поддержать, — скорее, чтобы поиграть в свою любимую игру. Итак, телефон зазвонил 18 апреля 1930 года. Сталин: «А может быть, правда — вы проситесь за границу? Что, мы вам очень надоели?» Считается, что звонок был вызван самоубийством поэта Маяковского. До какой-то степени Булгаков был нужен государству — или, по крайней мере, государство хотело иметь возможность делать вид, что он не является противником советской власти. После телефонного разговора Булгакову дали работу во МХАТе.

Булгакова есть за что любить. Как пишет Эллендеа Проффер в своей биографии писателя, коллегам по литературному журналу он казался настолько старомодным, что этим отталкивал от себя людей. Он носил свою шубу (что считалось буржуазным). Он целовал женщинам руки. Он кланялся. У него всегда была идеально отглажена стрелка на брюках. Уехав летом в Сухуми, чтобы поправить здоровье, он писал, что ест только рисовую кашу и черничный кисель, потому что гостиничная еда (например бефстроганов) — «чушь собачья» [140]. Он писал жене, например, такие письма: «Муся! Никогда не ел ничего восхитительнее. Спасибо тебе за превосходный ужин». В другом письме Елене Сергеевне он пишет, что его укусил какой-то «летучий гад» в ногу у ступни, а потом добавляет: «Сейчас сообразил, что пишу какую-то ерунду! Действительно интересно читать про ступню! Извини» [141].

В дневниках, опубликованных в «Рукописи не горят», рассказывается история о том, как в какой-то момент сестра Елены Сергеевны берется за перепечатку «Мастера и Маргариты», — и книга ей страшно не нравится. То есть ее опыт одного из первых читателей величайшего романа двадцатого столетия оказывается печальным. Она рассказывает Булгакову о своем разговоре с мужем, в ходе которого она сказала, что «не видит главной линии в романе». И это, отмечает Булгаков, на двадцать второй главе. Если она не понимает роман сейчас, то не поймет никогда. «На протяжении 327 страниц она улыбнулась один раз на странице 245-й (“Славное море…”). Почему это именно ее насмешило, не знаю. Не уверен в том, что ей удастся когда-либо разыскать главную линию в романе, но зато уверен в том, что полное неодобрение этой вещи с ее стороны обеспечено» [142]. Она сказала ему — с осуждением: «Этот роман — твое частное дело». (Очень русское высказывание. Примерно как по-английски сказать: «Ну, решать тут, конечно, тебе…» — когда на самом деле ты хочешь сказать: «Это безумная и совершенно ужасная идея».)

В последний год жизни Булгаков еще раз столкнулся со Сталиным. Он написал Сталину письмо, ставшее последним, вступившись за своего друга, драматурга Николая Эрдмана. (Эрдману это тогда не помогло, но впоследствии он получил Сталинскую премию и прожил до 1970 года.) Булгаков тогда работал над пьесой «Батуми», заказанной ему к шестидесятилетию Сталина, которое приходилось на конец 1939 года. (Батуми — город-курорт в Грузии, где Сталин провел часть своей молодости.) Впоследствии выяснилось, что с датой рождения Сталина все не так просто — он менял ее как минимум однажды. Сейчас понятно, что шестьдесят лет ему, скорее всего, исполнилось в 1938-м. То есть Булгакова заставили писать пьесу, которой он писать не хотел, для празднования юбилея не в тот день и не в тот год. (Добро пожаловать в Советский Союз.)

Мне сложно понять, зачем Булгаков взялся за эту пьесу. Что это могло ему дать? Наверное, он чувствовал угрозу и просто не мог сказать «нет». Наверное, он был заинтригован и хотел испытать себя. Судя по его письмам и дневникам, имели место оба этих мотива. А может быть, он просто был готов на все, лишь бы выгадать немного времени и денег, чтобы иметь возможность продолжать тайную работу над «Мастером и Маргаритой».

Когда пьеса еще не была закончена, группу представителей МХАТа отправили в августе 1939 года в Батуми. По пути они получили известие о том, что Cталин против постановки пьесы. Булгакову должно было стать об этом известно вскоре после убийства Зинаиды Райх, жены драматурга Всеволода Мейерхольда. Райх, славившаяся своей красотой актриса, была убита в своей квартире, получив семнадцать ножевых ранений (в том числе в глаза) от двух нападавших, как считается, агентов НКВД (впоследствии КГБ). Самого Мейерхольда арестовали за 24 дня до этого. Во-первых, Булгаков и его жена были с ней хорошо знакомы. Во-вторых, это был знак: никто не находится в безопасности. За три года до этих событий Мейерхольд обрушился с критикой на Булгакова в театральном журнале. Мейерхольд точно не считался таким антисоветчиком, как Булгаков, и должен был быть лучше защищен.

Одно из самых печальных мест в переписке и дневниках Булгаковых — это запись Елены Сергеевны в стиле «возмущенного читателя из Танбридж-Уэллса» [143]: «Миша думает о письме наверх» [144]. Наверняка об очень сердитом письме! В этот момент семнадцать произведений Булгакова запрещены уже десять лет, он в долгах и самоуничижении, он сжег несколько рукописей и болен смертельной болезнью. Английскость жизни Булгаковых вызывает у меня восторг и одновременно сердечную боль. Они не хотят особенно жаловаться. Иногда они покупают красивую одежду, чтобы немного порадоваться. Они не забывают отмечать в своих дневниках, когда им удается поесть чего-нибудь довольно вкусного. Они «думают написать письмо Сталину» наверняка в очень резких выражениях (но на самом деле не пишут или не отправляют такие письма, по крайней мере в последние годы). Они спокойно и вежливо сдаются, не признаваясь себе в этом. Но все же как-то продолжают жить. Булгаков пишет свой роман, его свояченица, несмотря на свой скептицизм, продолжает его перепечатывать, хотя и думает, что это такая ерунда, что ей даже неловко. Они изо всех сил — из самых последних сил — пытаются сохранять чувство юмора.

Даже в последние месяцы своей жизни Булгакову удается заставить себя улыбнуться, когда в санатории его переводят на «комбинированную» диету. «Овощи во всех видах и фрукты. Собачья скука от того и другого… Ну, а мне настолько важно читать и писать, что я готов жевать такую дрянь, как морковь» [145]. Его зрение ухудшается и, как он отлично понимает, почки начинают отказывать. Но он продолжает шутить: «Как известно, есть один приличный вид смерти — от огнестрельного оружия, но такого у меня, к сожалению, не имеется» [146]. Он смеется всегда, даже когда жизнь совсем беспросветна. Пожалуй, особенно тогда, когда она совсем беспросветна.

Не знаю, осознавал ли это сам Булгаков, но именно чувство юмора держало его на плаву. Его взгляд на вещи кажется современным и свежим. (Вспоминается Вуди Аллен: «Я не боюсь смерти; я просто не хочу присутствовать, когда она случится».) Он был блестящим сатириком, который из-за цензуры не мог добраться до читателя при жизни. Ему выпало жить в период, который сам был такой злой шуткой, что пародировать его было почти невозможно. И все же он сумел донести до нас свои шутки — на страницах книги, где главный герой — Сатана. До самой смерти в Булгакове оставалось что-то от паяца, как замечает Ахматова в стихотворении, которое она посвятила ему после его смерти:

Когда тема с моей «русскостью» развалилась, я на время отдалилась от России. Помогло то, что в то время моя жизнь сильно изменилась. Теперь у меня было трое детей. Изредка я встречала людей, которые говорили мне: «О, вы говорите по-русски! Это прекрасно! А ваши дети тоже говорят по-русски?» И тогда я понимала, как долго лгала себе. Ты действительно «откуда-то», только если хочешь, чтобы твои дети говорили на языке этой страны. У меня никогда не было такого желания. «Было бы слишком претенциозно говорить с ними на языке, который для меня не родной», — отвечала я неубедительно, принимая обычный вопрос из светской беседы слишком близко к сердцу. «Как жаль! Это дало бы им такое преимущество», — оживленно говорил мой собеседник. И что же это за преимущество? Чтобы они смогли притворяться, что они тоже русские, а потом обнаружить, что это не так?

На четвертом десятке я все еще цеплялась за мысль о том, что у меня получится вместить «русское» в свою жизнь. Но эта идея становилась все более и более теоретической с каждым новым ребенком. Тем не менее я брала с собой детей в рабочие поездки в места, совершенно для них не подходящие: в Одессу, в Москву. Иногда я думала: «А мне это точно надо?» Помню, как меняла ребенку подгузник в арт-галерее в Москве в ожидании писательницы Людмилы Петрушевской, чтобы взять у нее интервью для одной газеты. Я была рада быть там и счастлива, что занимаюсь тем, чем хочу. Но меня не покидала одна мысль: «Хм-м. Было бы неплохо сейчас быть дома, в отпуске по уходу за ребенком». Конечно, если бы я была дома в декрете, то сидела бы перед телевизором, кормила ребенка и страдала, что я не в командировке в России. Я как будто бы была персонажем собственной версии «Трех сестер», только я была в Москве, а хотела быть не в Москве. Или, как сказал бы Иван Денисович у Солженицына: мы всегда думаем, что в чужих руках редька толще. Мне всегда казалось, что я нахожусь не в том месте, а редьку хочу вообще другого сорта.

Так или иначе, со временем мне пришлось смириться с тем, что у меня достаточно собственных, выращенных дома овощей, за которыми надо приглядывать. И моя редька — это не русская редька. Это английская редька. Дети стали для меня хорошим напоминанием об этом. У них — что крайне разумно — нет никакого желания учить русский, хотя иногда их забавляет, как я говорю по-русски. Да и с чего бы у них появилось такое желание? Они знают о своем происхождении и, зная, не особенно зацикливаются на нем. Я же придавала этому вопросу такое огромное значение, потому что находилась в неведении. Теперь, когда все стало известно, это перестало быть настолько захватывающим. Странно, но у меня не было всепоглощающего желания съездить в Лодзь, откуда родом мои предки. Более того, я все отчетливее осознавала — и смущалась от этого, — что я совершенно забыла о своих корнях по материнской линии, в Северной Ирландии, предпочтя им что-то более иностранное и чужое.

И, несмотря на это, так сложилось, что, не будучи русской, я приобрела эту замечательную связь с русским языком, потому что так долго изучала его и он все это время был так близок моему сердцу. Я почти чувствую, что эта связь прочнее той, что возникает при рождении. Русский язык не член моей семьи. Семью мы не выбираем. Скорее, это как близкая дружба длиною в жизнь. Говорят, иногда друзья могут быть лучше семьи. Потому что друзей мы выбираем. Этого друга я выбрала случайно и решила остаться с ним навсегда.

Тем не менее было что-то отталкивающее в том, что я сделала. Я позволила себе безмерно увлечься романтической идеей, была самовлюбленной и даже немного высокопарной. Я превратила себя в карикатуру из произведений Гоголя, в гротеск: англичанка из деревни, которая хочет думать, что она «интереснее», чем есть на самом деле. Когда я начала понимать это, меня утешало лишь то, что люди по сути глупы; мы все постоянно совершаем дурацкие поступки, и в этом не обязательно есть что-то непривлекательное, поэтому мы не всегда замечаем глупости в собственном поведении. Притягательность Чичикова, ужасного антигероя «Мертвых душ», который покупает несуществующих крепостных, чтобы казаться богатым помещиком, — в его отчаянной наглости, его беспардонности. Он идет по жизни как будто под счастливой звездой. Иногда нам нравятся нахальные и самодовольные люди, если они устраивают достаточно занимательный для нас цирк. Мне потребовалось бы немало наглости, чтобы делать вид, что я русская. К счастью, теперь все маски были сняты.

Гоголь предупреждает, что одно дело — дурачить других, а другое — дурачить себя. Мы часто притворяемся, что «честны» и «открыты», хотя на самом деле делаем что-то ради собственной выгоды. Я притворялась перед собой, что изучаю свои русские корни, чтобы докопаться до правды. Но это было связано с чем угодно, но не с правдой, — это было фантазией, которую я для себя придумала. Так же Чичиков утверждал, что «помогает» другим, покупая их «мертвые души». А в действительности он хотел лишь того, чтобы все считали его богатым и облеченным властью. Лицемерие — это ловушка, в которую легко попасть. Мы легко убеждаем себя в том, что совершаем правильные поступки, потому что нам не хочется замечать, что это удобные для нас поступки или поступки, которые повышают нашу самооценку.

«Мертвые души», безусловно, русское произведение, но это и самое английское из всех русских произведений. У него диккенсовский дух, а персонажи похожи на Уилкинса Микобера, Урию Хипа и мисс Хавишем. Таинственный незнакомец по фамилии Чичиков прибывает в город NN. Он наносит визиты помещикам, делая каждому из них одно и то же предложение: он хотел бы купить крепостных, которые умерли, но значились по ревизии как живые. Звучит как неплохая сделка. Продав «мертвых душ», помещики перестают платить за них подати. (Как сказала одна помещица: «Народ мертвый, а плати, как за живого».) А Чичиков становится «владельцем» большого количества крестьян, перевоплотившись таким образом в богатого дворянина. Что же здесь может быть не так? Не считая, конечно, того, что это фантомная сделка, состоящая в передаче имен умерших людей из собственности одного человека в собственность другого. По сути, эта сделка не имеет смысла. Но если она имеет такое огромное значение для Чичикова, и он готов ее совершить и внести предоплату?.. Ну что ж, почему бы и не пойти на это?

Жертвы Чичикова, конечно, поначалу настроены скептически. («Право, отец мой, никогда еще не случалось продавать мне покойников».) Они, с одной стороны, сомневаются, не слишком ли это предложение хорошее, чтобы быть правдой, а с другой стороны, размышляют, не найдут ли они где-то сделки повыгоднее, если этот человек готов платить так много за столь малое. Но как помещица, которая не ведет никаких списков мертвых крестьян, но знает их наизусть (и то по прозвищам: Неуважай-Корыто, Коровий кирпич и мое любимое Колесо Иван), все они в конце концов поддаются на уговоры Чичикова.

Название «Мертвые души» звучало резко и загадочно. Гоголь также настаивал на том, что произведение является поэмой. Он добавил это слово в качестве подзаголовка как будто бы с тем, чтобы подчеркнуть, что это не роман, а нечто большее. Или, может быть, это был иронический или сатирический прием. По этому поводу ученые спорят. Естественно, это не поэма в обычном смысле этого слова. Это, безусловно, роман, и, более того, довольно конвенционально выстроенный по эпизодам. Нам предлагается воспринимать его как «Одиссею» Гомера или «Божественную комедию» Данте.

Одна из тем «Божественной комедии» в том, что мы должны принимать последствия своего нравственного выбора. Гоголь точно хотел повторить это назидание здесь: нравственные качества Чичикова сомнительны. Чтобы выжить, он дурачит других людей. В первом томе ему не воздается по заслугам (хотя его жульничество и обман раскрываются). Считается, что в следующих двух томах Гоголь планировал тем или иным образом наказать Чичикова и отправить его в ад. Аналогично основная мысль «Одиссеи» Гомера состоит в том, как важно сохранять верность семье. У Чичикова нет семьи и привязанностей. Он одинокий и жалкий персонаж, везде чужой.

Это роман о богатстве, жадности, лицемерии и статусе. Чичиков хочет обмануть систему, представив себя богачом: количество душ, которыми ты владел, указывало на твое благосостояние. Конечно, не предполагалось, что ты можешь скупать мертвые души, но размер податей определялся исходя из изначального количества душ, которые тебе принадлежали. Это же количество давало ряд преимуществ, предоставляя возможность брать кредиты или ссуды. Гоголь обнаружил порок в системе: что, если у человека никогда не было крестьян, но он купит умерших крестьян у всех остальных? Может ли этот человек стать самым богатым? И каким человеком он станет, если сделает это? Ответ: не очень хорошим.

Одежда и речь Чичикова позволяют ему выдать себя за человека, достойного уважения в русском высшем обществе. И вскоре холуи, снобы и самовлюбленные персонажи, которых он встречает на своем пути, становятся жертвами его обаяния. Но затем фортуна быстро отворачивается от него. Как только он приобретает четыре сотни мертвых душ, становится известно, что его план — циничная афера, задуманная для быстрого обогащения. Он собирался взять кредит под залог душ и скрыться с деньгами. Он становится предметом ненависти и подозрений; одни говорят, что он намеревался сбежать с губернаторской дочкой, другие предполагают, что он переодетый Наполеон. Он бежит в другую часть России, где планирует похожую аферу; на этот раз он пытается приобрести имение и подделать завещание, что приводит к его аресту. Это лишь первый том трехтомного романа, и обрывается он на середине предложения, когда князь, арестовавший Чичикова, говорит об этом «очень соблазнительном» деле. В этой книге никто не выглядит хорошим. Каждый — антигерой. Это такой же тонкий намек на устройство мира, как образ горящего креста: оставь надежду всяк входящий в мир с такими моральными принципами.

При этом в жизни Гоголь вовсе не был скучным морализатором и занудой. Напротив, он был одним из самых достойных обожания российских писателей, поскольку был самым ненасытным. И он даже не лицемерил по этому поводу; он знал, каков он, и был готов это признать. Биографы Гоголя сообщают, что его любимым занятием было «гурманство»; я называю это обжорством. Он был человеком, очень любившим поесть и всю жизнь страдавшим от хронического несварения, которое было в значительной степени вызвано перееданием. Не то чтобы он был самым вежливым гостем за ужином. Он обожал скатывать хлеб в шарики и швыряться ими в других людей. А если ему не нравился напиток, он выливал его обратно в графин. При этом он был хорошим хозяином. Он любил макароны и готовил их по собственному рецепту. Он также любил делать пунш. Согласно некоторым источникам, он утверждал, что изобрел коктейль гоголь- моголь, состоящий из вареного козьего молока и рома. Однако нельзя сказать, что он сам его изобрел. Еврейский напиток гоголь-моголь (kogel mogel) на основе яиц, меда и молока, иногда используемый как лекарство от простуды, был известен с семнадцатого века. Но можно ли обвинять Гоголя в том, что он захотел присвоить себе славу изобретателя гоголь-моголя, особенно учитывая, что назван он как будто бы в честь него? (Сообщают, что мама Барбары Стрейзанд давала ей этот напиток в детстве — к сожалению, без рома — для укрепления голоса. По всему видно, что средство помогло.)

На портретах Гоголь не выглядит так, как можно было бы ожидать по описаниям. Он, возможно, немного пухловат, но ничего сверхъестественного. На самом деле он был довольно привлекательным, носил щегольские тонкие усики и элегантную женственную стрижку-боб. Он был известен тем, что уделял большое внимание своему гардеробу и считался королем фраков. Так или иначе, все это обжорство возымело свои последствия, и он умер незадолго до своего сорок третьего дня рождения. Переедание, конечно, не способствовало сохранению его здоровья. Но в конце концов он по сути заморил себя голодом и умер в ужасных мучениях. (А вы ужасались Достоевскому.)

Гоголь родился в 1809-м и умер в 1852 году в возрасте сорока двух лет. (Все мои любимцы умирали рано: Гоголь, Булгаков, Чехов. Те, в кого влюбиться сложнее, — Солженицын и Толстой — жили себе и жили.) Его работы рассматривают как мост между «первым русским романом» Пушкина и большими классическими произведениями Достоевского и Толстого, которые появились позже. Язык, которым написаны его произведения, считается «просторечным». Он якобы «плохо знал» русский; довольно странное утверждение о величайшем писателе страны. Но все это означает лишь то, что в своих произведениях он не использует изысканные обороты и отсылки к классике. Его произведения — об обыденном, даже их названия говорят сами за себя: шинели, носы, ревизоры. Его книги — не психологические исследования и не высказывания о жизни общества (хотя, конечно, по сути они являются и тем, и другим). Они о повседневной жизни: конторы, кухни, постоялые дворы, улицы, брички. В них всегда есть мораль об искренности: не притворяйся тем, кем ты не являешься, тебя разоблачат.

Стремление Гоголя рассказать все как есть каждый раз проявляется в описании всего, что связано с едой. Как будто бы он так отчаянно пытается не лицемерить о своей собственной ненасытности, что заходит слишком далеко. С самого начала «Мертвых душ» мы видим, насколько много внимания Гоголь уделяет полноте, худобе, гостеприимству, совместной трапезе и искусству угощения. Гоголя часто называют мастером гротеска, и его увлеченность едой тоже укладывается в эту картину. Но есть в нем что-то радостное. Он как похрюкивающий поросенок, выискивающий трюфели, только трюфели — это интересные (и, да, подчас восхитительно гротескные) персонажи. В его описаниях не остается двусмысленности. С первых глав нам разъясняют, что есть два рода мужчин — толстые и тоненькие. Тоненькие мужчины увиваются около дам. Толстые мужчины держатся от дам подальше. (Говорите что хотите, но меня не покидает чувство, что он прав. Как правило, чем полнее человек, тем больше он осознает важность личных границ. А если вы худой и подвижный, вам позволительно слегка дотрагиваться до других). Но не нужно жалеть толстых — у Гоголя они всегда побеждают: «Толстые умеют лучше на этом свете обделывать дела свои, нежели тоненькие».

Чичиков, по задумке автора, — страшный человек; он сворачивает вместе три блина и ест их, обмакивая в растопленное масло. Чудовище. Но правда, что может не нравиться в человеке, который носит фрак брусничного цвета с искрой? (Представьте себе бедного переводчика, которому нужно было это правильно передать. Брусничного цвета? Но боже упаси, не мог же Гоголь просто назвать сюртук «алым» или «багровым».) Этот восхитительный предмет гардероба он покрывает «шинелью на больших медведях». Вот это, я понимаю, шинель. И в этом весь Гоголь: детали, ухищрения, фатовство, веселье. Но всегда с подмигиванием. Чичиков на самом деле не хорошо одет. Он одет в новое платье короля. У Гоголя замечательная способность видеть детали и милейшая манера описывать маленькие происшествия. Когда Чичиков приезжает к помещику, рассказчик так описывает отношения помещика с женой: «Они напечатлевали друг другу такой томный и длинный поцелуй, что в продолжение его можно бы легко выкурить маленькую соломенную сигарку» [148]. Так же как шинель должна быть по меньшей мере на медвежьем меху, поцелуй должен быть чрезвычайно долгим. Гоголь не тот человек, чтобы делать вещи кое-как. Он мастер наблюдения за другими — за их привычками, поведением, манерой речи. Эти люди здесь, потому что они нужны нам для рассказа, а еще потому что они смешные. Но еще они здесь для того, чтобы напомнить нам, что мы по крайней мере не так плохи, как все остальные.

«Мертвые души» — это крайне убедительная притча об опасностях лицемерия. Чичиков смешон, но многое в нем вызывает симпатию. Он щеголь и очаровательно одет. Он словоохотлив, а его речевые обороты могут быть привлекательными и занимательными. Он раздражающе влюблен в свое лицо и обожает свой подбородок настолько, что постоянно поглаживает его и хвалится друзьям о том, насколько он идеально круглый. (Эй, если бы у меня был идеально круглый подбородок, я бы тоже так делала.) Он любит громко сморкаться в белый носовой платок, «вспрыснутый» одеколоном, производя такой звук, какой производит труба прямо у вас над ухом. Все это описано как что-то веселое и развлекательное. Нам, читателям, необходимо увидеть его именно таким, иначе книга не сработает — мы не поверим, что помещики поддались на его обаяние и продали ему своих «мертвых душ». Таким образом Гоголь показывает нам, чего стоит действительно опасаться. Лицемеры, мошенники и проходимцы харизматичны и крайне приятны в общении.

Прямо перед тем, как Чичиков понимает, что стал обладателем почти четырехсот душ, Гоголь позволяет рассказчику привести отступление, которое дает нам некоторое представление о том, что хотел донести до нас автор. Вероятно, это представление было бы более полным, если бы Гоголь написал три тома, как намеревался. Рассказчик воображает себе по-настоящему счастливого писателя, который рассказывает о величественных персонажах, никогда не делавших ничего дурного; он достигает всемирной славы и никогда не ниспускается до ничтожности обыденной жизни. Но, добавляет он, сам он не такой писатель. Он относится к типу писателей, которые вызывают наружу «всю страшную, потрясающую тину мелочей, опутавших нашу жизнь» [149]. Это писатель, который показывает неприглядную правду и которого никто не ценит. Не для него народные рукоплескания, шестнадцатилетние девушки не полетят к нему навстречу «с закружившеюся головою и геройским увлеченьем» [150]. Он продолжает нагнетать жалость к себе. Такой писатель никогда не получит прижизненного признания. Важность честности в его творчестве никогда не поймут. На него будут обращены «упрек» и «поношенье». Здесь Гоголь, который в свое время неоднократно становился предметом жесткой критики, говорит о самом себе. «Сурово его поприще», — заключает «рассказчик» (то есть сам Гоголь), и «горько почувствует он свое одиночество» [151]. Честность важна и благородна. Но совершенно не факт, что вас за нее будут любить.

«Мертвые души» воспринимаются на ура не только потому, что Гоголь смешно пишет, но еще потому, что он не может не полюбить — хотя бы немного — персонажей, которых представляет как достойных ненависти. Роман полон отступлений, посвященных местным жителям, которых Чичиков встречает в своем путешествии, один смехотворнее, напыщеннее и безумнее другого. Можно ли с еще большой точностью показать, как мы не должны себя вести? Один из моих любимых портретов, приведенный в первой главе второго тома, изображает практически находящегося в коме помещика Андрея Ивановича Тентетникова, персонажа, который дал переводчикам множество причин для головной боли. В одном из изданий он представляется романтическим персонажем: «Он был не плохим человеком, просто мечтательным». Но это не комплимент. Другие переводы приводят иное описание: «Не то доброе, не то дурное существо, а просто — коптитель неба» (перевод Пивира и Волохонской). И еще: «Человек, ползающий между землей и небом» (перевод Гернея и Фюссо). А Гоголь на самом деле имеет в виду лишь то, что этот человек — бездельник, не годный ни на что лентяй, лодырь. «…Тентетников принадлежал к семейству тех людей, которых на Руси много, которым имена — увальни, лежебоки, байбаки и тому подобные» [152]. Именно таких людей Гоголь хочет уколоть своей книгой. Но, боже мой, какими же забавными он их делает.

Дела у Тентетникова пошли плохо после ссоры с Генералом, за дочерью которого он намеревался ухаживать. Тентетников сыт по горло тем, что Генерал в разговоре называет его «братец» и «любезнейший», потому что он думает, что это чересчур фамильярно и высокомерно. В конце концов, когда Генерал использует слово «ты» вместо «вы», обращаясь к нему, Тентетников взрывается и перестает общаться с семьей. После этих событий он становится еще более безвольным лежебокой: «Панталоны заходили даже в гостиную. На щеголеватом столе перед диваном лежали засаленные подтяжки, точно какое угощенье гостю…» [153] (только гурман Гоголь мог придумать, что подтяжки на столе могут выглядеть как закуска). Именно в тот момент в жизни этого несчастного человека появляется Чичиков, ищущий, кого бы ему еще обмануть. Тентетников становится катализатором второй авантюры Чичикова, когда убеждает его поговорить за него с Генералом, чтобы восстановить доверие между ними.

Тентетников, как и сотни других персонажей, — олицетворение пошлости, интереснейшего русского понятия, которое наиболее прочно ассоциируется с персонажами Гоголя. Это слово известно тем, что его практически невозможно перевести на другой язык (и все мы знаем, как я ненавижу такие мнения); оно означает что-то вроде «низкопробность», «дурновкусие», «вульгарность», «банальность». У этого понятия есть моральный вес: как только ты как личность опошлился, твоя жизнь перестает иметь ценность. Набоков давал такое определение: «Поддельная значительность, поддельная красота, поддельный ум, поддельная привлекательность». Иногда мне хочется, чтобы Набоков был еще жив, чтобы познакомиться с семьей Кардашьян [154]. Там тоже все полно лицемерия. Задача Гоголя в «Мертвых душах» состоит в том, чтобы показать нам, что такие люди могут считать себя важными и значительными, но на самом деле такими совершенно не являются. Пошлый человек не осознает себя таковым, иначе бы он перестал быть пошлым. Гоголь рассказывает о пошлости на каждом шагу, но делает это таким образом, что ты понимаешь: он симпатизирует этим людям. Он как будто не может заставить себя осудить их. Или же причина в том, что он описывает этих персонажей настолько ярко, что очень легко поставить себя на их место. (Ну или, может быть, это просто я пошлая и поэтому легко ставлю себя на место отбросов. Это вполне возможно.)

У Гоголя было странное детство и, возможно, слишком близкие отношения с матерью. По крайней мере, она горячо поддерживала его, пожалуй, даже слишком горячо. Она считала, что он лучший русский писатель в истории. Не то чтобы это нелогично, если твой сын успешный, публикуемый писатель («Пушкин? Нет, не слышали»). Но она также считала, что Гоголь изобрел пароход и железную дорогу. Хорошо иметь родителя, который так тебя поддерживает, но серьезно? Он не изобрел даже гоголь-моголь, не то что пароход и железную дорогу. Один из биографов Гоголя Дэвид Магаршак пишет, хочется думать, с некоторым сожалением: «Она баловала его в детстве, и в значительной степени из-за нее он вырос капризным эгоистом». («Не сиди на перилах!» Бедный Гоголь.)

Гоголь, безусловно, самый откровенно невротичный из русских писателей. Он обожал рассказывать, как посещал врача в Париже, а тот сказал ему, что у него желудок вверх ногами. Ипохондрия была для него, как пишет еще один биограф, Ричард Пис, «образом жизни». Ему почти что нравилось болеть, потому что это был отличный предлог для того, чтобы постоянно кататься по заграничным курортам — и не возвращаться в Россию. Он часто писал друзьям о своих недугах, описывая их в подробностях. Из письма 1832 года: «Теперешнее состояние моего здоровья совершенно таково, в каком он меня видел. Понос только прекратился, бывает даже запор» [155].

К концу жизни он совершал много поступков, за которые его недолюбливали. На премьере «Ревизора» он настоял на том, чтобы сидеть на полу в своей ложе, чтобы никто его не видел. Вероятно, с этого места ему мало что было видно на сцене. Когда занавес опустился и зрители стали вызывать автора пьесы на сцену для поклона, он выполз из ложи и выбежал из театра на улицу. Скорее всего, он сделал это из скромности и смущения, но в обществе приняли это за чрезвычайную высокомерность.

В своих письмах из-за границы он сообщал без умысла множество занимательных вещей: «Но на Руси есть такая изрядная коллекция гадких рож, что невтерпеж мне пришлось глядеть на них. Даже теперь плевать хочется, когда об них вспомню» [156]. Нельзя винить его в том, что он хотел годами оставаться за границей. Ему всегда удавалось находить себе прекрасных друзей, часто таких, которые одалживали ему денег или хотя бы приглашали его на отличные пирушки. Одно время в Баден-Бадене (где же еще?) он приятельствовал с княжной, которая собственноручно готовила для него особый компот (и это не эвфемизм). «Самообманы» более позднего периода его жизни, как правило, были связаны со столкновением между его жизнью на широкую ногу и обетами аскета. С одной стороны, он хотел, чтобы жизнь была праздником. С другой — он хотел рассказать всем, что пишет величайший в мире литературный шедевр о морали и что сам является великим нравственным и духовным лидером. Он писал своим друзьям, что живет «как монах», а потом посещал ужины, от которых у него бывало ужасное несварение. Примерно в это время он помешался на упомянутом напитке имени Барбары Стрейзанд.

Ричард Пис приводит прекрасное краткое изложение всех его ужасных качеств: «Его зацикленность на болезнях; его явная асексуальность; его бегство от страсти или застоя при помощи постоянных путешествий; его странное обращение с друзьями; его многочисленные самообманы…» (И это еще довольно благосклонный биограф.) «Странное обращение с друзьями» отсылает к более позднему периоду его жизни, когда Гоголь встал на причудливый религиозный путь, предполагавший, что ничто из того, что он мог бы сделать, не было в достаточной степени духовным. И он начал приходить к тому, чтобы отказаться от прежних произведений как «греховных». (Звучит знакомо? Привет, Толстой.) На этом духовном пути ему доставляло огромное удовольствие находить что-то, в чем он повинен, и он писал бесконечное количество писем друзьям, умоляя их перечислить все его недостатки. Он обнаружил, что это настолько продуктивная практика, что начал этим друзьям отвечать, перечисляя все их недостатки, хотя они его об этом не просили. Ох, Гоголь! Позднее он попал под влияние мистика, которому удалось убедить его в том, что все его творчество греховно. Он сжег большую часть второго тома «Мертвых душ», немедленно пожалел об этом и умер девять дней спустя, отказавшись принимать пищу.

Я часто думаю о том, не родился ли Гоголь на век раньше, чем следовало. Его эксцентричность считалась бы странной в любую эпоху. (Однажды он заказал новый парик, чтобы выйти из творческого кризиса, оспорив таким образом позднейшее утверждение Солженицына о том, что русские писатели не страдают от этой проблемы. Гоголь надеялся, что парик «поможет испарениям» [157].) Но многие из его страстей были связаны с его сексуальностью — сейчас есть теория о том, что он наверняка был геем, в то время когда он, вероятно, полагал невозможным любить мужчину, даже непублично. Мы не знаем точно. Есть один интригующий факт: в его переписке с одним из близких друзей, Данилевским, есть перерыв, что наталкивает на мысль о том, что между ними что-то произошло. Возможно, это было что-то прекрасное, что не могло, однако, продолжаться. А может быть, это была ужасная ситуация, в которой Гоголь чем-то оскорбил друга. Мы не знаем. Я очень надеюсь, что чувство любви в том или ином виде было ему знакомо. Позднее он писал, что ему очень нравилось играть с Данилевским на бильярде и мало что делало его таким счастливым, как звук сталкивающихся бильярдных шаров.

В том, как Гоголь видел мир, было что-то от двадцатого века, что- то, напоминающее чуть ли не Сальвадора Дали. В одном письме из Рима, написанном в 1838 году, он писал о весенних розах: «Верите, что часто приходит неистовое желание превратиться в один нос, чтобы не было ничего больше — ни глаз, ни рук, ни ног, кроме одного только большущего носа, у которого бы ноздри были величиною в добрые ведра, чтобы можно было втянуть в себя как можно побольше благовония и весны» [158]. Где бы Гоголь сейчас ни был, я надеюсь, что он играет на бильярде со своим лучшим другом в костюме гигантского носа.

В теории о сексуальности Гоголя мне нравится то, что она действительно многое объясняет. С современной точки зрения он кажется страдающим без особой на то необходимости. Достоевский причинял себе страдания исключительно сам — из-за своего ужасного характера, азартных игр и неспособности бороться со своими демонами (и, вероятнее всего, не слишком эффективного лечения эпилепсии). Страдания Толстого были вызваны в значительной степени его зацикленностью на нравственности. Некоторые страдания Гоголь причинял себе сам, но все же я склонна верить в теорию о том, что он не мог выразить свою сексуальность. Это должно было быть пыткой для человека, который считал отказ от лицемерия одной из главных ценностей в жизни. Он очень хотел дать людям очень современный совет: будьте собой, не притворяйтесь кем-то, кем вы не являетесь, принимайте себя такими, какие вы есть. Но сам он не мог следовать этому совету.

После потрясения, случившегося со мной, когда я поняла, что все мое русское приключение было самообманом, фикцией, выдуманной мною, чтобы выглядеть необычно или чтобы почувствовать себя «своей» где-то еще, — я научилась относиться к своей идентичности более спокойно. Она не должна быть идеальной, она не должна быть всегда одной и той же. Это не дар — ни по рождению, ни по происхождению. Это вообще не то, чем ты являешься. Это то, что ты делаешь. И самое главное: это просто твое путешествие. Наслаждайся видами и думай о хорошем.

И хотя России нет у меня в крови, она — часть жизни, которую я прожила, и это нельзя изменить. Я никогда не овладею русским языком в совершенстве, каким бы ни было мое происхождение, но сами попытки овладеть им могут доставлять мне огромное удовольствие. Я никогда не брошу этот язык — и никогда не оставлю попыток понять все эти книги. Чтобы увлечься ими, мне, собственно, и незачем было притворяться русской. То была просто история, придуманная мною для самой себя. Надеюсь, что в любом случае к ним пришла бы — точно так же, как приносит к этим книгам любого нормального читателя, просто потому, что они выдержали испытание временем. Теперь я могу читать их как любой другой читатель, вместо того чтобы заставлять себя думать: «Вот они, наши люди…» — хотя никакими «нашими» они никогда не были.

Я решила перечитать «Войну и мир» с этой новой позиции сознательного несовершенства. Одна из главных особенностей этого романа — для всех тех, кто его еще не читал, а также тех, кто пытался его прочесть и «не осилил», — состоит в том, что его прочтение — задача не на один раз. «Войну и мир» читают всю жизнь. Невозможно «не осилить» «Войну и мир». Нужно просто еще попрактиковаться. Надо смотреть на это как на умение ездить на велосипеде. У каждого был первый раз, когда ты недоумеваешь, как вообще люди могут ездить на велосипеде. Потом ты начинаешь делать это часто, и велосипед становится как будто частью тебя. Кто-то даже может почувствовать себя участником «Тур де Франс». А бывают времена, когда ты давно не ездил на велосипеде и начинаешь задумываться, а стоит ли вообще это делать — вдруг ты станешь причиной происшествия и если не пострадаешь сам, то нанесешь ущерб другим. Главное в этом деле — снова и снова садиться на велосипед.

Такой расслабленный подход особенно важен потому, что «Война и мир», пожалуй, больше чем какой-либо роман на каком-либо языке, стал олицетворять «русскую литературу». Поэтому человек, который решает отложить прочтение «Войны и мира» по каким-либо причинам (например, настаивая на безупречном читательском опыте), рискует отложить прочтение не только произведения Толстого, но и всей русской литературы. Не думайте о «Войне и мире» как о романе. Думайте об этой книге как о Библии. Вы же вряд ли всерьез планируете прочесть Библию от корки до корки за один присест, правда? Но именно так люди постоянно поступают с «Войной и миром». (На самом деле при чтении Библии у вас легко может возникнуть желание ее отложить. Это сравнение как-то сразу не заладилось. Забудьте то, что я сказала про Библию. «Война и мир» вовсе не похожа на Библию. Она похожа на множество романов, перемешанных под одной обложкой.)

Чтобы понять все это, мне потребовались годы. Я прочла «Войну и мир» нормально (действительно нормально), только когда узнала, что по ней снимают сериал. Из всей русской классики это самая пугающая, самая устрашающая и самая многостраничная книга. Очень многостраничная. Несмотря на мое собственное страстное убеждение в том, что никакая книга не должна никого пугать, этой я боялась очень долго. Первая попытка убедила меня в том, что в книге слишком много перестрелок. Серьезно, слово «перестрелка» попадается чуть ли не на каждой странице. Да, еще в книге более пятисот персонажей. Ее сюжет замысловат, и время от времени ты окончательно теряешься. Генри Джеймс называл классические романы девятнадцатого столетия «огромными, рыхлыми, дряблыми монстрами». «Война и мир» — из них самый огромный, самый рыхлый и самый дряблый монстр. Джеймс еще называл Толстого «жидким пудингом». Короче говоря, «Война и мир» — это раздувшийся, вспученный Годзилла из бланманже.

И все же: не есть ли вся наша жизнь трясущийся желеобразный Годзилла? Не полна ли наша жизнь несуразностей, невероятных совпадений, сотен персонажей, которые могут оказываться — а могут и не оказываться — очень важными? Настолько, что можно назвать структуру «Войны и мира» одним из самых честных изображений реальной жизни в литературе. Роман развивается последовательно, имеет хронологию. Иногда очень долго ничего не происходит, а иногда вдруг происходит больше, чем хотелось бы. Не все происходящее осмысленно. Много отступлений. Много сюрпризов. Хеппи-эндов немного, и даже они не отличаются простотой и требуют от героев больших усилий. Но если суметь остаться до конца, вытерпев все скучные места, найти людей, вызывающих твой интерес и восхищение, найти моменты, затрагивающие твою душу, — это странное и прекрасное приключение. (Видите? Я тут говорю о «Войне и мире». А могла бы сказать ровно то же самое о жизни. Умно! Но это не я. Это Толстой.)

Самое сложное при чтении «Войны и мира» — это не просто извлекать урок из разных сюжетов и персонажей в романе (получай удовольствие от каждого рассвета и заката; научись понимать, кто твой истинный друг; остерегайся беспечности юности; верь в свое будущее; будь добр и скромен), но и понять самого себя как читателя, а это раскрывается благодаря тому, как именно ты читаешь роман. Как, опять же, и сама жизнь, роман кажется непреодолимым. Иногда он кажется бессмысленным. Иногда — вообще непонятно о чем. Но если ты будешь терпеливым и отнесешься к себе со снисхождением, он начнет медленно перед тобой раскрываться. Главное — читать в удобном для себя темпе и терпеливо откладывать книгу, если она не идет. Ты всегда можешь к ней вернуться. Романист Филип Хеншер, написавший прекрасное признание в любви к «Войне и миру», говорит, что когда ты в нужном состоянии, роман можно прочесть за десять дней. Думаю, это вполне реально. Но это действительно зависит от нужного состояния. А его достичь обычно нелегко.

«Война и мир» начиналась как роман под названием «Декабристы», а в какой-то момент Толстой думал назвать его «Все хорошо, что хорошо кончается». (Я понимаю, что «Война и мир» — не слишком изобретательное название. Но слушайте, оно могло быть гораздо хуже.) Он приступил к роману в 1863 году, через год после женитьбы на Софье Андреевне. Написание «Войны и мира» заняло шесть лет, которые, по мнению многих, были самым счастливым периодом в жизни Толстого. Все четверо детей, родившиеся за это время, дожили до преклонных лет. Этот человек сильно отличался от того, который написал «Анну Каренину». В год, когда Толстой начал писать «Анну Каренину», у них с Софьей Андреевной впервые умер ребенок. За три следующих года умерли еще двое. Я не хочу делать из этого никаких далеко идущих выводов; я знаю, что в те годы детская смертность была гораздо выше, чем сейчас. Но мне кажется, можно предположить, что человек, уже достаточно повидавший в жизни и возмущенный ее несправедливостью, мог быть глубоко расстроен смертью троих своих детей подряд. Неудивительно, что к тому времени, когда он закончил «Анну Каренину», Толстой стал все больше увлекаться религией и рассуждениями о смерти и даже писал о своем желании покончить с жизнью. Но во время его работы над «Войной и миром», которая может считаться кристально чистым проявлением толстовской позитивной философии жизни, все это было далеко в будущем.

Не уверена, что браться за краткий пересказ сюжета «Войны и мира» — разумная идея. Но мы с вами уже давно вместе, и в наших обстоятельствах было бы невежливо этого не сделать. Действие романа начинается в 1805 году, в петербургских салонах, где все только и говорят о грядущей войне с Францией. Вернувшемуся после обучения за границей Пьеру Безухову, сыну находящегося при смерти старого графа, оказывается трудно влиться в высший свет. Он разочарован. Все кажутся ему фальшивыми. Его друг князь Андрей Болконский женат на беременной Лизе, светской красавице с легким, но привлекательным пушком над верхней губой. Он тоже ощущает разочарование, фальшивой ему кажется даже собственная жена. Князь Андрей вскоре отправляется на войну, оставив жену со своим ворчливым отцом и крайне набожной сестрой Марьей.

Тем временем в Москве семья Ростовых залезает в долги — вполне типично для многих аристократов того времени — и отчаянно надеется на спасение в виде брака одного из четырех детей, в идеале сына Николая, который собирается на войну. Их дочь Наташа влюблена в Бориса Друбецкого, который тоже собирается на войну. К сожалению, Соня, сирота и троюродная сестра детей, воспитанная в семье, влюблена в Николая. Он тоже ее любит, что очень печально, потому что у нее нет приданого. Бедная Соня.

Николай отправляется на войну, а потом возвращается с блестящим офицером Денисовым, который делает предложение Наташе, но получает отказ. Отец Пьера умирает, и Пьер внезапно наследует огромное состояние, становясь любимцем света. Он поддается на уговоры и женится на Элен, стервозной и испорченной (но очень красивой) дочери князя Курагина. Долохов (приятель Денисова) — один из любовников Элен; Пьер вызывает его на дуэль и ранит. Пьер очень тяжело переносит эту историю и уезжает, чтобы стать масоном. (Да, я понимаю. Не придавайте этому слишком большого значения.)

Князь Андрей возвращается с войны и застает жену в родах. Родив сына, она умирает. Теперь и он, и Пьер чувствуют себя виноватыми в причинении страданий другим. Андрею удается прийти в себя; он уезжает в Петербург для продолжения военной карьеры, встречает на балу Наташу, и они влюбляются друг в друга. Ворчливый отец князя Андрея против брака и просит их подождать год. Князь Андрей уезжает за границу, чтобы поправить здоровье и залечить раны.

Наташа в это время отправляется в Москву и встречает Элен и ее неприятного брата Анатоля. Брат и сестра договариваются обесчестить Наташу. Анатоль соблазняет и готовится похитить ее, чтобы тайно обвенчаться. Она разрывает помолвку с Андреем. Но план их побега раскрывают, и Наташа опозорена. Она пытается покончить с собой. Андрей возвращается, но отказывается снова делать ей предложение. Пьер пытается уговорить его это сделать, но обнаруживает, что сам влюблен в Наташу. В небе наблюдают огромную комету 1812 года, которую считают предвестием вторжения Наполеона.

К этому времени француз-коротышка действительно наступает, и Пьер убеждает себя в том, что он, Пьер, должен убить Наполеона. (Очень плохая идея — у Пьера нет ни военных навыков, ни физической силы. Короче говоря, он плохо приспособлен к выполнению такой задачи.) Княжна Марья ухаживает за умирающим отцом и остается хозяйкой фамильного поместья. Николай Ростов как раз проходит со своим эскадроном рядом. Они с Марьей встречаются и влюбляются друг в друга. Пьер отправляется на фронт, где бесцельно мечется, расстроенный бессмысленной резней. Князь Андрей тоже на фронте. Когда его ранит осколком, он оказывается в санитарной палатке вместе с Анатолем Курагиным, которому ампутируют ногу на соседнем операционном столе.

Наташа устраивает у себя дома госпиталь для раненых солдат. Одним из них оказывается князь Андрей. Наташа ухаживает за ним. К этому времени князь Андрей, наверное, боится закрывать глаза — всякий раз, когда он их открывает, на соседней кровати оказывается кто-нибудь из прошлой жизни. Так или иначе, он умирает, но успевает простить Наташу. Наполеон занимает Москву. Пьер продолжает свои попытки совершить какой-нибудь подвиг и в какой-то момент спасает ребенка из огня. Элен умирает — скорее всего, от какого-то средства для аборта. Николай подумывает жениться на княжне Марье. Он получает письмо от Сони, освобождающее его от каких-либо обязательств. Это письмо Соню заставляет написать мать Николая (которая все еще надеется, что он женится ради денег). Пьер попадает в плен к французам и встречается с пленным Платоном Каратаевым, который объясняет ему смысл жизни.

Наполеон совершает серьезные ошибки и вынужден оставить Москву, а русские дают французам возможность отступить. Долохов и Денисов нападают на бегущих французов и освобождают Пьера. Наташа и Пьер воссоединяются и в конечном счете решают пожениться. Николай женится на княжне Марье. Эпилог содержит некоторые рассуждения о пчелах, а кончается заключением Толстого о том, что свободная воля — это иллюзия. Он также немного рассуждает о Копернике, Ньютоне и Вольтере. На этом все заканчивается. Фанаты «Войны и мира» наверняка обратят внимание на то, что я ничего не сказала о генерале Кутузове, графе Ростопчине и Бородинском сражении. Единственное, что я могу сказать в свое оправдание, — это что все мы находим собственные способы прочтения этого романа, так что давайте не будем друг друга судить.

Одна из поразительных для меня особенностей «Войны и мира» — это умение Толстого выстраивать концентрические круги отношений, которые выглядят вполне правдоподобно. В «Анне Карениной» Анна и Вронский оказываются вместе только потому, что Кити и Вронский расстаются (а Кити поэтому оказывается вместе с Левиным). Так же и в «Войне и мире» отношения Андрея и Наташи обречены, потому что Наташа предназначена Пьеру. А счастье княжны Марьи и Николая становится возможным только благодаря Соне. Даже второстепенные персонажи вроде Денисова не могут избежать участия в этом «эффекте домино»: Наташа отвергает его предложение руки и сердца, чтобы он позже сыграл ключевую роль в спасении Пьера, чтобы Пьер остался жив и… женился на Наташе.

У Толстого часто встречается этот урок: иногда наше несчастье способствует счастью других. Все это происходит не просто так. И всем этим движет сила гораздо более могущественная, чем наши надежды и желания. Эта сила в конце концов оказывается вполне милостивой: несмотря на все перенесенные страдания и несчастья, в конце пути нас ждут счастье и стабильность, а также радость спокойной, заслуженной семейной любви, которая на протяжении значительной части романа кажется недостижимой ни для Наташи, ни для Пьера. Не все мы получаем по заслугам. Но так устроен мир, и, принимая то, что нам достается, мы иногда становимся счастливее, чем ожидали. Урок тут опять же простой: думай о хорошем.

А как же судьба? Судьба в романе буквально повсюду. До такой степени, что на фоне роли совпадений в «Войне и мире» «Доктор Живаго» кажется чуть ли не точным историческим документом. Французский полк, который атакует Долохов, оказывается именно тем полком, у которого в плену находится Пьер. Обычное дело, правда? Из всех мест, где мог оказаться князь Андрей после перенесенной операции, он оказывается… дома у Наташи. Но Толстому запросто удается с нами это проделывать, разбрасывая невероятные совпадения по огромному количеству страниц, поэтому ты даже их не замечаешь, пока не доберешься до финала и не оглянешься назад. С другой стороны, в реальной жизни случаются самые невероятные совпадения и самые странные причинно-следственные связи, которые никто бы даже не осмелился использовать в литературе. И без пересечений всех этих персонажей, которым надо так или иначе взаимодействовать друг с другом на протяжении пятнадцати лет и на огромной географической территории, не было бы никакого романа. И все же очень сложно заставить себя поверить, что, отправившись на войну вместе с сотнями тысяч других солдат, ты в конце концов случайно встречаешься с другом детства… Но кто мы такие, чтобы выступать с подобной критикой?

Если отвлечься от этого насыщенного и странным образом реалистичного нарратива, всю философию Толстого можно показать через одну сцену — за это время Пьер только и успевает съесть посыпанную солью запеченную картошку. Этот эпизод — сердце всей книги; его можно прочесть за пять минут: том четвертый, часть I, глава 12. В нем заключается главная идея книги, да и всей жизни Толстого. Из всех персонажей, представляющих Толстого в его собственных произведениях — Левин в «Анне Карениной», Пьер в «Войне и мире», — больше всего от имени автора говорит Платон Каратаев, угощающий Пьера соленой картошкой и появляющийся совсем ненадолго. Пьер встречает его, когда оба они находятся в плену у французов. Каратаев — настоящий русский мужик: говорящий простым языком, мудрый, настоящая соль земли. Он преподает Пьеру несколько уроков, которые приобретают огромное значение в жизни Толстого на протяжении многих лет после публикации «Войны и мира» и, позже, «Анны Карениной».

Уроки Каратаева просты. Будь благодарен за отношения с матерью (мать Толстого умерла, когда ему было два года). Получай удовольствие от семейной жизни (его отец умер, когда Толстому было девять). Заведи собственных детей (у Толстого было тринадцать, восемь из которых не умерли во младенчестве). Если у тебя есть дом или поместье — значит, тебе повезло (Толстой унаследовал родовое поместье в Ясной Поляне в 1847 году, когда ему было девятнадцать). Не забывай посолить картошку и ешь ее с удовольствием, как деликатес (ближе к концу жизни Толстой стал ярым вегетарианцем).

Каратаев добавляет: «Только бы в совете жить». Толстой не всегда следовал этому наставлению — точно не тогда, когда сказал Чехову, что тот пишет пьесы еще хуже Шекспира. Но никто не может всегда следовать собственным советам, разве не так? Важнее всего в жизни стоицизм и покорность судьбе: «От сумы да от тюрьмы никогда не отказывайся». Толстой прекрасно знает, что Пьер — самый близкий ему самому персонаж, и позволяет ему воспринять слова Каратаева всем сердцем: «…Платон Каратаев остался навсегда в душе Пьера самым сильным и дорогим воспоминанием и олицетворением всего русского, доброго и круглого».

О, если бы мы все были похожи на Платона Каратаева! Ему за пятьдесят, но выглядит он гораздо моложе. У него «ярко-белые и крепкие зубы», которые «выказывались… когда он смеялся (что он часто делал)». (Ну тут Толстой точно выдает желаемое за действительное. Белые зубы? Частый смех? В России девятнадцатого века?) По вечерам он любит петь. А просыпаясь, он тут же вскакивает, встряхивается и начинает заниматься делами. Вообще, если подумать, то Платон Каратаев мог очень раздражать, особенно по утрам. Но давайте закроем на это глаза.

В болтовне старика слышатся даже отголоски знаменитого эпиграфа к «Анне Карениной» («Мне отмщение, и Аз воздам»): «Рок головы ищет. А мы все судим: то не хорошо, то не ладно». Человеку не дано судить и воздавать. Это дело Бога. Мы должны принимать судьбу с готовностью и терпением. «Наше счастье, дружок, как вода в бредне: тянешь — надулось, а вытащишь — ничего нету». Сила Каратаева — в его спонтанности; он не зацикливается на словах и их значении — он говорит то, что хочет, когда хочет. Это хрестоматийный пример человека естественного, пребывающего в мире с самим собой. «Его слова и действия выливались из него так же равномерно, необходимо и непосредственно, как запах отделяется от цветка». Если от него и можно чему-то научиться, то вот оно: «…Он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком — не с известным каким-нибудь человеком, а с теми людьми, которые были перед его глазами». Именно этим человеком попытался стать Толстой, отрекшись от своих «легкомысленных» романов. Это превращение из многогранной лисы, интересующейся всем и всеми, в ежа, которому удалили все иглы и который просто сидит на одном месте, декламируя буддистские мантры. Это крайне полезный совет — если бы кто-то был реально способен ему последовать.

Мне очень повезло в том, что я пришла к «Войне и миру», уже отказавшись от своей навязчивой идеи быть русской и даже преодолев внутренний конфликт, вызванный тем, что я потратила столько усилий, чтобы стать русской, а оказалась кем-то совсем другим. Чем меньше я старалась быть русской, тем больше я становилась самой собой — девушкой простого, хотя и запутанного происхождения, которая пыталась немного восполнить пробелы с помощью собственного воображения. Может быть, даже не немного. Придя к «Войне и миру» взрослым человеком, знающим, кто он такой, а не ребенком, мечтающим оказаться кем-то другим, я заключила мир с этой историей. Это, пожалуй, лучший момент для чтения книги. Я не хочу сказать, что в более молодом возрасте «Войну и мир» читать не стоит. Многие это, наверное, делают. Но студенткой мне было очень трудно получить от нее удовольствие, пролистывая страницы «про войну». Мне нужно было прочесть эту книгу, когда у меня сложилось какое-то представление о своей собственной истории и появились мысли о течении жизни.

Писательница Энн Пэтчетт, настоящий эксперт, описала всю прелесть русской литературы так: ты получаешь удовольствие не столько от чтения, сколько от перечитывания. Она рассказывает, как, читая «Анну Каренину» в возрасте двадцати одного года, считала Анну с Вронским самыми очаровательными и романтичными людьми в мире, а Кити с Левиным — самыми скучными и жалкими. Она пишет: «В прошлом году мне исполнилось сорок девять, и я перечитала книгу. На этот раз мне страшно понравились Левин и Кити… Анна с Вронским показались мне скучнейшими». С возрастом, заключает она, «нас начинают привлекать более спокойные, более мягкие сюжетные линии, и мы находим в них глубину, которой когда- то не видели». В «Войне и мире» отражалась сюжетная линия моей собственной жизни: там было много такого, что я не хотела замечать или о чем не хотела знать; много такого, чего я не понимала, пока у меня самой не появились дети; много такого, что стало понятным только тогда, когда я осознала, что жизнь может быть интересной и без того, чтобы считаться «захватывающей» или «динамичной». Гораздо важнее та спокойная мягкость, которую упоминает Пэтчетт.

Главное, что позволяет справиться с «Войной и миром», — приспособить роман под свои цели. Что вы хотите от него получить? Зачем вы его читаете? Как вам обустроить процесс чтения согласно личным вкусам и привычкам? Не хочу вдалбливать вам это в голову, но, опять же, тут все как в жизни: что вы хотите получить от своего опыта? Эндрю Дэвис, сценарист сериала по «Войне и миру», заставившего меня перечитать роман, подошел к своей работе реалистично. Он купил подержанный экземпляр в мягкой обложке и разрезал его ножницами на куски. Если это поможет вам всегда иметь книгу с собой — почему бы и нет! Подозреваю, что Толстой был бы скорее за то, чтобы вы ее прочли, чем чтобы не прочли. И он не будет возражать, если вы купите лишний экземпляр и порежете его на кусочки. (Но купите потом еще один. Пусть его наследие не оскудевает.)

Еще один трюк — представить, что книга состоит из нескольких романов и одного рассказа (эпилог). В общем, делайте что хотите, если это поможет вам одолеть ее. Мне лично нравится читать по три-четыре главы за раз. Еще мне нравится выбрать какую-нибудь одну семью или одного героя, чтобы следить за перипетиями их жизни в разные моменты развития сюжета. Мне обычно помогает Пьер (его появления никогда не приходится ждать слишком долго). Или выберите одну из пяти семей: Безуховых, Болконских, Ростовых, Курагиных или Друбецких. «Война и мир» — совсем другой роман, чем «Анна Каренина» (хотя ее можно назвать «Войной и миром», из которой убрали все, что не касается жизни семей), но во многом первая книга была прототипом второй. Так что если вам легче обмануть себя мыслью «Ладно, ничего страшного. Это как “Анна Каренина”», — пусть будет так. Вы не так уж далеки от истины.

В бесконечных поисках Толстым своего собственного счастья есть что-то жизнеутверждающее. Этого человека в университете прозвали Левочка-медведь за его буйный темперамент. Но нам со стороны видно, что он жил наполненной и полноценной жизнью: долгий брак, большая семья, выдающееся литературное наследство и полчища последователей его духовного учения. Однако он был настолько честным и целостным человеком, что не мог не признавать: на протяжении большей части жизни он мучился от собственного несовершенства и неспособности примириться с несправедливостью жизни. Несмотря на эту постоянную боль, он никогда не оставлял попыток преодолеть себя. Один из определяющих моментов его жизни случился, когда Толстому было пять лет. Любимый брат Николай сообщил ему, что нашел секрет всеобщего счастья и вырезал его на зеленой палочке, которую закопал в саду. Когда палочка найдется, секрет будет раскрыт — и положит конец смерти и войнам. Толстой отнесся к этой истории крайне серьезно и думал о палочке всю оставшуюся жизнь — буквально и метафорически. Его могила в Ясной Поляне находится на том участке земли, где Николай предположительно закопал палочку. Толстой так и не узнал, что на ней было написано. Но в каком-то смысле ему это было и не нужно, потому что все, что могло быть написано на палочке, он написал в своих романах.

Наверное, у Толстого были все основания искать покоя. Кроме того, у него, возможно, были свои собственные секреты, которых мы никогда не узнаем. Считается, что прототипом Наташи из «Войны и мира» была вовсе не его жена Софья Андреевна, а ее младшая сестра Таня (которая чуть не вышла замуж за одного из братьев Льва Николаевича). Учитывая, что образ Наташи представляет собой идеализированную женственность (об Анне Карениной этого, пожалуй, не скажешь), Софью Андреевну вряд ли могло это радовать. Как и Наташа, Таня танцевала русские танцы, обладала прекрасным чистым голосом и обожала балы. Согласно некоторым воспоминаниям, однажды Таня поделилась с Толстым своим беспокойством относительно того, что злоупотребляет их гостеприимством. Он просил ее не беспокоиться, поскольку она отрабатывает свое проживание, «позируя для своего портрета». Толстой наблюдал за ней, чтобы воссоздать ее образ в своей героине. Каких-либо причин предполагать нечто большее у нас нет, но я не могу перестать думать о Софье Андреевне, переписывающей роман и понимающей, что вдохновением для главного женского персонажа стала не она, а ее сестра. Аналогичным образом Эйлмер Мод в своей биографии Толстого сообщает, что Софья Андреевна сама была автором повести — она ее уничтожила, — которая якобы легла в основу линии отношений между Наташей Ростовой и ее матерью в «Войне и мире». Представляю, как меня бесили бы эти два факта, если бы я семь раз переписывала чужой роман, зная, что (а) героиня очень похожа на мою младшую сестру и что (б) одна из самых важных линий в романе очень похожа на то, что написала я. Но это я, конечно, придумываю.

Все эти детали не имеют значения, когда речь идет о понимании «Войны и мира». Но для меня они были очень важны с точки зрения очеловечивания автора книги с такой монструозной репутацией. Речь об отделении гения от человека. Обнаружение разрыва между той идеальной жизнью, к которой призывает Толстой, и реальной жизнью, которую он прожил, было для меня большим утешением. Моя первая зависимость от «русскости» была вызвана «Анной Карениной» — именно она подсадила меня на романтические «большие идеи», вытащившие меня из тесной тюрьмы моего детства и семьи, которая, судя по всему, ничего не хотела знать о своем месте в мире. Со временем эта новая идентичность рассыпалась в прах и оказалась такой же выдумкой, как любой русский роман. Но все же, вернувшись к «Войне и миру» уже взрослой, с собственными детьми и новой семьей, которую я построила для себя сама, я поняла, что эти истории и философские концепции «закрепили» меня как личность — и в смысле «сборки и монтажа» (осознание того, что и у других людей, даже у Толстого, все крайне непросто, всегда приносит большое утешение), и в смысле «фиксации», закрепления моей идентичности. Я никогда не стану прекрасной драматичной женщиной (хотя я, кажется, подсознательно способствовала появлению пушка над своей верхней губой, который наверняка вызвал бы у Толстого дикий порыв страсти). Я никогда не привлеку внимание мрачного красивого незнакомца на занесенной снегом железнодорожной станции. Я не русская и никогда ей не буду. Но мне комфортно со своим «я», которое любит истории и находит в них утешение.

Чем больше я погружалась в свою семейную жизнь, тем больше она отдалялась от России. Кроме того, я поняла, что, затрачивая столько энергии на поиск идентичности, я лишалась того, что меня на самом деле интересовало в жизни. После того письма от канадского родственника все разрешилось — пусть даже я в результате почувствовала свою незначительность. Желание быть другой, желание «доказать» что-то о своих корнях было с моей стороны глупостью. Я приобрела зависимость от погони за мечтой. Внезапно наступило отрезвление. Мне, конечно, больше нравилось иметь возможность ввернуть: «Не знаю, откуда происходит фамилия. Вполне возможно, что я русская…» В общем, урок «Войны и мира» оказался для меня весьма кстати: единственное в жизни, что по-настоящему важно, — это радоваться тому, что у тебя есть и что ты из себя представляешь.

Тем временем мой очень английский муж занялся поисками любой доступной информации о моих предках. Было ли это вызвано его собственным любопытством или эмпатией ко мне — не знаю. Думаю, было и то, и другое. Как ни странно, сама бы я ни за что не стала искать официальные документы и переписные листы, поисками которых он занялся. Я теперь знала достаточно. Я знала, что канадский родственник не ошибся. Его информацию подтвердили многие люди. Значит, так оно и есть. У меня не было особого желания выяснять что- то еще. Мои фантазии были опровергнуты, и я хотела поскорее обо всем этом забыть.

Саймон же за несколько лет восстановил значительное количество фактов. Согласно переписным листам, Гершон Гроскоп появился в Стоктоне-он-Тис в 1861 году. Его отца звали Ашкель. А одного из своих сыновей Гершон назвал Леви, что на иврите означает «присоединенный» или «прикрепленный». (Я до сих пор нахожусь в изумлении от того, что слово «еврейский» за все мое детство не прозвучало ни разу.) Леви был моим прадедом и умер за несколько лет до моего рождения. Мой отец видел его в детстве. Я вряд ли когда- нибудь узнаю, что заставило Гершона покинуть Лодзь, почему он выбрал именно Англию, а не любое другое место, и почему по приезде он по сути немедленно перестал быть евреем, женившись на молодой англичанке и оборвав тем самым женскую линию. Мы не знаем, от чего или к чему он бежал в 1860-х. Он уехал из города с населением 15 000 человек, которое к началу Второй мировой войны выросло до 500 000, из которых 200 000 человек были евреями. Когда советская армия освободила Лодзь от нацистов в 1945-м, в живых оставались только 877 евреев. Возможно, никого из потомков Гершона эти события не коснулись. Возможно, все они к тому времени уехали вслед за ним. Но я часто об этом думаю.

Жизнь иммигранта Гершона в Англии точно не была легкой — поначалу он был старьевщиком. Уважение к торговле стало фамильной чертой: дед очень гордился своей бакалейной лавкой. У меня есть фотография конца девятнадцатого века, на которой какие-то мои родственники торгуют на рынке нугой. Я часто задумываюсь о том, говорили ли Ашкель и Леви на идише, языке их отца и деда. Мой дед ничего такого не знал, хотя бабушка говорила, что ее свекор, Леви, иногда что-то бормотал себе под нос на каком-то непонятном языке и носил ермолку. Не знаю, запомнила ли она это как что-то необычное или вспомнила только тогда, когда очевидная правда была наконец произнесена вслух. Но точно могу сказать, что никто никогда не обсуждал ничего такого до получения письма от канадского родственника. В свете моего полного энтузиазма, но совершенно беспорядочного поиска собственной идентичности сама фамилия Гроскоп оказалась замечательным примером номинативного детерминизма. Знающий идиш приятель как-то рассказал мне, что Гроскоп («большая голова») может означать самые разные вещи: наглец, самовлюбленный, мозговитый, интеллектуал. А может означать и просто «глупец». То есть мое имя целиком можно перевести как «Бойкий Болван». Как это символично.

Через много лет после истории с канадским родственником я сумела восстановить еще один фрагмент своего пазла. Я знала, что русский язык притягивал меня из-за литературы и из-за моей странной фамилии. Но я никогда не могла понять, почему именно русский. Почему? Откуда это взялось? В частности, непонятно, что сподвигло меня прочесть «Анну Каренину». Никакой реальной причины не было. Почему я не решила, что у меня голландская фамилия, не заинтересовалась, скажем, Рембрандтом и не решила стать художницей? (Это было бы примерно настолько же осмысленно, как то, что я сделала на самом деле.) Гораздо позже, в разговоре с отцом, я выяснила, что у моих деда и бабушки, когда они жили в своей лавке — я тогда была маленьким ребенком, — была соседка, русская женщина. Эта женщина — я совсем не помню, как она выглядела, — наверняка одной из первых купила у меня деревянную куколку (я продавала их по пять пенсов, восседая поверх прилавка). У нее наверняка был акцент. Она наверняка показалась мне необычной. Она наверняка мне запомнилась. И я наверняка спросила у нее, откуда она. А она наверняка ответила, что приехала из России.

Я прожила в том месте недолго, сразу после рождения сестры. Мне было три года, и я впервые жила отдельно от родителей. Мои самые пронзительные детские воспоминания относятся именно к этому времени. Не думаю, что я встречала до этого какого-нибудь «иностранца», а русских, не считая этой женщины, я не встречала ни до, ни после того, пока не поехала поступать в университет, где впоследствии учила русский язык. Не могу сказать с уверенностью, но думаю, что-то во мне сдвинулось благодаря ей. Или воспоминание о ней как-то проявилось, когда я что-нибудь читала… Не знаю. Если воспоминание когда-то и было, оно исчезло. Но она — единственное связующее звено с Россией в моем прошлом, и оно явно оказало влияние на мое подсознание. Похоже, именно та женщина и стала той самой причиной.

Забавно, что позже я обнаружила во всех документах, относящихся к Гершону Гроскопу, одну интересную особенность в том, как он указывал свое географическое происхождение. Не думаю, что он был особенно образованным человеком и хорошо говорил по- английски. Все переписные листы содержат его ответы на вопрос о том, откуда он родом. Конечно, ответы записывал кто-то другой, так что не исключено, что ему задавали уточняющие вопросы или перефразировали его ответы исходя из собственного понимания. Но он ни разу не отвечает «Лодзь, Польша». Потому что он иначе воспринимает то место, откуда он родом: Польша стала вновь независимой только в 1918 году. Думаю, он считал себя евреем, а своим родным языком — идиш. Но вот что говорил Гершон — это, что поразительно, черным по белому написано в официальных документах — в ответ на вопрос, откуда он родом: «из России», «из Пруссии» и «из прусской России». Строго говоря, он не был никаким русским — как, строго говоря, и я. Но территория, откуда мы родом, была частью Российской империи. Так что, хоть я и была неправа, я по большому счету оказалась права. Пруссия — это очень близко. Все, что мне осталось сделать, — это отрастить густые ресницы, и я в конце концов могу стать практически Анной Карениной.

Конечно, сейчас я понимаю, что все это не имеет никакого значения. Важно знать, откуда твои корни в прошлом, но важнее знать, кто ты сейчас. И это совсем не одно и то же. Мы с Гершоном каким-то образом замкнули круг. Он явно решил — скорее всего подсознательно, — что, если он хочет начать новую жизнь, ему нужно забыть свое старую идентичность и стать англичанином. Нет никакой нужды называть себя евреем. Через несколько поколений это стало реальностью. Я же двигалась в обратном направлении, пытаясь перечеркнуть его попытки ассимилироваться. Мы оба просто пытались облегчить себе жизнь — и придать ей смысл. Разве не к этому стремятся все люди? Он хотел чувствовать свою принадлежность чему-то. Я тоже этого хотела. Моя правда была не лучше — и не хуже — его правды. Мы оба не вполне преуспели. Он не был англичанином, а я не была русской. Мы можем встретиться где-то посредине. Потому что все мы — сумма наших предков. И в то же время мы не имеем с ними ничего общего. Гораздо в большей степени, чем выражение своей истории, мы все — результат того, что мы видели, книг, которые мы прочли, людей, которых мы знали и любили в своей жизни. Толстой знал это как никто другой и защищал эту истину с той же страстью, которую приберегал на тот случай, когда ему удавалось заполучить кусочек лимонного пирога. «Все, все, что я понимаю, — писал он, — я понимаю только потому, что люблю».

Меня очень расстраивает то, что среди героев этой книги оказалась только одна женщина. Но я хотела написать книгу об уроках, которые преподает нам русская классика. А к счастью или к несчастью, факт остается неоспоримым фактом: почти все книги, считающиеся русской классикой, написаны мужчинами.

Тем не менее есть целый ряд писательниц, которых я очень хотела бы включить в эту книгу. Мой личный фаворит — это Ирина Ратушинская. Ее воспоминания «Серый — цвет надежды» невероятно занимательны для книги о личном опыте жизни в тяжелых условиях советского лагеря в середине 1980-х. Я рекомендую также ее романы «Тень портрета» и «Одесситы» и книгу воспоминаний In the Beginning: The Formative Years of the Dissident Poet [160].

Лидию Чуковскую обычно вспоминают (например, в этой книге) благодаря ее дружбе с Анной Ахматовой. Она сама — превосходный писатель, мне особенно нравится повесть «Опустелый дом» (также известная под названием «Софья Петровна») о машинистке во время Большого террора 1930-х.

Я бы с удовольствием постоянно перечитывала Надежду Мандельштам: ее проза остроумна, мудра, трагична и полна эмоций. Я также рекомендую (перечисляю эти имена в произвольном порядке) Тэффи, Марину Цветаеву, Евгению Гинзбург, Людмилу Улицкую, Татьяну Толстую и Людмилу Петрушевскую.

Это только небольшая часть заслуживающих внимания русских писательниц, могу еще назвать документалисток Светлану Алексиевич и Анну Политковскую. Что касается современных писательниц, родившихся в Советском Союзе и живущих в США, то я большая поклонница Ольги Грушин, Саны Красиков и Маши Гессен (все они пишут по-английски). Более подробно об этих и других рекомендациях можно узнать на моем сайте: www.vivgroskop.com.

Я очень давно хотела написать эту книгу. Но мне пришлось ждать появления нужных людей в нужный момент — что, по случайному совпадению, означало, что она смогла выйти ровно к столетию русской революции, в конце 2017 года. Она никогда бы не вышла без опыта и мудрости моего агента, Кэтрин Саммерхейз, и без моего гениального редактора в издательстве Fig Tree Джулиет Аннан. Для меня большая честь, что автором суперобложки оригинального издания стал легендарный дизайнер Джон Грей (gray318). Мне очень помогла команда издательского дома Penguin; я особенно благодарна Энни Холландс, Анне Стедман, Элли Смит и Саре Дэй. Также большое спасибо всей команде издательства «Индивидуум» в Москве. И хочу принести огромную благодарность Дмитрию Шабельникову, который потратил много сил на то, чтобы перевести эту книгу на русский так, чтобы она могла быть оценена русским читателем, не утратив при этом своей интонации. Этого особенно трудно добиться в переводе неакадемической книги, так что мне с ним очень повезло, учитывая, что на свой собственный (очень плохой) перевод у меня ушло бы лет пятнадцать. Дмитрий также обнаружил в оригинале ряд ошибок.

Любые оставшиеся в этой книге ошибки появились вопреки усилиям этих прекрасных людей и остаются целиком на моей совести.

Хотя у себя в голове я писала эту книгу лет двадцать, для того чтобы действительно ее написать, мне нужно было периодически исчезать из нормальной жизни. Я никак не смогла бы этого сделать без щедрой помощи Джулии Хобсбом, Сьюзен и Джудит Поллок и Кэролайн Амброуз из организации Bath Novel Award. Огромное вам спасибо за возможность спрятаться именно тогда, когда мне это было необходимо. Извините меня за то, что я все съела и выпила. (И особая благодарность Марджори за валлийские пироги. Надеюсь, я оставила достаточно денег.)

Вдохновителями моего проекта частично были Павел Басинский с его работами о Толстом и Элиф Батуман с ее воспоминаниями The Possessed. Спасибо вам обоим. Энтузиазм комментаторов в моем блоге на сайте Guardian о сериале BBC «Война и мир» (особенно по поводу ужасной бороды, которую Пьер отрастил в плену) тоже сыграл немалую роль. Спасибо Кейт Эббот с Guardian TV за то, что она придумала заказать мне эти рецензии. С тобой очень здорово работать, Кейт. Идеи, положенные в основу главы о Пушкине, родились из лекции, которую я прочла в рамках программы Insights об опере «Евгений Онегин» в Королевском оперном театре, а глава о Тургеневе выросла из рассказа, написанного мной для «Литературной битвы» (Эдриен Тодд Зунига и Сюзанна Аццопарди). Я безмерно благодарна за эти возможности.

Огромное спасибо всем сотрудникам библиотеки Школы по изучению Восточной Европы и славянских культур Университетского колледжа Лондона, где я получила магистерскую степень по русистике. Большинство глав этой книги я готовила именно там. Русские фонды библиотеки не имеют себе равных. Я с гордостью храню свой читательский билет из оранжевого картона, на получение которого потребовалось несколько длинных месяцев.

Я безмерно благодарна всем сотрудникам лондонского Пушкинского дома и комитета Премии за книгу о России (Russian Book Prize), особенно Эндрю Джеку, Клем Сесил и всем своим коллегам по комитету, всегда готовым напомнить миру (и мне) о культурной стороне России, особенно во времена, когда политика вот-вот поглотит нас всех.

Спасибочки (да, есть такое слово) всем, с кем я была знакома в России в начале 1990-х, особенно Джо и Рут, моим друзьям на всю жизнь. Я часто вас вспоминала, когда писала эту книгу. Я изменила имена некоторых друзей того времени из России, чтобы соблюсти их право на частную жизнь, но все события, описанные в этой книге, реальны. Хочу особо признаться в любви к Жене, Любику, Инге и Тане, которые так многому научили меня в те годы.

Все мои бывшие коллеги из русского Vogue, особенно Алена Долецкая и Вика Давыдова: спасибо. Мы работали вместе в очень особенное время. Мое почтение Кате Павловой, которая снабдила меня книгой Павла Басинского ровно тогда, когда она была мне нужна. Низкий поклон Мако Абашидзе из Британско-грузинской торговой палаты и Алене Мучинской из бара Zima, которым пришлось быть со мной знакомыми слишком долго. Моя запоздалая благодарность доктору Майклу Тилби, Ирине Кирилловой, Наташе Франклин, доктору Джане Хаулетт и доктору Наташе Курашовой, которые в разные ключевые моменты оказали крайне благотворное влияние на изучение мною русского языка.

За поддержку, дружбу и вдохновение в то время, когда я писала эту книгу: Море Брикелл, Элизабет Дэй, Энни Дэдман, Ханне Дрой, Ники Хигби, Джулии Хорнсби, Сейди Джоунс, Джейн Линдси, Александре Майерц, Сью Мэттиас, Александре Прингл, Лайонелу Шрайверу, Стефану Стерну, Дикси Стюарт и Кейт Тейлор. Спасибо Сэм Бейкер и всем сотрудникам ресурса The Pool. Вечная благодарность моим чудесным подругам Джен, Дон, Люси, Сьюзен и Клэр. Извините меня за русскую еду и всю эту водку.

Но самую большую благодарность я приберегла для своей семьи, особенно для мамы с папой и сестры Труди, а также для всех Гроскопов через «k» и через «c», где бы они ни были, — и не в последнюю очередь для моих кузин, снова появившихся в моей жизни, Карен и Лиз. Я никогда не смогу отдать свой огромный долг Саймону, Уиллу, Вере и Джеку, моим настоящим випуленькам — миленьким крошкам, малышкам ВИП.

УДК 82

ББК 88.3

Г88

Гроскоп, Вив

Саморазвитие по Толстому. Жизненные уроки из 11 произведений русских классиков / Вив Гроскоп. М.: Индивидуум, 2019. — 248 с.

ISBN 978-5-6042196-8-3

Журналистка The Telegraph и профессиональный комик Вив Гроскоп в сложный жизненный период нашла в великих русских романах не только утешение, но и душеполезные советы, которые помогли ей выбраться из бедственного положения, — и решила описать этот опыт. В «Саморазвитии по Толстому» она на собственном примере и судьбах русских классиков показывает, что даже из самой сложной ситуации можно найти выход с помощью литературы: «Анна Каренина» облегчает кризис идентичности, тургеневская пьеса «Месяц в деревне» помогает пережить несчастную любовь, а «Мастер и Маргарита» — справиться с тяжелейшими обстоятельствами. Лев Толстой, Федор Достоевский, Анна Ахматова, Антон Чехов, Николай Гоголь и другие в книге Гроскоп — не бронзовые памятники, а живые люди, которые тоже страдали и сомневались, их обуревали тысячи страстей, но они сумели сохранить достоинство и остались самими собой. «Саморазвитие по Толстому» — занимательная попытка посмотреть со стороны на сюжеты, знакомые каждому русскоязычному читателю со школьной скамьи, и понять, почему мы так любим слова «душа» и «судьба».

© Viv Groskop, 2017

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

© ООО «Индивидуум Принт», 2019

Viv Groskop Anna Karenina Fix. Life Lessons from Russian Literature

Перевод с английского

Дмитрия Шабельникова

Вив Гроскоп

Саморазвитие по Толстому. Жизненные уроки из 11 произведений русских классиков

16+

Издатели: Андрей Баев, Алексей Докучаев

Главный редактор: Феликс Сандалов

Перевод с английского: Дмитрий Шабельников

Арт-директор: Максим Балабин

Корректоры: Надежда Власенко, Марина Нагришко

ООО «Индивидуум Принт»

individuum-books.ru

info@individuum-books.ru

facebook.com/individuumbooks

vk.com/individuumbooks

Подписано в печать 14.03.2019.

*****

Обложка оригинального издания

«Анна Каренина». Ч. 1, гл. IX.

Одно из шести графств (британской) Северной Ирландии. — Здесь и далее примечания переводчика.

2 Коринф. 11:19.

Ч. 1, гл. V: «Степан Аркадьич был на “ты” почти со всеми своими знакомыми: со стариками шестидесяти лет, с мальчиками двадцати лет, с актерами, с министрами, с купцами и с генерал- адъютантами, так что очень многие из бывших с ним на “ты” находились на двух крайних пунктах общественной лестницы и очень бы удивились, узнав, что имеют через Облонского что-нибудь общее. Он был на “ты” со всеми, с кем пил шампанское, а пил он шампанское со всеми…»

Басинский П.В. Лев Толстой: Бегство из рая. М.: Астрель, 2010.

Там же. С. 27.

Там же. С. 35.

Там же. С. 27.

«Анна Каренина». Ч. 1, гл. XI.

«Анна Каренина». Ч. 6, гл. XXIII.

Там же. Ч. 1, гл. V.

Пастернак Б.Л. Доктор Живаго. Первая книга. Ч. 1. 8.

Фильм Стэнли Кубрика (1980) по роману Стивена Кинга с Джеком Николсоном в главной роли.

Герой фильма, мальчик Дэнни, пишет на двери ванной губной помадой REDЯUM; его мать видит надпись в зеркале, которое превращает ее в MURDEЯ, т.е. «убийство».

Английский фильм 1979 года о молодежных субкультурах 1960-х годов (модах и рокерах).

Самая продолжительная в мире многосерийная радиопостановка, выпускающаяся на канале Би-би-си «Радио 4» и рассказывающая о жизни в английской сельской местности.

Пастернак Б.Л. Доктор Живаго. Первая книга. Ч. 2. 3.

Ивинская О.В. Годы с Борисом Пастернаком: В плену времени. Париж: Fayard, 1978. С. 214. 

Там же. С. 204.

Там же.

Там же.

Там же. С. 205.

Английский сериал, выходивший с 2010 по 2015 год и рассказывавший о жизни английской аристократии в 1910–1920-е годы. Сериал критиковали за нереалистичность и «симпатии к классовому обществу».

Ивинская О.В. Указ. соч. С. 205.

Там же.

Толстой Л.Н. Война и мир. Т. 3. Ч. 3. XXX–XXXII.

Пастернак Б.Л. Доктор Живаго. Вторая книга. Ч. 15. 12.

Дорис Дэй (Doris Day, род. в 1922 году) — американская киноактриса и певица, популярная с конца 1940-х до конца 1950-х годов, часто игравшая блистательных и беспечных красоток.

Вирджиния Вулф (1882–1941) — британская писательница и литературный критик, ведущая фигура модернистской литературы первой половины XX века.

Мандельштам Н.Я. Воспоминания. «Топот и шепот».

Чуковская Лидия. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. 1952– 1962. 30 октября 1962 года.

Чуковская Лидия. Указ. соч. Т. 1. 1938–1941. Вместо предисловия.

Группа Блумсбери (Bloomsbury Group или Bloomsbury Set) — элитарная группа английских интеллектуалов, писателей и художников, выпускников Кембриджа, объединенных сложными семейными, дружескими, творческими отношениями. Взгляды блумсберийцев противостояли викторианскому ханжеству, они отстаивали принципы художественного поиска, независимость в жизни и в искусстве. Одним из членов группы была Вирджиния Вулф.

Чуковская Лидия. Указ. соч. Т. 2. 1952–1962. 4 марта 1956 года.

Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966). М., 1996. С. 311.

Там же.

Мандельштам Н.Я. Воспоминания. «Майская ночь», «Выемка».

Там же. «Гибельный путь».

2 Коринф. 11:19.

Дневник Елены Булгаковой. 30 октября 1935 года.

Виленкин В. В сто первом зеркале (Анна Ахматова). Ч. I. Гл. 1: «Первое, что запомнилось».

Фильм-нуар американского режиссера Билли Уайлдера о трагедии забытых звезд Голливуда (1950). Норма Десмонд, которую играет Глория Свенсон, — стареющая звезда немого кино, отказывающаяся признавать, что ее слава осталась в прошлом.

Elaine Feinstein. Anna of all the Russias: A Life of Anna Akhmatova. Weidenfeld & Nicolson, 2005; Knopf, 2006.

«Алло, алло!» — комедийный сериал (ситком), выходивший на телеканале BBC One с 1982 по 1992 год, о жизни владельца кафе во Франции во время Второй мировой войны. Персонаж, о котором идет речь, — офицер Крабтри, английский шпион под прикрытием. Он изображает французского полицейского и искренне уверен, что умеет говорить по-французски. В сериале он говорит на английском со стереотипным французским акцентом, в частности, используя в любое время суток приветствие «добрых похорон» (good moaning) вместо «доброе утро».

Из стихотворения Ахматовой «Гость» (1914).

Фильм Веры Глаголевой «Две женщины».

«Месяц в деревне». Действие пятое.

Аранским называют стиль вязания, при котором образуется узор из переплетения кос; стиль происходит из Ирландии, с островов Аран. Изначально это стиль вязания толстых «рыбацких» свитеров.

Лидер популярной в 1970-е годы, а также в конце 1990-х, панк- и ньювейв-группы Blondie.

Avrahm Yarmolinsky. Turgenev: The Man, His Art and His Age. New York, Orion Press, 1959.

Влиятельный американский писатель рубежа XIX–XX веков, автор 22 романов, 112 рассказов и 12 пьес. Под влиянием книг Тургенева заинтересовался отображением жизни революционно настроенной части современного ему общества. Результатом его наблюдений за социальными реформаторами и анархистами стали два романа 1886 года — «Бостонцы» и «Княгиня Казамассима».

Сестра Энн Теккерей была замужем за писателем Лесли Стивеном, отцом Вулф.

Толстой Л.Н. Дневники. 10 июля 1881 года.

Толстой С.Л. Тургенев в Ясной Поляне.

Толстой Л.Н. Дневники. 22 августа 1881 года.

Тургенев И.С. — Толстому Л.Н. Письмо от 27 марта (8 апреля) 1858 года.

Тургенев И.С. — Григоровичу Д.В. Письмо от 31 октября 1882 года.

Тургенев И.С. — Толстому Л.Н. Начало июня 1883 года.

Достоевский Ф.М. — Майкову А.Н. Письмо от 16 (28) августа 1867 года.

Тина Фей — американская актриса, комик, сценарист, продюсер и писательница. Речь идет о шоу «Субботним вечером в прямом эфире» телекомпании NBC. Во время предвыборной кампании 2008 года Фей несколько раз пародировала Сару Пейлин (на которую Фей очень похожа внешне), на тот момент губернатора штата Аляска и кандидата на пост вице-президента от Республиканской партии, которая ссылалась на близость Аляски к России как причину того, что она хорошо разбирается во внешней политике.

Достоевский Ф.М. — Майкову А.Н. Письмо от 16 (28) августа 1867 года.

Тургенев И.С. — Толстому Л.Н. Письмо от 3 (15) января 1857 года.

Isaiah Berlin. The Gentle Genius. The New York Review of Books. October 27, 1983.

Тургенев И.С. — Фету А.А. Письмо от 5 (17) ноября 1860 года.

«Евгений Онегин». Гл. 8, строфа 47.

Имеется в виду английская идиома “shoot oneself in the leg” — навредить себе самому.

«Евгений Онегин». Гл. 1, строфы 28–33.

«Евгений Онегин». Гл. 1, строфа 34.

«Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы». В английском переводе, который цитирует автор, «смысла я в тебе ищу» переведено буквально как «я изучаю твой тайный язык».

One Gin (англ.) — «один джин».

Датский театральный режиссер, поставил больше 50 оперных, драматических, музыкальных спектаклей и оперетт в разных странах

Деятельница американской киноиндустрии, Эфрон снимает и продюсирует фильмы, пишет сценарии и пьесы. Наиболее известные ее работы — романтические комедии «Когда Гарри встретил Салли» и «Неспящие в Сиэтле».

Город Логон-Бирни, откуда, по мнению исследователей, был родом Абрам Петрович Ганнибал, прадед Пушкина, сегодня находится в Камеруне, на границе с Чадом.

Письмо П.А. Плетневу. 24 февраля 1831 года.

Письмо П.А. Плетневу. 13 января 1831 года.

«Преступление и наказание». Ч. III, гл. 1.

«Преступление и наказание». Ч. III, гл. 5.

«Преступление и наказание». Ч. I, гл. 1.

Письмо М.Ф. Достоевской М.А. Достоевскому от 31 мая 1835 года // Нечаева В.С. В семье и усадьбе Достоевских. М.: Соцэкгиз, 1939.

Воспоминания А.Е. Ризенкампфа. Литературное наследство. Т. 86. М., 1973. С. 329–330.

Многие исследователи все же полагают, что эпилепсия у Достоевского началась после инсценировки расстрела.

Письмо Ф.М. Достоевского А.Е. Врангелю. 31 марта 1865 года.

Письмо Ф.М. Достоевского А.Н. Майкову. 21–22 марта (2–3 апреля) 1868 года. Женева.

Письмо Ф.М. Достоевского Н.Н. Страхову. 26 июня (8 июля) 1862 года. Париж.

Письмо Ф.М. Достоевского А.Н. Майкову. 18 (30) мая 1868 года. Женева.

Колонка в английской газете The Sun, в которой колумнистка Дейрдре Сандерс отвечает на анонимные жизненные вопросы читателей. Выходит с 1980 года.

Англ. party имеет значения «партия» и «вечеринка».

«Преступление и наказание». Ч. III, гл. 3.

Письмо Ф.М. Достоевского К.П. Победоносцеву, 24 августа (5 сентября) 1879 года. Эмс.

«Три сестры». Действие второе.

Цитата из 48-го эпизода третьего сезона американского анимационного сериала «Губка Боб Квадратные Штаны», где Крабс играет Сквильяму «печальную мелодию» на самой маленькой скрипке в мире.

«Три сестры». Действие второе.

От англ. timeshare: форма владения долей в недвижимости, в настоящее время чаще всего используется сетями курортных отелей и коттеджей. Покупая таймшер, совладелец получает право ежегодно пользоваться недвижимостью в оговоренное время, а также продавать и сдавать в аренду свое право.

«Три сестры». Действие второе.

Там же.

Там же.

«Три сестры». Действие первое.

«Три сестры». Действие второе.

Там же.

«Три сестры». Действие третье.

Там же.

Набоков В.В. Лекции по русской литературе. Антон Чехов (1860–1904).

Вирджиния Вулф. Русская точка зрения // Обыкновенный читатель. М.: Наука, 2012.

Низший сорт оливкового масла.

Чехов А.П. «Три года». Глава VI. (Эти слова произносит герой повести Алексей Лаптев, но считается, что его воспоминания о детстве автобиографичны.)

Письмо А.П. Чехова И.Л. Леонтьеву (Щеглову). 9 марта 1892 года.

Письмо А.П. Чехова О.Л. Книппер. 10 февраля 1900 года.

Гнедич П.П. Книга жизни. Воспоминания. 1855–1918. М., 2000. Глава 18.

Письмо А.П. Чехова О.Л. Книппер. 21 ноября 1903 года.

Письмо А.П. Чехова Ф.О. Шехтелю. 26 марта 1893 года.

Письмо А.П. Чехова В.А. Тихонову. 22 февраля 1892 года.

Там же.

«Три сестры». Действие второе.

А.И. Солженицын. «Архипелаг ГУЛАГ». Предисловие.

А.И. Солженицын. Нобелевская лекция по литературе. 1972. Ч. 1.

Выдержка из рабочей записи заседания Политбюро «О Солженицыне». 7 января 1974 года.

«Миссис Дэллоуэй» (1925) — один из самых известных романов Вирджинии Вулф, повествующий об одном дне из жизни вымышленной героини, светской дамы Клариссы Дэллоуэй.

«Мастер и Маргарита». Ч. 1, гл. 1.

 «Мастер и Маргарита». Ч. 1, гл. 5.

«Мастер и Маргарита». Ч. 2, гл. 23.

«Мастер и Маргарита». Ч. 2, гл. 27.

J. A. E. Curtis. Manuscripts Don’t Burn: Mikhail Bulgakov, A Life in Letters and Diaries. London, 1991.

Письмо М.А. Булгакова В.В. Вересаеву. 11 июля 1934 года.

Письмо М.А. Булгакова Сталину. 30 мая 1931 года.

Leo Kropywiansky. [Interview with] Viktor Pelevin // Bomb Magazine. 2002. April 1.

Дневник Е.С. Булгаковой. Запись от 19 апреля 1935 года.

Дневник Е.С. Булгаковой. Запись от 26 января 1936 года. НИОР РГБ. Фонд 562, картон 28, дело 24. Лист 89 оборот.

Дневник Е.С. Булгаковой. Запись от 11 апреля 1935 года.

Дневник Е.С. Булгаковой. Запись от 1 января 1936 года.

Дневник Е.С. Булгаковой. Запись от 25 июня 1937 года.

Дневник Е.С. Булгаковой. Запись от 27 февраля 1936 года.

Ноэль Кауард (Noёl Coward, 1899–1973) — английский драматург, славившийся своим ироничным остроумием и тщательно продуманным, «богемным» и в то же время немного старомодным публичным имиджем.

Дневник Е.С. Булгаковой. Запись от 5 октября 1936 года.

Письмо М.А. Булгакова Я.Л. Леонтьеву. 5 октября 1936 года.

Письмо М.А. Булгакова П.С. Попову. 24 марта 1937 года.

Дневник М.А. Булгакова. Запись от 9 февраля 1922 года.

Письмо М.А. Булгакова Н.А. Булгакову. 24 августа 1929 года.

Письмо М А. Булгакова Н.А. Булгакову. 6 января 1930 года.

Письмо И.В. Сталина «Ответ Билль-Белоцерковскому». 2 февраля 1929 года.

Письмо М.А. Булгакова Я.Л. Леонтьеву. 17 августа 1936 года.

Письмо М.А. Булгакова Е.С. Булгаковой. 22 августа 1938 года.

Письмо М.А. Булгакова Е.С. Булгаковой. 15 июня 1938 года.

Ироничное прозвище провинциального моралиста (в Великобритании), который пишет письма в газеты, чтобы выразить свое возмущение аморальными, по его мнению, новостями из столиц.

Дневник Е.С. Булгаковой. Запись от 17 августа 1939 года.

Письмо М.А. Булгакова Е.С. Булгаковой. 3 декабря 1939 года.

Письмо М.А. Булгакова А.Г. Гдешинскому. 28 декабря 1939 года.

«Мертвые души». Т. 1, гл. XI.

«Мертвые души». Т. 1, глава II.

«Мертвые души». Т. 1, гл. VII.

Там же.

Там же.

«Мертвые души». Т. 2, гл. I.

Там же.

Героини и герои американского выходящего с 2007 года реалити-шоу «Семейство Кардашьян» (Keeping Up with the Kardashians), играющие в нем самих себя.

Письмо Н.В. Гоголя М.П. Погодину. 20 июля 1832 года.

Письмо Н.В. Гоголя М.П. Погодину. 22 сентября 1836 года.

Письмо Н.В. Гоголя А.С. Данилевскому, 13 мая 1838 года, из Рима: «Помоги выбрать или заказать для меня парик. Хочу сбрить волоса — на этот раз не для того, чтобы росли волоса, но собственно для головы, не поможет ли это испарениям, а вместе с ним и вдохновению испаряться сильнее. Тупеет мое вдохновение; голова часто покрыта тяжелым облаком, которое я должен беспрестанно стараться рассеивать, а между тем мне так много еще нужно сделать».

Письмо Н.В. Гоголя М.П. Балабиной, апрель 1838 года.

«Война и мир». Т. 4. Ч. 1. Гл. XII.

Книга не издавалась по-русски.