Французская колония Сен-Доминго, конец 18 века. Начало революции во Франции и местная война за свободу и отмену рабства на острове. Ни предрассудки колониального быта, ни расовая рознь не смогли помешать любви чернокожего креола Жака Буарди и белой француженки Марии Дюплесси.
«Лучше лишиться колоний, чем принципа»
(М.Робеспьер по поводу несовместимости принципов демократии с колониализмом и рабством)
Антилы, Сен-Доминго. Август 1790 года…
В этих районах Мариэтта оказалась впервые. Шла как в тумане, не разбирая дороги. Несмотря на 37 улиц, шедших с запада на восток и 19 других, которые их пересекали, Кап-Франсэ был небольшим городом, и немало тёмных глаз наблюдало за светловолосой и очень бледной, небогато одетой девушкой с ребенком на руках.
Не обращая внимания на чужие взгляды, Мариэтта смешалась с этой шумной и разноцветной толпой. Больше всего в толпе было чёрных, бронзовых и оливково-смуглых лиц, но далеко не все они были в лохмотьях.
Освобожденные рабы, чернокожие или мулаты отличались от белых жителей Сен-Доминго лишь цветом кожи и склонностью к более яркой одежде. Некоторые даже демонстрировали обеспеченность в выборе тканей и драгоценностей.
Дело в том, что некоторые французские плантаторы в отличии от своих «коллег» американцев и англичан нередко признавали своими детей мулатов, рожденных от рабынь, эти люди вырастали свободными, нередко папаши посылали их учиться в Париж, а иногда даже оставляли им в наследство саму плантацию и рабов.
На фоне изящно одетых свободных мулатов, лохмотья на худых телах изможденных африканских невольников выглядели особенно потрясающе и дико.
Наличие узкой категории не просто свободных, но и образованных чернокожих резко отличало быт карибских колоний Франции от соседних владений Англии или США, но в целом французы делили с англосаксами и испанцами, голландцами и португальцами печальную славу жестоких колонизаторов. И в этом отношении режим на Сен-Доминго отличался в худшую сторону…
Без цели и надежды Мариэтта блуждала по узким мощеным улочкам, по обеим сторонам которых стояли одно- двухэтажные дома, сверкавшие под лучами тропического солнца ослепительной белизной.
Всюду росли высокие пальмы, резные листья которых лениво колыхались на горячем, не приносящем прохлады ветерке. Вьющиеся растения карабкались вверх белым по стенам домов, цепляясь за балконы…
Только сейчас она почувствовала сильную усталость и присела на серую некрашеную скамейку. Ребенок на ее руках проснулся и закряхтел. Девушка нервным движением прижала его к себе. « Ну что, сынок. Идти нам с тобой некуда. Твоей бедной маме придется стать уличной девкой, какой ее и так уже считают. Господи, что угодно, только не это.. Сейчас бы любую работу, даже самую грязную», – в своем отчаянии она не заметила, что эти слова вырвались вслух.
Девушка невольно вздрогнула, услышав за спиной низкий бархатистый голос:
«Мадам, не могу ли я чем-нибудь вам помочь?
Обернувшись, она увидела стройного скромно одетого молодого человека лет 28-30. У него были блестящие и курчавые волосы, очень чёрная кожа с тёплым шоколадным отливом, словно подцвеченная изнутри, высокие скулы, прямой нос с широкими на взгляд европейца ноздрями и полные, красиво очерченные губы. Миндалевидные глаза индейского разреза с яркими белками мягко и сочувственно смотрели на нее.
– Простите, но я случайно услышал ваши слова. Уверен, что в этой части города вы без особого труда найдете работу, малооплачиваемую, но по крайней мере приличную для молодой женщины, – под его взглядом она покраснела, значит он и вправду слышал всё.
– Есть и жильё, мадам, буквально через два дома. Извините, мадам, я забыл представиться, меня зовут Жак Оливье Буарди. Не бойтесь же, меня здесь хорошо знают..
Мариэтта молча изучала его лицо и не нашла в нём и следа искусно скрытых низких побуждений.
– Мария Дюплесси. Мой сын Антуан…, – она указала на ребенка, мирно дремавшего на ее руках.
Что побудило ее к доверию более всего, отчаяние и безысходность или открытое честное лицо спутника? Она и сама бы не ответила на этот вопрос.
Дом Жака Буарди на углу улицы Сен-Жермен был скромным в один этаж и всего три комнаты. Мариэтте была предоставлена одна из них.
– Чувствуйте себя как дома, мадам. Другие комнаты также для вас не закрыты. Где кухня вы уже знаете, всё что там есть в вашем распоряжении. Моё присутствие не сильно вас стеснит, сейчас у меня много работы и возвращаюсь я чаще ко времени ужина.
Мариэтта почувствовала неловкость:
– Месье Буарди я же не могу жить у вас просто так, мне нужно искать работу. А сына совсем не с кем оставить…
В слабом свете лампы на тёмном лице Буарди особенно резко выделялись белки глаз. Он задумался, но ненадолго.
– Пусть это вас не беспокоит. Работу здесь найти нетрудно, но это наверное будет непривычное для белой женщины занятие, стирать, готовить и мыть посуду, прибираться, следить за чужими детьми. Но если вы хотите чем-нибудь заняться, прибирайтесь здесь иногда..
– Нет, право же, мне неловко пользоваться вашей добротой, тогда я могла бы еще и готовить…
Буарди кивнул, мягко улыбаясь:
– Это было бы хорошо. Доброй ночи, мадам»
Розовые губы девушки болезненно дёрнулись, когда она поправила его:
– Мадемуазель… – и отвела взгляд.
Добрый взгляд тёмных миндалевидных глаз стал серьёзен:
– Это не принципиально, ничего не меняет и ничего не значит в этой части города. Доброй ночи…
Оставшись одна в своей новой комнате и уложив сына, Мариэтта задумалась о том, что произошло с ней за последние два года.
Она была дочерью торговца из Бордо, мать умерла в 1788 году, когда девушке было 16 лет. Дела отца шли не слишком хорошо и подобно многим, отправился искать счастья за океан на Сен-Доминго, увозя с собой юных дочерей 17-летнюю Марию и 20-летнюю Каролину.
Отца преследовали неудачи и на новом месте, он не сумел разбогатеть и вскоре умер. Старшая сестра вышла замуж за мелкого колониального чиновника и попала в более обеспеченные круги, отец мог бы ею гордиться.
А Мариэтта, доверчивая, юная и миловидная не смогла долго скрывать то, что стало последствием короткого и неудачного романа с молодым красавцем-дворянином, сыном плантатора. Узнав о беременности девушки, сиятельный кавалер равнодушно отвернулся от нее. «Как, неужели эта наивная простолюдинка еще рассчитывала на брак?!»
Девушка не ожидала того, что произошло дальше, от неё, «безнравственной и падшей» отвернулись все, родная сестра с мужем, подруги, соседи.. Собрав последние деньги, девушка переехала с сыном из Леогана в Кап-Франсэ.
Но в стране, избалованной рабством нигде не требовалась свободная белая прислуга, которой еще надо платить и при этом сносно обращаться. С трудом нашла Мариэтта место няньки в особняке молодой графини де Марни, жены крупного плантатора. Кап-Франсэ не был огромным городом, и когда через год она увидела на улице знакомое лицо из Леогана, то сердцем поняла, это беда.
Слава «падшей» настигла девушку и здесь! Графиня была разгневана. Как! Её невинная маленькая дочь доверена беспутной девке!»
И Мариэтта была немедленно уволена. Двери так называемых «приличных домов» теперь стали для нее закрыты, нарядные дамы презрительно фыркали, мужчины делали откровенные предложения, считая, что ей «уже нечего терять». За комнату стало нечем платить…
Все были убеждены, что кроме жалкой участи проститутки её ничего более не ждёт. Отчаянно борясь с растущим нежеланием жить, и оказалась Мариэтта с сыном на руках на незнакомых ей ранее улицах Чёрного города, где жили цветные жители Кап-Франсэ.
Уже месяц жила Мариэтта на улице Сен-Жермен. В уходе за ребенком ей охотно помогала соседка «тетушка» Марта, добродушная толстая женщина лет 60 с внешностью чистокровной африканки. Мариэтта мыла посуду в трактире «У Монтесумы», где была единственной белой служанкой и вела хозяйство в доме Буарди.
Знаки внимания молодого человека были настолько неуловимы, так ненавязчивы, скромны и деликатны, что заставили Мари взглянуть на него иными глазами.
Непривычная внешность, тёмный цвет кожи раньше, скорее всего оттолкнули бы девушку, помешали бы ей взглянуть на него, как на мужчину.
Присмотревшись, она нашла его своеобразно привлекательным, пусть и не по европейски, умным, добрым и надёжным, не лишённым юмора, правильная французская речь свидетельствовала о некотором образовании.
К тому же, он очень тепло относился к ребенку и ни разу не пытался воспользоваться ее трудным положением, что было крайне важно. Иногда ей казалось, что знает его всю жизнь. Прежние церемонные «вы», «мадам», «месье» были давно забыты…
Но однажды вечером, укладывая сына Мариэтта через полуоткрытую дверь на веранду услышала приглушенный разговор тётушки Марты и Жака.
– Она милая девочка, Жак, очень славная. Я еще ни разу не видела, чтобы белая женщина оказалась в таком положении. Я понимаю твои чувства, сынок, не думай, старая Марта видит всё. Но легче приручить дикого зверя, чем белого человека, особенно женщину этой высокомерной расы. Они вас не считают за мужчин, ты для неё «
Жак молчал, затем криво улыбаясь, поднял глаза на старуху:
– Для меня не будет лучше… А что, тетушка Марта, вдруг мне под силу совершить чудо? Кто мне твердил, что я не похож на других?
А Марта продолжала:
– К тому же это совсем небезопасно. Соседи её приметили, пришлось сказать ради общего блага, что она вовсе и не белая, а просто очень светлая квартеронка. А вдруг не поверили? Взгляни на её волосы, они золотые как песок побережья, а глаза, синие-синие, как море, то-то.. Но и это мелочи, вот если о том, что она живёт здесь, под одной с тобой крышей, узнают белые, душа холодеет, Жак…
Мариэтта напряженно вслушивалась из-за двери.
– Будь что будет, тетушка Марта! Пусть считается цветной, если так безопаснее для всех нас, но надо прежде поговорить с ней, вдруг она не согласится. Но, Боже, Марта я готов сделать невозможное, чтобы она навсегда осталась здесь! Осталась со мной!, – страдание в его голосе заставило вздрогнуть притихнувшую девушку, непрошено-нежданные жалость и нежность закрались в юное, но уже уставшее от горя и одиночества сердце.
– Тогда измени цвет кожи, соверши чудо, ухитрись стать белым, Жак», – мягкий голос тетушки Марты прозвучал вдруг на удивление холодно и резко, – я лишь по-матерински хотела остеречь, но вижу, что это бессмысленно. Вокруг тебя столько добрых и красивых девушек африканок и антильянос, но нет, тебе всегда хочется невозможного, своей безумной страстью ты накличешь на нас беду.
Неожиданно заплакал проснувшийся ребенок, и голоса на веранде смолкли. Послышались шаги, и хлопнула входная дверь. Выйдя из комнаты, девушка поняла, что она с сыном в доме одни. Жак ушел вместе с Мартой. Куда же?
Мариэтта вышла на веранду. Воздух был пропитан ароматом цветов из маленького садика. Время было позднее. Душная тропическая ночь бархатным покрывалом укутала город.
1790 год. Это было время губернаторства на Сен-Доминго Филиппа-Франсуа де Бланшланда, ярого защитника королевской власти во Франции и рабства в ее колониях, ненавистника всех «небелых».
Чёрный город отличался от Белого также, как рабочее предместье Парижа Сент-Антуан от аристократического района Сен-Жермен. На Сен-Доминго «аристократы» это люди белой расы, в основном французы, а народ представлен цветным населением.
Но не все цветные жители были бедны и безграмотны, что легко было заметить по некоторым жителям этой части города, по их независимому виду и властным манерам, хорошей дорогой одежде.
Здесь эти люди влиятельны, они держатся обособленно от работавшей на них бедноты, содержат гостиницы, таверны и кафе.
Но даже от них белая власть требовала того же униженно-подобострастного поведения, что и от цветной бедноты и даже рабов.
Их влияние и власть ограничивались рамками Чёрного города. Даже образование и деньги в условиях колониального режима не давали чернокожим сами по себе никакого подобия равноправия.
Если жизнью белых французов Сен-Доминго управляли законы далекой Родины, то жизнью чёрных управлял печально известный «чёрный кодекс», свод законов, созданный в принципе только для рабов, но широко применявшийся и к свободным темнокожим.
Образованные антильянос мрачно шутили: «Это документ, на 99 страницах которого объясняется, в чём отказано чёрным и в конце последней, 100-й одной строкой приписано, на что еще в этой жизни они имеют право..»
Жестокость к рабам была потрясающей. Французские плантаторы «развлекались» на манер испанских конкистадоров 16 века, устраивали в усадьбах помещение для пыток и экзекуций, травили рабов натасканными на человека собаками..
Абсолютная власть и развращает абсолютно. Даже рост цен на рабов не заставлял хозяев больше заботиться о сохранении их жизней, люди на плантациях обновлялись часто именно потому, что умирали, не выдерживая голода, непосильного труда без перерывов по 16-18 часов в сутки, побоев и пыток.
Им создавали ад на земле, насиловали их жён, сестёр и дочерей, даже малолетних девочек. Так что в бурные моменты восстаний, чёрные рабы не только сжигали усадьбы ненавистных господ, но и с особенным удовлетворением насиловали изящных плантаторских жён-аристократок и молоденьких дочерей и сестёр.
Карибские острова.. Красивая земля и чудовищные порядки, рай на земле, превращенный в ад руками человеческими…
Эта земля погребла в своих недрах своё древнее индейское население, людей племени таино, до последнего старика и ребенка.. Эти рощи и скалы видели жуткие злодеяния испанской солдатни, груды полуживых изуродованных тел с отрубленными руками, ногами, без носа, глаз и ушей, золотые пески побережья краснели от крови теряющих силы защитников острова..
Но этого было мало, вслед за индейцами настал черед африканцев заливать своей кровью эти прекрасные земли и нечеловеческими усилиями добывать благосостояние и процветание «старушке Европе»…
Красивая, щедрая земля, она умеет от души принимать гостей, но никогда не признает их хозяевами… (листки Ти Ноэля).
Характерно, что подавляющее большинство французских владельцев рабов и плантаций принадлежали к дворянству. Избалованные покорной услужливостью забитых рабов и безответной податливостью юных и красивых рабынь эти люди уже не хотели возвращаться на историческую родину.
Были на Сен-Доминго и другие белые, это меньшинство, не имевшее отношения к рабовладению и работорговле, это вывезенные из Франции повара, музыканты, а также крестьяне, мечтавшие о заокеанском дармовом эльдорадо, но и здесь попавшие в самые низшие слои, «ниже» их могли считаться только цветные жители и плантационные рабы…
Между белыми сохранялись те же сословные перегородки, что разделяли их во Франции, дворяне презирали и чурались «простолюдинов», но по отношению к цветным белые объединялись в «единый лагерь», по местным понятиям самый ничтожный из белых «неизмеримо достойнее и выше» самого лучшего чернокожего.
Утонченно-вежливые с женщинами у себя в Европе, здесь белые мужчины не стеснялись проявлений пренебрежения и грубости в отношении темнокожих женщин, цветным часто говорили «ты» и не говорили обычное «месье» и «мадам», ничем не рискуя, прямо в лицо обзывали «черномазыми», «обезьянами», «животными», пользуясь, что им не смеют ответить.
Здесь в колониях, расовые различия были возведены в степень классовых, малейший оттенок в цвете кожи, нюанс в примесях крови, легкое отличие в происхождении играло в жизни местных жителей роль главную и решающую, приближая либо к правящим, либо к угнетенным.
Цветное большинство, без малого 90% населения острова между собой также делилось на рабов и малочисленную прослойку свободных.
В отличие от владений Англии и США, в колониях Франции мулаты и люди еще более смешанной крови были юридически отделены от чернокожих, в массе своей они были свободны, но прав равных с белыми мулаты всё же не имели.
В колониях европейцы разработали даже специальную терминологию для обозначения всех возможных вариантов происхождения: «гарифы» – дети коренных индейцев и чернокожих, «квартероны» – дети белого и мулатки, «терцероны» – дети белого и квартеронки и т.п. Все эти «квартероны» и прочие, внешне белые, считались условно « цветными» за сам факт наличия в их жилах смешанной крови и также подвергались унижениям дискриминации.
Делились эти люди еще в одном отношении: франкоязычные выросшие в смешанной афро-французской креольской традиции уроженцы острова – «антильянос» и люди, привезенные с западного побережья Африки.
Белые Сен-Доминго приняли революцию во Франции в штыки, она грозила разрушить самые основы колониального порядка и отменить рабство и неравенство рас.
Защитники рабства в Национальном Собрании представлены молодыми аристократами братьями Ламет, сами бывшие владельцами плантаций на Сен-Доминго, позднее к ним присоединился жирондист Бриссо.
Доктор Марат принципиально порвал всякие отношения с прежним товарищем из-за измены последнего в важнейшем вопросе об отмене рабства и равноправии свободного цветного населения французских колоний.
Ведь не зря молодой депутат от Арраса Робеспьер сказал в Национальном Собрании: «Лучше лишиться колоний, чем принципа!». Он имел в виду принципы демократии, отвергающие рабство и все виды угнетения человека по каким-либо признакам, будь то социальное происхождение или цвет кожи…
Робеспьер хлёстко называл идеи расового «превосходства» европейцев над народами колоний идеями «дворянства белой кожи».
Плантаторы дерзко заявили, что не подчинятся решениям Парижа и будут жить автономно, сохраняя верность королевской власти и устои рабства.
Первыми пришли в движение мулаты, они считали себя прослойкой, отдельной от чёрных и поэтому ими была поднята не тема отмены рабства, а лишь уравнение мулатов в правах с белыми и новые выборы. Среди лидеров выделялся Венсан Оже, молодой мулат, получивший образование в Париже.
Взбешённые плантаторы пресекли выступления и устроили для их руководителей, в их числе жутким образом погиб молодой Оже средневеково-зверские казни, подчеркнув этим, что «демократия, равенство и братство» касаются только белых!
Восстание чёрных рабов началось в августе 1790 года под влиянием идей французской революции.
Интересно при этом, что африканцы и чёрные антильянос редко выступали вместе со своими полукровными соплеменниками, часто убивали их вместе с белыми, так как мулаты иногда бывали и надсмотрщиками на плантациях и даже владельцами рабов, больше того, желая угодить белым и выгадать себе новые послабления, скверно относились к чернокожим.
Положение мулатов было двойственным, белые называли их – «полу-негры», для чёрных и для самих себя они «полу-белые»!
Сумятица усугублялась тем, что на Сен-Доминго белые плантаторы – аристократы представляли собой еще и партию французских роялистов, а малочисленные местные республиканцы из белых и чёрные рабы воодушевлялись новыми идеями свободы, равенства и братства.
Жак Буарди сумрачно склонился над столом. Он не любил эти воспоминания, посёлок Лемуан под Леоганом, где жили семьи освобождённых рабов. Ни малейшей ностальгии и теплоты не пробуждали в молодом человеке эти воспоминания о сумеречном существовании детских и юношеских лет. Жители посёлка, как наёмные рабочие трудились на плантации своего бывшего хозяина за жалкие гроши, от которых отказался бы и белый крестьянин.
Лемуан, каким он навсегда запомнился Жаку… Убогие домишки, огороды, вечно размытые ливнями дороги, грязи по колено, вечный голод и вечные унижения, никаких надежд. Невозмутимые лица, бронзовые и чёрные маски, за которыми и усталость заезженных вьючных животных, и терпение мучеников, и непримиримая ненависть. Что видит чужак со стороны? Ровно ничего. Подчёркнутая услужливость, белозубые улыбки и низкие поклоны: «Да, месье, слушаюсь, мадам…»
Чем хуже живет Лемуан, тем чаще слышны по вечерам народные песни и жёсткий ритм барабанов. Уголки полных губ Жака чуть насмешливо изогнулись. Только белые думают, что петь и танцевать можно исключительно от радости, от сытости и довольства жизнью. Танцуют? Значит еще живы, есть еще жизненные силы, жива душа народа. Только ли для того, чтобы терпеть дальше? У потомков африканцев танец способен выразить любые человеческие чувства, выплескивая в мир как радость, так и горе, как любовь, так и гнев… Это искусственное оживление Лемуана, как смех сквозь слёзы…
Что понимает в этой жизни чужак? «О, эти услужливые добродушные негры кажется вполне довольны своей жизнью… Эта страна настоящий рай: синий океан, тёплый золотой песок, пальмы!»
Белый идиот, начитавшийся утопий вроде «Поля и Виргинии» или… «Негра, который сердцем был чище многих белых»! Хорошо, что во время этих щенячьих восторгов тот белый господин не встретился взглядом с 17-летним Жаком Буарди…
А там ничего никогда не менялось, по крайней мере к лучшему. День прошел и, слава Богу, живы и ладно. Тьфу! Жак нервно дёрнулся.
Школа в Лемуане, это нечто особое по меркам колоний. Учился он в школе, основанной для детей бывших рабов этим же «филантропом», которого, впрочем, никто таковым не считал, кроме него самого и других белых «либералов»…
Пытаясь отвлечься от обстановки в доме старался заниматься самообразованием, много читал. В семье кроме Жака было шестеро детей, сестра Беатрис и братья Анри, Эмильен, Антуан, Альбер и Франсуа.
Мать Аннет запомнилась ему доброй, но смирной и забитой женщиной, постоянной жертвой бешеных вспышек хмурого и агрессивного, часто пьяного отца. Казалось, иногда отец ненавидит весь мир, самого себя, цвет своей кожи, которому единственно обязан тем, как сложилась его жизнь, всех белых, наконец, жену и детей. Именно отец в глазах детей Буарди был виновен в ее ранней смерти.
При появлении в доме мачехи, молодой и вызывающе красивой мулатки со светлокожим сыном, явно рожденным от белого мужчины, только накалило обстановку. Красотка и не желала прикидываться «любящей и заботливой» для чужих ей детей, а отцу это было безразлично. Он часто жестоко наказывал их за отсутствие «любви и почтительности» к этой чужой женщине и за острую враждебность к новоявленному «братцу», явно гордившемуся своей светлой, почти белой кожей, и не раз за это битому.
Известно, что в Леогане жил еще один сын старого Буарди от другой жены, также умершей. Жером Даниэль, за свой нрав известный под хищной кличкой «Кайман». Он был лет на 6 старше Жака и экзотически красив, как говорили, впрочем, он и Жак были поразительно похожи.
Подросшие сыновья перестали терпеть бешеные выходки вечно пьяного отца, в 19 лет Жак ушел из дома, перед этим жестоко подравшись с отцом.
Он не любил своё прошлое и старался не вспоминать его, ненавидел убогий посёлок бывших рабов, дороги, вечно размытые дождями и грязь по колено, ненавидел униженный и полуголодный образ жизни, который был вынужден вести вместе с его жителями, заранее ненавидел плантацию, где должен будет работать после школы.
Отец первый раз жестоко избил его, когда 12-летний Жак сказал ему в лицо:
– Я вырасту и обязательно уеду отсюда. Я не хочу прожить жизнь так, как прожил ее ты. Ты разве не видишь, что остался рабом? Поэтому ты злишься и презираешь себя! Ты работаешь на той же плантации, по-прежнему называешь ее владельца «хозяин», а он по-прежнему крестит тебя «черномазым» прямо в лицо, держишь себя как раб и думаешь, как раб! Ты помнишь поговорку: «В чем разница между чернокожим и «
Бешенству пьяного отца не было предела…
19-летний Жак Буарди был высоким, очень худым и нервным юношей, красивым, но замкнутым и молчаливым, с невозмутимым выражением лица и глаз, так что очень сложно было понять, что он думает или чувствует на самом деле.
Спокойный и добрый в мирной обстановке, он легко приходил в ярость при малейшей угрозе и становился агрессивным. Ему самому казалось, что нервная возбудимость связана с невесёлым трудным детством и нездоровой обстановкой параноидальной злобы в отцовском доме. Подавить эту черту удалось с трудом и лишь отчасти, внешне.
Он пешком пришел в Леоган. Маленькие сбережения были потрачены на скромный, но приличный костюм, Жак ничем не желал походить на жителя Лемуана, сына освобождённых рабов.
Первым знакомым человеком в новом городе стала белая девушка, 17-летняя дочь богатого французского коммерсанта Изабель Ромёф. Она сидела на скамейке и читала глупейший сентиментально-слезливый роман Жозефа Лавале «Негр, который сердцем был чище многих белых».
Тьфу! Что за чушь! Имеет ли эта сладкая чушь отношение к реальной жизни Сен-Доминго?! К его собственной, Жака Буарди реальной жизни?! Да чтоб вас всех! Как думаете, что такое Рай? Где все счастливы? Где никто не умирает с голоду?… Пожалуй…Как мало измученным людям надо…
Как ни вспомнить наши местные мифы… приснился
Попадает он в рай «
Была ли та девушка красива? Трудно сказать. Может быть, но может быть она просто была белой и уже потому необычной? В Лемуане он почти не видел белых женщин, разве на солидном расстоянии… Через совсем незначительное время любовный опыт Жака обогатился, Изабель стала его первой женщиной. В 19 лет она казалась ему необычной, смелой, опытной и уверенной в себе, но спустя годы вспоминая об этом эпизоде уже думал об этом иначе, девчонка была черезчур опытной для своих лет, что несимпатично, держала себя с развязностью уверенной в своих чарах красотки и было похоже, что она явно отдавала предпочтение мужчинам с чёрной кожей и он отнюдь не был первым из их числа. Ей что? Отец подальше от скандала увезет во Францию, а он рисковал серьезно, возможно и жизнью.. Но кто об этом думает в 19 лет?
Встречались среди белых жительниц Сен-Доминго такие вот «любительницы чернокожих». В отличие от чопорных надменных англичанок, американок или испанок, кривящихся от «ужаса и омерзения» при одной мысли о сексуальной близости с мужчиной другой расы француженки в колониях иногда развлекались таким же образом, как и их мужья и братья, правда, отнюдь не афишируя это.
Повзрослевшему Жаку этот тип женщин стал особенно неприятен, ведь они ничего не испытывали к своим одноразовым любовникам, кроме дикого желания, вид человеческого тела другого цвета видимо действовал на этих дам крайне возбуждающе, цвет кожи действовал как дополнительный эротический аксессуар. Но это избирательное отношение, которое совсем не льстит самолюбию, ведь при этом в африканце видят не человека и не мужчину, а «негра» – существо отдельного порядка и «африканскую экзотику» было ему остро неприятно, также как унизительно и непонятно почти физическое отвращение других белых людей к цвету его кожи..
Позднее Жак нашел работу писаря в нотариальной конторе. Хозяин конторы важный немолодой мулат, выходец с Кубы Антонио Сальфо. Совсем недурно, в Белом городе его взяли бы разве прислугой, для роли плантационного рабочего, столь ненавистной ему с детства или грузчика в порту он был недостаточно вынослив.
Шёл 1790 год. Парижские события штормовыми мощными волнами накатывались и на берега далекого карибского острова.
Некто под псевдонимом «
Таинственного Ти Ноэля они уже окрестили «Маратом Сен-Доминго», они искренне недоумевали, кто же дерзкий автор, местный креол или француз? белый он или из образованных цветных? Искать ли его в бедных кварталах или даже в богатых?»
Сводный брат Жака по отцу, Жером Даниэль Буарди, не зря получивший характерную кличку «Кайман» тоже проживал в Кап-Франсэ, но на другой улице, севернее, где проживало обеспеченное меньшинство Чёрного города. Экзотически красивый, одетый в изящный дорогой костюм, жёсткий, часто жестокий, властный в манерах, Кайман ничем не напоминал стереотипный в эти времена образ «
Владелец кафе по улице Шерш-Миди: «Звёздное небо», ресторанов «Конго» и «Император ацтеков», под сурдинку шептались, что он еще и совладелец борделя в Чёрном городе. Но вслух такое никто не решился бы произнести, Кайман не без оснований считался непредсказуемым и опасным типом.
Иногда двухэтажный дом владельца «Звёздного неба» посещал начальник полиции Капа барон де Рандьер, а то и секретарь губернатора острова месье де Вилье, что же могло связывать их, надменную «белую власть» с богатым, но цветным бизнесмэном»? жители квартала могли лишь безмолвно удивляться, но никто не высказывался по этому поводу, острых клыков Каймана боялись.
Жак пригласил Мари отдохнуть вечером в кафе «Конго», где он постоянный посетитель, убедив, что в его присутствии никто не посмеет вести себя с ней вызывающе или грубо.
К 9 вечера почти все столики уже были заняты. В толпе танцующих людей больше всего было чёрных и смуглых лиц, но иногда встречались люди настолько светлокожие, как и сама молодая француженка, но Жак лишь беспечно улыбался, объясняя: «Нет,
На Мариэтту откровенно и заинтересованно косились подвыпившие молодые парни, Жака, чей старший брат хозяин заведения, здесь слишком хорошо знали и не подходили к столику, наталкиваясь на его холодный уверенный взгляд, часто она ловила на себе недобрые и цепкие взгляды девушек и молодых женщин. Заметив озабоченность девушки, Жак мягко взял её за руку:
– Не думай об этом, ты здесь также необычна, как африканец в глухой французской деревне. Здесь совсем неплохо, ты привыкнешь. Но если в моё отсутствие к тебе проявят грубость и неуважение, не молчи и не терпи, защищай себя, а после только скажи мне..Здешние люди может быть не особенно дружны с европейским этикетом, но они не звери, не дикари, не бойся их…
Звучащая здесь музыка была крайне экзотична для слуха европейца, это направление называлось «испано-американским» и вобрало в себя музыкальные ритмы Африки, Испании и местных индейцев…
Но не все посетители кафе говорили лишь на креольском и французском, здесь звучала испанская речь, в городе проживало немало выходцев с Кубы. На одного из них Жак кивком головы показал девушке.
За соседним столиком сидел красивый молодой человек 28-30 лет с необычной внешностью, цвет кожи у него был очень тёмный, широкие ноздри, губы полные, как у типичного африканца, но при этом верхняя часть лица ярко выдавала примесь крови какой-то другой расы, узковатые приподнятые к вискам глаза, высокий сдавленный у висков лоб, горбинка носа, выдающиеся скулы и длинные до плеч почти гладкие волосы… Он был очень строен, отличался гордой осанкой и элегантный светлый сюртук сидел на нем, как влитой.
– Кто он, откуда? Правда, какие необычные черты лица?, – не удержалась девушка.
– Он кубинец, Диего Рейноса, – и понизив голос, – из тех, кто борется за свободу рабов, уехал сюда, спасаясь от мести колониальных властей.. Странная внешность? Пожалуй, он родом из провинции Орьенте, глухого селения затерянного в горах, где двести лет назад окончили свои дни последние защитники острова от испанцев, индейцы племени таино. К слову, эти же таино населяли тогда и Сен-Доминго, древние индейцы называли наш остров Гаити…В поисках свободы в эти горы к индейцам сбегали африканские рабы, они стали жить вместе, переженились. Настоящих чистокровных индейцев на Кубе, к сожалению, выжило очень мало, но в жилах этого человека и нескольких тысяч других есть сильная примесь индейской крови. Эти люди называют себя «таино» в память народа, истребленного до последнего старика и ребенка или «чёрными индейцами». Их потомки и сейчас сохраняют свою свободу, укрываясь, как их предки, в этих самых горах, колониальные власти страшно ненавидят «чёрных индейцев», чаще всего из них выходят вожди маронов, смирение и покорность не их удел…
– Интересно, в последнее время я узнала много нового. Вы друзья? Ты так много о нём знаешь..
– В известном смысле мы братья.., – Жак нахмурился, – я говорю не о цвете кожи, конечно, а кое о чем ином..
Между тем Рейноса увидел Жака, встал и вместе со своими товарищами подсел к их столику. Мягким жестом поднес к губам руку Марии и поклонился. Его спутники сделали то же и присели.
Один из них, назвавшийся как Энджел Дэвис, темнокожий мужчина лет 35-36 в скромном потертом сюртуке и широкополой шляпе, рядом с ним молодой человек лет на 10 моложе.
Тип лица юноши сильно напоминал Рейносу, те же выдающиеся скулы, узковатые тёмные глаза, длинные гладкие иссиня-чёрные волосы, но заплетенные на висках в две косы, лишь цвет кожи его был не чёрным, а бронзово-смуглым. Он представился как Джейми Тиббс и добавил: «для соотечественников и друзей Уаюкума, если несложно запомнить..»
– Отличные парни, – отрекомендовал обоих Рейноса, – они американцы. Энджи пишет для нашей газеты, Джейми адвокат…
– Уточни, мы «пасынки благословенной североамериканской демократии», те, кого белые янки не считают за американцев!», – поправил товарища Дэвис, – они придумали дурацкое слово «негры», чтобы только не назвать нас «американцами» и «согражданами». А ведь и то верно, наши деды были африканцами, по словам отца, дед был сенегальцем народности диола, бабушка йоруба с низовьев Куарры, так африканцы называют реку Нигер. Сын освобожденного раба, я никогда не видел Африки, ни Сенегала, ни берегов Куарры, я не говорю на диола и йоруба, мне чужды вера, обычаи, национальная одежда этих народов. Я также родился и вырос в Америке, как и белые потомки англичан и шотландцев, но эти люди присвоили единолично себе право считаться американцами и гражданами.. Теперь вопрос, кто же мы? Мы безусловно не африканцы, но и американцами нас не хотят признавать.. Специально для нас и придумали белые эту идиотскую кличку «негры», разумеется, ведь нигде в мире, кроме Америки никаких «негров» нет!
Тиббс сдержанно кивнул в знак поддержки:
– В глазах этих конкистадоров, мы, потомки народов, открывших и заселивших Америку за десятки тысяч лет до их Колумба при этом «не граждане этой страны»! Нас также крестят как угодно, «краснокожие», «туземцы», а то и вовсе душевно «дикари», чтобы только не назвать настоящим именем «коренные американцы»…
И Жак Буарди и белая девушка слушали их с огромным вниманием, в отличие от него Мария действительно открывала для себя новый мир с новой стороны…
– Расскажите-ка лучше, почему обоим пришлось уехать из страны…, – вмешался Рейноса.
– А отчего ты не на Кубе?, – с лёгкой насмешкой отозвался Дэвис, чувствовалось, что он более эмоционален и разговорчив, чем молодой индеец, – я писал статьи для журнала, но ради того, чтобы печататься, я прикидывался слугой автора.. Ты не слишком удивлен, кубинец? Заяви я честно о своем авторстве, со мной не стали бы разговаривать, не пустили бы на порог, тем более не могли бы оценить справедливо и беспристрастно… Что было дальше? Мне надоело быть слугой несуществующего господина! Хотелось вкусить заслуженного успеха… Но своим признанием добился лишь того, что меня перестали печатать…Тогда я стал писать для аболиционистской газеты… Если бы не отъезд, давно бы стал жертвой папаши Линча! Вижу хоть у вас, дела идут на лад, поверьте чутью, это только начало, еще немного усилий, еще чуть и земля загорится под ногами здешних плантаторов!
– А вы, едва ли вы оставили Родину только лишь из дружеских чувств к месье Дэвису?», – обратился Жак к Тиббсу-Уаюкуме., – вероятно у вас также были свои причины?…
– Вы правы – спокойно подтвердил он, – видите-ли, я чирокез, мой народ много веков живет на Юго-Востоке Штатов, я родился на территории Джорджии. Если вам интересна моя история…
– Отчего же нет? Мы хотим её услышать!
– Я младший сын вождя, сначала отец отдал меня в миссионерскую школу, основанную священником французом, кюре Лебо. Его школа в отличие от аналогичных, основанных американцами, давала индейским детям настоящие знания по разным предметам и не была сосредоточена лишь на религии и начальной грамотности. Соседи не любили кюре, француз, к тому же католик… Я не был оторван от обычаев, жизни и быта своего народа, я поддерживал отношения с семьей и товарищами и всё же, окончив школу я намерен был не останавливаться на этом, и далее учиться на адвоката, ведь в современных условиях выгоднее защищать свой народ аппелируя к законам, чем поднимаясь с оружием в руках, оказываться в положении «дикарей вне закона»… Так я думал, мне было 17 лет… Кюре посоветовал мне поехать в Филадельфию, был и в других городах, но везде мне грубо отказывали, никто не желал видеть в аудитории студента индейца, на меня смотрели как на дикаря, который взял перо в руки, вместо того, чтобы воткнуть его в волосы… Впрочем, отчего носить яркие перья на шляпе нормально, а вплести их в прическу «дикость»? Ведь перья – это наши ордена и медали, к тому же по ним можно узнать к какой нации принадлежит человек, а также воин перед вами или мирный охотник.. Между тем, местные недоброжелатели выжили кюре, я вместе с ним уехал в Канаду, там и учился…
Мы, чироки народ оседлый, занимаемся скотоводством и земледелием, недавно палатки-типи заменили на деревянные дома, с верандой испанского образца. Нас и наших соседей, чоктавов и чикасавов никак нельзя назвать ни «дикарями», ни «кочевниками». Мы спокойные соседи, если нас не задевать. Один наш человек создал письменность для языка чироков, в скором времени у нас будет своя газета, в планах построить школу для наших детей…
И всё же американцам мешает самое наше присутствие, само физическое существование рядом! Нас постоянно задирали, они могли застрелить мирного человека прямо рядом с его домом и участком земли, они привыкли глядеть на индейцев только через прицел, как на зверей, могли изнасиловать индейскую женщину, они проникали на нашу территорию под любым предлогом, ради премии сдирали скальпы с наших людей, при этом нередко с живых, цинично заявляя, что вовсе не желали смерти индейца, а нуждались «лишь» в его скальпе… нам же запрещено под страхом смерти появляться на их территории..
Когда после очередного акта провокации и насилия наше терпение истощалось и чироки становились враждебны белым, разгромили какую-нибудь их ферму или поселок, американские газеты захлебываясь ненавистью навереск визжали о «вероломном нападении проклятых краснокожих», поселенцы убеждали власти в необходимости избавляться от чироков и других любыми средствами..
Американские газеты никогда не пишут, что же сделали сами янки для того, чтобы на них нападали с таким ожесточением, но каждое наше нападение, в основном ответное, фиксировали строго как доказательство нашей дикости и кровожадности!
Меня считали хорошим адвокатом, хотя и не любили за индейское происхождение, но я оказался бессилен оспорить в суде правомочность насильственного выселения моего народа на запад, за Миссисипи… Как это было?
На рассвете солдаты генерала Уинфилда Скотта окружили спящее поселение, врывались в дома, ударами прикладов сонных людей выгоняли из домов. Чтобы те не разбежались, для них сделали огражденный временный лагерь. С собой дали забрать лишь то, что человек в силах унести, наши дома, поля и скот должны были даром достаться белым поселенцам… Людей увозили на телегах, мужчинам связали руки, опасаясь сопротивления, но многие шли пешком под конвоем ехавших верхом солдат американцев. В пути с людьми обращались так, как они привыкли обходиться с рабами, издевались, били, морили голодом. Мой брат видел, как американский солдат ударом в лицо свалил на землю молодую женщину, которая ослабев от голода отказывалась идти дальше, она держала на руках мёртвого ребенка… Из 17 тысяч человек в пути погибло 4 тысячи, по большей части это были старики и дети, их зарывали как сдохших животных..
Я пытался как мог защитить их права и тогда в мой адрес посыпались открытые угрозы расправы. Энджи своим талантливым пером помогал мне. Так мы оба узнали, что этой «великой и свободной Америке», где всё «только для белых» не нужны «черномазые писаки и адвокаты из краснокожих дикарей…», так говорили о нас…
Уаюкума-Тиббс замолчал, когда увидел слёзы, застывшие в широко раскрытых синих глазах девушки.
– Вы всего этого не знали? Вы очень молоды, наивны, как ребёнок, но по крайней мере у вас доброе сердце.. Что ж, значит даже среди белой расы всё же бывают люди с душой и совестью…Но всё же, Жак, насколько ты ей доверяешь? Можно говорить при ней? Нас не устроит участь Оже…
– Если вы так думаете, лучше проводите меня домой, – Мариэтта обиженно и растерянно смотрела на Жака, но он лишь мягко отмахнулся и осторожно прижал её руку к губам.
– Действительно, Ти Ноэль для нас сейчас дороже, чем все сокровища Перу! У французов есть Марат, Демулен, Робеспьер, у нас только Ти Ноэль…, – кубинец, сузив тёмные глаза в упор смотрел на Жака.
– Что же, против.. него у полиции что-то есть?, – небрежно поинтересовался Буарди, – она уже точно знает, кто он?»
– Нет, но беспокоит, что у твоего братца какие-то непонятные отношения с Рандьером, что может связывать его с начальником полиции Капа?
Жак сделал выразительную гримасу, казалось, он проглотил лимон и сделал резкий отстраняющий жест:
– Я не поддерживаю ровно никаких отношений с этим человеком и ничего не могу и не желаю знать о его делах, Жером Буарди очень скользкий и тёмный тип и если Рандьер так заинтересован в нём, вывод один, у него у самого «рыльце в пуху»…
– А ты лучше погляди, кого сюда несёт?
К столику за которым сидел Жак медленно вальяжно подошёл высокий стройный темнокожий мужчина лет 35-36, дорогой сюртук снежно-белого цвета сидел на нём как влитой, оглядел компанию и на чувственных красиво очерченных губах появилась легкая усмешка. Взгляд тёмных миндалевидных глаз так откровенно задержался на девушке, что она почувствовала неловкость, словно ее прилюдно раздели, у Жака выразительно покраснели белки. И в тоне неуловимой насмешки:
– Какой сюрприз! Что случилось, пожар в джунглях или тайфун? Решил вспомнить, что у тебя есть брат? Но я не в претензии…, – он щёлкнул пальцами, – шампанское за счёт заведения!
– Но мы уже уходим, Жером, не беспокойся, – холодно ответил Жак.
– А ты не торопись.., – и обращаясь к компании, – он отличный парень, но слишком правильный и принципиальный, я бы сказал, иногда до тошноты..
– И всё же, мы уходим, собирайся, Мария, а вы, ребята, можете остаться, если хотите..
Кубинец сделал в сторону Жака неуловимый жест под столом и громко сказал:
– Не обижайся, но мы еще посидим…
Уложив сына спать, Мариэтта вышла к Жаку на веранду, было уже темно.
– Ты очень устала? Впечатлений было слишком много?
– Нет. Всё как-то необычно и немного сказочно, будто не по-настоящему.., чужие обычаи и порядки, красивая, но странная музыка, люди…, – она слегка улыбалась, немного по-детски, – я узнала столько нового…
Жак близко подошел к ней и осторожно, мягко приподнял её голову за подбородок:
– А я… я тоже для тебя
Крепко обняв Мариэтту, целуя её горячие влажные губы, он всё же немного удивлялся, что девушка не проявляет гнева и отвращения, не отстраняется, не отталкивает его.
– Я ждала этого весь вечер, – прошептав это, она спрятала лицо у него на груди, – я тоже люблю тебя и я хочу остаться здесь, с тобой…
Не всё, далеко не всё знал барон де Рандьер о своем чёрном компаньоне..
Барон привык обращаться с ним подчёркнуто высокомерно, и пренебрежительно, показывая свою власть и снисходительность, а Кайман-Буарди вежливо позволял Рандьеру до времени корчить «белого господина».
Он ясно видел, что времена Рандьеров уходят и скоро компаньон увидит его настоящее лицо и пожалеет что
Тупо и незатейливо Рандьер крестил этого сильного и опасного человека «черномазым» прямо в лицо и, натыкаясь на стеклянный взгляд, не понимал, что
Делил с Жеромом Буарди доходы от борделя годами, но не догадывался, что в последнее время тот располагает не только «чёрным», но и «белым товаром», предназначавшимся для обеспеченных цветных мужчин Капа. Буарди решил, а почему нет?!
Но тсс.. Колониальные власти спокойно привыкли видеть в этом качестве только чёрных женщин и мулаток, в крайнем случае азиаток. А кто эти? Это были белые девушки и молодые женщины, преимущественно француженки из бедных слоев общества, приезжавшие на Антилы вместе с отцами и братьями в поисках лучшей жизни. А чего им стоило здесь «потеряться»?
Наиболее молодые и красивые из них нередко сперва проходили через руки самого Буарди, который доступно и очень жёстко показывал им, кто они теперь и кто их хозяин…
Близость с белыми женщинами давала Жерому Буарди помимо здорового физического наслаждения, особое моральное удовольствие, словно он делал это со всеми унижающими его обстоятельствами, с самим колониальным укладом, с губернатором и королём Франции лично! Запрещайте, отказывайте, унижайте, а я в это время всех вас имел! Как в материальном, так и в сексуальном отношении…
По этой же причине он любил посещать особняк молодой графини д, Ансени, в отсутствие ее мужа этот чернокожий красавец с властными манерами крупного хищника был там хозяином, сказать прямо, мог открывать двери «с ноги».. Это была типичная дворянская семья, муж не был в претензии, он и сам не пропускал ни одной юбки без различия сословия или цвета кожи…
Чувственная и надменная дама, хозяйка двух сотен рабов, вот секрет, в интимной жизни любила чувствовать себя слабой и подчиненной и Буарди не стеснялся! Держал себя с ней высокомерно и небрежно, в постели даже грубо и жёстко, словно насиловал её, но это то, что ей было нужно! Вот же богатая извращенка, думалось ему иногда…
Получился отличный союз, аристократка с темпераментом уличной женщины, перед ней Буарди мог вывалить из себя всё дерьмо, властолюбие и грубую чувственность, высокомерие и жестокость, не боясь этим напугать и оттолкнуть! Ходить по лезвию ножа весьма возбуждало, учитывая, что вторым любовником графини был сам Рандьер!
Начальник полиции вряд ли обрадуется, если узнает, кто именно его счастливый соперник! И тогда уж разоблачение подобно смерти!
Всего этого ни за что не должен был узнать Рандьер, либо доходы от «неучтенных» девочек придется делить, либо… не стоит забывать, что барон – аристократ и ярый сторонник «белого превосходства», а тут такая «наглость» компаньона, белые проститутки, да ещё дерзкая конкуренция в постели госпожи графини…
Его ресторан «Конго» – «чемодан с двойным дном», скрывавший два яруса подвалов, отделанных и декорированных изнутри не хуже основного помещения. Для обычных посетителей в нём только один этаж, для иных, два, для допущенных к тайне все три. И почти совсем никто не знал, что существует туннель от подвалов «Конго», выходящий на пустырь…
Белые толстосумы проявляли в последнее время интерес к ритуалам культа вуду, как можно не удовлетворить их и в этом, разумеется, далеко не бесплатно, плюс опий для усиления эмоций.. и неважно, что эта красивая игра на публику не имела ничего общего с реальным вуду, так разве эти северные варвары, эти мундэле способны это заметить?
И снова тсс.. «Сеансы вуду» также проводились в глубокой тайне, по той же самой причине, Буарди не был намерен делить
Жуткая и таинственная обстановка обрядов чётко гарантировала молчание белых зрителей, похоже, уверовавших, что «разгласивший тайну» погибнет…
Барон мог только догадываться, суммы с каким количеством нулей ложились на счета Буарди.. А узнав обо всём, не решит ли отомстить и вытрясти вчерашнего компаньона до основания, пользуясь своим положением и юридическим бесправием чернокожих? Ведь колониальный режим никогда не дал бы шанса цветному разбогатеть законно…
Буарди отлично понимал, что в таком положении его спасёт либо смещение Рандьера, либо бегство с Сен-Доминго, если счета не будут арестованы, а то где ждут с распростертыми объятиями нищего темнокожего креола…, да и куда бежать, от английских колоний и Америки увольте, во Франции свои проблемы… остаётся покорное смирение с любыми условиями Рандьера!
А эти условия вне сомнения окажутся неприемлемыми и совершенно разорительными! Но покорность не в его характере. Того, что считает «своим» он не отдаст никому…
Загнанный в угол Кайман, не зря его так звали, решится на любую крайность… Берегитесь, господин барон, не перегните палку…
Август 1791 года. Восстание рабов как лавина захлестнуло французскую половину острова..
Полмиллиона угнетенных, униженных до положения скота людей против тридцати тысяч господ, чьи шансы выше? Плантаторы долго не верили, что это нечто большее, нежели очередной бунт, которые всегда подавлялись легко и жестоко.. но восстание принимало огромные масштабы, сгорали одна плантация за другой, в ужасе и бешенстве господа начали собирать вещи…
Их историческая родина переживала первый «медовый» период Революции, плантаторы-эмигранты чётко поняли, где «их место» и с кем, дворяне, они были правоверными роялистами и защитниками трона против «грязной черни», так хлёстко крестили они своих нетитулованных соотечественников, свой народ…
Май 1792 года. Жак и Мария отправились к местному кюре. Жак думал, она пережила слишком много горя и унижений и нельзя, чтобы их будущий совместный ребенок родился внебрачным, как и первый.
– Святой отец, мы решили пожениться, мы оба католики, думаю, проблем быть не должно…, – начал Жак.
– Но это невозможно, она же белая!, – в голосе кюре смешались крайнее удивление с возмущением, он смерил девушку неодобрительным взглядом.
– Но ведь белые мужчины иногда женятся на африканках, мулатках, индианках или китаянках.., – Жак в раздражении сделал резкий жест, – и никто не видит в этом ничего чрезвычайного или преступного!
– Верно, если из двоих к белой расе принадлежит мужчина, это иное дело, но церковь, общество и власти не потерпят близких отношений и браков чернокожих, а впрочем, и желтокожих и краснокожих с белыми женщинами! Вы должны это понимать…
– Но это двойная мораль, господин кюре!
– Нет, это обычай, освященный временем! А иначе, что же это будет, разврат, гибель белой расы? Наши потомки станут смуглыми курчавыми или узкоглазыми?
Жак слушал его молча, сжав кулаки, тёмные глаза налились кровью.
– Я же не против, что мой будущий ребёнок будет гораздо светлее кожей, чем я сам? Господин кюре, белые мужчины безнаказанно насилуют цветных женщин и даже девочек, сожительствуют с кем хотят, женятся на ком хотят и никто их за это не кастрирует, не убивает.. Но если один из нас хотя бы поднимет глаза на белую женщину…, – Жак сузил глаза и мрачно покачал головой.
– Ничего нового вы от меня не услышите, – кюре брезгливо поморщился, – а вы-то, мадемуазель.., – он метнул осуждающий презрительный взгляд на Марию, – впрочем, есть один вариант, если он вас устроит, девушка должна официально признать себя цветной!
– Я согласна – быстро отозвалась Мариэтта.
– Сразу видно, что вы не креолка, это не формализм, с этого момента резко изменится ваш социальный статус, это всё равно как лишиться дворянства…
– А я и так не дворянка, – беспечно улыбнулась Мариэтта, – так что я потеряла?
– Когда вы начнете новую жизнь в качестве цветной девушки, вы сразу поймете, что жили именно как дворянка и пользовались всеми правами и привилегиями белого человека, уважением и жили в безопасности! Впрочем, решать вам, если вам так важно выйти замуж за этого… человека…, – он пожал плечами.
– Я – цветная, – решительно и чётко произнесла Мария, – под этим нужно расписаться или моего слова достаточно?…
После уличных беспорядков, произошедших в августе, когда образованные цветные жители настаивали на отмене расовых «барьеров» и новых выборах, в числе прочих были арестованы Жак Буарди, Дэвис и Уаюкума-Тиббс. Рейноса поспешил предупредить Марию.
Задыхающийся, в разодранном галстуке он появился на пороге их дома.
– Ради всего святого, Диего, что случилось, где Жак?!
– В тюрьме, они схватили многих наших.. не пугайся раньше времени, но позволь пройти, мы должны быстро спрятать все его бумаги. Если их найдут, тогда ему конец!
– Господи! В чём его могут обвинить? Он мирный спокойный человек!
– Мы все мирные и спокойные.. Я тоже не вор и не насильник, а за мою голову испанскими властями Кубы объявлена награда!, – Рейноса хмуро покосился на молодую женщину.
– То есть он тоже… революционер?!
– Когда за свободу борются белые это называют так, но когда речь идёт о цветных, их уже называют «черномазые бунтовщики, заслуживающие четвертования»… Ну же, помогите сложить рукописи в сумки, я заберу их, верну, когда он будет освобождён!
Навещая Жака в тюрьме, Мария с ужасом осознала, как резко изменилось отношение к ней, «цветной». «Ты» вместо «вы» и «мадемуазель» было лишь началом. Чиновник, месье Фабр плотоядно рассматривал, не стесняясь, её молочно-белую шею, высокую грудь.
– Ты наверняка знала, чем занимается твой черномазый сожитель?, – скверная усмешка скривила узкие губы, – ты не могла этого не знать!
– Жак Буарди мой муж.., – сцепя зубы девушка удержалась от опасной резкости, – и я ничего не знала, я мало интересуюсь политикой вообще!
– Вот как, а ведь мы в курсе твоей истории, ты буржуазка из Бордо, вовсе не цветная, маленькая шлюха с внебрачным ублюдком, докатившаяся до позорного сожительства с черномазым!
– Я попросила бы вас выбирать выражения, сударь!, – вскрикнула Мариэтта, в сильнейшем возмущении забывшая об осторожности.
Резкий взмах кулака и сильная боль свалила девушку на каменные плиты пола, из носа ленточкой текла кровь. От ужаса и растерянности она не могла произнести ни слова, так и сидела, подтянув колени к подбородку, длинные золотистые волосы свесились на бледное лицо.
– Теперь ты понимаешь, черномазая тварь, что ты никто?, – к ней склонилось перекошенная бледная физиономия с остановившимися зрачками, – ты признала себя цветной и тем самым вышибла себя из нормального человеческого общества! Я могу отпинать тебя ногами как животное, могу отыметь, как шлюху и не бояться ареста и суда.. Ты очень хороша, тварь, но лично мне было бы противно … после негра…
С трудом взяв себя в руки, Мария поднялась с пола. Её лицо было напряженным, а взгляд стеклянным, она была похожа на автомат Вокансона.
– Я могу увидеть моего мужа?
– Разумеется, – Фабр насмешливо поклонился, с наслаждением показав ей свою власть и унизив, он успокоился и даже слегка повеселел.
– Они били тебя?!, – Жак резко поднялся с пола, кандалы тяжело загремели.
– Нет, любимый, я …просто упала в коридоре…, – Мария пыталась улыбнуться, но в мечущемся взгляде стояли слёзы, она нежно целовала худые скованные руки и спрятала лицо у него на груди.
– Не давай им повода снова ударить тебя, – Жак не поверил в неуклюжую версию падения, – не реагируй на оскорбления совершенно, словно ты глухая или не понимаешь по-французски, так поступаем все мы, всю жизнь, а тебе нужно этому научиться…
– Приходил Рейноса, мы сложили твои бумаги в сумки и он унёс их…
– Диего умница, значит можно надеяться на освобождение!
Факт принадлежности Жака Буарди к повстанцам так и не был доказан, но при всём этом он провёл в тюрьме почти четыре месяца…
Дрались чёрные рабы с белыми рабовладельцами и французы роялисты с французами республиканцами, непримиримо и насмерть, а тут ещё против чёрных выступили мулаты, во главе со своим признанным лидером Риго, они всегда воспринимавшие себя на Антилах как особую народность.
Вопреки очевидному, далеко не сразу чёрные повстанцы смогли объединить усилия с белыми республиканцами, увы, недоверие и расовые предрассудки слишком долго брали верх над общими целями.
Час объединения сил пробил, когда к власти в Париже пришли якобинцы, единственные из белых, кто сумел подняться над расовым высокомерием европейцев…
За столиками ресторана «Конго» перешёптывались вполголоса:
– Вы уже слышали, почти все плантации Севера разгромлены и сожжены рабами, толпы восставших идут на Кап! Скоро здесь будет жарко!
– Плохо или хорошо это для нас?, – с сомнением в голосе спросил хорошо одетый молодой мулат.
– Плохо?! Разве не этого мы ждали все эти годы?! На этот раз белым господам крышка, притом наипрочнейшая! Людей надо направить прямо на губернаторский дворец Бланшланда!, – худой темнокожий юноша непонимающе, с некоторым озлоблением метнул на него горящий взгляд.
– Оно и видно, что терять вам совершенно нечего.., – собеседник смотрел на юношу слегка пренебрежительно, как-бы чуть сверху вниз, – а вот спросите-ка хозяина ресторана месье Буарди, что он сам думает об этом? Было бы недурно, если бы эта дикая толпа обогнула улицу Сен-Флорантэн. Ведь здесь живут вполне обеспеченные люди, притом не белые, впрочем, этим дикарям будет всё равно, что громить и поджигать, им не объяснить, что эти дома, кафе, собственность чёрного человека…
– Дикари?! Вы говорите об этих несчастных в точности, как белые, это не делает вам чести! Ведь это наш народ!», – юноша отозвался резко, со страстью, – а вы в такой момент более всего переживаете за барахло и имущество, как какой-нибудь плантатор, поздравляю!
– Эта толпа рабов мой народ?! Я вас умоляю! Я учился в Париже, все мы местные антильянос, а большинство этих людей из Африки, большинство их не говорит по-креольски, тем более, не знает французского, как с ними хотя-бы договориться, не подскажете, месье идеалист?!
Но юноша уже сделал свои выводы, он внимательно осмотрел оппонента с головы до ног, словно стараясь лучше запомнить, и не отвечая ничего более, вышел.
Кайман сидел за пустующим столиком и нервно курил… Он думал о том, что положение его оставалось двойственным и оттого опасным, как собственник, он был согласен с тем, богато одетым посетителем и в то же время разгром губернаторского дворца Бланшланда, физическое устранение губернатора и начальника полиции освободило бы его от всех проблем…
А проблемы стали более чем серьезны. Скрытые доходы вдруг перестали быть для Рандьера тайной… Произошло всё то, чего Буарди опасался еще год назад.
Если в скорейшем времени дворец Бланшланда не будет взят, ему придётся «лечь на дно», скрыться и где же? А под носом у Рандьера, в богатом районе примыкающем к личному особняку губернатора! По принципу, самое «тёмное место – под фонарём!»
А в это время в кабинете барона де Рандьера. Он вызвал к себе давнего товарища по карточным играм и прочим развлечениям молодого секретаря губернатора Армана де Вилье.
– Прошу вас, садитесь, господин виконт. Сами видите, что происходит, все были уверены, что это всего лишь очередной бунт грязных дикарей, который подавят со дня на день, но выходит какая-то революция по-африкански! Это что, заразно? Передалось от наших санкюлотов?! Сами того не замечая, мы расплодили у себя под носом черномазых якобинцев! Мне доносят, что болтают за столиками своих кафе образованные цветные, а ведь их слушает вся эта голытьба, прислуга, повара, садовники, сами они не посмели бы и додуматься до такого! Господин губернатор в отчаянии и в ярости, вчера, потеряв терпение, он кричал, что готов расстреливать каждого, в ком есть хоть 1/64 африканской крови! Ха!
Де Вилье хмуро пожал плечами:
– Пусть тогда начнет со своего сынка мулата, если считает, что в этом выход…
Де Рандьер уставился на него своим бешеным остановившимся взглядом:
– Что вы несёте, сударь?! Вы ничего не сказали, а я ничего не слышал! Ну, к делу, этой ночью я намерен взять за горло эту коварную черномазую сволочь, нашего любезного компаньона Буарди. Ты знаешь, что этот замаскировавшийся гад один из богатейших людей на Сен-Доминго? Благодаря моему покровительству, заметим прямо, а делиться не хочет, считает себя слишком умным, но мы это поправим, там есть и ваша доля, господин виконт. С такой суммой мы будем чувствовать себя как дома где угодно, и в Лондоне, и в Нью-Йорке и в Вене…
– Только не в сегодняшнем Париже, – угрюмо отозвался де Вилье, – вы не думали вернуться во Францию и объявить «священную войну» проклятым якобинцам? Вся наша беда от них, уродов!
– Я вас умоляю, – вскинул холёные руки Рандьер, – вы помните судьбу вашего соседа по плантации господина Ленормана? Он тоже решил поиграть в крестовый поход против революции, но якобинцы не понимают тонкого юмора, его казнили как роялиста и эмигранта! Хотите заменить его… на эшафоте?
– Я не тороплюсь в лучший мир, даже ради спасения трона, господин барон! Но тсс..
Рандьер видел, что положение колониальной власти становится совершенно шатким, он решил бежать с острова, прихватив полученные с плантации доходы, но перед этим издает постановление об аресте Каймана, удобнее всего «потрясти» его именно в тюрьме, не хотел делиться? Значит теперь отдаст всё! В чём его обвинить? А вдруг он и есть тот самый Ти Ноэль, возмутитель общественного порядка, чернокожий якобинец? Это обвинение тяжко и пахнет эшафотом.., тем лучше, за жизнь он отдаст всё..
Удивительное дело, Жером Буарди, словно хищник, имел особенное чутьё на опасность, а для верности, имел своего человека в полиции. Он исчез из своего кафе «Конго», едва увидев из окна полицейских, он понял, что пришли именно за ним.
Он прошёл через потайную дверь в богато декорированные нижние ярусы, миновав второй, спустился на третий, почти никому не известный. Свечи и кенкеты освещали покрытые шёлком стены и ряды пустых столиков. Пол был выложен тёсаными каменными плитами.
Задержался, решив заглянуть в одну из комнат. Они замучаются искать, а потом ломать стальную дверь на второй ярус, о третьем же и вовсе не знают. Значит время есть…
Отпер дверь. На кровати сидела белокожая девушка лет 20 с распущенными волосами цвета меди. Увидев Каймана, она вздрогнула и поднялась, она уже знала свирепый характер этого человека, синяки еще не сошли с ее тела.
– Не бейте меня.., – девушка смотрела на него со страхом.
Кайман молча подошёл и, приподняв голову за подбородок стал целовать её нежные розовые губы, она не отвечала, но и не сопротивлялась. Это хорошо.. Развернув спиной, уверенно засунул руки в вырез платья, с видимым удовольствием лаская сливочно-белые груди. Она стояла неподвижно, опустив руки.
– Раздевайся, – это звучало не ласковой просьбой, а командой…
Через полчаса, переодевшись в невзрачный потёртый костюм, сняв золотые кольца, надвинув на глаза шляпу, спрятав в складках плаща пару пистолетов, Кайман через туннель покинул здание «Конго» и оказался на пустыре. Сюприз его ждал малоприятный. Полицейских было двое. Он замер. Откуда они здесь? Если тайна туннеля раскрыта, почему их только двое?
– О, месье Буарди!, – в тоне звучала насмешка, – можете не торопиться, сейчас здесь будут наши коллеги!
Неуловимым змеиным движением, Буарди сбросил плащ, разрядил в них оба пистолета и бросился бежать…
Укрытием себе он выбрал район, где проживали в основном обеспеченные белые люди, реже богатые мулаты. Один из самых богатых людей острова, пусть и неофициально, властный, привыкший подчинять себе людей, Жером Буарди устроился… слугой! В дом пожилой американки мисс Уилкс.
60-летняя Уилкс, сухопарая «старая дева» пуританской наружности жила вместе с 25-летней племянницей, Аннабель Форбс.. Мисс Форбс судя по своей внешности и поведению обещала повторить судьбу тётки.. но что интересно, именно такие девицы более всего боятся за свою никому не нужную невинность…Это было заметно и забавно.
Что отвратительнее всего, Буарди неплохо понимал английский, но делал вид, что не знает языка, вынуждая их говорить с ним на скверном французском. Они думали, что новый слуга не понимает их разговоров на английском и не стеснялись, глубоко унизительная, мерзкая кличка «ниггер» совершенно заменила ему имя…
– Нет, эти французы преступно беспечны, они не знают, как следует обращаться с ниггерами! Вот у нас, в Штатах никогда такого бы не случилось! С каждым днём здесь всё страшнее для белого человека, сами французы уже бегут куда глаза глядят, скоро уедем и мы!
– Да, тётя Марта, только прежде чем возвращаться в Чарлстон, может, следует навестить дядюшку Роберта на Ямайке? У него огромная плантация и красивый дом, а мы были там всего один раз и то 10 лет назад.. Надеюсь, тамошние ниггеры еще не взбесились.. Ну, англичане то этого не допустят..Они, как и мы, американцы, народ практичный и не станут знакомить чёрных с Декларацией Прав Человека!.., – и помолчав секунду крикнула по-французски, – Пьер! Я же просила подать кофе!
Мрачный и холодно-невозмутимый Кайман возник перед ними с подносом, который слегка дрогнул в его сильных руках, от дикого желания перевернуть его американкам прямо на головы…
Старуха сидела подчеркнуто прямо, резко развернув плечи, и с вечно недовольной миной поджав узкие губы.
Молодая американка и вовсе брезгливо отстранилась, когда, ставя дымящуюся чашку на стол, Буарди случайно коснулся её белой руки. Кайман внутренне сжался от припадка ненависти и страстного желания сломать ей шею, но сумел сохранить спокойный вид.
Думая, что он не понимает мисс Форбс перешла на английский:
– Этот черномазый слишком неловок для домашней прислуги, может даже статься, что он был конюхом или грузчиком в порту!
От такого смелого предположения глаза Буарди налились кровью.
– Нет, ты не наблюдательна, у него поразительно гладкие руки, совсем не похоже, что он тяжело работал. Наверное, просто пороли мало…Но это без разницы, ведь его услуги нужны нам совсем ненадолго и очень скоро мы уезжаем.. Ты права, милочка, сначала мы заедем к моему брату на Ямайку!
В роли безответного слуги Буарди невыносимо страдал три недели, покорность и услужливость никак не давались ему.
Человек с характером диктатора, он должен был, молча выносить грубости и окрики. Американки и не подозревали, как близки были временами к удавке или удару ножом.
У Каймана во внутренностях загорался огонь бешенства от их постоянного «ниггер.. ниггер»…
И однажды произошло то, что должно было случиться. Старуха Уилкс приехав из центра города, влетела в холл в диком ужасе:
– Аннабель, девочка моя, собирай вещи, мы уезжаем немедленно!
– Что случилось, тётушка?
– Черномазые решили устроить революцию не хуже французов! Толпы штурмуют дворец губернатора Бланшланда! Ужаснее всего, что нашлись французы, которые забыли, что они белые люди, проклятые якобинцы заодно с цветными!
– О Боже! Нам конец! Мы успеем в порт
– Да, если очень поторопимся, я в банк и обратно, не отдавать же наши деньги чёрным дикарям!
Мисс Форбс решила позвать «Пьера» – Буарди:
– Иди же сюда! Будешь помогать мне собирать вещи! Мы уезжаем. Не беспокойся, негр, ты получишь свой расчет!
Но когда она взглянула на него, девушку охватил необъяснимый ужас, человек, стоящий перед ней ничем не напоминал послушного и забитого чёрного слугу.
Кайман успел переодеться, вишнёвый бархатный сюртук красиво облегал сильное стройное тело, брюки такого же цвета и на ногах высокие до колен сапоги. Такой костюм никак не по карману прислуге.
Но испытать страх её заставило то, как резко изменилась его осанка и выражение лица, выпрямились плечи, с грубо-красивого тёмного лица исчезло выражение униженной почтительности, она наткнулась на холодную свирепость остановившихся зрачков. В руке он держал пистолет.
– Вместе мы дождемся вашу милейшую тетушку!, – его бархатистый голос завораживал, а английский был весьма неплох.
Буарди медленно подошёл к мисс Форбс и приподняв её голову за подбородок заглянув в расширенные голубые глаза, их губы оказались совсем близко, она сходу решила, что он решил её изнасиловать, уперлась ладонями в его грудь, в ужасе косясь на пистолет:
– Нет, ради Бога, нет, возьмите что хотите, вот хотя бы мои золотые украшения, месье, только не делайте этого!
– Как же изменился твой тон, милая.. вот уже и «вы», и «месье», а то всё «ниггер, ниггер, черномазый.., – губы Буарди расплылись в презрительной усмешке, – ты не в моем вкусе, и вообще, ты видела себя в зеркале, мисс Америка? так что успокойся, ты умрешь девственницей, как твоя тетушка.. А вот и она, милости просим, не стесняйтесь, мадам, вашу сумочку, пожалуйста, пока не случилось беды, а то я очень нервный и ненавижу белых. Мне надо торопиться, а вдруг господина губернатора повесят без меня? Никогда себе этого не прощу…
– Господи, что происходит?!, – физиономия старухи стала зеленоватой.
– Ограбление, мадам.., – белозубая усмешка Буарди вышла просто хищной, – точнее компенсация за моральный ущерб, который мне нанесли в этом доме. Всего доброго, мадам. Поторопитесь, может вам повезет убраться живыми…
Шумная кричащая толпа заполняла улицы, более всего было в ней бедно одетых темнокожих людей вооруженных ружьями и саблями, это свободные жители Капа, но встречались и те, что были одеты в грубые холщовые штаны и рубахи, эти были босы, можно было увидеть и вовсе полуобнаженных людей в набедренных повязках, все они вчерашние рабы с северной равнины, в их руках были копья и мачете…
Они уже разгромили тюрьму и освободили заключённых…
На губернаторский дворец, оцепленный солдатами, гаитяне шли как парижане на Бастилию! По улицам Капа метались с проклятиями белые мужчины, в ужасе метались белые женщины, пока их не сваливала пуля или удар мачете.
Что ж, судный день настал…
В эту толпу и влился Жером Буарди, он был в первых рядах тех, кто с оружием в руках проник на территорию губернаторского особняка.
Что ж, думалось ему в этот момент, эти идеалисты-революционеры оказались очень полезны, они избавили его разом от опаснейших врагов в лице губернатора и начальника полиции! Спасибо, французы якобинцы, благодарю вас, таинственный Ти Ноэль!
Вокруг шумела и кричала разноязычная чернокожая толпа, кто на креольском, кто на западно-африканских языках йоруба и хауса, йолоф и диола, эдо и ашанти…
Его схватил за руку худой бедно одетый юноша с очень тёмной кожей:
– Говорят, как-то вы были здесь? Если это правда, укажите нам самый короткий маршрут до кабинета Бланшланда!
– Идите за мной! Но Бланшланда и Рандьера оставьте мне! Это личное!
От ударов прикладов и копий резная дверь в кабинет губернатора рухнула.
Филипп де Бланшланд сидел в кресле мёртвый, крайне жестокий к цветному населению, не дожидаясь расправы повстанцев, он застрелился.
Рядом за креслом стоял барон де Рандьер, начальник полиции Капа, его пистолет был разряжен, он успел произвести выстрел в толпу и теперь держал руку на эфесе шпаги, рядом с ним, трусовато прижимаясь к подоконнику, стоял богато одетый молодой мулат, сын губернатора. На секунды обе стороны словно оцепенели..
Холодно улыбаясь, Кайман вскинул руку и с видимым наслаждением спустил курок. Рандьер пошатнулся и упал на ковер. Стоявший рядом чернокожий юноша с ожесточением метнул мачете в мулата…
Секундная тишина сменилась возбуждением и диким криком. В помещение ворвались люди…
Но всё остальное уже не интересовало Каймана, здесь ему было уже нечего делать. Спокойно, с гордо поднятой головой возвращался он домой. Он думал, с сомнением качая головой:
– Свобода! Но вот вопрос, для кого? Без сомнения, эти идеалисты, подражающие французам не простят мне «нечистых рук» и крупного состояния, но пока им не до меня..
Поравнявшись со своим рестораном «Конго» Кайман был остановлен толпой взбешенных людей, они гнали перед собой окровавленного европейца в богатой, но разорванной одежде.
Буарди прижался спиной к стене, кто знает, не обратится ли их гнев и на него самого, он и сам не похож на угнетенного и трудящегося…
Окровавленный молодой человек, лишившись последних сил, упал прямо у его ног и бессознательно, в отчаянии уцепился за его сапоги. Подняв голову, он простонал:
– Ради Бога, спасите меня, спрячьте меня, месье!
Они встретились взглядом и сразу узнали друг друга, молодой человек совершенно побледнел, а Буарди жёстко рассмеялся:
– Так это вы, месье де Вилье! Что, должность губернаторского секретаря вдруг стала невыгодной?
– Умоляю вас, месье Буарди, спасите меня, требуйте от меня чего хотите, любую сумму, если она не превышает моего состояния, я боюсь их…я слишком молод, чтобы умереть…
– Вот как! Теперь «месье Буарди».., а еще на днях вы говорили как? «Черномазый!, – Кайман с презрением ударил де Вилье, стоявшего перед ним на коленях, сапогом в грудь.
Тот упал на тротуар, покорно сжался и замер.
А топот приближался. Крики ненависти раздавались совсем близко. Их окружили худые оборванные чернокожие люди с обнаженными саблями и мачете.
Де Вилье снова приподнялся на колени, прижался лбом к бедру Буарди и прерывисто дыша, горячо и часто-часто шептал одно и тоже:
– Пощадите, сжальтесь…
В толпе Каймана узнали и боязливо, уважительно зашептались, они знали, именно он стрелял в ненавистного бедноте жестокого начальника полиции барона де Рандьера, ходили даже слухи о том, что именно он вёл людей на губернаторский дворец и в губернатора стрелял именно он. Буарди спокойно поднял руку:
– Братья! Я прошу у вас немного, оставьте мне этого человека, у меня с ним личные счеты!
– Ваше право, месье Буарди! Но у вас нет оружия, я дам вам мачете, вы сами выпустите кишки любимчику Бланшланда!, – раздался голос из толпы.
– У меня есть это, – улыбаясь, Буарди достал из под плаща пистолет, – если вы не против, я уведу его и разберусь с ублюдком сам! Ну же, поднимайся,
Толпа одобрительно загудев, расступилась.
– Куда вы меня ведёте?, – голос де Вилье от ужаса срывался, – вы же не убьёте меня?
– Заткнись и не скули, что же случилось с « превосходством белой расы»? Я веду тебя в «Конго», – Буарди не выпускал из руки его воротник, хотя смертельно напуганный и избитый де Вилье не думал вырываться. Присутствие рядом Буарди гарантировало его от расправы местных жителей.
– Почему именно в «Конго», когда мы стояли прямо перед дверями «Монтесумы», что вы задумали?
– Заткнись, – резко оборвал его Кайман, – вот мы и пришли, заходи же..
– Мы не сядем здесь?, – де Вилье начал беспокоиться.
– Нет, мы пойдём в нижний ярус..
– Господи, зачем? Разве поговорить нельзя здесь?!
Буарди игнорировал ужас, светящийся в расширенных светлых глазах, он подтолкнул его к хитро замаскированному входу: «Иди и молчи!»
Этот коридор, туско освещенный кенкетами, украшеный в стиле древних индейцев Мексики, был знаком Вилье, далее располагался зал со столиками, похожий на верхний, чуть далее комнаты, где жили проститутки..
Но Кайман не останавливался, и молодой человек снова обеспокоился своей судьбой:
– Ради Бога, Буарди, куда же далее? Мы пришли…
– Вниз, – мрачно отозвался Кайман, – на самый нижний ярус! Не знали о нём? это мой сюрприз!
Вместо ответа де Вилье только глухо застонал, теперь он был уверен, что не выйдет отсюда живым…
Третий ярус выглядел также, как второй. Такой же зал, только украшенный в африканском стиле, по сторонам коридора такие же двери.
– Садись!, – Буарди резко толкнул де Вилье на ближайший стул, – наливай!, – показал жестом на бутылку бордо, – сейчас ты узнаешь мои условия, не трясись, смотреть противно, убивать тебя я не собираюсь! Кстати, где ты прятался, когда твой патрон застрелился?
– Меня действительно не было во дворце.., – де Вилье дрожащей рукой подал Буарди стакан.
– Ты знаешь, что наш общий друг и компаньон де Рандьер убит?, – и заглянув в расширенные глаза молодого человека выразительно закончил, – я сам убил его…
И написав что-то на обрывке бумаги, поднес ее к глазам де Вилье:
– Вы располагаете такой суммой? Будет лучше, если вы скажете да и выпишете на мое имя чек.. Ведь вы без сомнения хотите выйти отсюда и уехать из страны?
Бывший губернаторский секретарь застонал, сумма показалась чрезмерной: – «Вы решили разорить меня совершенно…»
– Господин виконт, вы считаете, что ваша жизнь и свобода этого не стоят? Я могу оставить вас в этих стенах навсегда, никто не узнает о вашей судьбе, вы будете слышать сверху музыку и голоса, но вас не услышат, содержать и кормить не обещаю, у меня много других забот…
– Ради Бога, Буарди, я же не отказываюсь, – де Вилье вскинул руки, словно защищаясь, – мне некуда деваться и я согласен на ваши условия…
Но выражение его бледного лица было несколько кислым, и Буарди жёстко рассмеялся:
– Не расстраивайтесь так, любезный. Ведь вы с Рандьером рассчитывали именно так обойтись со мной! На этот раз повезло мне, умейте же проигрывать! А пока, я даже окажу вам небольшую услугу…Идём-те в одну из комнат…
Буарди отпер дверь и впустил в комнату де Вилье. Широкая кровать, стол и несколько стульев, на полу ковер, но в целом ничего лишнего. При их появлении, с постели поднялась бледная девушка с длинными каштановыми волосами.
– Вы можете приятно провести время и притом совершенно бесплатно!
– Бесплатно?!, – криво улыбнулся де Вилье, вспомнив о чеке на сумму с пятью нулями.
– Да. Считайте себя моим… гостем. Здесь куда уютнее, чем в тюрьме, куда вы с Рандьером собрались упечь меня с той же целью, расплатитесь со мной и вы свободны, возможно, я даже помогу вам выехать с Сен-Доминго..Вот только интересно, куда вы поедете, во Франции, что-то мне подсказывает, санкюлоты не слишком будут рады видеть вас, господин виконт…Может в Луизиану? Мы еще поговорим об этом завтра, доброй ночи, господин виконт. Изабель, маленькая шлюха, сделай всё возможное, чтобы месье остался доволен!
В эти дни сгорели дотла многие плантации северной равнины, отомстив своим мучителям, бывшие рабы устремлялись в города.
У руководителей восстания имелись планы после окончания войны и полной победы, сделать плантации некоей коллективной собственностью бывших рабов.
Это решение устраивало всех.. кроме людей, подобных Кайману, он желал бы выкупить себе плантацию и стать её хозяином. А бывшие рабы? Что ж, пусть работают у него как вольнонаёмные.. Но видя настроения большинства он не решался вслух высказать такие мысли..
Кайман загнал коня, когда торопился скорее добраться до одной такой северной плантации, она еще находилась во власти рабов… Они приняли его хорошо, богато одетый, образованный, властный, Жером Буарди производил на этих простых невежественных людей сильное впечатление…
А вышло вот что.. Люди не вовремя добрались до винных погребов и вместо того, чтобы идти на соединение с отрядами Туссена и Дессалина, банально напились, с азартом принялись ловить женщин, сестру и дочь покойного плантатора..
Их крики и визг услышал Буарди из столовой, где расположился отдохнуть с бутылкой бордо. Своим влиянием он мог бы остановить их, но принципиально не желал этого делать..
Он подумал: «Чем их женщины лучше наших? Как и всякий плантатор, их братец и папаша, без сомнения, баловался с молоденькими рабынями, не интересуясь их согласием, возможно, что сейчас этих дамочек славно отымеют мужья и братья их жертв…И всё же…пусть их приведут ко мне!»
Буарди мельком взглянул на старшую из женщин, ей было не менее 40-45 лет и отмахнулся:
– Забирайте!
Но на младшей его взгляд задержался, она была очень молода и хороша собой:
– Подойди ко мне.. ближе.. еще ближе, – голос Буарди стал обманчиво мягким,– у тебя есть выбор, или я… один, либо они все.. эти грубые, диковатые, немытые люди, это будет очень больно, а потом они убьют тебя…Если ты согласна, кивни мне…вот так, хорошо..умница.. Перемены в обществе и новые идеи конечно нужное дело, но интимных потребностей тоже никто не отменял…
Девушка почувствовала его влажную от возбуждения ладонь на своей груди. Неожиданно в дверь постучали:
– Месье Буарди, здесь нашлась еще одна белая женщина, она пряталась в шкафу! Не желаете её увидеть?
– Приведите её, – пожал плечами Кайман и через минуту замер от удивления, увидев на пороге сжавшуюся от ужаса графиню д, Ансени!
Губы сами собой расползлись в усмешке, он медленно встал:
– Мадам, какая неожиданная встреча! Откуда вы здесь, Амели?
С глухим рыданием она бросилась к нему:
– Спаси меня, Жером, умоляю, тебя они послушают!
Буарди снова сел и улыбаясь, указал на шкаф:
– Там стоит шампанское, возьми его и садись сюда!, – он хлопнул себя по колену, тон был резким, но она привыкла к такому обращению с его стороны.
– Да, Жером, как скажешь…, – она уселась к нему на колени и обхватила руками за шею, стала целовать.
С раздражением Буарди оглянулся на плантаторскую дочь, она с ужасом наблюдала за ними.
– Эй, кто-нибудь! Уведите эту маленькую шлюху!
На пороге появился высокий мускулистый мужчина с мачете, обнаженный до пояса, голова была повязана красным платком. Он спросил что-то на йоруба, но этого языка Буарди почти не понимал и он крикнул:
– Кто-нибудь здесь понимает по-креольски или по-французски?
Из-за спины гиганта выглянул молодой человек:
– Многие из нас креолы, месье Буарди…
– Это радует. Забери эту девку, но не отдавай ее вашим людям. Она нужна мне целой, я увезу ее в Кап…
– «Ну же, иди, тебя не тронут..»
Когда за ними закрылась дверь, Буарди повернулся к мадам д Ансени:
– Если всё пойдет как следует, эта плантация будет моей!, – он с удовлетворением оглядел богато обставленное помещение, – ты слышала, что милейший Рандьер сдох? Я застрелил его!», – мадам д Ансени в испуге отвела взгляд, – впрочем, тебе со мной бояться нечего… и некого!
Неделей позже рядом с плантацией появились вооруженные чернокожие всадники, это был один из отрядов армии Туссена, возглавляемый полковником Моро.
Его сопровождали два комиссара, африканец Симон, известный как Лакембе и француз Масье, из тех, кого на помощь повстанцам, направило сюда якобинское правительство Французской Республики.
Их встретили бывшие рабы, люди были мрачны, после вчерашнего буйства у многих болели головы. Оглядев их, Симон соскочил с коня:
– Почему вы всё еще здесь?
Услышав оправдания и невнятные ответы, Симон нахмурился, и так всё ясно. Отстраняя толпу властным движением руки, он направился в дом. За ним шли полковник Моро, Масье и несколько офицеров. Осматривая дом, они обменивались впечатлениями:
– Удивительное дело, особняк почти нетронут, вам так не кажется, гражданин Симон?, – обратился к Лакембе француз-якобинец Масье.
– Да – коротко отозвался тот.
– Гражданин комиссар, – к ним подошёл худощавый юноша с решительным выражением тёмного лица, – я вынужден сообщить, что сюда приезжал из Капа некий Буарди…
– Как он выглядит? Это аристократ, роялист?, – оживился Масье.
– Это белый, какой-нибудь родственник бывшего плантатора?, – в тон французу спросил Лакембе.
– Он чёрный, антильяно, но одет богато и манеры властные, видно, что привык командовать и распоряжаться.. Очень жестокий, опасный человек.
Масье и Лакембе с насмешкой переглянулись.
– Разберёмся. Если изгнали белых рабовладельцев, какого черта сажать себе на шею чёрных плантаторов?
– Я тоже так думаю, граждане. А пока располагайтесь…
– Гражданин..?, – обратился Симон к юноше, желая узнать его имя.
– Рене, меня зовут Рене, – он уважительно наклонил голову.
– Гражданин Рене, вы возглавите этих людей. Третьего дня мы выступаем.
– Кроме французских роялистов, плантаторов, – мрачно вмешался Масье, – против нас выступили англичане и испанцы, они рассчитывают сами захватить эту часть острова и восстановить рабство, наша задача выпустить этим господам кишки, как во Франции, так и здесь..Ca ira, дело пойдет на лад, граждане! Да здравствует Республика!