Здесь есть кто-то еще. Это единственное объяснение, которое исключает мое сумасшествие. Я поясню, почему мне так страшно. Я, наверное, еще не упомянул (странная забывчивость!) – я последние несколько месяцев, с тех пор как последний житель деревни убрался на материк, живу один на маленьком островке и обслуживаю маяк.
В Англии всё хорошо.
1 сентября.
Лучше начну записывать, а то снова забуду. Право, странная штука получается. И, главное, на память никогда не жаловался…
В общем, три дня назад (или четыре?) стали пропадать вещи. Нет, стоп. Раз уж записывать – тогда конкретно и обстоятельно. Три дня назад пропал «Улисс». А вчера он обнаружился на книжной полке, где я искал и проверял – неоднократно! Главное: не мог он туда попасть. Не ставил я его. Потому что три (зачеркнуто – четыре) дня назад я его дочитал. А после этого книги отправляются у меня на каминную полку, где приготовляются (за недостатком дров) – в топку.
Дальше – больше! Изгваздал рукав спецовки, когда подкрашивал перила. Кинул в стирку. Утром хотел замочить: нету! Чистых курток (таких же) три штуки висят в гардеробе. А я не могу вспомнить: три их было изначально, или четыре? Убей, не помню!
Может быть, это одиночество так на меня влияет? Доводилось слышать о коллегах, поехавших умом от длительного отсутствия человеческого существа поблизости. Я думаю, все же должен быть кто-то, ради кого это всё. Как же иначе?
Короче, чтобы не тронуться окончательно, да и дисциплины ума ради, стану фиксировать все странные события, которые происходят со мной последнее время всё чаще и чаще.
2 сентября
Проснулся ни свет ни заря. Думал посмотреть восход над морем. Хрена там. Туман – рук не видно. Валуны под ногами проявляются как фотографии в лаборатории. Семенил, спотыкаясь, чуть с горы не навернулся. И так четвертый день подряд. Я не хочу сказать, что это – из ряда вон, странное событие. Но на психику давит. Думал: после обеда развеется – схожу на обход. Ага. Сижу дома, работаю, проверяю: все ли вещи на месте. Жгу камин старыми бумагами, прочитанными книгами – экономлю дрова.
По поводу вещей: вроде ничего не пропало, но не покидает странное ощущение, будто кто-то в них рылся. И на своих местах, казалось бы, лежат, но что-то глаз режет, а что именно – не пойму.
3 сентября.
Уму непостижимо! Две недели псу под хвост! Обидно даже: так радовался, что заставил себя каждый вечер составлять вот эти записи, и всё пропало! Первые два листка остались, остальных будто и не было. И уж из головы часть событий вылетела, заново хрен восстановишь (ведь что-то очень важное произошло, как же я мог забыть?). Помню, что записывал каждый день на отдельных листах, которые подкладывал в папку с крупной собственноручной надписью «Дневник». И в ней теперь только две первые страницы. Думал – может, сжег случайно остальные вместе со старыми журналами. Копался в золе камина – ничего похожего. Хотя, что там могло бы остаться? Еще путаница какая-то с датами в календаре и на записях. Надо разобраться.
4 сентября.
Стоп, стоп. Это уже ни в какие ворота!
Вопрос первый: а я точно 1-го числа начал записывать? Почему тогда решил, что две недели прошло? Ничего не понимаю. Записи идут строго по порядку, каждый день. И с календарем всё в порядке, это со мной что-то не так. Какие две недели? С чего мне это в голову взбрело? Может, лишка позавчера хватанул? Так, надо за себя серьезно браться: никакого алкоголя, утром – зарядка; вечером – прогулка. Кажется, где-то в кладовке пылятся гантели. Пора приводить себя в форму.
Ладно, главная проблема не в этом. У меня появились определенные подозрения, но сначала нужно проверить.
5 сентября.
Здесь есть кто-то еще. Это единственное объяснение, которое исключает мое сумасшествие. Я поясню, почему мне так страшно. Я, наверное, еще не упомянул (странная забывчивость!) – я последние несколько месяцев, с тех пор как последний житель деревни убрался на материк, живу один на маленьком островке и обслуживаю маяк. Я не боюсь людей. Не это меня ввергает в ужас. А тот факт, что кто-то прячется! И прячется, в первую очередь, от меня. Когда я упомянул, что остров маленький – он невелик по сравнению с Исландией. А так – это не тот островок, который рисуют в детских книжках (пляж и три пальмы). Здесь есть укромные места, пещеры, бухты – где можно укрываться годами, и тебя не найдут, даже если станут прочесывать всю территорию. В общем, кто-то заходит в мой дом (пристройку у маяка), роется в моих вещах, ворует одежду. Нужно устроить ревизию припасов (проклятая невнимательность!) – я не обращал внимания, как быстро уменьшаются запасы продуктов в последнее время. Кстати, какая-то еда могла остаться в пустой деревне – вряд ли они всё выгребали дочиста, когда уезжали. Надо проверить и их дома тоже – заперты ли двери хотя бы.
6 сентября
Был в деревне. Шесть хижин обреченно жмутся к причалу, словно решили сбежать вслед за хозяевами, но последняя лодка ушла, не услышав их молитв. Частые шторма и отсутствие ухода сделали свое дело – вид жутковатый. Но двери заперты во всех домах, правда есть несколько разбитых окон. Может быть, ветер или птицы, а может – и что другое. Влезать в дома не стал – непорядочно, что ли? Следов каких-то свежих не видел, но в этом деле я далеко не специалист.
Вернувшись домой, попытался собраться с мыслями и определиться с ощущениями: вроде бы немного отошел, страх пропал. Интерес остался – кто же здесь прячется, как попал на остров? И главное – почему не откроется, ведь знает о моем присутствии наверняка?
Всё же неприятно – когда кто-то чужой бродит. Я в принципе не очень общителен. Давно понял для себя, что одиночество – это нормально. И не следует его бояться. Другой человек – это всегда напряжение, это неизбежно, рано или поздно – конфликт. Особенно, если произошло сближение. Как понять когда чужой человек стал ближе? В тот момент, когда он начинает считать, что ты ему чем-то обязан. Чем серьезней этот воображаемый долг в голове другого, тем более вы близкие люди. Тем сильнее он обижается неведомо на что, тем больше предъявляет претензий. Не знаешь даже, радоваться или злиться на эту непосредственность. Поэтому, я был вполне доволен сложившейся ситуацией с моим уединением, но всему на свете приходит конец.
7 сентября.
Утром меня в очередной раз настигло это странное ощущение: когда, проснувшись, пытаешься во что бы то ни стало вспомнить прерванный сон и обязательно его досмотреть и вдруг понимаешь, что сон-то был отвратительный. (Такой кошмар, который проявляет загнанные в подсознание дневным стоицизмом фобии и уж здесь-то тебя настигает и вымучивает наизнанку: кровь, преследование, невозможность убежать или проснуться.) Откуда берется это желание (вернуться и досмотреть до конца)? Почему остро ощущаешь потерю чего-то важного? Это же сон. Всё не взаправду.
Или вдруг ловишь себя на мысли, что секунду назад отвлекся от длительных раздумий, сбился и пытаешься припомнить, на чем же остановился в этой рефлексии и, вспомнив, поражаешься, что тщательно обдумывал такую жуткую чушь, что даже стыдно. И все равно продолжаешь ее домысливать – не можешь прервать этот бурный искристый дурацкий поток.
По поводу основных событий: продукты не пропадали, никаких других странностей не приключилось. Правда, на секунду показалось, что в окне мелькнул размытый силуэт на скале, похожий на человека, но, думаю – это игры подсознания. Периферийное зрение в комбинации с недосыпом и стрессом иногда выделывают странные штуки.
21 сентября.
Снова всю ночь снились кошмары, зато появилось одно новое объяснение странному происшествию с календарем и моей памятью.
Многие люди живут прошлым. А в чем основная неприятная особенность прошлого? Оно постоянно преследует. Главным образом во снах, где приобретает причудливые черты, сюрреалистические детали, альтернативные вариации. Странно: казалось бы, должен просыпаться бодрым, отдохнувшим после восьмичасового сна, но отдираешь голову от подушки с ощущением, что вырываешь куски металла из заготовки как взбунтовавшаяся недоделанная чугунная статуя. После пробуждения еще несколько часов находишься под впечатлением, настолько сильным, что оно постепенно вытесняет из памяти реальное прошлое, заменяет собой, и через какое-то время, ты уже не понимаешь, что действительно с тобой происходило, а что приснилось. Да и какая, в сущности, разница? Ведь и то и другое с точки зрения действительности сегодняшнего момента не более чем иллюзия несовершенной, постоянно изменяющейся памяти, а правду уже не восстановить. Я думаю, 3-го числа со мной и произошло некоторое замещение – подмена реальной памяти снами и фантазиями, но, слава богу, разобрались с этим. Надеюсь, больше таких фокусов мой мозг не выкинет.
22 сентября
Сломалась радиостанция. Это была единственная связь с большой землей. Я стараюсь не паниковать, утешаю себя, что сегодня вечером придет пакетбот с материка, и я закажу нужные детали. Может, и не страшно: не так уж часто я ею пользовался – она для экстренных случаев, а мои подозрения и страхи к таким, я полагаю, не относятся. Главное – не терять присутствие духа, будем ждать корабль!
Пакетбот до Нантакета, пакетбот до Нантакета – откуда взялась эта фраза? Кажется из книги, которую сжег последней, как она называлась? Не помню. Совсем плохой стал. Пакетбот до Нантакета…
23 сентября
Вчера не пришел пакетбот с большой земли. Я прибежал загодя на причал с надеждой, что, наконец, поговорю с живым человеком. Продрог весь, прождал до полуночи – напрасно. Вот это уже серьезная проблема, даже если забыть про радиостанцию. Корабль привозит провизию, свежие газеты, но не это печалит больше всего. Я набросал пару писем, и всерьез рассчитывал, что капитан заберет их и отправит. Тем более что и тоненькая пачка старых конвертов была безжалостно забыта в почтовом ящике у причала во время последнего посещения.
Плюс нет связи, даже не знаю, что и делать.
24 сентября.
Внимательно осмотрел радиостанцию. Она не сломалась, она испорчена намеренно! Разобрал и обомлел: некоторые детали разбиты вдребезги, их уже не восстановить. Значит, на острове точно кто-то есть! И этот злоумышленник пробрался на маяк, рылся в вещах и припасах, а потом лишил меня единственного средства связи! Самое обидное, что я не знаю, когда именно он здесь был, так как сам давно передатчиком не пользовался. Радует хотя бы то, что я не сумасшедший, раз мои подозрения подтвердились.
Вечером услышал звук, похожий на выстрел. Формулирую так неопределенно, потому что не хочу верить, что у чужака на острове есть оружие. Может, это был гром (разыгралась гроза, далеко, но в пределах слышимости). На всякий случай, запру дверь этой ночью и положу к изголовью кровати топор.
25 сентября, утро.
Ужас, который я пережил этой ночью, не сравним ни с чем. У меня в дымоходе завелась огромная крыса! Она скреблась несколько часов, не давая мне уснуть, а затем попробовала прогрызть себе путь в комнату. Я захлопнул вытяжку камина, но ее заело, и заслонка закрылась не до конца. А в оставшийся проем пролезла лапа с огромными когтями! Это какая-то жутко здоровая тварь, боюсь даже представить ее размеры. Я начал бить по лапе шваброй и громко кричать, чтобы испугать ее. Из дымохода раздался дикий клекот страха и боли, а лапа убралась в проем. Я всё же сумел задвинуть заслонку, после чего лег и попытался уснуть. Не тут-то было! Отвратительный скрежет продолжался всю ночь.
25 сентября, вечер.
Уф, ну я и кретин. С чего я вообще решил, что это крыса? Короче, когда она затихла, а страх мой немного поубавился, я решился. Отодвинул заслонку и в камин вывалился полумертвый бекас! Вот кого я испугался! У него было повреждено крыло, поэтому он и упал в дымоход. Помочь я ему оказался не в состоянии и просто выбросил его на улицу. Он, квохча, поковылял под горку, а я остался наедине со своими нелегкими обличительными мыслями. Какой же я всё-таки паникер и трус! Что в следующий раз повергнет меня в ужас: ночной мотылек, бьющийся в освещенное окно? Тоже, я вам доложу, зрелище жутковатое.
Впрочем, иногда это неплохо – почувствовать себя ничтожным: уходят гонор, страхи, надежды. Ты осознаешь свое реальное, объективное место в космосе: никчемность и ненужность. Возможно, в этом ключ к свободе и счастью – отсутствие планов, иллюзий и чувства вины.
26 сентября.
Полез в башню, совсем сбил дыхание к последним ступеням – со спортом так и не задалось. Почистил лампы, заправил ацетиленом. Поймал себя на неприятной мысли, что не помню, когда последний раз исполнял свои прямые обязанности. Ну и к черту. Меня здесь бросили одного, без еды и общения, и еще что-то от меня требуют.
Не хотел осматривать окрестности с высоты, но не удержался. Естественно, увидел человека (что и предполагал) с длинной палкой на берегу моря. Совсем не испугался. Хочет там бродить – пусть его!
27 сентября.
Весь день сочинял письма посторонним людям. Со знакомыми нет желания общаться никакого. Родственников у меня не осталось, а приятелей юности раскидала судьба.
Быть может, загадочный незнакомец в гости пожалует? Хотя недавно начала тревожить мысль, что эта фигура мне кого-то напоминает.
28 сентября.
Обнаружил, что календарь, которым я пользовался – за прошлый год. Поймал себя на мысли, что вообще не представляю, даже какой сейчас месяц, и сколько времени я нахожусь на острове.
На следующий день.
Достал с чердака старый патефон и пару пластинок. Первая симфония Брамса повергла меня в трепет. Я осознал странную вещь – музыка опасна: она создает иллюзию того, что жизнь имеет смысл. И для меня этот смысл заключается в преодолении чувства вины, которое я не перестаю испытывать. Оно появилось несколько дней назад, когда я с отвращением выбросил полумертвого бекаса на улицу, даже не попытавшись ему помочь, или, хотя бы, накормить. Но потом неожиданно меня пробил колотун – вина заключается не в этом, я совершил что-то другое, еще более ужасное, но не могу вспомнить – что.
– (не знаю дату и сколько времени прошло с предыдущей записи)
Потратил весь день, приводя мысли в порядок. Почти всё вспомнил, остались только мелкие детали. Дописал письма и отнес их в деревню, закинул в почтовый ящик (в последнем, надеюсь, доходчиво разъяснил и оправдался).
–
Знаете, как бывает: еще в детстве, спишь и видишь такой чудесный и уютный сон, и тут тебя будят родители. Ты на автопилоте идешь умываться, включаешь воду, закрываешь глаза и под ее шум пытаешься вспомнить, о чем был сон, и безумно интересно, что же будет дальше. Так вот, умереть – это просто вернуться в тот недосмотренный сон из детства.
Когда я понял это до конца – всё прояснилось. Мне нет прощения, но тешит сознание одно долгожданное событие: когда я в очередной раз проверил почтовый ящик – он оказался пуст. Письма ушли. Может быть, меня хотя бы поймут, это для меня очень важно.
Легко марать бумагу, предназначенную для разжигания костра. Слабо верится, что может дойти до получателя письмо, на котором не указан адрес. Но, к сожалению, я не в состоянии высказать всё накопившееся лично. Я застрял на одном месте, но это – не самая страшная пытка.
Я никогда не побываю в Риме времен Марка Аврелия; никогда не прогуляюсь по улицам осажденного Карфагена, втоптанного в пыль солдатами Сципиона Африканского; не увижу висячих садов Семирамиды (были ли они?); не услышу звуков органа, оживающего под пальцами великого Баха. И меня поражают люди, объезжающие мир по параллелям и меридианам. Любители туризма любят задавать вопросы: «Почему ты никуда не ездишь?» И я не знаю, как мне сформулировать ответ. Зачем мне стремится в путешествие осматривать руины ушедших цивилизаций? Город, в конечном счете – это всего лишь скопление камней и человеческих тел. Мы не можем перемещаться во времени и пытаемся компенсировать эту ущербность рывками в пространстве. Но в действительности меняется только набор картинок, воссоздаваемых мозгом по сигналам зрительного нерва, а находиться мы продолжаем на том же месте: внутри своей головы.
Внутри своей головы я продолжаю, соединяя слова в цепочки, сочинять письма мертвым людям, то есть тем, кто никогда не получит данные послания. В этом эксперименте есть некая развязная самодостаточность, превращающая эпистолярные наброски в свободное творчество. У меня переизбыток времени, что дает на этом поприще дополнительное преимущество. Связанность временем – это рабство. А раб не может творить. Необходимо также изрядное мужество и ощущение собственной силы, чтобы принимать правильное решение даже в выборе верного слова. Проблема поиска точного слова из категории нерешаемых.
Все мы находимся в состоянии перманентного поиска. Причем, зачастую, его предмет не особенно важен, да и не всегда осознан. Путешественники ищут не объекты внешнего мира, а собственные ощущения от достижения этих объектов. Я нахожусь в поиске не удачной фразы или оригинального суждения, а осознания собственной способности ее создать. Мой ум – это постоялый двор, через который проскакивают мысли; некоторые сразу уходят, другие остаются заночевать, иные же поселяются навсегда. Хотя, большинство из них я даже не приглашал и прекрасно обошелся бы без них. У американских индейцев есть пословица: «У человека нельзя отнять только две вещи – то, что он увидел, и то, что он съел». Очень метко, но я добавил бы ещё один нетленный концепт: «то, что он додумал». От этого также не удастся избавиться, по-видимому, никогда.
Гэррет Фаулер, остров Финниган, осень 192.. года
Мне хотелось бы иметь возможность опросить большую группу людей, чтобы исследовать ответы и делать выводы. Меня терзают странные вопросы, но я не уверен, что одинок в этих изысканиях: вы когда-нибудь задумывались о том, что собой представляет ваша жизнь? Детально, скрупулезно?
Вы не обращали внимание на тот странный факт, что мы постоянно чего-то ждем? Когда закончится рабочий день. Или, наконец, придут выходные. Одиннадцать месяцев ждешь отпуска. И все это время в состоянии ожидания выброшено коту под хвост.
Нас постоянно преследует мысль, что всё должно быть лучше и всё будет лучше. Кто сказал такую чушь? Мы никогда не получаем то, на что рассчитываем. Если цель и достигается, желание осуществляется, ты уже не тот, кто об этом мечтал, и в ужасе осознаешь, что потратил силы и время напрасно. Но на самом деле все не так страшно: ты просто живешь, и когда-нибудь это закончится. Не стоит из этого делать трагедию.
Вы замечаете, что постоянно делаете что-то лишь для того, чтобы иметь возможность сделать что-либо другое? А другое нужно еще для чего-то и так до бесконечности с призрачным смыслом в конце? Ну, как это обычно бывает: торопишься на работу, чтобы успеть вовремя; работаешь, чтобы дали денег; тратишь деньги, чтобы получить удовольствие; наслаждаешься, чтобы избежать ломки, скуки и апатии и спокойно уснуть. Засыпаешь, чтобы проснуться. Просыпаешься рано утром, чтобы не опоздать на работу… А когда же ты живешь? Когда же наступит то прекрасное долгожданное завтра, существующее лишь в послеобеденных дремотных мечтах? Ну, то самое солнечное утро, улыбчивые люди и ощущение счастья, дыхание во всю грудь? Такое вообще случается, или это лишь морковка перед ослом, которая заставляет его передвигать поклажу? Направлять тело в следующий момент бытия, делая иллюзию времени возможной.
Ведь время – это всего лишь сдвиг материи. В данном случае – своей собственной. Сидишь, не шевелишься, ждешь, чтоб время застыло; боишься неуклюжим движением раскрутить его маховик настолько, что не успеешь заметить, как пройдет вся жизнь.
На вас накатывает ощущение паники в тот момент, когда осознаешь, что не знаешь, чем себя занять? Чем заполнить эту пустоту свободного времени? Как лихорадочно начинают сквозить мысли, калейдоскопически перебирая варианты времяпрепровождения? Это не хочу, то не буду, это надоело, а вот это можно попробовать. Заполнил пустоту и успокоился. Главное дотянуть до момента, когда уснешь. А завтра все начнется сначала.
Что проживается осознанно? Где ты настоящий? Какое время в жизни можно засчитать? Почему мы постоянно пытаемся оправдать свое существование какой-либо деятельностью или достижениями? Будто мы всё время кому-то обязаны тем, что ходим, дышим, живем, умираем.
Может, тебе осталось жить десять секунд, может десять месяцев, сорок лет – это ничего не меняет. У тебя есть только вечное сейчас, текущее мгновение, которое никогда не закончится. Время – просто вспомогательная конструкция, которая позволяет смотреть, как изменяются вещи. А та вечная сущность в тебе, что осознает и воспринимает, – она измениться не может, поэтому и находится вне времени, наблюдая за поведением тела в пространстве.
Для чего мы делаем то, что делаем? Я делал многие хорошие вещи людям, но делал ли я их для людей? А если для людей, то нужно ли было это им? А если нужно, то имел ли я право ждать благодарности. Ведь я рассчитывал на это. И расстраивался, если не получал.
Вся наша система принципов и верований, убеждений – это иллюзия. Она плод случайностей: какой именно человек оказал на нас воздействие, какие книги мы прочитали в период юношеского максимализма, в тот период, когда мы особо подвержены чужому влиянию. Вообще, человека легко в чем угодно убедить, если умеешь это делать, знаешь, на какие кнопки нажимать. Почему девочка стала христианкой? Потому что ее бабушка была достаточно убедительна, рассказывая свои сказки на ночь? Почему мальчик вырос и стал социалистом-террористом? Потому что с подросткового возраста он зачитывался листовками, прокламациями и наивными романами утопистов, что в совокупности и составило сбалансированный и настойчивый курс успешной пропаганды?
Беда в том, что человек, имеющий определенную точку зрения или устойчивые принципы, рано или поздно становится заложником этих принципов и теряет свободу, превращается в фанатика или догматика. Каждый уверен в своей правоте, и каждый считает себя добрым, хорошим человеком. Я не встречал людей, которые бы утверждали, что они исповедуют зло в чистом виде. В молодости многих привлекает атрибутика зла. Вернее, даже не зла, а того, что ассоциируется со злом: сатанизм, декадентство для высшего света, хулиганство для плебеев. В юности все хотят выглядеть значительнее, чем они есть, и примыкают к тем группировкам, что имеют славу самых экстремальных и бескомпромиссных. Но делается это в большей степени по велению инстинкта размножения: предстать перед самочкой кем-то, хотя бы отдаленно похожим на удачливого жеребца.
Но в глубине души, я полагаю, все люди считают себя добрыми и во имя благих идей или принципов творят такое… И Наполеон, и Ленин были убеждены в своей концептуальной непогрешимости, в своем правом деле. Субъективное восприятие, как правило, тебя обманывает. И где тогда искать крупицы истины, критерии добра и справедливости? Если бы правда была доступна людям, в течение прошедших веков и поколений можно было бы уже договориться и жить в мире. Но этого не произошло и, видимо, не произойдет никогда.
Гэррет Фаулер, остров Финниган, осень 192.. года
Это мой последний оставшийся способ связи – мой единственный шанс выжить. Если вы читаете это письмо, пожалуйста, сразу же сообщите в полицию – может быть, вам удастся меня спасти. Я тайком пробрался в деревню, вскрыл почтовый ящик и распечатал одно из писем этого психа. Его письмо я выкинул, вместо него запечатаю вот это. Меня зовут Хэмфри Флетчер, я рабочий маяка острова Финниган. Последний месяц я прячусь в пещере на дальней оконечности острова.
Вкратце суть дела: нас было три человека, обслуживающих маяк. Последние полгода мы были единственные люди на острове. Через несколько месяцев вахты мы со Стивеном стали замечать странности в поведении третьего – Гэррета. Со временем он стал совсем невменяем, разбил радиостанцию, оставив нас без связи, стал агрессивным и неуправляемым. Во время одной из ссор он схватил молоток и несколько раз ударил Стивена по голове. По-моему, он убил его. Точно я не знаю, потому что страшно испугался и убежал. Всё это время я боялся вернуться и прятался, мне удавалось несколько раз подбираться незаметно к маяку и воровать еду и одежду (утащил куртку и только потом заметил, что она вся в крови, но мне пришлось побороть брезгливость, так как очень холодно). Жрать почти нечего: добыл раненого бекаса (или как эта птица называется). Изжарил (хорошо, хоть спичек немного осталось) и съел. Кто-то (догадываюсь – кто) прострелил ему крыло. Дробина чуть не сломала зуб. Заканчиваю письмо, потому что на бумаге больше нет места.
P.S. К самому пакетботу выбегать боюсь, так как этот маньяк точно там будет. Конверт оставлю надорванным, чтобы привлечь внимание. Помогите мне, пожалуйста!
…Наибольшее изумление вызывают явные временные нестыковки в дневнике, начинающиеся с первой страницы.
Каким образом Гэррет мог читать «Улисс» в отдельном томе, если первая публикация романа (французское издание) состоялась только через 2 года после исчезновения хранителей маяка? Улиссом называли Одиссея, но маловероятно, что подозреваемый таким образом называл «Одиссею» Гомера. Книга «Улисс» в библиотеке маяка отсутствует, хотя запись о ее поступлении вместе с остальными новинками зафиксирована в журнале, но лишь через 20(!) лет после описываемых событий (британское издание из-за проблем с цензурой запоздало почти на два десятилетия).
Следующая странность: о какой радиостанции идет речь? В период вахты исчезнувших хранителей никакого радиопередатчика или иного средства связи на маяке не было. Об их пропаже узнали, лишь когда маяк погас и с большой земли пришла шхуна с проверкой. Радиотелеграф, который установили через полгода как раз, чтобы избежать подобных случаев, действительно был случайно поврежден в первый год своей работы, причем так серьезно, что был впоследствии заменен. Но к данному делу этот факт не может иметь никакого отношения. Странно также то, что не только Гэррет, но и Хэмфри в своем отчаянном письме упоминает о несуществующей радиостанции.
Самое удивительное: Гэррет уверен, что он на маяке один, хотя впоследствии с высоты башни кого-то видит. Хэмфри пишет, что их было трое. Но по регламенту на маяках такого типа вахту несут четыре человека: две смены по двое, из соображений безопасности. И на Финнигане также находилось четыре человека. Но Джеймс (единственный, чей труп впоследствии был обнаружен и идентифицирован) упоминается только в апокрифическом письме из газеты
Здравствуйте, дорогие Эмма и Мэт. Надеюсь, в Англии всё хорошо. Здесь, на островах, всё у нас не столь упорядочено. Не знаю, дойдет ли письмо, вообще многого не понимаю в последнее время. Есть лишь несколько догадок.
Догадка первая. Перед нами, оставшимися хранителями, стоит определенная задача: необходимо вспомнить то, что наша память услужливо от нас же прячет. И это что-то очень неприятное.
Догадка вторая. Любая додуманная до предела мысль приводит к пониманию смысла жизни и ведет к исчезновению сознания из этой реальности. Но домыслить до конца невозможно, так как сознания меняются, чередуются в уме как расчет батареи на войне. И каждое новое сознание начинает новую мысль, забывая предыдущую. Необходимо удерживать внимание на каждой мысли до упора, и она рано или поздно выйдет на вселенский уровень. Тогда действующее сознание исчезнет, поняв себя, и придет следующее, которое также должно лопнуть, как очередной мыльный пузырь, сделанный из раствора с недостатком глицерина. Когда они все проскочат (а число их невелико и ограничено) и пропадут – всё закончится.
Догадка третья: нет ни ада, ни рая, есть лишь работа над ошибками. Было очень трудно вспомнить Джеймса и все те издевательства, что мы над ним учинили. Не могу углубляться в детали – до того стыдно. Видимо, ружье, от которого я не мог избавиться, что бы с ним ни делал (выбрасывал его в море, закапывал в песок, но при пробуждении снова обнаруживал его в своих сжатых пальцах; так что теперь по праву могу называться снайпером), помогло мне разобраться с прошлым. Что до моих напарников – по-видимому, каждый должен пройти этот путь в одиночку.
И последняя догадка: если вы читаете это письмо, значит отсюда можно связаться с внешним миром (с вашим миром, с настоящим миром – не знаю, как правильно сформулировать), но не это главное, а то, что мы, наконец, прощены и время нашей вахты закончено.
V.V.
2014-2015