1.0
Та первая зима настигла меня в оренбургской степи. В селе Мартыновке. Огромное, раскинувшееся по берегу безымянной речушки, осененной старыми ветлами, оно, по сути, состояло из трех не очень схожих и по обычаям и даже в чем-то по языку сел: села русских, села тамбовцев и мордвы.
Русские окали и спрашивали, например, так:
— Корова, чай, пила? — когда надо было спросить, напоена ли корова.
Тамбовцы, наоборот, невероятно акали и якали:
— Ванькя, падь-кя суда!
Мордва по языку ближе была к русским — окала. Все это были мужики и бабы широкие в кости, неразговорчивые, медлительные, на удивление трудолюбивые и выносливые.
На первых порах мы с подругой моей Фросей квартировали у русских. У комбайнера Яшки. Сам Яшка ростом вымахал до потолка. Плечищи — косая сажень (Яков, да какой еще Яков!). Домой он наведывался редко. В страду так и дневал и ночевал на работе. Зато Нюра, жена его, сидела дома как пришитая. Четверо — один за другим крепышей, Яшкиных сынов, держались за материнский подол так, что и шагу со двора не ступить было. К тому же еще Нюра была на сносях. Таким образом, в тесной Яшкиной избе жильцов и без нас хватало. Однако хозяева будто и не замечали этого. В первый же день, когда нас, эвакуированных, привезли в Мартыновку, Нюра истопила баню, испекла легкие как пух лепешки — «липежечки», постелила свежей, пахучей соломы на пол в избе. Да еще в придачу дала нам обеим надеть после бани все свое, чистое. Вот в таком-то раю мы и заснули потом как убитые. Нюра, оберегая наш сон, выгоняла за дверь мальчишек, чтоб не галдели над ухом.
— Брысь, окаянные! Нетути на вас лешего! — грозила она им отцовским ремнем. И «окаянные» удирали с визгом и хохотом.
Раз в неделю, по субботам, парился в бане и ночевал дома сам хозяин — Яшка. Перед тем как ему прибыть, Нюра затевала стряпню. Какие только пироги на стол не ставились! И со свеклой, и с фасолью, и с черемухой. Мальчишки в этот день даже дрались меньше и то и дело бегали за ворота выглядывать тятю. А тятя прикатывал домой прямо с поля на «лисафете» — иначе в Мартыновке никто и не называл велосипед.
— Стройсь! — степенно, неторопливо, как генерал, слезал с «лисафета» Яшка.
— Стройсь! — тут же повторял и сам первый вытягивался в струнку перед отцом семилетний «помкомвзвода» Колька — Яшкин первенец. Остальные, поднимая босыми ножонками облако пыли, послушно выполняли отданный им приказ «стройсь».
— Отделение, на первый-второй рас-считайсь!
И отделение «рассчитывалось»: первый, второй, ну, а кто там третий, а кто четвертый, разобрать было уже трудно.
— Нале-во! Левое плечо вперед, шагом арш! Левой, левой! Левой! — Строй — все как одна круглые, словно кочаны, стриженые светлые головы — железно печатал шаг. — Левой! Левой!
А сам Яшка, горделиво улыбаясь, вел свой «лисафет» чуть-чуть сбоку.
— Левой! Левой! Запевай!
Строй на какую-то секунду терял ногу, сбивался с четкого ритма, однако, сразу же взбодренный отцовской командой «запевай», подтягивался и на все четыре лада выводил:
Дети пели о яблонях и грушах, хотя в этой их Мартыновке не росли ни груши, ни яблони (многие старики доживали свой век, так никогда в глаза и не увидев яблока). Но складнее, чем об этих самых никогда не виденных ими яблонях и грушах, звучали слова о Катюше, которая выходила на высокий, на крутой берег и заводила там песню про своего степного сизого орла.
К тому времени своих боевых орлов у ворот встречала Нюра. Перед ней, приложив руку ко лбу, по стойке «смирно» уже вставал сам «генерал» Яшка.
— Товарищ командующая! Разрешите доложить!
О, наш хозяин хорошо знал воинскую службу! Любил рассказывать, как жучили его на действительной. Об этом Яшка вспоминал без всякой обиды, посмеиваясь. Он бы и сейчас, если б не держал его дома суровый закон военного времени — железная бронь механизатора, ни за какие коврижки не остался бы тут протирать штаны на комбайне. Как и все добрые люди, был давно бы на фронте, танками давил фрицев. Да вот не пускает бронь. И потом — что могут поделать здесь, на этих без конца и края пшеничных оренбургских просторах, несчастные бабы, одни, без мужиков? Без мужских рук и силы? Без его, без Яшкиных, рук?..
Осенью, когда у нас, в Белоруссии, обычно без передышки сеется унылый, докучливый дождь, а там, в оренбургских степях, уже прочно стоят жгучие, сухие двадцатиградусные морозы, как раз в эту самую пору Нюра родила двойняшек-девочек. Целыми днями она голосила. Не ко времени такая роскошь была, и этих четверых не всегда есть чем накормить. А про одежду да обувку и говорить нечего. Полки в магазинах совсем пустые. Помрачнел и Яшка. И он видел — не ко времени. Да что было делать! Пробовал утешить жену, подшучивал:
— Маленько промахнулся я, Нюрка. Поскольку фронту солдаты нужды, гвардейцев надо было.
Но Нюра заливалась еще пуще:
— Замолчи ты, дьявол! Куда я таперя с девками?
Яшка виновато переступал с ноги на ногу.
— Ладно, не голоси. Потерпим маленько, пока война кончится. А там чем девки-то плохи?
Что говорить, у Яшки сейчас в избе была и без нас полна коробочка. Об этом сказал и председатель колхоза Иван Яковлевич (у него тоже была бронь, еще с гражданской вернулся без ноги):
— Что ж, девчата, дело ясное. У Яшки нынче изба — по завязку. Неча делать, пойдете жить в тонбовцы.
Подумал-подумал, почесал за ухом.
— Поселю я вас, шут с ним, у деда Митяя.
Деда Митяя, главу большой и зажиточной семьи, в избу которого перешли мы с Фросей, и всю его родню называли в селе Жилины — по прилипшей к ним кличке. От слова «жила».
Сам Дмитрий Иванович, низенький, щуплый старичок с острой, клинышком, седоватой бородкой, сверлящими глазами-буравчиками, напоминал старого Каширина. И характером своим приходился он словно родным братом деду Горького.
— Машкя, плесни-ка водицы в шти, — приказывал он дочке. — Развели жиришшу. — Это когда щи казались ему чересчур наваристыми.
Машка, девка лет за тридцать, которой уже давно пора, да не за кого было, выйти замуж, бухала в отцовскую миску чуть не пол-литровую кружку воды прямо из ведра.
— Будя, будя, — сурово останавливала Машку мать. Внуки звали ее баушка Анисья, а соседи за глаза — старая Жилиха. Бабка Анисья была дородная, грузная — полная противоположность своему сухому, тщедушному деду Митяю. Никто никогда не видел ее улыбающейся. Никогда она не ссорилась ни с кем, только приказывала.
— Машкя, будя спать!
И дочка вскакивала как оглашенная — не приведи господь, чтобы маманя повторила приказ.
— Веркя, а корову кто доить станет?
И невестка Вера, послушная, на мужской лад скроенная мордовка, хватала подойник и, на ходу завязывая платок, исчезала за дверью.
По субботам вечером, после бани, бабка Анисья усаживалась за стол и выпивала одна целый самовар (чай она пила со специально для нее только припасенной китайской заваркой). А в воскресенье после завтрака на чистой половине избы перед образом на коленях отбивала поклоны, молилась громко, истово, со слезами в голосе — младший сын Жилиных, муж Веры, был на фронте. Четыре дочери у стариков уже получили на мужей похоронки. Намолившись и наплакавшись, старуха садилась к столу обедать, и невестка Вера подавала ей (Анисья и варила себе, и ела всегда отдельно). А если случалось в этот час заглянуть невзначай к Жилиным солдату-инвалиду на костылях или мальчику-сироте, бабка облизывала ложку и строго выпроваживала «попрошайкю»:
— Иди, иди с богом! Бог подаст!
За всю свою жизнь она не положила ни в одну протянутую руку и куска сухого хлеба. А в чулане тем временем стояли набитые мукой лари. В подвале теснились кадки с салом. На крюке возле печки висело по три пары валенок на каждого из жилинской семьи. За соленый огурец, не выпуская его из рук, баушка Анисья коротко требовала у нас с Фросей:
— Клади рублик…
И мы клали, потому что, когда бы и кто бы ни спросил нас, мы всегда хотели есть.
Сарай у деда Митяя и все застройки были заставлены штабелями сухого наколотого дубняка и березы. Дубняку я не удивлялась. В черноземных оренбургских степях, в ярах, а по-здешнему — балках, только и встретить можно дубняк. Причем странно было — на этой тучной, плодородной почве, которая и не просит человека ни о чем и почти не нуждается в его заботах, ни разу не попадались нам такие исполины дубы, как на тощих наших белорусских подзолах. Здесь дубняк хилый, какой-то колючий и цепкий. Неуютно, не по себе человеку, выросшему среди лесов, оказаться вдруг в оренбургской степи. Едешь на рыдване час-другой — и хоть бы тебе деревцо или кустик зазеленел. Уныло, не спеша перекатываешься с пригорка на пригорок, из балки в балку — кувыль-кувыль, кувыль-кувыль. К слову сказать — только эти балки, от которых человеку лишь вред один, только они и скрашивают здешний однотонный, однообразный ландшафт. На склонах балок и растет дубняк, лес, как тут его называют. А на опушке вдруг неожиданно можно повстречаться и с рябиной…
…У деда Митяя сарай прямо ломился от сухого березняка. Откуда он его привозил и запасал, так и осталось для меня загадкой. Сам дед не любил хвастать своим добром. А тем более хвастать кому попало. Другое дело, если эти «кто попало» не сидят сложа руки, не занимают зря места, раз уж впихнул их силком сельсовет в его избу. Поэтому каждый вечер дед Митяй отыскивал нам с Фросей дело: то пилить колоды какие-то, то коряги и чурки колоть.
— Чтоб они сгорели с этими своими дровами, — желали мы своим хозяевам.
Но хотели или не хотели, каждый вечер мы помогали деду Митяю пилить эти самые дрова. А их было запасено и заготовлено, наверное, еще лет на сто.
— Ну вот, маленечко и потрудились. — Дед удовлетворенно вытирал шапкой лысину. — Заработали на хлеб. Хе-хе-хе!
Можно было подумать, что после этого бабка Анисья не сдерет с нас по рублю за соленый огурец.
Как-то уже зимой после ужина дед Митяй сообщил новость:
— Председатель сказал, что «выкавыренным» будут лес давать на дрова.
Слово «эвакуированные» он нарочно коверкал.
— По целой делянке. Вырубить надо. Сложить. А потом колхоз даст подводу домой привезти.
Домой? Как дрова везти, так и «домой».
Мы с Фросей переглянулись. Все было ясно.
— Кто же эту делянку вырубать будет? — повернулась к старику Фрося. Она была старше и покрепче меня. И она работала в МТС — «мэтеэсе» (сам директор, знакомясь, например, с начальством или представителем из области, так и рекомендовался: «Директор „мэтеэса“»…).
— Кто? — Дед удивленно поднял глаза (он, как всегда, не терял времени зря — подшивал соседке валенки: хоть какой, а заработок). — Как это кто?
— И правда. «Как это кто?» Справится она с такой делянкой? — И Фрося показала на меня.
— И она, и ты.
— Так я же работаю. А она и мала еще, и топора в руках держать не умеет. К тому же…
Но дед не дал Фросе договорить:
— А на теплой печке греться умеете? Сумейте и делянку вырубить.
Мы притихли. Действительно, на печку лазили каждый вечер. И теперь сидели там и щипали для бабки Анисьи перья. На этом закончился разговор о дровах. А дело началось с самого утра. Дед встал раньше обычного, наточил топор, пилу и, веселый, разговорчивый, подпоясав ремнем тулуп, объявил мне после завтрака:
— Собирайся. Пойдем. — И показал на топор: — Не рубить будет — песни петь.
А дочке Маше тоже дал задание:
— Машкя, доставай из чулана валенки.
— Какие?
— Не знаешь какие?
И Маша догадалась, принесла валенки — огромные, дырявые, стоптанные. Глаза бы мои их не видали. Дед был в хорошем настроении. Сам взял валенки у дочери, поставил греться на припечке. Ноги мои оказались благодарнее меня. Им было гораздо теплее, чем в лаптях, и они оценили доброту деда Митяя. Они пошли.
…Прошло уже больше двадцати лет, а я и сегодня помню то заснеженное, словно зачарованное, раннее утро. Иней на дубняке сверкает, переливается, звенит еле слышно. Ни шороха, ни звука, словно вымерло все кругом. Будто жизнь покинула землю, оставила ее один на один с этой волшебной красотой.
Дед показал мне мою делянку, срубил для начала несколько прутьев толщиной в палец, объяснил, где складывать дрова. А сам подался на свою делянку — получил ее как хозяин «выкавыренных».
Я взялась за топор.
Не одна я, эвакуированная, жила тогда в Мартыновке. Не одна я в то дивное утро рубила этот заколдованный лес. И не одни мои слезы замерзали на щеках от лютого оренбургского мороза.
Ходила я на эту делянку недели, наверное, две. И кажется, много уже вырубила и сложила, как учил меня дед Митяй, и можно было уже забирать дрова, когда внезапно налетел, завихрил буран. Тот самый оренбургский буран, который некогда, полтораста лет назад, чуть не сгубил по дороге в Орскую крепость дядьку Савельича с «барским дитятей» Гриневым.
Буран кружил тучи снега с такой силой, что на третий день не пошли поезда — завалило чугунку. Не приходила почта. Местные люди рассказывали, что бывали случаи, когда в такой буран человек мог погибнуть на улице и даже у себя во дворе. Не хватало сил одолеть шальной снежный шквал.
Когда наконец все стихло и успокоилось, опять встал вопрос о дровах и о лошади. Надо было просить председателя. Нам с Фросей повезло, лошадь дали в «мэтеэсе». И вот едем мы с Фросей за дровами. На свою собственную делянку. Весь в белом лес встретил нас как незнакомых. Это смутило меня. Проваливаясь по пояс в снегу, я никак не могла отыскать свою делянку.
— Хоть бы метку какую оставила или что, — удивлялась моей бестолковости Фрося.
— Метку! Я и так хорошо помню где.
— Так где же?
— Погоди, там, наверное…
Мы переходили от одной кучи дубняка к другой и никак не находили моих дров! Что за чудеса? На делянке, куда мы сразу же пришли и где должны были они лежать, виднелась закиданная снегом жалкая кучка хворосту. Мне было бы стыдно взглянуть в глаза Фросе, если бы за две недели я срубила только эту вот мелочь. И мы снова стали искать. В конце концов я нашла свою делянку. Правда, мне казалось, что сложенный мной штабель должен быть пониже и дубки потоньше. Но разглядывать некогда, в лесу быстро смеркалось, и надо было спешить.
— Давай сюда! — крикнула я Фросе, ожидавшей с лошадью на дороге.
— Слава богу. Наконец!
Уставшие от поисков, мы развеселились и стали накладывать дрова в сани.
— Ну и молодчага ты! — нахваливала меня Фрося. — Сколько нарубила! И дубняк какой! Старик-то не нарадуется.
Мы сложили дрова в сани, уселись на них сверху и двинулись домой. Дед Митяй помог нам перетащить дрова в сарай. Он тоже похвалил меня, как бы в укор Фросе:
— Ленкя-то твоя какова! Не то что ты, только бумажки пишешь, а какая от них корысть?
— Ладно, ладно, дед, хватит с тебя дров. До самой смерти, — отмахнулась Фрося.
— На кой ляд она, смерть!
Дед не любил, когда об этом речь заходила, и сразу же перевел разговор на другое:
— Чтоб не уволок кто мои дрова, завтра пораньше и я подскочу в лес.
Дед попал на свою делянку сразу. Взглянул — и глазам не поверил: дров не было. Кинулся туда-сюда, думал: может, кто из этих самых «выкавыренных» перетащил к себе. Но все штабеля на других делянках занесло снегом, и следов не видать было. Один только след вел к его делянке. По этому санному следу дед Митяй и вернулся на свой двор…
Почему он не сказал тогда ничего ни своим домашним, ни соседям, ни нам с Фросей, этого я и сегодня не пойму.
Но и сегодня хорошо помню: когда мы с Фросей укладывали дрова в сани, мне все время казалось, что не мои это дрова, а чужие…
…А потом у меня был уже другой угол, другая крыша над головой.
В промерзшей избе татарки Разии отвели мне жесткий деревянный сундук, и широкая спина печки согревала меня всю зиму. Согревали в этой заиндевевшей избенке еще и четыре пары черных, как угольки, глаз: Катя, Ханиф, Евгар и Якуб. Бог знает, как оказались эти Катя и Якуб у матери, которая по-русски только и могла сказать: «Огонь умирал». Это означало, что керосин кончился, лампа сейчас потухнет.
Переводчицей у нас была старшая дочка Разии Катя. Она училась уже в пятом классе и хорошо говорила по-русски. Как и все татарки, Катя ходила в шароварах и широком, как ночная сорочка, мешковатом платье. Маленькие сережки и нитка ярких бус на шее — вот и все ее украшения. Катя была красивой девочкой, диковатой красотой своей чем-то напоминала мне лермонтовскую Бэлу. Большие черные глаза смотрели удивленно и словно встревоженно. Густые черные волосы Катя заплетала в две косы, одну перекидывала за спину, другая лежала на груди.
Я звала Катю Бэлой, и она сразу же откликалась. Разии это не нравилось.
— Зачем Бэла говоришь? Зачем Катя молчишь? Чужой имя — глупый имя.
И мне пришлось рассказать Разии о Бэле и о поэте Лермонтове, который написал о ней. Разия не все понимала, и Катя переводила ей. Мать слушала, кивала головой. Когда же наконец мы покончили с рассказом, Разия согласилась:
— Бэла якши. Хорошо Бэла.
Так мы и договорились. Потом Разия уже сама объясняла соседкам, прибегавшим к ней вечерами, что «марзя», то есть русская, назвала ее дочку Бэлой. Она забыла почти все, что я рассказывала о Лермонтове, помнила только, что он написал много книжек и одну из них про Бэлу.
Я не понимала того, что говорила соседкам Разия. Только по ее оживленному лицу, по «якши», которое она часто повторяла, догадывалась, что речь идет обо мне. Разия больше не сердилась, — наоборот, придуманное мной новое имя для ее дочери теперь понравилось ей. Словом, все было якши — все было хорошо.
Соседки обычно не засиживались подолгу. Прибегали одна к другой повидаться, спросить, нет ли писем с фронта, узнать, что слышно там, на войне. А те, кому приходили вести оттуда, обходили с ними все дома. Говорили татарки быстро, перебивая друг друга, а потом вдруг смолкали на какое-то время и только тяжко и глубоко вздыхали. Расходились они грустные и Разию оставляли мрачной. Катя как-то сказала мне:
— Отец наш воевал под Москвой. Орден получил. А писем нет.
И в глазах ее стояли слезы.
Сама Разия никогда не плакала. Я вообще не видела, чтобы плакали татарки, эти суровые солдатки и вдовы последней войны. Они страдали молча. Молчком терзалась и Разия. Только судорожно прижимала к себе Якуба, только ему шептала что-то свое, заветное. Годовалый Якуб знал еще лишь материнскую грудь, соску да свою люльку. Разию смешило всегда, когда я укачивала Якуба и напевала ему про нашего, белорусского «Кота»:
Я перепела Якубу все песни, которые только знала, — и революционные, и народные, и про любовь. И маленький горлопан, который мог орать без передыху часа два подряд, тут же стихал, таращил свои черные глазенки и пускал пузыри.
— Шайтан, — коротко бросала Разия. — Шайтан. — И что-то еще добавляла по-татарски быстро-быстро.
— Мама говорит, — переводила мне Катя: — «Вот чертенок, будто понимает по-русски».
Так мы и жили, почти не разговаривая, я и Разия. Однако жили хорошо. Наша заиндевевшая, как медведь, изба оживала вечерами, когда возвращалась домой с работы Разия, вся красная от ветра и мороза. Руки ее до того застывали, что она не могла сама расстегнуть полушубок и развязать платок.
Мы с Катей раздевали Разию, оттирали снегом задубевшие пальцы.
— Шайтан, — морщась от боли, только и говорила Разия.
Без мужчин, женщины одни всю зиму, на ветру и морозе (а Катя говорила «на юру»), молотили на горе комбайнами пшеницу.
Отогревшись, Разия принималась за домашние дела. Перво-наперво растапливала печь. И начиналось самое веселое, долгожданное: в печке пылали кизяки, а в котле закипал хозяйский суп из брюквы и варились клецки из муки да моя картошка. Принесенная из холодных сеней, промороженная, она была звонкая, как стекло, и сладкая, как сахар.
Ужинали мы все вместе, забравшись с ногами на нары, расстелив на кошме чистую скатерку. После ужина Разия обычно бралась за починку. Латала штаны Ханифу — они будто горели на нем. Евгар не отставала от Ханифа. Она была еще в первом классе, но свои шаровары и платьишки рвала не меньше, чем брат.
Катя садилась за уроки. Она делала это серьезно и добросовестно. Тетрадки ее были всегда чистенькие, книжки обернуты в бумагу. Этого же Катя требовала и от младших брата и сестры. Ханиф был паренек с ленцой и школу не очень жаловал. А Евгар вообще никак не могла усвоить, зачем это нужно каждый день готовить уроки. И чтобы они поняли как следует «зачем», Катя не раз пользовалась отцовским ремнем, висевшим у дверей на гвоздике.
— Кит! — И грозно топала ногой и стегала ремнем Ханифа.
А тот возмущался: почему всегда лупят первого его, а не Евгар? Она тоже ведь не садится за книгу. Тогда Катя проходилась ремнем и по Евгар.
— Кит. А ну, за стол! За уроки!
Разия в Катину педагогику не вмешивалась. Она была заодно с ней. Это видно было по ее глазам и легкой усмешке: дети должны учиться.
Мы же с Якубом занимались своим делом. Я пела ему, а он в ответ агукал, рассказывал мне что-то свое.
Так проходили наши вечера. Случалось, что на Разию внезапно наваливалась тоска. Она забиралась на нары. Сидела молча, поджав ноги, слегка раскачиваясь.
— Катя, не захворала ли мама? — Обратиться к самой Разии в эти минуты я не отваживалась.
— Не-э, — отвечала Катя. — Писем нет. Об отце беспокоится.
— Так, может, давай напишем? — спрашивала я у Кати.
— А куда?
— Куда-нибудь.
Разия настороженно прислушивалась к нашему разговору, — Энэ… — И Катя, тихонько дотронувшись до плеча матери, что-то быстро-быстро говорила ей, поглядывая на меня и на тетрадку.
Разия, словно очнувшись, поворачивалась ко мне.
— Пусть пишет, — приказывала она Кате. — Пусть узнает, куда Гитлер мужика девал.
И я садилась и писала. Всюду, куда только можно было тогда писать, туда посылала и свои письма. Ответа на них мы с Разией ждали долго, терпеливо, молча. И никто ниоткуда нам ничего не ответил, не утешил, не обнадежил.
Так мы и расстались с ней, ничего не дождавшись. Так больше никогда и не встретились.
Добрая моя, молчаливая Разия… Как мне хочется верить, что ты все-таки встретилась со своим Хафизом. Что счастливо выдала замуж дочерей. Что дождалась радости от сынов. От своего и моего маленького Якуба. Рахмат тебе, моя Разия, за твой добрый дом! Спасибо тебе!
Для нас, вольнонаемных, утро начиналось обычно с раздачи хлеба. Раздавала его Дуся Смольникова — худенькая, черная, как галка, с папироской в зубах. До войны Дуся «сидела на кадрах» минской фабрики «Коммунарка». А тут, в этом татарском райцентре, в эвакогоспитале, она — управделами.
Нас, девчонок, Дуся просто извела своей опекой. Она прочитывала наши письма, следила за нашим поведением, писала рапорты (очень ей по душе было пугать этим грозным словом) начальнику госпиталя.
Я не переношу Дусю и норовлю каждый раз за версту обойти контору госпиталя. Днем это удается. Утром же все дороги ведут в Рим… В конторе Дуся раздает хлеб. Сырой, тяжелый, как камень, добрый и теплый хлеб — по шестьсот граммов на день!
Хлеб этот можно было съесть сразу. Можно было поделить на две, три и даже четыре части. Я делила на три. Причем две съедала мгновенно, тут же, в конторе, с чаем (так громко величали у нас бачок с кипятком). Остаток прятала под пальто и, чтоб не замерз хлеб, бегом бежала к себе в библиотеку. Но и здесь надолго моего терпения не хватало. Казалось, что промерзшие, в заиндевевших переплетах книги глядят на меня с обидой и каким-то укором. Я отворачивалась от них к окну.
Справившись наконец с последним куском, облегченно вздыхала: на сегодня свой долг перед своими святыми граммами я выполнила. Теперь можно и за работу.
— Сэстра! Пожалуйста, мы перво́е!.. — Это Аджимилашвили из третьей палаты — даже если бы и хотела, ее никак не миновать.
Вспыхивающий, как спичка, и наивный, как ребенок, Аджимилашвили при каждом удобном случае пытается обучать меня грузинскому. И ничего, увы, не может добиться. Кроме «гамарджобат, амхенагебо» («добрый день, друзья»), других слов я не усвоила. Аджимилашвили сердится, но не сдает позиции. Наоборот, чтобы приохотить, уверяет, что я способная ученица, и по этому поводу предлагает руку и сердце. Предлагает, правда, не мне первой — всем нашим девчонкам по очереди. Однако предложение есть предложение.
Правда, в каждом почти разговоре мы пытаемся выяснить с Аджимилашвили один вопрос: а как же будет с его женой, которая живет в «Тыбилисы»? Но оптимист Аджимилашвили не унывает. Разве это помеха? Каждый раз возникают у него все новые и новые варианты. Наилучший, когда она будет жить в одной квартире, а мы в другой. Но поблизости от нее.
— Хорошо будем жить, — обещает Аджимилашвили. — Отлично.
Он парихмахер, много зарабатывает. Я буду за ним как царица. Буду есть виноград и ходить в шелках.
У моего «жениха» легкое ранение. Ампутирован большой палец на правой руке. Во время операции он кричал, как маленький, и потом, укачивая, словно дитя, свою забинтованную руку, долго стонал:
— Палчык, мой палчык! Где ты теперь, мой палчык?!
Сегодня по голосу я чувствую, что Аджимилашвили не в духе.
— Сэстра! Где мое письмо?
— Сегодня вам нет.
— Должно быть!..
Пузырек с каким-то витаминным настоем летит с тумбочки оземь и разбивается вдребезги. У Аджимилашвили в глазах слезы.
Ничего, я сейчас утешу его. Присяду рядом на койку, поглажу жесткие, непокорные волосы и, как маленького, пожурю:
— Ну что это такое с вами? Такой красивый, такой сильный, сын солнечной Грузии. И на тебе…
Черные бешеные глаза его мало-помалу смягчаются.
— Ай, Грузия! Грузия! — понемножку остывает он.
И взгляд его останавливается на окне, за которым весь в снегу двор, все в инее деревья.
— Ай, Грузия, Грузия! — повторяет он тихонько, и видится ему за этими снежными сугробами Тбилиси с его солнцем, горами, гордыми чернокосыми девушками.
— Ну вот и молодчина. Вы же у нас герой. И письмо будет, обязательно будет.
— Спасибо, — окончательно приходит в себя Аджимилашвили. — А замуж за меня пойдешь?
— Конечно, пойду!
— Мамаев, пляшите!
Мамаев — он спит, прикрыв лицо газетой, — подскакивает на постели.
— Сестрица, дай я расцелую тебя! — в восторге кричит он, норовя встать и левой рукой натянуть халат (правая у него в гипсе).
— Да лежите уж! Сама подам.
Уральцу Мамаеву письма идут ежедневно, а иной раз и по два на день.
Пока он кочевал после ранения — с передовой в медсанбат, из госпиталя в госпиталь, — веселый его нрав и синие глаза завлекли не одну доверчивую медсестричку.
Сам Мамаев никак не изловчится писать левой рукой, и поэтому каждый день после «мертвого часа» ответы его корреспонденткам пишу я. Все послания схожи, как близнецы. Одно и то же начало и конец. Менять приходится только имена.
«Здравствуй, многоуважаемая подруга Шура!
В первых строках своего письма спешу уведомить, что я жив и здоров, чего и Вам желаю в Вашей молодой, цветущей жизни».
Описав свои скитания в оренбургских степях, Мамаев по обыкновению заканчивал письмо пылким поцелуем в «горячие уста» и лирическим напоминанием: «Жду ответа, как соловей лета».
На другой день то же самое я повторяла Наде, Люсе, Зине, какой-то Анечке, Маше.
Чтобы не ошибиться, письма, на которые мы еще не ответили, Мамаев старательно перевязывал красной тесемочкой. Те же, на которые все приветы и поцелуи уже были отправлены, — синей. Упаси бог перепутать!
Поначалу я терпеливо каждый день заносила на бумагу все пламенные слова под диктовку Мамаева, никак не давая почувствовать своего отношения к этому стереотипу его посланий. Но как-то не стерпела, взбунтовалась:
— Не буду я больше. Что ни день, все одно и то же. Всем сестрам по серьгам!
— Так они же об этом не догадываются, — успокаивал меня Мамаев, — им же приятно.
Возражать было трудно. Однако я уперлась: не буду — и крышка. Буду писать только одной какой-нибудь — и все.
— Так одной что за интерес?! Что с нее, одной, сестрица? Подумаешь, радость какая — одной!
Вся палата помирала от смеха, а меня злость брала. Тоже нашелся мне красавец! Воображает, что все так и млеют перед ним…
А Мамаев и впрямь был хорош собой: рослый, светлолицый, румянец во всю щеку. Синие глаза смотрели открыто, приветливо. Не диво, что девчонки умирали по нем. Впрочем, и сам он тоже любил их всех, не жалел ни ласковых слов, ни жарких поцелуев.
В третьей палате Мамаев быстро стал любимчиком. Дежурные сестры, закадычные до этого подружки, рассорились из-за него, а палатный врач, розовощекая и смешливая белокурая Сашенька (Александра Ивановна), строго запретила им — нечего торчать в этой палате без надобности, когда вокруг дел невпроворот.
Даже наш Аракчеев — Дуся и та отыскала для себя предлог и как бы невзначай заявилась в третью палату: ей, видите ли, вдруг понадобилось заполнить какую-то анкету…
— А с вами, Петренко, мы сегодня почитаем сказки.
Петренко тоже нет писем. Нет потому, что неоткуда и не от кого ждать. Петренко черниговец. Как пошел двадцать второго июня в военкомат, так больше и не вернулся домой. А там у него жена и четверо ребят. Петренко за сорок, и мне он кажется безнадежно старым. Поэтому всегда очень смешно и удивительно (это я тщательно стараюсь скрыть) то, что он так волнуется о пятом ребенке, который должен был родиться уже без него.
Петренко не горазд в грамоте, по-русски читает с трудом, и я ношу ему книжки только с крупными буквами. Чаще всего сказки… Он любит их и читает с удовольствием. Самая большая радость — это когда я читаю ему сказку вслух. Надо только видеть, как по-детски бесхитростно сочувствует он всей обиженной сказочной мелкоте. Как возмущается вероломством хитрых лисиц и волчьей жадностью.
— С вами, Петренко, мы сегодня будем читать сказки, — снова нарочито весело повторяю я.
Добродушный Петренко хорошо понимает эту мою деланную веселость и, чтобы облегчить задачу, сгоняя постоянную грусть с лица, сам так же деланно весело отзывается:
— Казки — це дило! Це добре! — И тут же половчее пристраивает на постели свою перебитую в колене ногу, чтобы было где мне поудобнее сесть рядом.
И Барысевичу нет письма. И Барысевичу неоткуда ждать вестей, и его землю, как и Петренкову, попирает вражеский сапог. Барысевич и не ждет писем. Только просит не отдавать в другие палаты пластинку с «Катюшей». Он и спит, положив ее под подушку. У Барысевича молоденькая жена Катя. И эта патефонная «Катюша» теперь единственное, что напоминает ему о том, о чем не скажешь словами. А если и захочешь вдруг — не сумеешь.
Барысевич белорус, мой земляк. И поэтому отношение у меня к нему особое, не такое, как к другим. Чувство это очень сложное, противоречивое. С одной стороны, мы с ним, с Барысевичем, будто одной пуповиной связаны — одними и теми же воспоминаниями и тревогами: о родной земле, о ее шумящих лесах, золотых нивах, таких далеких сейчас от нас и таких до боли близких нам тут, в этой заметенной снегом оренбургской степи. С другой стороны… Дружба наша никак не ладится.
— Чудна́я у меня землячка, — безнадежно машет он рукой. — К чужим она добрая, а вот к своим так…
И правда. У Барысевича длинный язык, такое сморозит, что уши вянут. И я не даю ему спуску. Мне хочется, чтобы мой земляк был лучше всех, а он этого не понимает, да и не пытается. О чем бы он ни вспомнил, о чем бы ни рассказывал, так или иначе, а умудрится свести речь на пол-литра, на свои победы у женщин.
«Тьфу!» — так и просится с языка в ответ на эту его трепотню. Да не выходит. Однополчане Барысевича о нем чудеса рассказывают. И в атаку он первый ходил, и один со своим пулеметом уложил чуть ли не целый немецкий взвод. И танки фашистские подрывал… Да и теперь вот, раненный в обе ноги, ни разу не застонет, не пожалуется на боль, разве что зубами заскрипит и пошлет, да так далеко, что если сестры в это время в палате, пулей вылетят.
— Замолчите, Барысевич, противно слушать, — обычно накидываюсь я на своего земляка, когда он вот-вот уже готов развязать язык «на полную катушку».
— Всем ей плох Барысевич! — огрызается он, но все же меняет пластинку: — Петренко ей хорош. Так он ведь старый уже. Пятеро детей у него. (Самому Барысевичу еще нет тридцати.)
— Да, хорош! — Я с трудом сдерживаю смех. — В сто раз лучше вас.
— Каипов, вот кто ей хорош… — Это уже Барысевич произносит шепотом.
— А может, хватит? Может, уже достаточно?
Барысевич чувствует, что перебрал, и смолкает.
— Сестра!..
Каипов не вскакивает, как другие, возбужденно с постели, не сердится, не отворачивается молча к стене. Он ждет. Ждет, когда я раздам все письма и газеты, когда разнесу книги, и только тогда подзывает меня:
— Сестра!..
Я боюсь этой минуты. Боюсь, что не совладаю с собой и тут же, в палате, на глазах у всех этих таких разных, ни в чем не похожих друг на друга взрослых людей, разревусь, как маленькая.
Каипов прикован к постели. У него поврежден позвоночник. Ему тоже неоткуда ждать писем. Увидев меня с пустыми руками, он никогда ничего не спрашивает, только протягивает загодя приготовленный белый треугольничек, адресованный в Бугуруслан, в эвакобюро. Я виновато опускаю этот треугольничек в карман своего халата, поправляю без всякой нужды одеяло на его постели.
— Ну, ну, — Каипов легонько похлопывает меня по руке, — все хорошо. Все в порядке, сестра.
«Да, да! Все будет хорошо», — хочется обнадежить и мне его, но язык не поворачивается и слова словно прилипают к пересохшей гортани. Я киваю головой: все будет хорошо…
Но что же это будет за «хорошо», когда доктора считают, что Каипов никогда больше не встанет на ноги… Он и сам врач и о своей беде знает все не хуже других. Однако об этом не только не говорит, наоборот, и виду не показывает, что понимает.
— Вы просили «Жана Кристофа».
— Спасибо. Да, я очень хотел. Спасибо.
Больше мы ни о чем не говорим. Каипов еще раз кивком головы благодарит и закрывает глаза. Я знаю, что он не спит. Он просто устал. Устал от этого короткого разговора, от бесконечного ожидания ответа, от безнадежности.
Так тянется день за днем. Так проходит месяц за месяцем. Где же они, эти ответы на белые треугольнички Каипова? Почему молчит этот Бугуруслан и его эвакобюро? Почему не пишут они, если ничего не узнали? Почему не сообщат, что не прекратили поиски, что ищут ее, эту Веру Николаевну, которую вот уже столько времени ждет прикованный к постели Каипов?
И я жду ее, эту совсем незнакомую, неведомую мне женщину. Я никогда не видела ее фотографии, и Каипов ничего мне о ней не рассказывал. Я просто сама придумала, вообразила ее лицо, голос, весь облик ее. И свыклась с ним, он стал настолько реальным, словно я прожила рядом с этой Верой Николаевной всю жизнь.
…Она была учительница. Когда утром я бежала на занятия в институт, встречала ее каждый день на бульваре. В темном костюме с белым воротничком, с непокрытой головой. Она тоже спешила и скрывалась за дверью школы тут же, неподалеку. Днем, после уроков, домой провожали ее подростки, ученики. Она уже не торопилась, ребята болтали все сразу, и невозможно было разобрать, о чем идет речь. Как она умудрялась понимать их и отвечать всем?
В свободные от школы дни я видела ее в городском саду, в тихой безлюдной аллее. Она была совсем другая, иначе одета, звонко смеялась и, как девчонка, бегала наперегонки с сыном, мальчиком лет пяти-шести.
Все привлекало меня в этой женщине: милое, интеллигентное лицо, неброская, скромная красота, легкая походка, то, как она одевается, и даже старый портфельчик, набитый ученическими тетрадками так, что и не застегнешь. Мне до того хотелось быть похожей на нее, что я незаметно для себя перенимала ее жесты, манеру говорить и ходить и даже свой студенческий портфель носила так же, как и она, — под мышкой.
По-юношески покоренная этой женщиной, я ревниво следила за каждым ее шагом и, как ни странно, никогда не видела рядом с ней мужчины — ее мужа, отца ее сына.
Бог знает, куда только не заведет пылкое юношеское воображение. Я представляла себе этого человека — его исключительное благородство, мужественность, обаяние. Он, конечно, горячо любил Веру Николаевну, и я даже немножко завидовала этой выдуманной мной любви.
…Каипов из третьей палаты казался мне именно тем самым человеком, которого так жаждала я встретить (и так ни разу не встретила) рядом с той милой женщиной. Веру Николаевну, которую он искал с удивительным упорством и настойчивостью, я не могла представить себе никакой другой, кроме той учительницы из моего такого далекого сейчас города.
И наверное, не всякий понял бы, что, по-детски влюбленная в эту женщину, я так же чисто и свято полюбила Каипова, связала его жизнь именно с ней, предназначенной ему мною же самой.
Втихомолку от людских глаз я плакала над его беспомощными треугольничками, над его судьбой. А он с каждым днем угасал и угасал…
Один за другим покидали третью палату наши «старики ветераны». Первым ушел Аджимилашвили. Он все-таки научил меня произносить по-грузински «я люблю тебя», «спасибо» и «до свидания». Потом уехали красавец Мамаев и добряк Петренко. Мамаев перед отъездом записал адреса всех наших сестер. А молчаливый Петренко незаметно вытирал слезы. Он был благодарный человек, и все его у нас полюбили.
Последним выписался Барысевич. Выписался и, хотя его направили в запасной полк, всеми правдами и неправдами, бранясь и упрашивая, добился того, что был снова послан на передовую.
…Каипов умер в мае, когда все вокруг уже зазеленело, зацвело.
Через неделю после его смерти пришел адресованный ему в третью палату синий конверт. Упрекнуть меня уже некому было. И я распечатала его и прочла.
«Друг мой! Родной мой! Какое счастье, что мы снова вместе! Ведь правда же разве в силах разлучить нас даже тысячи, километров, если мы живы! Теперь мы уже никогда, никогда больше не расстанемся… Только лечитесь, как следует, только быстрей поправляйтесь. У меня скоро отпуск, и я приеду. Нет, я прилечу. Ваша В. Н.».
Ответ этой женщине написал комиссар нашего эвакогоспиталя.
В кармане у Ганьки хлебная карточка и письмо от брата. Хлебная карточка — она будет кормить Ганьку еще только два дня — словно огнем прожигает бок:
«Ищи, девчонка, ищи быстрей какой-нибудь выход».
А письмо брата велит:
«Поезжай в Туймазы, к Лизе. У нее есть работа. У нее аттестат. К тому же и в огороде кое-что посажено. Сумеете прожить там».
С хлебной карточкой Ганька не спорит: нужно что-то предпринимать — и не откладывая… А вот о том, что пишет ей брат, и слышать не желает. И работа, и скудный аттестат, и огород — все это для Лизы, для его жены. Да еще ребенок с ней. А она, Ганька, при чем здесь? Приехать и сесть на шею? После того, как они блокаду в Ленинграде пережили? Ни за что!
Погруженная в эти свои мысли, — а они, как в зеркале, отражались на ее лице, — Ганька идет по улице. Еще совсем недавно улица эта казалась ей такой приветливой, дружелюбной. Каждый раз куда-то звал ее и неугомонный, непоседливый ручеек, забегавший сюда по дороге с ближних гор и сразу же что есть силы мчавшийся дальше, за село.
— Где только ты швэндаешься, шатаешься целый день? Больше часа жди ее!
Боже ты мой, сто лет, наверное, не слыхала она этого родного «швэндаешься»… Ганьке кажется, что здесь, в Татарии, так далеко от дома, она даже забыла, как оно звучит, это слово.
А Наташа Сакович не забыла. Красивая, самоуверенная, с гордо поднятой головой, она стоит на высоком крыльце и возмущенно требует у Ганьки ответа, где все-таки она столько времени швэндалась…
— Нигде, — только и может выдавить Ганька.
— «Нигде, нигде»… — передразнивает Наташа. — Так тебя и будут ждать в штабе, такую персону важную!
Ганька и сама знает, что не будут. Знает, что не обязаны ждать. И правда — «персона».
— Я боюсь, — неожиданно вырывается у нее.
— Боже! Впервые в жизни встречаю такую дурищу! — всплескивает руками Наташа. И по лицу ее видно, что она действительно впервые в жизни встречает такую вот, как Ганька…
— Я… не могу. — У Ганьки хватает смелости подняться только на первую ступеньку крыльца.
— Ну, тогда клади зубы на полку.
Ганька молчит.
— А мне, собственно, что за дело? Не хочешь — не надо. Только имей в виду, больше просить за тебя и бегать за тобой я не стану, — пренебрежительно бросает Наташа, достает из сумки зеркальце и внимательно рассматривает себя.
Как и всегда, когда она видит Наташу, Ганька и сейчас не может отвести глаз от нее. Такой девчонки, как Наташа, нет ни среди здешних девчат, ни среди эвакуированных. Будто и войны никакой, будто дома она у себя, будто парным молоком умывается — так светло и розово ее лицо. На полных алых губах всегда усмешка, которую сразу и не разгадать. Светлой алюминиевой расческой Наташа взбивает и без того пушистые, тонкие, как шелк, золотистые волосы, подкрашивает губы. Потом вытягивает вперед руку с зеркальцем, любуется собой издали.
— Я пошла. — И Наташа кладет обратно все в сумку. — У меня дело, — сухо говорит она и делает шаг, чтобы спуститься с крыльца.
Ганька понимает, что, как только она это сделает, уйдет куда-то, где у нее «дела», — все пропало. Все, чего Наташа старалась добиться для нее, дуры.
— Погоди. — Отчаявшись, Ганька взбегает на крыльцо. — Я не буду…
— Чего не будешь? — почти не глядя на нее, спрашивает Наташа.
— Бояться…
— А чего, бойся, — Наташа презрительно кривит губы.
— Я пойду…
Но Наташе хочется продемонстрировать свою полную власть над Ганькой.
— Не ходи. Мне это не требуется.
— Я пойду, — повторяет Ганька, еле сдерживаясь, чтоб не зареветь.
— Ну вот, поплачь теперь! И на черта я связалась с тобой, с такой плаксой! В самом деле, что тебе там делать? Начальник штаба просил, чтобы я посоветовала. — Эти слова — «начальник штаба просил» — Наташа произносит так значительно, что Ганьке опять становится страшно, но уже по-иному: как же теперь этот начальник обойдется без них с Наташей, ведь она же действительно рекомендовала ему Ганьку.
— Я не буду! — решительно вытирает глаза Ганька. — Это я так. Посмотришь.
Наташа не успевает высказать свое отношение к этому Ганькиному безволию, как вдруг отворяется дверь и на пороге возникает молодой лейтенант.
Все на нем сверкает, начиная от новенькой, скрипучей портупеи. Фасонистые сапоги из зеленого брезента, фуражка с красным околышем и узкая черная полоска усов.
— Наташа?! — удивленно и обрадованно восклицает лейтенант и, как давний знакомый, протягивает девушке руку. — Что вы делаете тут, у нас?
— Добрый день, Володечка! — Наташа охотно пожимает руку лейтенанту. — Я у вас столько времени уже тружусь, а вы и не знаете. — В голосе Наташи капризные нотки, а глаза, — что в них, сразу и не поймешь, — глядят на лейтенанта ласково.
— Простите, я ведь только из командировки… — пытается оправдаться тот, но Наташа перебивает его.
— Ну да! — прикидывается она обиженной. — Ну да!
— Честное слово! — клянется лейтенант.
— Ну ладно, так и быть, прощаю. Я не злопамятная, — милостиво соглашается Наташа.
Лейтенант задерживает ее руку в своей.
— Познакомьтесь, Володечка, с моей самой лучшей подругой и землячкой. Тоже из Белоруссии. Мы с начальником штаба договорились, что она будет работать у нас. Очень, очень способная. Только стесняется идти к нему, так вы, Володечка, пожалуйста, проводите ее и сами скажите все. Очень вас прошу, очень…
Наташа тараторит, смеется, а завороженный лейтенант не отрывает от нее глаз и все глубже и глубже погружается в их пучину.
— Для вас, Наташа… — как воск, плавится он, совсем, видно, не вникая в суть ее слов.
— Вот и отлично! Чудно! Вечером встретимся на танцах в офицерском клубе. А сейчас я бегу. Дел не оберешься. Смотрите же, помогите моей подруге. Она такая у меня замечательная, такая замечательная! — В голосе Наташи полный восторг перед Ганькой, и та на какую-то минуту просто немеет: еще пять минут назад Наташа готова была уничтожить ее своим презрением…
Наташа легонько освобождает руку, еще раз одаривает лейтенанта улыбкой и быстро сбегает с крыльца. Ганька остается на крыльце вдвоем с ним.
— Ну что ж, познакомимся. Вяткин, сын собственных родителей. — Он вскидывает глаза на Ганьку.
Так же, как и с Наташей, он очень приветлив, так же пожимает руку, но…. Ганька отлично видит разницу, — нет, на Наташу он глядел совсем по-иному. Ганька же словно язык проглотила. Рассматривает свои стоптанные босоножки на деревянной подошве так внимательно, словно видит их впервые. Проследив за ее взглядом, лейтенант даже присвистнул.
— Да, вам ведь срочно требуется… — спохватывается он и из-за краски, залившей лицо Ганьки, не договаривает, что именно ей срочно требуется. Сразу став серьезным, лейтенант строго говорит: — Пошли к начальнику. — И открывает перед нею дверь. — Прошу!
Начальник штаба — на красных петлицах у него по одной «шпале» — даже глаз не поднял, как читал, так и продолжает читать какую-то бумагу, которыми завален у него стол.
— Товарищ капитан! Разрешите обратиться, — с порога козыряет лейтенант Вяткин. Ганька прячется за его спиной ни жива ни мертва.
— Ну, что там у тебя?.. — не отрываясь от бумаги, разрешает начальник штаба.
— Вот, товарищ капитан, по договоренности с вами… на работу…
— На работу? По договоренности со мной? — удивляется капитан. — Кого? — Он растягивает слова, и у него получается: «ка-во?»
— Да вот, товарищ капитан… — Лейтенант Вяткин поворачивается направо, потом налево. Чтобы капитан наконец увидел Ганьку, он отступает вбок.
— Ее?! — кивает начальник в сторону Ганьки и так растягивает «е-ё», что та обмирает от страха.
— Ее, товарищ капитан.
— Ты что, смеешься?.. У меня что, детский сад или штаб запасного стрелкового полка?
— Так точно, товарищ капитан, штаб запасного стрелкового полка. Только она очень способная.
Ганька ахнула: лейтенант точно повторяет Наташины слова.
— Способная? — В голосе капитана недоверие. — А тебе откуда это известно?
— Ну… У нее образование, товарищ капитан. Профессия.
— Какая? — У капитана получается «ка-кая?».
— Ну… Ну…
Что знает о Ганькином образовании лейтенант Вяткин?
И тогда она сама вдруг отваживается, чтобы выручить его:
— Я окончила институт…
Во взгляде капитана снова недоверие.
— Институт? Быть не может.
— Честное слово.
— Честное пионерское… Даже если и так, все равно ничего не умеешь. Наберем девчонок всяких, а потом будем вместе с ними носом хлюпать… — Капитан поднимается и выходит из-за стола.
Он высокий, видный и, так же как лейтенант, в портупее (правда, не такой сверкающей), в таких же зеленых брезентовых сапогах. Без усов и намного старше.
— Наберем, говорю, девок. — И подходит к Ганьке и лейтенанту.
Ганьке бы за этих «девок» повернуться и хлопнуть дверью. Но она почему-то остается стоять на месте. Так же, как и с Наташей, которая ругала ее на чем свет стоит. Чудной какой-то день. Ганька сама себя не понимает и не узнает.
— Увидишь, хватим мы с ними бед и хлопот, — продолжает, иронически усмехаясь, капитан, как бы грозя лейтенанту.
Но тот, видать, хорошо знает своего начальника, потому что не пугается, не отступает от своего.
— Ничего, товарищ капитан. Научится.
— «Научится, научится»! — добродушно передразнивает капитан. — Не хватало мне еще баб в штабе.
— Приказ, товарищ капитан, такой — приказ, — улыбается лейтенант и проводит рукой по узенькой черной полоске усов.
— Научится, — словно не слыша его, повторяет капитан. — Научится — так вот бери и обучай эту кралю.
— Есть, товарищ капитан, — отчеканивает лейтенант Вяткин.
— В строевую часть, к Жукову. Вместо Якимчука.
— Есть, товарищ капитан! — Лейтенант поворачивается на каблуках, чтобы идти и выполнять приказание.
— Подожди! — Капитан внезапно замечает Ганькины стоптанные босоножки. — Передай от моего имени в ПФС, чтобы взяли их на довольствие. Как вольнонаемных…
— Есть!
Лейтенант Вяткин, а за ним Ганька выходят. Они идут по бесконечным, как ей кажется, темным коридорам-закоулкам. Лейтенант то и дело козыряет. То сам старшим по званию, то в ответ на приветствие младших.
— Ну, как наш капитан? Мировой? — спрашивает он по дороге.
— Н-не знаю.
Она и вправду не знает, какой он, этот их (а теперь, наверно, и ее) сухой и въедливый капитан, хорош он или плох…
— Капитан у нас что надо. Мировой! — с юношеским запалом хвастается лейтенант. — Такие редко попадаются.
«Ну, мне он таким не показался», — думает Ганька, но вслух произносит совсем другое:
— Мне он тоже понравился…
— Еще бы! Мировой капитан! — уже трижды повторяет Вяткин. — Жуков! Старшина Жуков! — кричит он вслед хромому человеку в военной форме.
Тот останавливается.
— Слушаю, товарищ лейтенант!
— Принимай, друг, пополнение — вместо Якимчука.
— Вместо Якимчука?.. Мда-а, — только и произносит старшина. Как и капитан, он бесцеремонно оглядывает Ганьку с ног до головы. — Мда-а. Вместо Якимчука…
И это его «мда-а» и то, как звучит у него «вместо Якимчука», — все это яснее ясного свидетельствует о том, что лучше бы подобного пополнения вообще не было. Но старшина Жуков все же старается скрыть от Ганьки свои сомнения.
— Что ж, отлично! Принимаю вас к себе, гражданочка. На должность писаря строевой части. — И Ганька отчетливо видит, как в широко расставленных светлых глазах старшины промелькнули искорки смеха. — Согласны?
Что ответить ей? Согласна она на эту непонятную должность?
— Я не знаю, — не нашлась сказать ничего иного.
— Молодец! Ясненько! Беру ее, товарищ лейтенант, к себе!
— Полагаюсь на тебя, Жуков.
— Все будет в образцовом, товарищ лейтенант.
— До свидания. — Лейтенант Вяткин протягивает Ганьке руку. — Не волнуйтесь, старшина Жуков вас не даст в обиду.
Лейтенант доволен, что наконец сбыл Ганьку с рук и так здорово выполнил Наташину просьбу. Он и правда постарался. У Ганьки к нему никаких претензий. Да и времени нет на это. Старшина Жуков и старающаяся не отставать от него Ганька уже идут по штабному лабиринту дальше.
— Ты, я вижу, дивчина что надо, — подбадривает старшина, сразу переходя на «ты». — Не бойся, все будет как положено, в полном порядке.
Ганьку Жуков сразу расположил к себе. Лицо некрасивое, и производит он впечатление человека нездорового, болезненного. А вот глаза светлые, добрые, с веселыми огоньками, — видно, любит пошутить, посмеяться. Нравится ей и то, как он ходит: шагает широко, размашисто, заметно налегая на короткую сучковатую палку.
— Ты только не шарахайся от хлопцев. Случится, вдруг забудет кто, что завелась ты среди нас, да и ляпнет лишнее. Армия — это тебе, брат, не институт, — предупреждает он.
…И вот наконец они на месте, в строевой части (куда Ганьку определили «вместо Якимчука»), — в темноватой большой комнате, заставленной письменными столами. За каждым из них сидит мужчина в военной форме.
— Женщина! Друзья мои, не обманывает меня зрение? Я действительно лицезрею в этих грубых стенах чудо, вижу женщину?! — так патетически встречает Ганьку боец Иванов, ее новый коллега, тоже писарь строевой части.
Маленький, лысый, с носом как спелая слива, смех один, а не солдат, он выскакивает из-за стола и отвешивает Ганьке низкий поклон.
— Откуда ты, прелестное дитя? — вопрошает Иванов, не выпуская Ганькиной руки.
— Хватит, старый хрен, хватит! Ишь раскукарекался, — добродушно одергивает его Жуков. — Дай другим познакомиться.
Лейтенант Засенко примерно в том же возрасте, что и Вяткин. Но, в отличие от него, серьезен, без тени улыбки на лице. Так же, как Иванов, чтобы познакомиться с Ганькой, он выходит из-за стола и так же протягивает ей руку, а другой откидывает со лба короткую прядь светло-русых волос. Ганька успевает заметить, что глаза у него синие.
За четвертым столом, а точнее — за маленьким столиком, не обращая внимания на Ганькино появление, как из пулемета строчит на пишущей машинке четвертый обитатель этой огромной, как конюшня, неуютной комнаты, смуглолицый и темноволосый, с буденновскими усами.
— А это наша машинистка-писарь Хвалецкий, — поясняет Жуков (усы этой «машинистки» почему-то настораживают Ганьку.)
Хвалецкий на секунду отрывает руки от машинки, привстает и, равнодушно кивнув Ганьке, тут же устремляется к своему пулемету.
Пустуют еще три стола.
— А тут будет твое место, — Жуков подводит Ганьку к одному из них, между столами Иванова и Хвалецкого. И, не зная, наверное, чем бы еще ознаменовать эти минуты первого знакомства, повторяет: — Вот тут ты будешь…
Ганьке бы самое время поинтересоваться: «А что я буду…» Но она не смеет задать вопрос. На всех столах лежат счеты, которых она никогда в руках не держала. Но надо приступать к… делу, и Ганька садится за предназначенный ей стол. Садится, потому что с той самой минуты, как переступила порог этой комнаты, она уже на месте Якимчука. Она писарь строевой части.
Время идет. День за днем. Ганька все заметнее становится человеком военным. Попадется ей, к примеру, начальник штаба, и она уже не поздоровается, как бывало: «Добрый день, Николай Иванович», не скажет: «Товарищ Качалаевский», а как всамделишный военный, только так: «Добрый день, товарищ капитан».
— До-бры, до-бры! — протянет капитан, и не разберешь сразу, посмеивается он над тобой или просто так, шутит.
— Что, наловчилась уже, строевую записку можешь составить? — поворачивается он внезапно, отойдя шагов на двадцать.
— Наловчилась… Учусь! — поспешно поправляет себя Ганька.
— Смотри мне! А то недолго на гауптвахту… — И капитан идет дальше.
Гауптвахты она не боится, знает, что это так, шутка. А вот из-за этой самой строевой прямо в дрожь бросает. Уж на что терпеливо проверяет каждую ее цифру старшина Жуков, все равно перед тем, как идти на доклад к старшему лейтенанту Гончаруку, она все забудет, все перепутает, слова толком не вымолвит.
Гончарук, педант и придира, готов Ганьку живьем съесть. Пусть только поставит на довольствие хоть одного человека без продовольственного аттестата! Гончарук часами бубнит ей об ответственности, десятки раз заставляет переделывать эту злосчастную строевую записку.
Чтобы выручить Ганьку, на доклад к нему отправляется старшина Жуков.
— Самое главное, — внушает он ей, — быстрота и натиск! Суворовская стратегия! Пока раскумекает Гончарук, что к чему, ты ему без передыха: «Товарищ старший лейтенант, по списку на сегодня мы имеем столько-то… В наличности столько-то… В санчасти четверо…»
— Так их у меня нынче только двое в санчасти.
— Двое?.. Глупая ты! Сегодня у тебя двое без аттестата прибыли — маршевую роту сопровождали. Должна ты солдат накормить? Или из-за этого Гончарука голодать хлопцев заставишь?
— Я понимаю…
Житейская мудрость Жукова устраивает Ганьку, но вот у самой у нее ничего не получается.
— Чего робеешь перед Гончаруком, сама должна наступать на него! — наставляет Жуков. — В твоих руках знаешь какая власть! Пусть только попробует Розенберг и его пэфээс не накормить солдат, раз они есть в строевой записке! А строевая у кого? Не от добра же хлопцы скурили свои аттестаты. Где им на курево бумагу взять?
После такой натаски Ганьке каждый раз кажется, что она уже в силах атаковать бюрократа Гончарука. Однако это ей только кажется. Приходит время идти на доклад, и она снова ноет, упрашивает старшину:
— Жучок, родненький, ну, еще разок сходим с тобой. Последний, самый последний раз.
— Последний… — Жуков пытается быть суровым, но это у него не выходит, и он тяжело подымается с места. — Ну, так и быть, пошли!
И еще никак не научится Ганька управляться со счетами.
— Анюта! Вы, конечно, милы… Но поверьте — я за всю свою жизнь не встречал человека бездарнее! — вопит и хватается за голову Иванов. Его красный карандаш не оставляет живого места на Ганькиной строевой записке.
До войны Иванов был инженером одного из крупнейших заводов на Урале. И никак ему не понять, что человек с высшим образованием не может освоить такой элементарной вещи, как счеты. Люди с четырьмя классами работают счетоводами. И еще какими! А тут… Никак не сообразит человек, как это ей складывать и вычитать до тысячи. Кошмар просто! Тупость! И Ганька не спорит: конечно же тупица. Она и не хотела, как чуяла, идти сюда, на эту работу. Все из-за Наташки!
Хотя Иванов не всегда такой.
Вечером, после работы, когда вся строевая часть собирается и рассаживается вокруг стола, возле распахнутого окна, когда в летних сумерках начинаются воспоминания и разговоры о самом заветном — о доме, о родных, когда не заметишь, как кто-то вполголоса затянет песню и сначала тихонько, а потом и громче подхватывают ее остальные, когда эта живая, такая близкая всем человеческая грусть переполняет и мягчит сердца, тогда Иванов кажется Ганьке совсем другим.
— Голубушка, не сердитесь, ради бога… Вы ведь чудесная, я знаю. А у меня скверный характер… Вы думаете, не понимаю? У вас ведь в душе лира звучит, а я сую вам костяшки! Вы думаете, я их люблю? Я сам в душе поэт. Поэт, а не счетовод, дорогая вы моя Анюта! И поэтому я сочувствую. Сейчас вам бы вдвоем спешить в кино. Вдвоем! Кстати, ваш тоже, конечно, там… — И это «ваш» и «конечно, там» (значит, на фронте) Иванов произносит так проникновенно, что в Ганькином сердце не остается и следа обиды. Что правда, то правда. Как правда и то, что сам Иванов, этот смешной старый чудак (Иванову сорок), хороший человек…
Обычно в такие вечера и к строевикам приходят пэфээсовцы — Ганькины приятельницы, тоже, как и она, писаря, Наташа Сакович и одесситка Гита Ройф. Приоткрыв неслышно дверь и ни слова не вымолвив за вечер, простоит на пороге начальник пэфээс Розенберг. У него в Кременчуге осталась семья — жена, четверо детей и теща с тестем. Розенберг никогда не поет: «Не могу, комок в горле застрял», — и проводит рукой по шее.
Заглянет ненадолго и баском подтянет «Поехал казак на чужбину…» сам капитан Качалаевский. Приходят, когда по одному, а когда вместе, лейтенанты Вяткин и Пьянков. Вяткин держится с Ганькой как крестный отец: я, мол, тебя породил. Рослого, статного сибиряка Пьянкова Ганька интересует не больше, чем любая другая девчонка. Он приходит сюда, только рассчитывая встретить Наташу. Они с лейтенантом Вяткиным провожают ее домой, до самой землянки. Наташе эти проводы нравятся. И она любит рассказывать о них. А с Ганькой до ее дома, до той же самой землянки, обычно идет лейтенант Засенко.
Как и Ганька, до войны он окончил педагогический институт. И так же, как она, не работал в школе ни одного дня.
Ганька и Засенко расстаются не сразу, долго еще ходят по кленовой аллее сбоку от землянки. Ходят, пока не пройдут (не «находят») восемь километров (такое расстояние они почему-то для себя придумали). А тогда уже расстаются.
Имя лейтенанта Засенко Трофим. Но Ганьке, когда они остались вдвоем, он представился как Вадим. И Ганька так его и зовет. Конечно же Вадим — это тебе не Трофим. Вадим — это нечто лермонтовское.
Правда, Ганька знает, что этим именем назвала Засенко женщина, которая любила его и с которой он часто виделся. Но это обстоятельство никак не влияет на нее. Любила она его — и любила. Встречались они с ней — и встречались.
А она, Ганька, любит Вадима? А он ее? Об этом они никогда не говорят. Отмеряют, проговорят свои восемь километров — и не заметят, как время пролетело. А вот о любви молчат.
Ганьке вообще еще никто, ни один парень, не сказал, что любит ее. Другим девчонкам признаются прямо в первый же вечер. Например, Наташе Сакович. Ей и лейтенант Вяткин объяснялся в любви. И лейтенант Пьянков. А сама Наташа как кремень. Любите, пожалуйста, все, сколько вас тут есть, — ей-то что! А хотите помереть от любви — тоже, пожалуйста, помирайте, она вам не помеха.
Ганьке же еще никто не сказал, что любит ее, что хочет умереть за нее. Даже тот не сказал, кто в самом деле любил и в самом деле пошел на смерть.
А как прекрасно в двадцать лет услышать эти слова: «Люблю тебя», «Умру за тебя»… Как верится им.
Запасной стрелковый полк, где служит Ганька, дислоцируется на территории летнего лагеря, в оренбургской степи. Лагерь этот незадолго до прибытия сюда наших запасных частей оставили войска польской армии генерала Владислава Андерса. Сам генерал со всем его окружением всячески норовил затянуть формирование и подготовку своих дивизий, чтобы не бросить их против немцев и не поддержать тем самым Красную Армию. Летом сорок второго, когда положение на фронтах стало меняться, чванливые андерсовские вояки, так и не сделав ни одного выстрела в защиту своей родины, подались в Иран. От их пребывания здесь остались только грязные, обшарпанные деревянные бараки. И нашим ребятам, чтобы выветрить «панский» дух, хватило работы.
Ганькин запасной стрелковый полк формирует маршевые роты и отправляет на фронт. Здесь, в этих далеких местах, куда вроде бы и эхо войны не доносилось, все равно она кружила над людьми, распростерла свои зловещие черные крылья и над этой опаленной солнцем степью.
Маршевые роты, одна за другой, одна за другой, что ни день отбывают на фронт. Все молодые парни, большинство Ганькины погодки. Ушел с ними (и вот уже восемь месяцев от него ни слуху) и тот самый Якимчук, вместо которого взяли Ганьку.
В такие дни, когда готовятся маршевые роты, в штабе ни минуты свободной. Без перерыва строчит на своей машинке Хвалецкий — готовит на фронтовиков документы. Молчит — слова за день не вытянешь, завален бумагами, только лысина блестит над столом — Иванов. И Жуков зол и раздражителен, даже прихрамывает сильнее. Молча делает свое дело и Ганька. Не заглядывает украдкой в книжку, что лежит у нее всегда в ящике стола, не пишет писем, не бегает в пэфээс к Гите и Наташе. Пэфээс тоже собирает бойцов в дорогу.
…Случаются, конечно, посвободнее вечера. Тогда Ганька и лейтенант Засенко снова вышагивают свои восемь километров по кленовой аллее.
— …Товарищ лейтенант, разрешите обратиться к писарю строевой части. — Посыльный из штаба знает, где искать кого.
— Давай!
— Товарищ писарь строевой части, начальник штаба приказали, чтобы вы тотчас явились в штаб.
— Как в штаб?! Я только что оттуда, — возмущается Ганька.
— Начальник штаба приказали…
— Не пойду! Я все свои дела кончила и сдала…
— Разговорчики, товарищ писарь строевой части! — В глазах у лейтенанта Засенко пляшут озорные чертики. — Давай валяй! — приказывает он посыльному. — А доставку писаря строевой части в штаб я беру на себя.
— Есть! — козыряет посыльный и делает поворот кругом.
— Сам не знает, чего еще придумать… Вот возьму и не пойду! — Ганьке досадно.
— Приказ старшего по званию не подлежит обсуждению, товарищ писарь строевой части… — Лейтенант хочет обнять Ганьку.
Она сердито дергает плечом.
— Если еще раз назовешь меня этим противным писарем…
— Ну и что? Что тогда будет, милый ты мой писарь строевой части?!
«Милый» — это слово он произносит впервые. Но, может, оно не относится именно к этому самому писарю? Может, совсем не имеет к ней отношения?
— Милый ты мой писарь… — как-то совсем по-иному повторяет лейтенант и обнимает Ганькины худенькие, чуть влажные от вечерней прохлады плечи.
И Ганька не вырывается.
Она не решается поднять глаза: это слово, которое лейтенант с такой нежностью произнес сегодня, оно что — правда?
— Мне надо идти, Вадик, — тихо говорит Ганька, не в силах высвободиться из его рук.
— Еще только одну минуту. — И лейтенант целует Ганьку.
А потом они вспоминают про начальника штаба, и Ганька со всех ног, стрелой мчится выполнять приказ.
— Осторожно, товарищ писарь строевой части, берегите нос! — вдогонку кричит лейтенант.
Он и сам охотно бы побежал взапуски с нею. Но нельзя. Звание и форма обязывают к серьезности. Ганька не оглядывается. Только машет рукой. Даже подумать страшно, что будет, если начальник штаба узнает!
Что тогда будет?
…А я все надеюсь, что может случиться чудо. Все чего-то жду. А вдруг… А вдруг… Находятся же и теперь, спустя несколько десятков лет, те, кто остался в живых.
А ты? Ты не пропал без вести. Ты не был ранен. Ты был убит.
Похоронную, что когда-то в одну минуту перечеркнула, перекроила всю жизнь, я прочла только через двадцать лет. На бумажке этой рукой штабного писаря было выведено: «Погиб смертью храбрых. Восемнадцатого февраля тысяча девятьсот сорок второго года. Под городом Чудовом».
За двадцать лет, что она пролежала за божницей в избе твоего отца, — здесь хранилась когда-то родословная всей семьи, сюда прятали метрики, здесь лежала до поры и твоя… за двадцать лет эта жестокая бумажка пожелтела, истерлась. Не стерлись только два беспощадных слова: «Был убит…» Эти слова очень скоро свели в могилу твою мать. Рано согнули спину отца, словно суховеем высушили старые глаза.
…Был убит восемнадцатого февраля. В мороз, а может, вьюга мела… Может, бежал впереди роты с винтовкой наперевес и так и споткнулся, так и упал, не понимая, почему это снег стал вдруг таким горячим. Может, так и лежал на этом горячем снегу, широко раскинув руки, пока не пришли за тобой уже поздно вечером, после боя.
— Эх, товарищ старший лейтенант… Товарищ ротный…
Некому было горевать: мало кто остался из тех, кто в то раннее утро еще числился в твоей роте. Не было времени горевать, надо было спешить, чтобы не оставить врагу, за ночь похоронить всех погибших. И тебя тоже…
Я держу в руках эту самую бумажку, перечитываю раз, другой, третий… «Погиб». Погиб. Я уже не плачу. Не плачу потому, что у меня нет слез, как нет уже и недавних еще сомнений и надежд: «А вдруг… А вдруг…»
Я не плачу, я только пытаюсь припомнить. Припомнить: а где же я сама была в тот день, когда ты внезапно споткнулся на том горячем снегу? Что делала я в тот час, когда ты последний раз ловил затуманенным взором набежавшую тучку на низком февральском небе и звал на помощь? Может, и меня в ту минуту ты тоже звал…
А я ничего этого не знала. Не чувствовала. Я была так далеко от тебя. Была там, куда не долетала ни одна вражеская пуля. Где люди не слышали грохота орудий. Где ночью можно было спать, не боясь, что разбудит воздушная тревога.
И ты прости меня за это.
Я не помню, что делала в тот день. Да, наверное, ничего особенного, все то же, что делала ежедневно.
Мыла в палатах пол. Стелила постели. Кормила раненых. Наверное, шутила с ними, смеялась.
И за это прости меня.
Хорошо знаю только одно: что в тот день на людях не произносила твоего имени, не рассказывала, какой ты был у меня. И ты бы не обиделся на меня за это. Твое имя без конца повторяло, с тобой без конца говорило и звало тебя в тот день, как и каждый день, как и всегда, мое сердце. Если б ты мог услышать это. Ты не остался бы на снегу там, под городом Чудовом. Ты поднялся бы, пришел. Как пришел под вечер в мае, за месяц до войны.
…Правда, не пришел, а приехал. Из другого города, почти с другого края земли. Не предупредив, не написав, а так… свалился как снег на голову.
И как мы встретились с тобой, в нашем интернатском коридоре.
— Ганька, тебя ждут…
Любопытный нос Надьки Бохан просунулся в дверь нашей комнаты и тут же исчез. Ну конечно, разве можно без нее обойтись?!
Я стремглав мчусь в коридор, лечу к дверям нашей комендантши Лампицкой — там обычно ждут нас все неожиданные встречи.
— Добрый день…
Ты такой возмужавший, загорелый, в новенькой, с иголочки, форме и фуражке, даже глаза заломило, — курсант, выпускник пехотного училища.
И я по плечо тебе, щуплая, вконец растерявшаяся девчонка.
— Добрый день…
Словно и не было той двухлетней переписки — что ни день, то письмо.
…Не знаю, что было бы, если б не мои девчата, подружки. Вряд ли рискнула бы пригласить тебя в комнату. Стыдно ведь — жених приехал.
…Как далеко осталась та встреча в нашем интернатском коридоре. А сдается, будто она вчера была. Сколько песен мы перепели в тот вечер. Сколько смеху высмеяли. И с чего бы, кажется? Да ни с чего. Просто так. Мы все были молоды, беспечны, влюблены. Счастливы беззаботным счастьем молодости.
А какая полная луна светила нам в тот вечер! Она светила и в следующий вечер, завтра, но тогда она была нам уже совсем ни к чему… Завтра мы сидели с тобой на чужом крыльце на сонной Задруцкой улице, и свидетели были нам не нужны. И только случайная тучка помогла тебе, помогла нам. Она заслонила мешавшую луну, и ты сказал мне… Впервые за два года сказал, хоть писем переписали, хоть бумаги извели мы вагон.
Днем бродили по днепровским кручам. Потом катались на лодке. А потом обедали в нашем городском ресторане: уплетали винегрет — коронное наше блюдо, ели гуляш и даже выпили на двоих стакан красного вина. И все это на глазах у наших ребят, моих однокурсников.
На третий день ты уехал в свой город дослуживать свою службу, доучиваться на своих курсах. А я осталась — тоже доучиваться — в моем милом зеленом городке, утопавшем по колено в белом теплом песке между двух быстрых речек. Я осталась, но со мной словно что-то случилось. Куда-то делась недавняя хохотушка, которой стоило палец показать, чтобы рассмешить до слез. Появилось какое-то удивительное, незнакомое чувство ответственности — перед собой и перед тобой. Ты сказал, что хочешь, чтобы мы всегда были вместе. И я ответила, что тоже хочу, чтобы мы всегда были вместе. Вот почему, когда ты уехал, я сразу вдруг как-то посерьезнела, повзрослела. А девчата говорили (удивлялись, наверное), что и поумнела.
Потом от тебя пришло письмо. Больше даже, чем я, ждали этого письма девчонки из нашей комнаты. Напишет, — значит, не зря приезжал. А не придет письмо, так… (Глупые, откуда им было знать? Ведь нам с тобой было так хорошо!) И письмо пришло аж на двенадцати страницах. Помню, в тот день девчонки на всех моих конспектах тотчас зачеркнули мою фамилию и четко, крупно вывели твою.
И мне это было приятно. Было такое чувство, словно та фамилия, собственная, уже словно не моя, словно отбыла она свой срок и я легко могу от нее отказаться…
После того письма девчата вечерами придумывали (как им этого хотелось) нашу с тобой будущую жизнь. Я всячески отбивалась, делала вид, что сержусь, злюсь, но это плохо удавалось: не умела я ни притворяться, ни лгать. Да и как обманешь, если рот у тебя до ушей, если на лице твоем, как на чистом листе бумаги, начертано: «Девчонки, говорите все, что вам угодно, только, ради бога, говорите о нем».
И если бы ты только знал, сколько о тебе, о нас с тобой было переговорено тогда, в нашей седьмой комнате на улице Смидовича.
Тебя девчонки почему-то только хвалили. Ты и такой, мол, ты и этакий. Зато меня… Зато мне доставалось страшно.
И чулки я штопать как следует не умею, о твоих носках пеклись заранее. И суп варить не научилась.
А где мне было учиться, живя у чужих людей. Есть этот суп — и то не всегда выпадало. И по плечо я тебе, — будто виновата в том, будто самой не хотелось подрасти.
Но я ничего этого не боялась: знала, верила…
Последняя твоя открытка пришла двадцать второго июня. В этот день с утра наш курс сдавал первый государственный экзамен. А к вечеру всех уже послали рыть окопы.
В тот последний предвоенный год любимая наша песня была: «В далекий край товарищ улетает…» Мы пели ее легко, не вдумываясь особо в смысл слов.
Чуть переиначенными словами этой песни начиналась и твоя открытка:
Только не полетят вслед за мной ветры, только неизвестно, где он будет и какой город… А про „нежный взгляд“ и думать нечего. Может так случиться, что от меня не скоро придет письмо. Ты тогда не жди, а пиши нашим домой, на имя моей сестры Лины. Пиши раз, и другой, и третий…»
Значит, ты знал?
Мне не пришлось ответить тебе. У меня не было твоего адреса.
Мне не довелось написать Лине — двадцать шестого июня по твоей деревне уже шагали немцы. А сама я через неделю после той последней открытки шла уже в толпе беженцев к Речице. Следом за мной, не отступая ни на шаг, шла война.
…Сколько лет пролегло с того зимнего дня, когда ты споткнулся на горячем снегу под городом Чудовом и не услышал, как звало тебя мое сердце.
На виски мои уже лег иней. И дети мои давно выросли. Но я, как и все мои подруги, обворованные войной, все еще вижу в снах свою юность…
Пока формировался состав, вагон, где ехала Наталья Алексеевна, отцепили и загнали в тупик на шесть часов. Можно было проспать это время, можно было сбегать и посмотреть новый фильм, — Наталья же Алексеевна, охваченная предчувствием встречи с городом, с которым она рассталась пятнадцать лет назад, пошла отыскивать адресное бюро. Решение это возникло неожиданно и встревожило ее. В городе еще жили люди, дорогие по воспоминаниям. Кого-то из них больше любила она, кто-то любил ее. Пятнадцать лет, которые легли между тем днем, когда она уезжала из этого города, и днем, когда снова ступила на его землю, сделали свое дело. И вдруг нынче все ожило, вспыхнуло с новой силой и заставило, как и некогда, забиться сердце.
Она заполнила и протянула в окошко синий листок. Ответ должен быть через полчаса. Обошла всю привокзальную площадь и не узнала ее. Тогда, в октябре сорок третьего, когда их запасной полк в эшелонах прибыл под бомбежкой в этот город (только что отсюда выбили немцев), здесь не было ни привокзальной площади, ни самого вокзала. Стоял серый длинный барак, битком набитый военными и такими же серыми, усталыми людьми, большей частью женщинами с узлами и детьми.
Улица, что вела от вокзала в город, поразила ее и в то время. Она была уже прибранная, подметенная. В диковинных застекленных киосках сидели усатые дядьки и тетки — торговали.
Продавали колбасу, ветчину, сахар, мягкие как пух белые булки и баранки и даже мороженое и пирожные. Одно пирожное стоило пятьдесят рублей. За мороженое требовали тридцатку.
Офицеров с семьями и женщин, служивших в полку, распределили по квартирам на этой же привокзальной улице. Наталье Алексеевне, а тогда еще просто Наташе, выпало жилье вместе с семьей комбата Чаплыгина. Так же, как от пирожных и мороженого, она не могла прийти в себя и от белейших, накрахмаленных — казалось, прямо скрипели — хозяйских простынь и наволочек, от пуховых перин, фарфоровых чашечек и тарелок, к которым после полуторагодового «сервиса» в землянках страшно было притронуться.
Вспомнилось, как льстиво мельтешила перед комбатом и его женой (а заодно и Наташей) их вертлявая хозяйка, почему-то все старалась сплавить подальше от их глаз свою уже взрослую хорошенькую дочку Юлечку. Трудно было представить, что эта скорее барышня, чем довоенная комсомолка повидала войну. Так старательно были завиты и уложены ее модные при немцах локоны-сосиски. Похоже было, что мать опасалась и за себя, и за дочку. — сыпала угодливо без конца: «Товарищи командиры, что бы вам еще…» Правда, иной раз прорывалось у нее «пан офицер», и тогда она становилась белой как мел и еще больше лезла из кожи вон.
— Фашистские шкуры, противно, что согласился жить здесь, — сказал про хозяйку и ее дочь комбат.
Через неделю передислокация была закончена. Запасной полк разместился в довоенных казармах на Холодной горе. От перин и накрахмаленного белья переехал туда же комбат с семьей. Вслед за ними перебралась и Наташа.
…Наталья Алексеевна обошла привокзальную площадь, еще раз прочитала все вывески, заглянула во все киоски, накупила, хоть и не собиралась, всякой всячины — мелочей — и все время поглядывала на часы, но положенным тридцати минутам конца не видно было.
Она присела на скамейку под густым каштаном и мысленно представила себе встречу с Иваном Степановичем. Как она приедет на Холодную гору, как отыщет его улицу, постучит в калитку.
У Марии Игнатьевны был тогда свой домик с садом, и вряд ли захотела она переселяться в какое-нибудь каменное здание. Иван Степанович до войны, еще до армии, был, кажется, не то лесничим, не то садоводом.
И как на ее стук вдруг выйдет он сам. У него, наверно, седая голова, на висках седина была тогда уже. А глаза, конечно, такие же голубые и добрые. И морщинки вокруг глаз. И в руках не иначе как лопата или садовые ножницы. Сегодня как раз воскресенье, погожий день, и он возится в саду. Воротник у рубашки расстегнут. Он и гимнастерку при каждом удобном случае расстегивал. А позади него мальчик или девочка (его сын или дочка), недоуменно глядящие на незнакомую женщину… А она посмотрит на него с усмешкой, которую он уже давно забыл, помедлит — узнает или нет?
Потом, заслышав голос у калитки, оторвется от своих домашних дел, заспешит на веранду Мария Игнатьевна, располневшая (и тогда была не худенькой) и тоже с сединой в светлых, стянутых на затылке узлом волосах. Хоть и постарела, а все еще, наверное, хороша. Может, Мария Игнатьевна и не забыла, конечно, не забыла, но поскольку все это было давным-давно, по праву старшей и все понимающей пригласит ее в дом, будет угощать и вспоминать минувшее. И наверное, еще и еще раз порадуется, как все тогда получилось удачно.
А потом, обо всем переговорив, все и всех припомнив, все поглядев (ей обязательно покажут и дом и сад), она попрощается с ними, с их уютным, спокойным счастьем. И тогда Иван Степанович пойдет провожать ее. Мария Игнатьевна женщина разумная, ей теперь опасаться нечего, да и времени на провожанье нет. Дел полно. И она останется дома.
…Вряд ли есть где еще на свете такие уютные, все в зеленой траве-мураве, улочки, как на Холодной горе. Они пойдут по ним к той, такой же зеленой — вся в садах и траве — улочке, где пятнадцать лет назад она жила у старенькой доброй Надежды Даниловны. Остановятся перед низенькой калиткой, постоят, подумают: зайти или не зайти? Давно нет уже самой Надежды Даниловны. В тяжкие, голодные годы продала она дом и переехала в Ташкент, к сестре. Да не прижилась в том далеком хлебном городе. Через год умерла. Теперь в ее доме чужие люди. И все же, если заглянуть через калитку, можно увидеть то самое высокое крыльцо. И они с Иваном Степановичем осторожно заглянут за калитку. Потом обойдут дом с другой стороны — он стоит на углу.
— Ты помнишь, как пятнадцать лет назад некий старший лейтенант, влюбленный до потери сознания, поцеловал на этом крыльце дикую козу? — тихо спросит Иван Степанович.
— Почему дикую козу? Какую дикую козу? — удивится Наталья Алексеевна, вспоминая вдруг смутно что-то очень знакомое.
— Почему? Потому что…
— Господи! Ну конечно же дикая коза! Глупая дикая коза… Если б только вы знали, какая была она глупая, та дикая коза…
— И тот старший лейтенант тоже не умнее был…
— Почему?
— Потому, что должен был настоять на своем. Должен был сказать: «Не пущу. Не поедешь — и все тут!» А он… — Иван Степанович вытащит сигарету и чиркнет спичкой.
— Если бы он сказал это тогда, если бы сказал… — шепчет Наталья Алексеевна.
Они долго идут молча.
— Ну, скажи же мне наконец, ты счастлива? — Иван Степанович останавливается и берет ее за руку.
Она не отвечает.
— Ты мне ни разу не написала.
— Не о чем было писать, милый мой Иван Степанович.
— Ну вот и «милый». Сейчас говоришь «милый». А тогда…
А тогда… Тогда и вправду, если говорить прямо, она хотела, чтобы он женился на Марии Игнатьевне, хотя знала, отлично знала, что любит он не Марию Игнатьевну, а ее. И сама она любила другого, который тоже любил другую, не ее… Тогда она дождаться не могла, когда уедет из этого города. Тогда ее ждал институт, тогда она рвалась к себе, в свои только что освобожденные родные места. Тогда ей казалось, что впереди у нее не одна, а сто жизней. А он — он был человеком, у которого все позади. Так ей казалось. Старше на одиннадцать лет. У него была жена, от которой он ушел. Другая на ее месте посочувствовала бы ему. После ранения, вернувшись из госпиталя домой, он узнал, что жена его близка с другим человеком. Он не то что не смог простить, не то чтобы решил отомстить, — он просто не мог иначе. Не мог остаться с ней, хоть она и просила его вернуться. Потому что не всякий, даже голодный, человек может доесть с чужой тарелки. Потом Наталья Алексеевна с горечью вспоминала, какой бессердечной она была. Его судьба, его жизнь не трогали, не интересовали ее. Ему же, наверное, не так просто было встретить и полюбить другую. И он любил, ничего от нее не требуя. Веселись себе на здоровье в свои восемнадцать. Только не будь осой. Будь хоть чуточку добрее и не думай, что если человеку двадцать девять, то это все равно что сто. И замуж тебя выходить никто не принуждает (не смейся хоть в глаза). Взрослей, приглядись, привыкни — и поймешь, как все будет хорошо. Кончится война — и ты будешь учиться дальше… И будет у тебя опора и помощь.
— Не надо мне ничьей опоры и ничьей помощи. Я сама!
— «Я сама». Так упрямы только дети и дикие козы.
— Ну и пусть себе дикая коза.
— Все равно я люблю тебя.
— А мне-то что?..
Нет, она не любила. Тогда не любила.
— Ответь же мне: ты счастлива?
— Лучше про себя расскажите, Иван Степанович.
— Я — что же… У меня как будто все ничего. Мария Игнатьевна моя человек чудесный. Дети… Валерик тоже хлопец неплохой, летчиком мечтает стать… Наталка вот у нас с перцем (жаль, не повидала ее, у мамы моей в деревне гостит). Между прочим, характером в тебя. Ты была такой же дикой козой. — Чувствуется, что дочка его любимица. — И Наталка — учти! — добавляет он.
— Спасибо, — коротко говорит Наталья Алексеевна.
— А Мария Игнатьевна долго не могла простить, что имя твое дочке дал.
— И сегодня рассердится?
— Сегодня? Нет, сегодня не рассердится. Чего уж… Не за что сердиться.
— Это верно. Не за что.
Так они шли, разговаривали, вспоминали. И каждый из них думал о том, а как было бы, если бы тогда, пятнадцать лег назад, все сложилось иначе.
Добрели до площади, окруженной высокими домами. Наталья Алексеевна остановилась.
— Погодите. Здесь же был выгон. В сорок третьем и сорок четвертом!
— Был. И я не раз провожал тебя, чтобы не боялась.
— Это тут, на этом выгоне, мальчишки пасли коз со всей Холодной горы. И не давали мне проходу. Помните этих негодников?
— Удивительно, но помню. Помню, как плакала ты от них не раз.
— А как я пошла на них в наступление, и какие шелковые они стали потом…
Она вспомнила этих пастушков с Холодной горы, и глаза ее засияли. Какие были золотые ребята. Как потом они подружились. Хотя крови попили у нее изрядно.
Безотцовщина, круглые сироты, а подчас просто шпана, собравшись со всей Холодной горы, они облюбовали этот пустой выгон, на котором паслись козы. Чего только там не вытворяли. Резались в очко и орлянку, торговали чем попало и делили добычу. Курили махорку. Дрались и ругались на чем свет стоит, а главное — не давали проходу. Особенно женщинам. После оккупации здесь немало оказалось тех, кого называли тогда «немецкие овчарки». И вот теперь этот выгон, эти ребята мстили… Без разбору — каждой молодой женщине, каждой девушке. Упаси бог здесь замедлить шаг или отозваться…
Терпеть эту муку ей приходилось каждый день. Утром еще было ничего. К шести утра она бежала, чтобы принять по радио сводку Совинформбюро и тут же, на утренней поверке, передать в подразделения. Вечерами же, когда возвращалась домой, ее ожидала голгофа.
— Овчарка! Немецкая овчарка! — отвратительно улюлюкал ей вслед выгон.
Мальчишки изгалялись над нею, над ее беспомощностью. Они не осмеливались подходить близко, когда кто-нибудь провожал ее (чаще это был старший лейтенант Стародуб Иван Степанович, но и у него не всегда хватало времени). Зато на другой день, когда возвращалась одна, чуть не закидывали ее камнями.
— Что, фриц драпанул, так другого уже нашла? Нашего!
В свои десять — пятнадцать лет за войну и оккупацию они всего нагляделись. И сейчас, сами о том не помышляя, мстили за свое ограбленное, искалеченное детство. Мстили подчас и тем, кто ни в чем не был повинен, расплачивались за грехи тех, кто поначалу вдоволь попользовался всем при немцах, а теперь, когда выгнали их, из кожи вон лезли, чтобы неплохо жилось и сейчас. Опаленный солнцем козий выгон карал за все эти грехи беспощадно. Наташе нужно было как-то прекратить эти муки. Двинуть им, что ли, как следует? Но они сдачи дадут, да так, что своих не узнаешь. И пожаловаться некому — никого они не боялись, никто их не мог усмирить.
Как и всегда, помог случай. Она шла домой, дрожа от страха, несла под мышкой пачку книжек, только что присланных тоненьких книжек военного времени о том, как отвоевывают свою свободу советские люди. И в этот раз, как и обычно, завидев ее издалека, мальчишки стали выкрикивать оскорбления, некоторые, бросив карты, вскочили и преградили стежку, по которой она должна пройти.
— Ты, овчарка, долго еще будешь тут шляться?
И тогда она внезапно остановилась прямо перед тем, кто встал на дороге, перед тем, кто обычно первый «открывал огонь», — исхудалым, ободранным, злым, как волчонок.
— Повтори! А ну, повтори еще хоть один только раз!.. — Она замахнулась, но кто-то стукнул ее по руке, и книжки полетели на землю.
Мальчишки загалдели и кинулись подбирать их. Через мгновение на земле уже ничего не было.
— Давай тягу, хлопцы! — крикнул тот самый паренек.
— Эй, вы! — презрительно бросила вслед Наташа. — Вы же недостойны в руки взять, не то чтобы читать эти книжки.
— Мы их скурим!
— Скурите! Кого вы скурите? Александра Матросова? Чайку? Или Зою? Что вы знаете о них? Вы, с вашим поганым, злобным языком!
— Ну, ты, потише! Ты кто такая?
— Я… я служу в запасном полку!
— Врешь ты, а не служишь.
— А это? А книжки? Я начальник в библиотеке!
— Начальник без порток?
— Отдайте мои книжки. Не вам читать про героев! Про партизан. Нет у вас на это права.
И вдруг неожиданно раздался голос:
— Оставь нам до завтра.
Это сказал один, остальные молчали. Наташа оглядела их. Кто-то свистнул сквозь зубы, кто-то неловко отвел глаза, кто-то ковырял ногой землю.
— Почитать, — повторил тот самый паренек.
— Читайте. Ты будешь отвечать за книжки. Завтра я их заберу и принесу новые.
Она сделала шаг вперед, и мальчишки расступились перед ней…
— Ах, какие это были негодники! — засмеялась Наталья Алексеевна, вспомнив те дни и опаленных войной своих мучителей. — Надежнее, чем они, друзей у меня потом не было.
— Я думаю! — откликнулся он.
Они посмеялись еще, вспоминая всю эту историю с выгоном, и пошли дальше.
Многое могли они вспомнить…
Наталья Алексеевна спохватилась: боже мой, на этой скамейке, под этим каштаном, просидела она не полчаса, а целую жизнь… Адрес Ивана Степановича уже давно найден.
В одной руке за окошечком адресного бюро был усыпанный маком бублик, в другой — синий листочек.
Наталья Алексеевна, взволнованная воспоминаниями, ожиданием, предчувствием встречи, не сразу вникла в смысл написанного на этой синей бумажке.
«Фамилия: Стародуб.
Имя, отчество: Иван Степанович.
Год рождения: 1915.
Где проживает: умер 24 апреля 1954 года. Похоронен на… кладбище…»
— Умер? Быть не может. Это, наверное, ошибка. Это не он. Это кто-то другой…
— Нет, гражданочка, никакой ошибки. Умер. Все умирают. И мы с вами умрем.
Окошечко захлопнулось. «Все умирают… И мы с вами умрем…» Но как же вот так, вдруг, умер?..
Наталья Алексеевна нашла в тупике свой вагон, легла и, отвернувшись к стене, проплакала несколько часов. Пока не уснула.
За эту короткую майскую ночь молоденькая, робкая зелень садов ожила, посвежела, обласканная долгожданным ливнем. А чуть занялось утро, на гладкую, отполированную листву, на блестящую, будто навощенную, еще не поспевшую черешню, на ублаготворенную, насытившуюся землю снова брызнуло солнце, и в каждой прожилке, в каждой травке забурлила, пошла бушевать невидимая глазу зеленая жизнь.
И тополя, омытые, отдохнувшие после изнурительной жары, к полудню расстелили уже под ногами у города нежный сизоватый пух. И сам город казался странно помолодевшим, светлым, не похожим на себя.
Таким он и встретил меня через двадцать восемь лет со дня нашего расставания.
— P-раз, р-раз, р-раз… Левой, левой, левой…
Норовлю тоже попасть в «р-раз» и «левой» и я, идя поодаль, сбоку.
— Отделение, приставить ногу! Вольно. Отдых.
Приставляю ногу, отдыхаю и я в тенечке от тополя. Постой, да ты ли это, мой старый друг? Это тебя привезли сюда бог знает откуда в те дни солдаты? Вас, трех приятелей, привезли и посадили под окнами казармы. Три тополька… Так вы и остались с той осени здесь, на сверхсрочной службе, пожизненно.
Двадцать восемь лет шла я сюда. Отдыхаю. Устала.
— Сменить руку, — снова командует сержант.
И снова берутся солдаты за края связанного узлом брезента. Несут явно что-то тяжелое. С одной стороны, сбоку, свешивается голенище сапога, с другой поблескивает подковкой каблук. Не иначе как получили со склада обувь.
Когда-то на таком складе мы, девчата, вольнонаемные, выцыганивали себе вместо чулок солдатские обмотки. Нелегкое было это дело. Начальник ОВС, сутулый, с изрытым оспой лицом капитан Иголкин, неприступен был, как стена. Улыбочки там девчачьи, или стройные ножки, или обтянутая гимнастеркой грудь — все это в глазах испытанного служаки глупость, не более того. Документ по всей форме, бумажка за подписью вышестоящего начальника — только они имели власть, могли поколебать капитана Иголкина. Поэтому, прежде чем постучаться в двери ОВС, мы поднимались ступенькой выше, в закуток-кабинетик начальника интендантской службы майора Мармура. Тут все женские средства смело можно было пускать в ход. Мясистый, краснолицый, широкий, как дежа для хлеба, он не умещался в обычном кресле и восседал на каком-то громоздком троне, воздвигнутом для него солдатами хозвзвода. Мармур под девичьим взглядом плавился как воск. И когда капитан Иголкин жаловался ему на то, что-де он, Мармур, оказывает нам поблажки, майор интендантской службы вздыхал: «Что поделаешь, капитан… Сами знаете, наши фабрики не выпускают сейчас фильдеперсовых чулок! Выдайте девчатам обмотки…»
— Отставить разговорчики, — сурово приказывает сержант.
И мгновенно все умолкают. Дисциплина, армия. Не мальчики уже, хоть еще не мужчины. Солдаты.
Те, мои, из той осени сорок третьего, были однолетками этих, сегодняшних. Те, кому выпала судьба вернуться, — отцы этих, сегодняшних. Невозможно себе представить… Крутой, строгий сержант с остроносым лицом и властным, командирским, голосом — не родня ли он (а вдруг?) Володьке Соколу из первой стрелковой роты?
Володька и сейчас как живой у меня перед глазами. Остряк, с неисчерпаемым запасом импровизаций для полковой самодеятельности. И пел он, и на гитаре играл, и вечно девчонок задирал. Наше первое с ним знакомство началось с того, что мы разругались, схватившись из-за какого-то пустяка. На другой день он как ни в чем не бывало снова пришел в библиотеку — и снова за свое. Я его вытурила. Но он был не злой, не злопамятный. Мы скоро помирились с ним, стали закадычными друзьями. Только одно письмо пришло мне от него с фронта. «Дорогая землячка (все девчата были его „землячками“), выручай старых друзей. У меня тут, под боком, в окопе, лежат Ленька Ткаченко и Марат Вихров. Ох и врежем же мы фрицам, ты нам только газет пришли на курево, а то прямо уши пухнут — не из чего скрутить цигарку. Клянемся все трое тебе в вечной любви и будем помнить до смерти».
Даже пишучи про смерть, Володька шутил со смертью. Газеты я послала им в тот же день, как получила письмо, но ответа не дождалась. Позднее поступило официальное уведомление в штаб нашей части: гвардии сержанту (на фронте успел получить повышение — у нас был ефрейтором) Соколу Владимиру Ивановичу за мужество и беспримерный героизм при выполнении воинского задания посмертно присвоить звание Героя Советского Союза.
…А этот идущий с краю русый парнишка с тонким, интеллигентным лицом, он тоже напоминает кого-то. Словно угадывается что-то знакомое на выцветшей, пожелтевшей фотографии. Не Марат ли Вихров из Днепропетровска? Каждую свободную минуту он проводил у нас в библиотеке. Он и Володька Сокол. Володька требовал «Крокодил» и все журналы с кроссвордами, а Марат зачитывался биографиями великих людей. Помню, однажды, когда никого не было, он достал из нагрудного кармана гимнастерки фотографию, завернутую в белый листок бумаги. Со снимка глядело милое девичье лицо.
— Нравится? — В голосе Марата звучало с трудом сдерживаемое волнение.
Все мы, довоенные девушки, не очень мудрили над своими прическами: коротко стриглись и, чтобы лучше лежали волосы, приручали их, пришпиливали заколками. Только разве самые уж сверхмодницы делали в парикмахерской шестимесячную завивку.
У Маратовой девушки, совсем как у пушкинской Татьяны, волосы спадали на плечи локонами. Они оба учились в консерватории, и она считалась одаренной пианисткой. Никогда не фантазировал Марат, не придумывал, как умел это Володька Сокол. Но тут не смог удержаться. Мечтал: вот окончится война, и он вернется в консерваторию. Они, конечно, поженятся… А потом вместе будут давать концерты (фортепьяно со скрипкой), вместе ездить по стране, а может, и за границу. Он говорил об этом здесь, в нашем ЗСП (запасном стрелковом полку), как о деле окончательно решенном. Словно не было на земле смерти, словно не было войны. Я слушала Марата и тоже забывала об этом, веря во всевластную силу любви. Обещала посылать вслед ему все ее письма, пока будут приходить на адрес полка.
О фронте говорили как о самой обыкновенной командировке.
Странно: сколько времени прошло с тех пор, а стоит вспомнить ребят из нашего ЗСП, как передо мной прежде всего возникают их характеры, повадки, а уже потом лица.
К примеру, Леня Ткаченко из Киева. Он смешил нас, придумывал всякие небылицы о своей работе зубного техника.
Были у него жена и дочь, и на нас, девчат, он смотрел как на пустое место. Таким вспоминаю я Леню, всегда в аккуратно пригнанной солдатской «амуниции» — от порыжевшей, просоленной гимнастерки до обмоток, туго затянутых, как ремни в молотилке, которые невозможно, кажется, раскрутить.
Ни Марат Вихров, ни Ленька Ткаченко никому из нас, кто ждал от них весточки, писем не прислали. Прошел слух, что погибли они в том же бою вместе с Володькой. Никаких сведений в штаб полка о них не пришло. Не всем на войне суждено было стать героями посмертно.
…Отделение направляется к проходной. И проходная там же. И казармы тоже. Только тогда, в спешке, да и стекла не хватало, в только что отбитом у немцев городе, окна были наполовину замурованы. И пробоины в стенах заделаны свежей глиной. Сегодня стены гладко оштукатурены, покрашены в спокойный серый цвет. И окна сверкают, как зеркальные.
Часовой отступает в сторону. Отделение проходит в глубь двора. А я иду дальше.
И внезапно в мысли мои, в горечь воспоминаний словно кто-то запустил камень — такой резкий, гортанный, нездешний голос:
— Дэвушка, а дэвушка или дамачка!.. Малчык у тебя или дэвачка?
«Дэвушка или дамачка» — это мини-юбочка и звонкие каблучки да в придачу тяжелая, как из металла отлитая, волна отбеленных перекисью волос. Один только поворот головы — и волна сплывает на загорелое плечико.
— Вай-вай! Вай! — Расхристанный черноусый и черноволосый Ахмет не в силах оторвать глаз от этого проходящего мимо чуда. Наверно, получил внеочередной наряд — убрать двор — и, выбрав момент, когда патруль отошел, не вытерпел (горячая южная кровь), взобрался на ограду взглянуть, что же все-таки сейчас там, за ней.
«Дэвушка или дамачка» ведет за руку существо, которому на вид года три-четыре. И правда, не разберешь сразу кто, «малчык» или «дэвачка». Жарко, и дитенок в легонькой маечке и трусах. Светлые кольца волос вьются на тоненькой, слабой шейке. Молодой маме или сестре не безразличен этот черноусый, белозубый восторг. В награду Ахмет перехватывает быстрый, веселый взгляд, еще синее, чем небо у него на родине, и взрывается от этой синевы, как от динамита.
— Цэ-цэ-цэ! — цокает он, готовый вот-вот упасть с ограды прямо под ноги проходящей мимо красотке. — Как зовут, скажи? — кричит он вдогонку.
Каблучки постукивают уверенно, празднуя победу женского всеоружия. Малыш долго еще оглядывается на солдата, который оседлал раскаленную, как сковородка, ограду и не в силах освободиться от этих чар химии.
Меня Ахмет, конечно, не замечает. «И моя мама такая же седая, как эта женщина», — на одну только секунду задерживается на мне его взгляд. И тут же он забывает о нас обеих.
Вот, вот он, тот самый дом напротив, через дорогу. Тот, где осенью сорок третьего я облюбовала себе комнату на пятом этаже. После землянки, где мы провели почти два года в Тоцких лагерях, нам с моей подружкой Фирой Ройф захотелось высоты, и мы выбрали себе пятый этаж. Жены лейтенантов Вяткина и Данадаева перессорились, чуть не разодрались из-за второго (обе помначальницы штаба), а нам с Фиркой пришелся по душе пятый.
Все было очень просто. Среди руин оставленной немцами Помпеи чудом уцелело несколько каменных коробок. Они стояли пустые: выбирай любую комнату, любую квартиру, хоть целый этаж. Правда, сначала требовалось заделать стены, ликвидировать «прямое попадание» в пол и потолок, водворить на место двери, застеклить окна, отремонтировать отопление и водопровод… Но мы не обращали на все это внимания. Самое главное, казалось нам, — выбрать стены.
Мы с Фиркой не были жадными. Мне хватало комнаты, ее же вполне устроили две. Она собиралась сразу же, как вселится в свои апартаменты, послать вызов и перетащить к себе из Бугульмы дядю Изю с тетей Маней и сестер Софочку и Адочку. А затем и двоюродного брата Рафика. Ей, конечно, нужны две комнаты. А у меня никого не было.
Лейтенант Бекетов, комроты первого учебного батальона, охотно занялся устройством моего будущего интерьера и давал мне светские советы. (Про Бекетова говорили, что он не такой уже дальний родич Александра Блока. Бекетов не отказывался от этого родства, но и не уточнял вопроса, а когда приставали с этим, особенно девчонки, читал в ответ: «Я послал тебе черную розу в бокале золотого, как небо, аи…»)
— Вот здесь, — легкое движение носком щегольского, начищенного сапога, — вот здесь, возле этой пока несуществующей стены… Анечка, заклинаю вас, стойте на месте, мы же все-таки на пятом этаже! Тут, Анечка, вы поставите се-кре-тер. (Я не очень точно представляю себе назначение секретера, необходимость его в моей комнате.) Будете писать за ним письма. — Легким, упругим шагом проходит по самому краю пробоины в полу (насквозь, до первого этажа). — Прежде всего, конечно, письма предмету вашего восхищения. Ну и, безусловно… (Пробует постучать затянутой в кожаную перчатку рукой по стене сбоку: надежная ли?) Ну и, безусловно, прятать от него те письма, читать которые ему вовсе не обязательно…
На лейтенанте Бекетове шинель из тонкого, «генеральского» сукна пепельного цвета. Тщательно подогнанная военторговским портным, она придает его статной фигуре особый офицерский шик: сверкают пуговицы, сверкает новенькая портупея, сверкают золотые погоны (кажется, у Блока тоже есть фотография, где он в погонах).
— Пошли дальше. Вашу софу, Анечка, мы поставим здесь. Так будет уютнее, интимнее. Не надо только пестрой обивки. Все строго, все сдержанно, вся гамма красок… На полу ковер тоже, только…
— Витя!
— Прошу, не перебивайте, пожалуйста! Заметьте, каким диссонансом кажутся эти банальные обои, дешевка. Вместо них придумаем что-нибудь. Правда, такого милого ситчика, как, скажем, в Алупкинском дворце графа Воронцова, мы, наверное, не найдем… Графу его присылали, если не ошибаюсь, из Англии. У нас, увы, возможности такой нет.
— Витька, ну что ты плетешь! — Фира стоит у самой целой моей стены, боится стронуться с места.
— Эсфирь! Прекраснейшая и мудрейшая из дочерей своего древнего племени! Как ты обращаешься к красному командиру? К офицеру Советской Армии…
— Витька, хватит морочить ей голову. Ты же видишь, она как лунатик, как угорелая. Трепешься, а она верит.
— Вовсе я не верю. Просто я хочу…
— Она хочет… А ты знаешь, что вчера сказал Пилипенко? Пилипенко, начальник адмхозчасти, вчера сказал, что все разрушенные немцами дома, которые можно еще восстановить, строительный взвод предназначает освобожденному населению. И категорически запретил лазить по коробкам (кто-то уже успел, сообщил!). Офицеров с семьями и вольнонаемных разместят по частным квартирам.
Что такое Пилипенко с точки зрения истории? — спрашивает Бекетов и сам отвечает: — Случайность. Калиф на час…
Но все уже рухнуло. Уже ничего не надо. Ни секретера, ни кушетки, ни ковра, ни английского ситчика, чтобы обить стены.
Ах, какая мечта разлеталась вдребезги по милости Пилипенко! Она и сегодня еще во мне, та давняя мечта, с осени сорок третьего. Не зря же я перешла улицу и стою под чужими окнами, задрав голову, уже добрых десять минут. Люди удивленно обходят меня и озираются: все еще стоит…
Мечте обрезали крылья, а меня с моим узелком поселили на глухой, поросшей травой Садовой улице. Весной Садовая утопала в розовом цветении яблонь, а осенью прогибалась от плодов.
Пойду сейчас на свидание с этой улицей… Но откуда здесь взялись рельсы — делает петлю трамвай! Раньше до библиотеки Короленко я отмеривала ежедневно четыре километра пешком, а теперь гляди-ка — трамвай № 4, № 13, № 22. Теперь, конечно, пешком никто не ходит, все только ездят.
И трехэтажный универмаг сбивает меня с толку: так ли я иду, или не так? Но выщербленный тротуар на другой стороне успокаивает: «Так идешь». Где же тогда пустырь, который нужно было миновать? Нет сейчас пустыря, исчез пустырь.
Или все-таки заблудилась? Упираюсь в какое-то огороженное строение. Читаю вывеску на дощатом заборе: «Строительство двенадцатиэтажного дома ведет СМУ… Начальник строительства… Прораб…»
Не сразу нахожу Садовую. Много новых домов выросло, улица совсем не та. Машин тоже хватает, даже рейсовый автобус ходит. А раньше какая трава-мурава была тут… Ты ли это, Садовая?
Дом № 109 словно снялся с места. Хорошо помню — стоял ведь на том углу… Внезапно замечаю низенькую хатку (вросла за эти годы в землю), где жила сестра моей хозяйки. А вот и она сама у калитки, с палочкой в руках. Если б не знала, что Надежда Даниловна умерла, не поверила бы. Такое сходство.
— Клавдия Даниловна, добрый день. Узнаете?
— Нет, не узнаю… Не узнаю…
— Я…
— Где же узнать! Совсем не похожая. Когда жила у Нади, совсем девчонка была.
— Была…
— А Саша где?
Боже мой! И его помнит!
— Нету.
— Нету, — грустно кивает головой старуха и больше ни о чем не спрашивает. — И Нади нет.
— А я вот пришла повидаться.
— Спасибо, что не забыла. Надя любила тебя, жалела. Издалека, верно, приехала?
— Издалека.
Я прижимаю к себе ее седую голову. Наш дом — так звала его в мыслях — сразу за соседним. На углу… Но что это со мной сегодня? Разве это наш дом? А где старые яблони, где разлапистый куст сирени у крыльца, почему на дворе ни травинки? Гараж. Какие-то сараюшки. Асфальт доконал все. Молодая женщина в спортивных брюках и майке ловко подает лопату за лопатой седому мужчине. Тот набирает совком цементный раствор из детской ванночки и вмуровывает, заглаживает мастерком глину в стене какой-то непонятной пристройки к дому с улицы. Тут же в лужах с мутной водой балуются две девчушки лет четырех-пяти.
Внезапно всем своим существом, странно вдруг ослабевшим, чувствую, что не хочется мне заводить разговор с этими людьми, не хочется заходить в этот дом, где когда-то судьба даровала мне дни счастья, а потом, чтобы наказать за него, наслала после маминой смерти самую непоправимую беду.
И я поворачиваю обратно, быстро, чуть не бегом, ухожу с Садовой. Не хочу видеть, как чужие люди замуровывают мою молодость.
Чтобы повстречаться с нею в последний раз в этом городе, я подождала на трамвайной остановке — ноги за целый день ходьбы гудят, как чугунные, — села и поехала на вокзал. И тоже ничего не узнала.
Лениво разворачивался на конечном кольце троллейбус. За ним, сердито позванивая, подоспел второй, наступал на второй третий. Такси подхватило компанию хохочущих бородачей с рюкзаками, со свертками книг, с рулонами ватмана и непременной гитарой. Бабы в капроновых косынках, в не доношенных сыновьями куртках сплошь на «молниях», с чудными, не похожими на наши, слуцкие, кошелками из-под клубники ринулись приступом брать автобус. В очереди к бочке с пивом что-то пытались втолковать друг другу уже вволю нагрузившиеся дядьки. «Шо ты мэні? Шо ты мэні?» — наступал один, и второй оборонялся: «Та я ж, куме, ничего, та я ж толькі пошутковал»… В тени каштана, забыв обо всем на свете, целовалась еще совсем зеленая пара. Лет по семнадцать обоим, не больше. И тут же на старой стене — над всем этим — несокрушимый наш серп и молот. Я помню его на этом старом торце еще с осени сорок третьего года. Под серпом и молотом метровые буквы высечены, как присяга: «Мы наш, мы новый мир построим!..»
Тетки отбили автобус и победно двинулись к центру. Дядьки выцедили до капли из кружек пиво и, блаженно вытирая рукавом рты, всепрощающе глядели на мир. А те, молодые, все целовались.
…Мой эшелон отправлялся как раз в такую же пору, в такую же жару. Нужно было только отыскать его в этой неразберихе, в этой вагонной чаще, где стоит он, на каком пути, в каком тупике. Нужно было докарабкаться до него, пролезть под несколькими составами и втиснуться со своими пожитками в теплушку (эту науку за три года войны я усвоила досконально). Но прежде всего необходимо было найти, откопать в этом серо-зеленом железном столпотворении военного коменданта и получить визу на документе — разрешение на поездку. Иначе и близко не подпустят солдаты.
Паровоз в голове нашего эшелона подал свой зычный голос, и два моих узелка один за другим полетели в теплушку. В последний раз губ моих коснулись губы, которые ни разу мне не солгали, и в сердце моем вспыхнула и навсегда погасла надежда. Еще раз вскрикнул паровоз, дрогнули колеса. И моя судьба вскочила вслед за мной в теплушку уже на ходу. Город К. простился со мной на двадцать восемь лет.
…И вот мы встретились снова с ним и снова расстаемся, Кто знает, может быть, навсегда. Я машу ему рукой, и старые тополя машут мне в ответ, и заметают мои следы, и осыпают мою голову седым пухом.
Мне нужно послать домой телеграмму, и я иду на почту.
Иду навстречу суматошной, пестрой толпе и сам не замечаю, как невольно подпадаю под власть странного, неодолимого желания: пытаюсь по лицам угадать, куда, например, спешит тот высокий человек в легковатой для зимы куртке из синтетики, со свертками в обеих руках, или какая неотложная забота привела на эту шумную улицу старушку в допотопной шляпке, с источенной молью муфточкой, с восковым лицом, на которого уже давно отмерли все живые чувства, или эти вот двое, которые прямо-таки физически излучают токи счастья. Она само сияние, восторженный, задорный блеск глаз, волос, зубов и даже какого-то необыкновенного светлого пушистого меха на стройной фигуре. И он, такой спортивный, подтянутый, как молодой бог.
…Темное, беззвездное небо в последний раз не спеша вытряхивает из просторного рукава старого года и без конца сыплет и сыплет, покрывает землю белой крупчаткой. Воздух пахнет лесом, только-только срубленными елками, и в этой смолистой свежести как бы витают надежды, обещания. Незаметно для себя сворачиваю в городской сад на звуки музыки, туда, где сейчас залит каток. Почти никого на льду, вокруг полумрак. Изредка лишь выскакивают искорки из-под коньков — трое или четверо мальчуганов делают восьмерку да учит держаться на «снегурочках» свою дочку молодая мать. И больше ни души.
Я долго стою, не сходя с места, и гляжу, гляжу, как в своем колдовском танце кружатся и легко слетают на землю снежинки, гляжу на мальчиков и вспоминаю сына: чем занят он теперь? Почему-то удивляюсь вдруг грустно этой молодой женщине с девочкой: отчего не украшают они сейчас елку, почему здесь и почему только вдвоем?
Вижу оранжевые электрические лампочки на столбах, и мне приходит внезапно в голову, что они похожи на те давние-предавние подмерзшие мандарины, которые ели мы с Лидочкой. Тоже на катке.
Бог ты мой, сколько же лет прошло с тех самых пор, с того катка!
Мы жили тогда на Комсомольском бульваре. Мощные каштаны и низкая, старинного литья, чугунная решетка с обеих его сторон. Весной, когда каштаны зацветали, в их желтовато-белых, словно фарфоровых, канделябрах вспыхивали, загорались тонкие, высокие, не сочтешь — такое множество, свечи. Над Комсомольским бульваром стояли белые ночи. И нас, подростков, в эти ночи не дозваться было домой.
Я и теперь мог бы поклясться: другого такого бульвара и таких каштанов не было нигде на свете. Даже в Киеве. Даже в Париже… Там же, на Комсомольском бульваре, высился памятник четырнадцати партизанам, замученным белыми в двадцатом году. И я сам, и любой из моих друзей-сверстников знали их поименно. В нашем городе не было других памятников. Только этот. И мы чтили его, гордились славой и доблестью тех, кто лежал здесь под скромной цементной пирамидкой с красной пятиконечной звездочкой из жести.
Присматривать за памятником — подкрашивать звездочку, чтобы не потухала, и невысокую деревянную ограду, чтобы выдерживала и дождь, и слякоть, да цветы сажать по весне — таков был неписаный закон для нас, детей и подростков с Комсомольского бульвара. И мы — каждый из нас — скорей дали бы отсечь руку, чем нарушить этот закон. Он был святым.
Школа, где я учился, тоже была здесь, на Комсомольском бульваре. В те годы она называлась образцовой. Таких в районе было всего две. Наша — первая образцовая. И нельзя было придумать лучше места для нее, чем бульвар. По соседству со школой, за деревянным забором, громадный плац, на котором ежедневно проходил учение эскадрон донских казаков (в нашем городе размещалась кавалерийская часть). Мы, мальчишки, на переменках не слезали с высоченного забора. Красные лампасы, быстролетный разбег коня, когда он берет барьер, и, как молния, занесенная над головой всадника сабля!
Все мы тогда воспитывались на литературных и еще таких живых примерах героев Октября и гражданской войны. И все без исключения мечтали стать такими сильными и отважными, как наши соседи, донские казаки. Свое будущее представляли не иначе, как таким победным аллюром по жизни.
Славен был наш город еще и Летним садом. Вторым по красоте после Летнею сада в Ленинграде. Кто был автор этого неопровержимого утверждения, никто не сказал бы точно. Однако ни один из моих земляков не сомневался: ленинградский Летний сад на первом месте, наш — на втором. Во всей стране. (А видели этот Летний ленинградский сад, может быть, всего несколько человек в нашем городе.)
С весны до осени в Летнем саду вечерами по субботам и воскресеньям в голубой раковине из крашеной фанеры играл духовой оркестр и продавались билеты на дощатую танцплощадку: сюда сходилась молодежь со всего города.
Зимой же там заливали каток, и, конечно, катком завладевали мы, подростки.
В ту зиму я ходил на каток с Лидочкой.
Мне шел четырнадцатый год, когда внезапно в командировке скончался от разрыва сердца — так назывался тогда инфаркт — мой отец, землемер. Мы с мамой остались вдвоем без всякой опоры и почти без средств к жизни. Мама кидалась то туда, то сюда, но денег, которые она зарабатывала в своем Швейпроме, в те тридцатые годы нам едва хватало на хлеб. Правда, и хлеба вволю не было, потому что и его давали по карточкам.
У мамы было проклятое буржуазное прошлое: мой дед, а ее отец до революции владел магазином детских игрушек. За это теперь мама и расплачивалась: не хотели брать никуда на работу. Она отлично знала французский, могла преподавать музыку. Но кому нужен был тогда французский язык в нашем городке? В то время в школах учили только немецкий. И потом — у кого была возможность нанимать учительницу, обучать детей музыке? О ней и речи не было. С мещанством и мелкобуржуазными пережитками велась война. Давно ли исключали девчат из комсомола за шелковые чулки, а ребят за галстуки!
Словом, надо было срочно что-то придумать.
И мама придумала: взять в наши две маленькие комнатки с кухней квартиранток-девушек. Помню, она очень была довольна этим своим коммерческим предприятием: девчонки, кажется, так ничего и не заплатили, но отцы их, деревенские дядьки, взялись обеспечить нас зимой топливом. А с этим было совсем худо. Еще хуже, чем с хлебом. Где уж маме, непрактичной городской женщине, раздобыть было дрова или торф! И на что купить?
И правда, та зима, когда жили у нас Даша с Лидочкой, запомнилась мне как самая теплая и уютная зима в моей жизни.
Большего несходства и в характере, и во внешности, чем у Даши с Лидочкой, найти было невозможно.
Даша в первый же день, как только поселилась у нас, стала командовать мной, как хотела: то сбегай принеси воды, то подай тряпку, то переставь на другое место диван и стол… Она собиралась мыть пол и поэтому перевернула вверх дном всю нашу квартиру. А когда я по своей неуклюжести не успевал сиюсекундно выполнять ее приказ, Даша тут же подхлестывала меня узеньким пояском от своего тесноватого и коротковатого ей платья, заливалась смехом. Я носился из дома во двор и со двора в дом и тоже хохотал без всякой причины.
А Лидочка, худенькое, хрупкое существо с большими, то ли удивленными, то ли испуганными глазами на болезненно бледном личике, не знала, с какого бока к чему подступиться, только молча диковато посматривала на весь этот ералаш в чужой квартире.
— А ну, выметайтесь, не мешайте! — выставила нас с Лидочкой во двор Даша. — Лучше половики вытрясите.
Лидочка на голову ниже меня, хотя между нами разница в четыре года, хотя училась она на третьем курсе педтехникума. Руки у нее такие были тоненькие и слабые, что стоило мне тряхануть половик, как он тут же вырывался из этих ее рук-былинок. Норовя удержать его, Лидочка беззвучно смеялась и легким, грациозным поворотом головы отбрасывала через плечо тяжелую косу.
— Лучше я сам. — Чудно, но я не знал, как к ней обращаться — на «вы» или на «ты», как к Даше. С той все было ясно с первой минуты. А тут…
— Нет, я тоже. Иначе замерзну.
На дворе действительно было холодно, и, поспешив выполнить Дашино поручение, мы с Лидочкой побежали в дом. Она впереди — открыть дверь. А я с охапкой половиков — следом.
— Куда? Куда?! — воплями и выкрученной мокрой тряпкой встретила нас на пороге Даша.
И мы, давясь от смеха, стояли в холодном коридоре, под дверьми, до тех пор, пока красная и вспотевшая Даша, смахивая прилипшую ко лбу прядь волос, не крикнула:
— Постойте, а то натащите мне грязи!
Сдерживая смех, мы стояли у открытой двери, пока Даша не постелила половики на чистый пол.
Мама вернулась с работы, со второй смены, и ахнула: все кругом блестело, мебель переставлена, а самое главное — топится вовсю, пышет жаром наша печка-голландка.
Так поселились у нас Даша с Лидочкой, и мы с мамой очень быстро забыли, кто квартиранты, а кто хозяева. Всем казалось, что настоящая хозяйка в нашей квартире вовсе не мама, а Даша.
А Лидочка? Она так и осталась просто Лидочкой.
Они учились на одном курсе, но в разных группах, и у Даши кроме Лидочки была еще тьма подруг. Все они бывали у нас, и всеми ими верховодила Даша так же, как и мною и Лидочкой. Но никто на нее не был в обиде, никто не жаловался.
Даша любила ходить на танцы. И никогда не пропускала этой возможности ни в техникуме, ни на танцплощадке в Летнем саду, хотя студентам туда ходить почему-то возбранялось, вроде считалось неприличным. Точно не помню.
С танцев Дашу до самого дома обязательно провожали кавалеры. Каждый раз новый. Кавалеров своих дома, перед нами, Даша высмеивала и поносила на чем свет стоит.
Лидочка не ходила на танцы, хотя ей, наверное, очень хотелось. Тайком наблюдая за ней, я хорошо видел: всякий раз, когда Даша, «наведя глянец» — подпудрившись и надев лучшее платье, — со смехом исчезала за калиткой, Лидочка сникала, слова от нее не добьешься, грустила, замыкалась в себе.
— А ты почему не пойдешь с ней? — как-то спросил я.
— Потому что мне неинтересно, — всем своим видом запрещая дальнейший разговор на эту тему, отрезала Лидочка и взялась за книжку.
Но я прекрасно понимал, что чтение ей не шло на ум.
— Тебя же Даша звала. — Я искренне сочувствовал Лидочке и в то же время, сам не понимая отчего, радовался, что не пошла на танцы, что не провожают ее кавалеры.
— Даше нравится, пусть она и ходит, а мне не нравится! — не поднимая головы от книги, как-то особенно звонко повторила Лидочка.
— А вдруг понравится… — бубнил я, неизвестно зачем цепляясь к ней.
— Тебе-то что? — вскочила она и, в сердцах швырнув книгу на стол, выбежала в соседнюю комнату.
А я почувствовал себя так, словно виноват был в ее дурном настроении.
Прошло какое-то время, и тихонько из соседней комнаты подала голос наша старая гитара. На ней играл еще мой отец. И мама тоже. Они часто, когда был жив отец, любили посидеть вместе, попеть. Отец брал гитару, мама смотрела на него, подавалась чуть вперед и прямо на глазах становилась моложе, красивее. Отец дотрагивался до струн, брал один аккорд, второй…
У нас, конечно, не было никакого камина. Но если бы даже и был, то рассиживаться перед ним в тоске все равно некому: родители были молоды, жили в добром согласии, не сетовали на судьбу. Обо мне и говорить нечего. Не то что на тоску — поесть и то не всегда хватало времени.
У нас, правда, было всегда холодно в квартире, и поэтому осенними и особенно зимними вечерами тянуло к теплу. Может, поэтому я любил слушать, как поют про этот камин. Сам гитары и в руки не брал: нужно было мне это мещанское треньканье (своим родителям я прощал эту их слабость…).
Как только поселились у нас Даша и Лидочка, так и захотели научиться играть на гитаре. У Лидочки дальше старого, еще дореволюционного «Вальса гимназистки» дело не двигалось.
Меня разбирал смех, глядя на их старания. Почему обязательно все начинают с этой дурацкой «гимназистки»?
Но лучше уж пусть «гимназистка», чем слезы, которые не знаешь, как унять. Потому что подчас, оставаясь одна, Лидочка плакала.
Как-то зимой, в один из таких тоскливых вечеров, я уговорил ее пойти на каток. Сначала она отговаривалась и слушать не хотела, а потом, улыбаясь, смерила меня взглядом — длинного и худого, — рассмеялась, стала торопливо переплетать перед зеркалом толстую русую косу.
— Пошли!
На улице здорово подморозило, и мы не шли, а бежали. Я, стараясь не так далеко выбрасывать вперед длинные ноги, бежал впереди. Она еле поспевала за мной. Поскользнулась и чуть не упала. Схватилась за меня. Я поддержал и, как сильный, как мужчина, потом уже всю дорогу не выпускал ее руки. А на катке прежде всего учил, как встать на коньки, и подхватывал, когда, испуганная и неловкая, она вот-вот готова была полететь на лед. И когда с боязливым смехом все же падала, счастливый, я поднимал ее и, как маленькую, крепко брал за руку, не отпуская ни на шаг.
Как гордился я собой! И такой я сильный, и такой ловкий, и не только поддержать на льду могу, а даже на руки поднять, и кружиться, и какие угодно фигуры выписывать на руках с нею. Под эту вот песню:
Но все же на это смелости не хватало. Да и неизвестно еще, как бы взглянула на такое Лидочка. Может, разозлилась бы и никогда больше не пошла бы со мной.
А так мы всю зиму ходили на каток вдвоем. И уже сама звала и ждала, если не успевал выучить уроки или занят был чем-нибудь.
Мама и Даша смеялись: «Поженим Андрея с Лидочкой». Смеялась вместе с ними и Лидочка. А я только краснел и злился.
Мне в ту зиму вообще очень легко и весело жилось на свете. И мама больше не сердилась на меня. И в школе ни разу не подрался ни с кем, никого не обидел, учился хорошо. Из упорных середняков вдруг вырвался почти в отличники и был надежно закреплен за этим авангардом. А что выделывал на уроках физкультуры, каким «солнцем» крутился на турнике, какими гирями «крестился»! От рождения был хилым и нескладным. А тут вдруг захотелось стать сильным и красивым. Силачом, о котором бы говорил город. И не просто силачом, который бревна ворочает или кули с мукой таскает. В мечтах видел я себя рыцарем. Живо представлял, как поздно вечером возвращается из читалки Лидочка, а на Чертовом мостике ей преграждает дорогу какой-то пьяный осел. Да что там пьяный, такого одним пальцем спихнешь в воду! Бандиты — и не один — не дают ей пройти. И как она испугалась, как бросилась бежать… Но куда денешься от этих железных ручищ. Лидочка рыдает, молит отпустить. А эти только зубы скалят. Ну, хорошо! Вы сейчас посмеетесь у меня! И р-раз! — только сверкнет в глазах — брык через перила в воду. Один… И… р-раз! — второй. И… р-раз! Кому еще тут смешно? Тебе? Получай и ты. Всё. Привет и поклон! Не забывайте, с кем имели дело. А Лидочка? Не плачь, раз я тут, чего плакать? Вот оно что — подвернула ногу, ступить не может. Ну, возьми меня за шею. Крепче, крепче! Мне не тяжело. Совсем не тяжело. Ты ж как пушинка. Как перышко. Только держи крепче, и я донесу тебя до самого дома.
Как прекрасно быть сильным, смелым и благородным…
Мама только удивлялась.
— Не узнаю Андрея, — говорила она при мне Даше. — Давно ли заставляла мыть шею и уши… А сейчас от зеркала не отходит. Кое-как собрала денег на ботинки, да боюсь, что порвет, — раз по двадцать в день чистит.
А я всерьез хотел быть не только сильным, но и красивым. Хотел нравиться Лидочке. Хотел, чтобы ей приятно было увидеть мое лицо, так же, как приятно мне, когда смотрю на нее… Какой я тогда был счастливый!
Но прошла весна. Почернел, стал таять и, наконец, воспарил легким облачком в небо наш каток — и вместе с этим облачком, словно улетела, взвилась куда-то в небесную высь и Лидочкина зимняя привязанность ко мне.
Уже давно были в зелени все луга над рекой. Уже отцветали сады и бушевала вовсю сирень, когда, схватив как-то по алгебре «плохо» (из отличников я стремительно катился вниз по наклонной, к той черте, за которой, издевательски скалясь, то показывалось, то вновь пряталось второгодничество), один, никому не нужный, я брел по тому самому Чертову мостику, с которого некогда зимой в мечтах своих нес на руках Лидочку до нашего дома.
И вдруг я услышал смех. Дома он просто был смехом. А тут!.. Тут он лился откуда-то из самой глубины, из самого сердца… Лидочка шла навстречу с незнакомым красивым парнем. Я сразу увидел, что он был красив: все было в нем красиво — и лицо, и волосы, и фигура. И он курил.
Лидочка смотрела на него. И глаз у нее таких, как и смеха, тоже никогда я не видел дома. Она смотрела и видела на всем свете только его, этого парня. А вот меня, когда поравнялись мы (я встал спиной к ним), она либо не узнала, либо просто не заметила.
Домой она пришла поздно. И Даша, отчего-то разозлившись на нее, только и сказала:
— Ишь как расцвела вся!
— Ну и что? Расцвела, а тебе завидно? — совсем не так, как обычно, с вызовом и блеском в глазах отозвалась Лидочка.
— Дура — вот ты кто! — не стерпела Даша.
— Ну и пусть! Ну и пусть! — пропела Лидочка и вдруг кинулась целовать Дашу.
— А ты знаешь, что он про тебя Ларисе сказал? — строго, как мать, остановила ее Даша.
— Не знаю и знать не хочу! — Лидочка закрыла лицо руками, засмеялась и заплакала — сразу.
Я сидел в другой комнате. Двери были приоткрыты, я все слышал и видел. И было мне бесконечно больно.
Пришла и ушла весна. Кончились экзамены. Я кое-как, но все же переполз в следующий класс. И даже без переэкзаменовок. Даша с Лидочкой тоже кончили свой педтехникум, получили дипломы и направление на работу. Даша уехала от нас первая. Лидочка задержалась еще дня на два. Расставаясь, Даша плакала и требовала, чтобы все мы обязательно ей писали. И сама тоже обещала писать.
Лидочка молчала. Я догадывался, что ей хотелось побыть еще здесь, повидаться с тем своим парнем. Куда-то она уходила и, грустная, возвращалась назад, а потом опять уходила…
Я один провожал ее на станцию. Она покидала наш дом спокойно, без слез и обещаний, не как Даша. Словно оставались здесь просто стены, без людей, которые любили ее. Так и мама сказала потом, когда я вернулся со станции.
Мы долго ждали поезда. Лидочка, печальная и молчаливая, сидела на скамейке и все время посматривала на тропинку, по которой мы с нею шли сюда, к вокзалу.
А когда подошел поезд, она тоже молча протянула мне руку и пошла к вагону. Я нес вслед за ней вещи. Мне так хотелось, чтоб она что-то сказала. Хоть какое-то слово. Хоть одно!
Поезд тронулся, и Лидочка махнула платком.
— Пришли мне письмо! — крикнул я в отчаянии.
Она кивнула.
Все лето я ждал письма от нее. А когда потерял уже всякую надежду, пришла вдруг посылка.
Я с трудом уговорил маму сразу же пойти за ней на почту. Так подгонял, что она даже рассердилась:
— Я тебя не узнаю, Андрей. Прямо неприлично ведешь себя. Словно от голода умираешь.
Мама ничего не понимала.
Я думал, что сердце мое не выдержит, пока она собиралась, пока мы шли на почту, пока возвращались домой, пока открывали ящик.
Боже, сколько скомканных газет, бумаги! Конца им нет. И наконец — баночка с медом. Прозрачным, золотым.
— Липовый мед… Ну и Лидочка! — обрадовалась мама.
А я все тряс, перетряхивал каждую бумажку. И не мог вымолвить ни слова.
Мама пристально взглянула на меня и, впервые догадавшись о чем-то, отодвинула баночку в сторону.
— Наверно, письмо почтой послала, — только и сказала она.
Я выбежал на улицу. Светило солнце. Я бросился от него в сад. В самую гущу. Чтобы ничего не слышать. Чтобы никого не видеть.
До самого вечера я плакал, и с этими слезами оставляло меня навсегда мое детство.
Русаков приехал в санаторий лечиться от болезни, которой ни он сам, ни врачи, лечившие его, не могли определить. Общая усталость. Нервное перенапряжение… Доктора советовали отдых и купание в море, а он пренебрег всеми их рекомендациями, взял вдруг и купил себе путевку сюда, на эти болота… «Болота» потому, что санаторий окружен был озерами, стоял в запущенном, старом парке. И время для этих мест хуже не придумаешь — конец ноября. Русакова отговаривали, пугали. Жена даже плакала: мол, все это назло ей, и болезнь его тоже… Но он уперся: «Поеду, и только туда».
И приехал, когда осень уже успела оголить, до конца раздеть и парк, и ближние леса, когда здешние озера не то что привлекали, а, напротив, пугали своим неприветливым глуховатым рокотом то и дело набегавших волн, когда набрякшие тучи висели прямо над головой и лил бесконечный унылый дождь, от которого хотелось выть.
Так сказал и врач в санатории, который должен был наблюдать его все эти путевочные дни.
— Как это вы, поэт, — недоумевал он, — приехали в такое неуютное время? Никакой же поэзии…
Русаков уже и сам видел, что упрямство его было зряшное, но признаться в этом не хотелось, и, не скрывая раздражения, только и ответил:
— Где же напастись этой поэзии на всех, дорогой доктор! Теперь ее все требуют, как аспирин в аптеке.
Если бы только это неуютное, как сказал врач, время, если бы никакой поэзии только здесь, в этом их «болотном» санатории. Русакова огорчало другое. Ее, поэзии, не существовало, словно исчезла, сгинула она, умерла в нем самом. Он давно не писал стихов. С ним случилось что-то, стихи оставили его. И он не мог их дозваться, не мог высечь из себя ту чудодейственную искру, которая лишь одна способна мгновенно вызвать к жизни единственно нужные слова, мысли, краски, чувства. Они безмолвствуют, будто дремлют в нем, пока не вспыхнет она, именно та самая искра.
И это была кара.
Вот уже сколько времени — самому Русакову казалось: целую вечность — не переступал он порога ни одной редакции, не только не заходил туда — даже избегал встреч со своими собратьями по перу, поэтами. Тех традиционных встреч в дни выплаты гонорара, без которых трудно представить себе жизнь поэта, без которых, скажем точнее, у поэта нет жизни, и если ты пишешь и печатаешься, то не так уже важно, сам ты получаешь сегодня гонорар или друзья твои. На эту традиционную встречу в конце месяца они все равно придут к тебе. Русаков никогда не мелочился, деньги спускал легко, широко, весело. Но теперь, давно не имея гонорара, он не мог позволить себе пить за чужой счет. И дело было отнюдь не в выпивке, не в вине, за которое обычно люди несведущие корят поэтов. Страшно было то, что он теперь избегал людей, что его раздражение вызывали споры, беседы, которые — так уж повелось и так было всегда — начинались при встречах. И сводились неизбежно они к одному — читали свои стихи друг другу. В этом таилась — и для Русакова раньше тоже было так — радость творческого общения, того бескорыстного, хоть иногда и самовлюбленного, соперничества, которое в общем-то и объединяет самых разных поэтов в единое пестрое братство.
Русаков мучился оттого, что не хватало смелости, откровеннее говоря, удерживало самолюбие: он не мог явиться в это братство с пустыми руками. И вовсе не потому, что вошел он в некую там обойму или ходил в корифеях. Стихи составляли смысл его жизни, были его сутью, тем истинным трудом, который вершит каждый настоящий человек. Уничижение паче гордости. Русаков не прибеднялся и не кривил душой: он любил в себе поэта и гордился этим. Иначе он не был бы поэтом.
Он давно не писал стихов.
Не раз, отчаявшись, вспоминал, как легко являлись они к нему в молодости (хотя кого они в юности не навещают). Розовое облачко. Серебряный серп молодого месяца. А горделивый взгляд и стройная девичья фигурка… Боже милостивый! Ему не требовалось даже сесть за стол (кстати, письменный стол появился у него куда позже, чем седина). Он не был святым. Нет… Но даже и тогда, если оступался и падал, и тогда от него не отказывалась, не оставляла его и протягивала ему руку терпеливая, милосердная муза.
И вот она отступилась от него.
И это была кара. И если бы только ему одному. Это было наказание для всех его близких.
Когда-то привел он в свою обшарпанную каморку-боковушку в старой, еще деревянной Комаровке доверчивую, неумелую девчушку, и она стала его женой. Девчушка не умела пуговицы пришить, не умела сварить суп. Она умела лишь не сводить с него обожающих глаз и слушать его стихи так, словно читал ей их сам бог. В этом Русаков и видел назначение ее, своей жены: идти по земле и витать в облаках, только рядом с ним — поэтом.
Теперь же, когда жена постигла уже жизнь и давно стала для него всем — любимой, сестрой, матерью, — теперь он не замечал ничего этого, теперь он был к ней равнодушен, даже неблагодарен. И его раздражало это ее желание вникнуть в его стихи, понять его состояние. Он сердился, кричал, что она мешает ему, что ее заботы прискучили, что он устал от них и хочет только одного — покоя. Это было несправедливо, жестоко, но Русаков не мог ничего поделать с собой, пересилить себя. Не подпускал к своей душе и детей — сына и дочь. И дети теперь его раздражали. А как любил он их, как гордился своим отцовством, когда были маленькие! Сколько стихов написал о них!
У детей была своя собственная жизнь, и они не обращали внимания ни на его настроение, ни на него самого. Они сами не открывали теперь дверь в его комнату, и это оскорбляло, обижало и отдаляло его от них еще больше. Считал их черствыми, бессердечными и в том, что выросли такими, винил только их мать — свою жену. И она страдала от этого.
У Русакова было такое чувство, что он вертится в каком-то бредовом, странном колесе и нет у него сил ни остановить его, ни повернуть это колесо в другую сторону. Когда же приходило просветление, Русаков раскаивался, во всем пытался угодить жене и детям, загладить свою вину перед ними. И они, все трое, искренне привязанные к нему, тут же забывали, прощали все. И он снова ощущал себя счастливым, будто вернулось к нему то, что казалось уже навсегда утерянным…
Пока не начиналось все сызнова.
Врачи настаивали на юге, на море, и жена умоляла: «Поезжай, отдохни от всех нас, от дома, смени обстановку». А он, словно назло, взял и купил путевку — в самую непогодь — в этот бывший княжеский дворец среди унылых осенних озер. И теперь делил с тремя орденоносными председателями колхозов огромную спальню княгини с гербами на решетке балкона и видом на серую озерную гладь. По ночам председатели храпели так, что аж стены дрожали. Днем они тоже умели найти себе и утеху, и развлечения. У Русакова же не было ничего — ни сна, ни утехи, ни развлечений. Только бесконечный серый дождь.
Он уже собирался дать дёру, как вдруг ночью подул ветер, начались заморозки и — откуда только она взялась в этом разводье — посыпалась мелкая крупа. К утру раскисшая было земля и мокрые черные деревья будто помолодели. И странная вещь — Русаков тоже почувствовал себя утром так, словно его вызволили из плена.
Сразу же после завтрака и не таких уже обязательных процедур он поспешно натянул пальто, нахлобучил шапку и, опасаясь случайных попутчиков, пошел парком к озеру. Небо было чистое, под ногами кружилась поземка, с озера налетал тугой, упругий ветер. Первый морозец — зазимок — взбодрил, словно совершил за ночь переворот в природе. Свежий, холодный воздух, быстрая ходьба тоже бодрили. Русаков не заметил даже, как добрался до Поповой горки — так именовался у местных людей покатый пригорок вблизи парка, — поднялся на него, пошел по давно заросшему подворью, среди старых, разлапистых кустов сирени вперемежку с рябиной. Сирень тихонько позванивала обледеневшими, словно жестяными, зелеными еще листьями. На темных рябинах алели гроздья ягод.
Отсюда, с Поповой горки, озеро со всеми его заводями и островками было как на ладони. Не пройдет и недели — и по застывшей ледяной глади можно будет ходить, как по полу. Можно будет дойти до того вон островка, который соединен с противоположным берегом легким горбатым мостиком. Под ним до последних дней, до самых заморозков, ночевали две пары белых лебедей, две скучные бездетные семьи, у которых только и забот было выглядеть не хуже, чем соседи. Утречком, на рассвете, лебеди попарно выходили на берег и тщательно занимались своим туалетом. Тщательно оглаживали гордыми клювами изогнутые тонкие шеи, громко хлопали белоснежными крыльями — делали зарядку — и без конца гляделись с берега в волу: все ли так, как должно быть, в их нездешней одежде? И переговаривались на своем коротком птичьем языке.
— Ге? — смотрелась в воду и негромко спрашивала у мужа лебедиха.
И это коротенькое «ге», если бы шло оно не от птицы, а от женщины, наверняка заменилось бы целым мешком слов.
— Ну как, я нравлюсь тебе? Хорошо сегодня выгляжу? Лучше той длинношеей?
— Ге-е! — удовлетворенно отвечал лебедь. И опять же, если бы это не лебедь говорил, а какой-то там болтун мужчина, можно было бы перевести примерно так: — Какое может быть сравнение! Какая длинношеяя может походить на тебя? Ты лучше всех на свете!
— Ге! — накладывала крылом последний мазок, последний штрих на свою белоснежную «пачку» жена и, довольная собой и своим мужем, изящно вступала в зеркальную гладь озера. — И ты у меня самый лучший!
Другая пара поодаль вела примерно такой же диалог.
— Ге, — говорила о соседке лебедиха, — все воображает, что красивей ее никого нет.
— Ге, — снисходительно тянул он. — Даже если б я остался один с ней на всем озере, и тогда ты могла бы спокойно жить.
— Ге-ге-ге! — Счастливая лебедиха с размаху бросалась в озеро.
Отплыв от берега, милые семейки вновь встречались на незамутненной воде и вежливо приветствовали друг друга. И уже вместе — крыло в крыло — плыли к кормушке.
— Ге-ге-ге! — болтали жены. — Как прелестно вы выглядите!
— Ге… Я, правду сказать, изрядно проголодался, пока моя дражайшая наводила никому не нужную красоту, — признался один из лебедей, опасливо поглядывая в сторону жены.
— Ге… Если с утра до вечера только и делать, что смотреть в зеркало, это, знаете… — сочувственно вздыхал другой.
Два дня назад лебедей перевели на зиму, на время холодов, в лебединый домик.
Русаков сбежал с горки, обошел озеро с другой стороны. Постоял минутку против островка, к которому перекинут горбатый мостик, и вспомнил вдруг совсем иное, давнее время.
Тогда этот островок облюбовали рыбаки. И один среди них, видать, был шутник, а может, и романтик. Не иначе как он собрал разбросанные по острову консервные банки, нанизал одну на другую и прикрепил к высокому столбику. Жестянки отсвечивали на солнце, мигали, и тому, кто плыл по озеру, казалось издалека, что это мигает маяк.
Так они и говорили тогда с Верой Сергеевной:
— Сегодня высадимся у маяка.
Оба они в то лето попали сюда впервые.
Вера Сергеевна приехала отдохнуть после болезни. А Русаков писал поэму, которая принесла ему известность, даже славу, и деньги, которые тоже были совсем не лишние.
Как ему писалось в это лето! Откуда что бралось… Он теперь не раз спрашивал себя: когда же он был настоящим поэтом — тогда, в юности, беспрестанно радуясь каждому новому дню, каждому самому незначительному проявлению жизни, готовности своей писать стихи, не отягощаясь поиском и выбором темы… или сейчас, когда постиг уже тайны мастерства, когда отточенной строкою он, кажется, умел, мог все? Однако это «все» являлось ему реже и реже. И доставалось все с большей и большей мукой.
С каким увлечением и надеждой писал он ту свою поэму… В пять, после «мертвого часа», брал лодку, садился за весла и, держась вблизи от берега, ждал. Но вот проходило минут десять — пятнадцать, и на лестнице, что вела к причалу, появлялась Вера Сергеевна. На скамейках у озера, где сидели женщины, для которых этот их наблюдательный пункт тоже в какой-то мере был лечебной процедурой, сразу начиналось оживленное обсуждение, вызванное ее приходом.
Русаков правил к причалу, помогал Вере Сергеевне сесть в лодку, и они отчаливали. Каждый день в новые воды. Один день плыли по проливу Лаперуза, в другой высаживались на необитаемом острове. На третий… У них был собственный Мыс Доброй Надежды, была своя бухта Тикси. Был еще один остров — Огненная Земля…
Лодка подходила, утыкалась в островок, на котором могли уместиться всего два человека, не более.
— Прошу!
Она выходила из лодки и смеялась:
— Только поэты в наше время открывают новые земли и новые воды…
— Прежде всего поэты открывают женщин.
Он был молод, и эти открытия давались ему без труда. И, что греха таить, он не упрекал себя за них. Кому это мешало?
— Владею я Надеждою и Верой! — патетически восклицал Русаков, когда они высаживались на свой мыс.
Вера Сергеевна впервые в жизни познакомилась с «живым» поэтом, и ей нравился этот легкий, непривычный тон.
Русаков отличил ее среди других женщин сразу: по тому, как одевалась, как двигалась, как говорила. Во всем, что бы она ни делала, была присущая только ей непохожесть. И Русаков не мог ее не заметить. Случайно встретившись и заговорив, они уже не расставались. Им было хорошо вместе. У каждого ранее были, конечно, собственные земли и воды, но это никак не снимало чувства новизны в отношениях.
Не было, наверное, ничего странного, не было большого греха в том, что когда все вокруг было так необыкновенно, так сопутствовало любви и нежности, — в том, что и у них она возникла. Но обстоятельства сложились иначе. Как-то пришла телеграмма, а вслед за телеграммой приехал и муж Веры Сергеевны. Он беспокоился за нее — отправил из дома сразу после болезни — и теперь выкроил несколько дней, чтобы побыть вместе и облегчить ей обратную дорогу, самому отвезти домой…
Вера Сергеевна встретила мужа с неподдельной радостью: она была из тех милых, трезвых женщин, которые не без оснований считают, что лучше синица в руках, чем журавль в небе. Кто знает, угонишься ли за ним?
Больше они никогда не виделись. Даже ни разу не послали друг другу поздравительной открытки. И она, видимо, как и он, давно забыла его.
Русаков постоял на берегу, а потом по горбатому мостику перешел на островок. Постоял и на том месте, где мигал когда-то маяк из консервных банок. Прошелся, чувствуя, как пружинит и скрипит под ногами замерзшая, заснеженная трава. И медленно, не спеша, повернул к берегу, навстречу белой замети.
Лицо его словно наждаком секанула мелкая снежная крупа. Он поднял воротник. Засунул руки в карманы.
Все вокруг и впрямь было уже белым: земля, деревья, немая, застывшая у берега вода. И стужа становилась круче. В укрытой камышами бухточке притулился одинокий челнок. Русаков остановился, чтоб отдышаться, не нахвататься ледяного воздуха. Огненная Земля отсюда уже только угадывалась в белой круговерти.
Это забавное сочетание бухты Провидения и карасей словно подтолкнуло Русакова, словно высекло искру. Смешное отозвалось элегичным:
Он шел, останавливался, повторял про себя слова и строки, которые легко слетали с губ, неподвластные ему, сами по себе.
Он говорил сам с собою вслух, стараясь уловить ритм так неожиданно возникавших строк.
У него было такое чувство, словно продирался он через бурелом, выбирался из бездорожья на тропку и над тропкой этой вдруг выблеснул над ним лучик.
Он знал: это возвращались к нему стихи. И ему было боязно спугнуть их… «Кого мне упросить вернуть опять мне Добрую Надежду?..»
Он повторял эти слова, рожденные в мучительном хаосе его души, как заклинание, как молитву. И ощущал, как эта молитва постепенно, незаметно возвращает ему давно забытое просветление.
Во дворе санатория на крыльце ему попались здешние его соседки по столу — молоденькие девушки, ткачихи с камвольной фабрики.
— Ирочка! — Он шутя преградил дорогу той, что стояла ближе к нему. — Хотите, я вас с Валей высажу сегодня на острове Мадагаскаре? Хорошо, Валечка?
Девушки недоуменно улыбались, они стеснялись его, известного поэта, стихи которого учили в школе. До этой минуты он никогда ни о чем с ними не заговаривал, только здоровался, а потом сразу же после столовой шел либо к себе, либо в библиотеку.
— Ну, так как? — Он был весел, а от мороза и ветра даже помолодел.
Девушки переглянулись и опасливо отошли в сторонку.
— Не хотите… — Он развел руками. На лице его блуждала улыбка, которой за эти две недели никто еще не видел.
— Хотим! Хотим! — в один голос пообещали Ира и Валя и быстренько сбежали с крыльца.
— «Замерз пролив Па-де-Кале!» — крикнул вслед им Русаков.
Девчата обернулись и, давясь от смеха, припустили бегом: он и удивил их, и напугал.
Русаков тоже расхохотался, помахал им рукой и легко взбежал на высокое крыльцо. Ему вдруг страшно захотелось увидеть на своем столе чистый лист бумаги. Обычный лист серой газетной бумаги.
На белой глянцевой стихи у него не писались.
Как всегда, на перроне узловой южной станции металась, будто перед светопреставлением, разношерстная людская толпа, в воздухе висели густой гомон и крик.
— Расступись! Расступись! — вторгались в эту толпу носильщики, толкая перед собой груженые тележки.
— Кому мороженое? Мороженое! Сладкое! Горяченькое! — призывали мороженщицы в белых перкалевых куртках и таких же белых высоких чепцах.
И тут же, сидя прямо на земле возле книжного киоска, играл на скрипке старый пьяный цыган в розовой, до пояса расхристанной рубахе. Вокруг него, не обращая ни на кого внимания, с хохотом и гортанными выкриками плясали несколько цыган, только помоложе, но тоже пьяных. И среди них совсем еще молоденькая цыганка в золотых с доброе колесо, круглых серьгах, в белой, с длинной бахромой шелковой шали на блестящих черных волосах.
Цыганка плясала, и над асфальтом платформы вихрились сборки ее необъятной пестрой юбки. Неподалеку с визгом и криком носились босые курчавые цыганята. Совсем маленьких, грудных, прижав их к себе обеими руками, держали девчушки-цыганочки — сами еще дети, лет по восьми-девяти, не более. Взрослые цыганки обступали этот живой круг мимолетного дорожного веселья, сгибаясь под тяжестью то ли какого-то громоздкого узла на спине, то ли перевязанного старой бечевкой обшарпанного чемодана, даже чем-то набитого цинкового корыта, обшитого рогожей.
Захрипел динамик, словно собирался откашляться, и сообщил, что наш поезд отправляется через пять минут.
И вот тут уж начался содом!
Цыган будто ветром подхватило. Мгновенно сбились они в плотную галдящую толпу и двинулись к поезду. В наш вагон с той же перебранкой и хохотом они втиснули двоих. Худенькую смуглую девчушку лет семи в голубом ситцевом платьице, какие висят обычно в магазине детской одежды, и старую цыганку, тоже одетую не по-цыгански: в узкой шерстяной юбке и черном плюшевом жакете, которые до сих пор еще носят по деревням пожилые женщины. И шали такой я не видела на цыганках — обычной шерстяной шали с белой каймой по коричневому полю. Когда-то у нас в деревне такие шали ценились — износу им не было.
Цыганка была заметно навеселе, и все же это не мешало ей держаться независимо, с достоинством. Своими узлами и кошелками она заполнила все соседнее купе. Однако пассажиры, немолодые уже муж с женой, не решались сказать ей даже слово. Наоборот, мужчина сам взялся рассовывать ее вещи, чтобы не спотыкаться о них. Цыганка сидела на скамье и только кивком головы, молча выражала согласие.
Притихшая, жалась возле нее девчушка. И по тому, как ловила она взгляд старухи — а та не обращалась к ней ни с единым словом, — чувствовалось, что значение этих взглядов девочка понимала и без слов.
Наконец, как только освободилось место, старая цыганка подложила себе под голову плюшевый жакет и тотчас уснула.
Девчушка будто только и ждала этого.
Через полчаса ее знал уже весь вагон.
— Подари брошку! Подари! Подари!
Ах, как она ей нравится. Как ей хочется завладеть этой брошкой.
— Не подарю.
— Почему не подаришь? Подари!
— Нельзя. Это мне подарок.
— А кто подарил?
— Кто подарил, тот подарил…
— А ты подари!
— Не подарю…
— Подари-и-и…
Смуглое гибкое, словно у ящерицы, тело. И на двух голубых блюдцах — две яркие черные звезды. Они и просят, и подмигивают, и искушают. И уж никак не удержишься, чтоб не взъерошить жесткую, как щетка, короткую шевелюру: ах ты разбойница! Иссиня-черная щетка изворачивается, вертится во все стороны и на все купе безбоязненно заливается:
— Подари-и-и!
Моим соседкам — они тоже едут из Симферополя — не по душе это веселье.
— Ишь ты, никого не боится.
— Диво! Наше дитя пусти вот так одно, и слова от него не добьешься.
А вот как раз через перегородку справа и «наше»… Упитанное, насупленное, всю дорогу, сколько мы едем, все что-то жует. И правда, слова из себя не выжмет. Зато у мамаши — тоже пампушка на сметане — не закрывается рот. Одно и то же, как заведенная пластинка:
— Валерочка, съешь пряничек!
— Валерочка, выпей молочка!
— Не стой возле окна, Валерочка!
— Куда ты пошел, Валера?
— На, Валерочка, яблочко.
Валерочка. Валерочка. Валера…
От этого валерканья распухли уши!
— А как тебя звать?
— Мариула.
— А бабушку твою как?
— Она спит.
— А куда ты едешь?
Мгновенный, как молния, испытующий — глаза в глаза — взгляд.
— К маме…
К маме? Отчего же вдруг так погрустнели глаза? Отчего тень, что пробежала по личику, мгновенно погасила беззаботный смех?
— Это же бабка везет ее к матери, а мать замужем за другим, так, может, она той матери с отчимом не очень-то и нужна теперь.
Откуда они все на свете знают, эти люди!
— Давай, Мариула, погуляем по коридору.
— А брошку подаришь?
— Брошку не подарю, ручку подарю.
— Она не пишет?
— То есть как это не пишет? Еще как пишет! Смотри…
— Покажи! — Глаза снова мгновенно загораются, лицо светлеет. И снова вспыхивает интерес к жизни.
— Пожалуйста, владей.
— Видишь ты, все-таки выцыганила…
Мои соседки ужинают. Пахнет на все купе чем-то жареным, сдобным, домашним… Но попробуй выцыгани!..
— Идем, Мариула, погуляем с тобой по коридору.
Мариула в восторге от ручки. И сразу же находит ей применение: ручка будет у нее термометром…
— Я буду мерить температуру. Хорошо? — спрашивает она и тут же мне первой «измеряет температуру». Будто встряхнув термометр, сует ручку под мышку мне. Все это получается у нее ловко и со знанием дела. Мариулу только что выписали из больницы — у нее был аппендицит, и ей сделали операцию. Измерив температуру, Мариула, «будто доктор», старательно черкает что-то на листке моего блокнота. Потом по очереди всему нашему купе считает пульс: снова, «как доктор», берет каждую из нас за руку и, приложив палец к губам (тихо, молчите!), беззвучно шепчет. Считать она умеет до ста!
Соседки мои поужинали, подобрели и теперь уже сами охотно соглашаются, чтобы Мариула лечила их.
Этот колючий дичок своей непосредственностью и звонким смехом незаметно очаровывает весь вагон. К нашему купе приходят «лечиться» почти все соседи. А к тем, кто не приходит, Мариула идет сама. И никто не отказывается. Ну-ка, полечи нас…
Тем временем пора подумать уже и про сон.
— Давай, Мариула, и мы будем ужинать.
— Баба спит… — делает знак говорить тише Мариула.
— А мы и не станем ее будить. Пускай себе спит, — шепчу я в ответ, хотя Мариулина бабка спит в другом купе.
Мы сидим с Мариулой на моей полке, ужинаем, и она говорит мне:
— Я к тебе и завтра приду.
— Конечно, придешь.
— Я не хочу ехать в Чернигов… — помолчав, вдруг признается Мариула, и на ее худеньком смуглом личике я вижу такую взрослую тоску.
— Не хочешь? Почему?
— Баба не хочет, чтоб я у нее жила. А я хочу… — В черных глазах Мариулы закипают слезы.
— Так ты же к маме едешь. Мама будет тебя жалеть.
— Не будет… — качает головой Мариула, сдерживаясь, чтоб не заплакать. — Она теперь жалеет Николая… Ему всего один годик, — поднимает она палец.
— Ой, один годик!.. — деланным весельем пытаюсь я утишить боль в маленьком сердце.
— Николая все будут жалеть, — стоит на своем Мариула. — И мама. И…
Она не научилась еще звать папой чужого ей отца Николая. Ей придется привыкать называть его так. Она и думать еще об этом не умеет. Только чувствует сейчас, в этом поезде, который везет ее из Симферополя в Чернигов, что некому ее будет жалеть, хотя там и живут ее мама и маленький брат Николай, которому всего один лишь годик, и его отец…
Дитя человеческое.
Худенькая грустная цыганочка.
Она так доверчиво клонится к руке, приласкавшей ее, так ищет сочувствия в моих глазах, в голосе.
…Ночью я встала и вышла посмотреть, если купе не закрыто, на сонную Мариулу. Она спала на голой скамье, свернувшись калачиком, будто котенок, в ногах у бабки. А та, видать, просыпалась, потому что Мариула укрыта ее теплым коричневым платком.
Утром, не успели мы еще проснуться, как появилась Мариула.
— Вставай! Вставай! — наклонилась она к моей подушке.
Ее было не узнать!
Куда девалась вчерашняя заморенная девчушка в коротеньком ситцевом платьишке!
— Какая ты сегодня красивая!
— Как артистка! — подхватили мои соседки.
— Я — цыганка!
Мариула неуловимо грациозно, одной рукой касается своей детской талии, другую каким-то певучим движением возносит над головой, притопывает ногой, и тогда из-под ее длинной сборчатой зеленой юбки, будто снегирь, мелькает красный резиновый сапожок.
Однако Мариула отнюдь не собирается устраивать тут, в нашем сонном еще купе, танцы. Просто она демонстрирует нам свою жизнедеятельность. И действительно, вот оно, семилетнее дитя, сколько времени уже на ногах и готово в любую дорогу.
Как подобает настоящей цыганке, Мариула в длинной, в бесчисленных сборках юбке и яркой желтой кофточке. Она так идет к ее смуглому лицу и черным глазам. Природное чувство красоты подсказало ей, и Мариула не оставила без внимания свои жесткие черные волосы. Перевязала узким синим не то шарфиком, не то пояском. Надо было видеть, как завязан этот шарфик не шарфик, пояс не пояс! Небрежный узел сбоку, над маленьким ушком, а неровные концы живописно спадают на худенькое плечо. Действительно, только стать в позу и притопнуть ногой!
— Ты правда артистка, Мариула…
— Нет, я цыганка! — веселый красный сапожок снова выпорхнул из чащобы зеленых сборок. — А брошку подаришь?
Попробуй уйди от собственной природы!
— Подари-и-и… — ласкается Мариула и кладет голову на мою подушку.
— Подожди, я схожу умоюсь, и будем завтракать.
— Не хочу. Я уже позавтракала с бабой, — отказывается Мариула и просит: — Можно я буду рисовать в твоей тетради? — показывает она на мою сумку, где лежит блокнот, и достает из кармана, из недр своей шелковой зеленой юбки подаренную вчера ручку. — Я нарисую мамин дом, — берется она за работу и обещает: — Кур нарисую тебе и кота.
— Нарисуй своего брата Николая.
— Ну его, — беззлобно отмахивается Мариула, — он в штаны писает…
Действительно, о каком тут рисовании можно вести речь — при таком сраме!
Мы садимся завтракать, приглашаем Мариулу, но она ни за что не соглашается. Позавтракала с бабой. Берет только конфету, но и конфету не ест.
— Бабе отнесу, — и прячет ее в карман.
…А поезд все идет и идет. Все дальше и дальше от Симферополя, все ближе, ближе к Чернигову.
Я вышла в коридор и стала возле окна. Вскоре вышла и старая цыганка. В молодости, видать, она была красива. Старость хотя изрезала морщинами ее лицо, однако не стерла следы прежней красоты, не погасила огня в черных глазах. Они и теперь горели у нее, как раскаленные угли. Цыганка стояла у окна, смотрела, как гонится за поездом и никак не догонит его колесная дорога, как бесконечно стелется навстречу сожженная солнцем и почерневшая уже от осеннего холода степь, и на лице ее, похожем на эту бесстрастную степь, не отражалось ничего.
Только в прищуренных глазах — а может, это мне только показалось — таились не то жалость, не то воспоминание.
…Как когда-то, давным-давно, по такой вот колесной дороге ехал ее табор. Как раскинул он свои шатры в степи. Послышались давно забытые голоса, и огнем обжег ее, совсем еще молоденькую в ту ночь в той далекой степи, первый поцелуй молодого цыгана… А потом взял ее замуж и уже никогда не целовал, а только бил. И она рожала детей, ходила по деревням ворожить на картах и все, что давали ей, несла ему, своему хозяину… Давно все миновало. И ночи в таборе, и вся та жизнь. Теперь цыганка жила на окраине большого города в кирпичном доме. Жила с сыном и снохою. И ее сын и сноха работали на заводе. Хотя начало и этой жизни терялось уже где-то в затуманенной дали, все равно не могла привыкнуть она к деревянному да еще покрашенному полу. (Можно ли сравнить прикосновение шелковой травы к босым ногам с этим деревянным полом!) Не могла привыкнуть и к газовой плите, от которой нет ни дыма, ни искр, ни пламени. Даже кровать отдельная у нее была, а все равно, чтобы потешить старое тело, любила бросить на пол какую-нибудь старую одежку и так, поближе к земле, переспать ночь. И вставала утром будто помолодевшая. Она хоть сегодня променяла бы этот каменный дом на молодость в рваном шатре где-нибудь в степи или на опушке шумящей дубравы под звездным небом.
…Старая цыганка подходит и останавливается возле моего окна.
— Красивая и ученая, а доли не нашла.
Боже мой, сколько раз еще в детстве слышала я, как ворожили цыганки судьбу моей маме, моим теткам и соседкам. И меня всегда очаровывали эти магические их слова.
— Много не попрошу, а всю правду скажу. Позолоти руку, ученая, погадаю, — и достает из кармана колоду потрепанных карт.
Наблюдательность и природный ум подсказывают ей: случай тот, когда о молодости и красоте распространяться уже нечего. А вот «ученая» (очки же!) как раз кстати. И старая цыганка, тасуя карты, не жалеет на меня своих обманчивых чар.
— В казенном доме и умная, и знатная, а в своем, ученая, мало радости знаешь… Много не попрошу, а всю правду скажу! — снова обещает мне она, и ее до сих пор словно закаменевшее лицо преображается.
— Какая у тебя хорошая внучка! — Надо же мне от нее как-то откупиться, а то и в самом деле возьмет да раскинет всю мою жизнь на картах (будто я сама ее не знаю). — Умная внучка и красивая, — показываю я на Мариулу. Она старательно рисует что-то в моем блокноте.
— Э! — бросает сердитый взгляд в наше купе цыганка. — Не утешай себя, ученая, внуками. Останешься одна — внуки воды не подадут, — мрачно предсказывает она.
— А твоя же внучка любит тебя.
— Живут не с любовью. Живут с человеком. Запомни это.
— А твой человек где? Где твой хозяин? — пытаюсь я перехватить инициативу.
— Умер, — неохотно и не сразу отвечает цыганка, и лицо ее снова замыкается, кажется таким же испепеленным, как степь, что бежит за окном. — Умер в казенном доме.
Я не стала расспрашивать цыганку, где и когда встретился с казенным домом ее хозяин…
— А Мариула куда едет?
— К матери везу, — неохотно и недовольно ответила цыганка. Было видно, что потеря инициативы ей не по нутру. Но я не хотела отступать.
— Почему же Мариула до сих пор жила у тебя?
— Отец бросил, а мать за другого вышла…
— И этот, второй, хороший человек?
— Все они хороши, пока спят, — сердито буркнула цыганка. — У него уже свое дите есть, так зачем она ему? — кивнула она на Мариулу. — Да еще вся в своего отца, как две капли…
— Она же такая ласковая…
— Ласковая… А мать, чтоб и этот не бросил, будет угождать ему.
— Так пускай бы Мариула и жила при бабе.
— Ага, при бабе! — будто молнией, сверкнула глазами старая цыганка. — А сын со снохой велят: «Вези!..» Ее в школу отдавать уже пора… А легко ли мне везти! — И без всякой связи вдруг сердито, по-цыгански позвала: — Мариула, докуда будешь шляться где попало?
И Мариула покорно, не сказав и слова, будто мышонок, вышмыгнула из нашего купе.
— Не надо на нее кричать, — попробовала я заступиться. — Она же добрая девочка.
Старая цыганка, не сказав ни слова, медленно, усталой походкой направилась в свое купе. И у меня будто камень лег на сердце.
До самого Чернигова Мариула не показывалась больше в коридоре, не зашла к нам в купе. Нетрудно было догадаться, что бабка запретила ей.
В Чернигове они вышли, не простившись. Мариула была в таком же теплом, как у старой, коричневом платке и длинной — на вырост — цигейковой шубке. Тяжелый узел, что несла она в руке, клонил ее к земле. Она с трудом успевала и долго все оглядывалась и оглядывалась на наш вагон.
Узнали бы мы друг друга теперь, через столько лет?..
— Пожалуйста, еще яблоко.
— Спасибо. Только сначала пойду покурю.
— Вы очень много курите. Так уж необходимо?
— Да не то что необходимо. Но иначе не могу. Привычка.
— Сами видите, как это вам… Такой кашель.
— Конечно. Простите, но я все-таки закурю.
Он вышел из купе. Я осталась одна. Никак не могу сладить со своим профессиональным любопытством: с кем еду, кто он, мой сосед? Томик пушкинских стихов, — может, литературу преподает? Кстати, и похож на учителя. Строгий темный костюм, белая сорочка. Галстук неяркий. Однако педантичность, с которой он тщательно разложил свои вещи, аккуратно расправил, повесил пальто на плечики, наводила на мысль — счетовод или бухгалтер.
Едет в командировку.
Был и еще штрих: в купе он вошел с охапкой свежих газет (купленных, наверное, в киоске на вокзале). И по тому, как наметанным глазом пробегал газетные полосы, заметно было, что выписывает он и читает много. Внимание его приковали международные обзоры. Не исключено, что он лектор по этим самым проблемам.
В те годы за газетами напряженно следили все. Это были тревожные дни на Кубе.
— Ну вот.
— Накурились?
— Отвел душу.
— Так и дома, и на работе?
— Да, иногда и больше.
— Не понимаю.
— Ну, если только этого не понимаете, беда небольшая. Хуже, когда людям непонятно другое…
Он, видимо, человек немногословный. Скорей молчаливый. Но ироническая реплика на мое «не понимаю» все же свидетельствовала, что и его как-то можно разговорить. Докучливой, однако, быть не хотелось.
— Берите же яблоко. Антоновка.
Сама я взяла другое.
— Да-а, антоновка… А вы кто, простите, по профессии — журналист?
— Да, журналист.
Отгадать это было несложно. В дорогу меня провожала чуть ли не половина редакции.
— Вам… вернее, людям вашей профессии всегда все ясно, всегда все понятно.
Он произнес это с еле заметной иронией.
— Всегда? Положим, далеко не всегда.
Мой попутчик почувствовал, что я не дам в обиду свою профессию.
— Я не довел до конца мысль. Просто хотел сказать, что ваши товарищи всегда должны быть готовы выложить на стол «материал». Так, кажется, это называется у вашего брата журналиста?
— Вы, оказывается, знаете особенности работы нашего брата.
— В какой-то мере.
— Доводилось иметь дело?
Он ответил не сразу.
— Да нет… Несколько иначе. — Взял яблоко, покрутил в руках, вдохнул нежный его запах и снова положил. — Несколько иначе… — задумчиво повторил он и протянул руку к пачке сигарет, но превозмог себя, отодвинул в сторону. — Вот вы едете со мной уже несколько часов и не знаете, кто я. Спросить сразу не с руки было, а потом вроде и неловко. Между тем в представлении вашем уже складывается некий образ, литературный тип, так сказать, этакого унылого скептика…
— Что вы… — Я не могла не улыбнуться.
— Видите, отгадал.
Он взял яблоко, опять покрутил, понюхал и, не откусив, снова положил на место.
— Да попробуйте же наконец!
— Спасибо. Если не возражаете и не боитесь, что скучно станет, расскажу вам одну историю, которую вы при случае можете озаглавить… ну, скажем, «Антоновки»… Новелла «Антоновки»…
— С удовольствием.
— Благодарствую. Если покажется скучным, заранее условимся: только намекните — и я тут же стихну.
— Договорились.
— Тогда еще одна просьба. У вас под рукой выключатель. Пожалуйста, зажгите ночник, а этот, верхний свет погасим. Мне будет легче (так он и сказал: не «удобнее», а именно «легче») рассказывать.
— Хорошо.
Снова было протянул руку к сигаретам и тут же, словно обжегшись, поспешно отвел.
— Ну, так вот. История, правда, никакая не героическая. Не гражданственного звучания, как говорится. История сугубо личная.
…Семнадцать лет назад я женился. Женился при не совсем обычных обстоятельствах. Моя жена, тогда еще только невеста, приехала ко мне сама. Приехала, хотя мы и не виделись более четырех лет. Я воевал. Она работала. Потом училась. Ну, а после института — ко мне. Не скрою — я звал ее, просил приехать.
— А почему сами к ней не поехали?
— Время было такое, сразу после войны… Тогда не давали три дня на свадьбу, как сейчас. Тогда время было дорого… Ну вот, она и прибыла, а телеграмма, как назло, опоздала. Так и просидела полдня во дворе на чемодане. Соседки, известно, шу да шу. Меня они дожидались за воротами. «Жена заявилась, а ты и не встретил». Представляете, как нескладно вышло. Бегу, а она, бедняжка, сидит под кленом на чемоданчике. Ну, обнялись, все как полагается. И мне вдруг почудилось, что она вроде бы не она. Говоря откровенно, я и запамятовал, какая она… Словно бы выше ростом, словно покрасивей была. А эта в коротеньком, как у девчонки, платьице с «молнией» на боку, узенькая вся, с веснушками. Поцеловал я ее, а сам чувствую — губы у меня вдруг стали холодные, будто заледенели. Ну, конечно, тут же повел я жену мою (как было теперь ее называть?) в свою холостяцкую берлогу. А у меня там бог знает что! Она же, то ли потому, что в интернатах всю жизнь прожила, расхаживает по этим двум неуютным комнатенкам моим и щебечет, да так весело, в таком восторге. И чудесно здесь, и прекрасно, а будет так совсем распрекрасно… Я, чтобы не показаться невежливым, тоже хожу за ней следом, бормочу что-то, соглашаюсь, а сам чувствую — не по себе мне и час от часу не легче.
— И она не поняла ничего?
— Нет! Она любила меня. Правда, и я был уверен, что люблю ее… Бывали же у меня за это время встречи с другими девушками. Но женой, твердо решил, будет именно она. Мог ведь за эти годы устроить иначе жизнь.
— Возможно, конечно.
— Словом, подходит ночь… А я не знаю, как мне быть с нею, с женой моею. Простите за, может, излишние подробности, но не хочу ничего утаивать. Забыл вам сказать, что со мною вместе жил тогда брат моего еще довоенного друга. Молодой парень. Моложе меня. До приезда жены я несколько раз давал ему понять, что пора, мол, квартиру себе подыскивать. А тут, не поверите, обрадовался, что Николай здесь. И жена нисколько не удивилась и не обиделась, когда я перед сном сказал ей, что раз уж так вышло и пока посторонний человек здесь, удобнее нам спать отдельно.
«Ну, ясно!» — покраснела она.
Смущало ее совсем другое — то, что на ее месте смущало бы любую девушку. О моих же истинных ощущениях она и не догадывалась… Так продолжалось две недели, пока Николай не уехал на выходной день домой.
А потом чем дальше, тем все хуже и хуже. Вскоре и она почувствовала, что как женщина нежеланна мне, что не люблю ее. Ночами, когда я лежал, отвернувшись к стене, до меня доносились всхлипывания. Я не мог не знать причины ее слез, и тем не менее они раздражали и озлобляли еще больше. Ну чего ей надо от меня?
Я жалел себя, а не ее. Это она приехала сюда и испортила мне жизнь. Это из-за нее я не женился, хотя были девушки, которые нравились. И меня любили. И красивые, такие, что не стыдно на люди с ними выйти. Почему-то моя жена казалась тогда мне очень некрасивой. А наивность ее и непосредственность я считал ограниченностью и глупостью.
«Ну чего ты ревешь?» — поворачивался я к ней, принуждая себя дотронуться до ее холодного плеча.
Она ничего не отвечала. Молчала. Молчал и я. Потом, чтобы сделать ей еще больнее, вставал и закуривал. С папиросой во рту снова ложился в постель, всем своим оскорбленным видом демонстрируя, что нет у меня из-за нее ни сна, ни жизни.
И тогда она просила:
«Не надо. Не кури. Я больше не буду».
И правда, она старалась не плакать. Ей хотелось выглядеть оживленной, привлекательной. Хотелось нравиться мне. Но я был как заведенный. Полностью вошел в свою роль незаслуженно обиженного, оскорбленного мужа.
«Ты понимаешь, — говорил я, — если и дальше так у нас будет, — словно она была в этом „так“ повинна, — не сможем мы оставаться вместе. Нужно будет решать как-то…»
Если бы вы только знали, каким счастьем счел бы я тогда ее согласие «как-то решать»… Но она молчала… А потом снова начинала плакать.
Я был вне себя потому, что она не хотела того, чего хотел я. «Ну зачем ты мне? Скажи: зачем ты мне, если я не люблю тебя? Если не нужна ты мне? — порывался я крикнуть ей. — Почему ты приехала?!» И каждый раз приходилось сдерживаться. Сам ведь писал, что люблю ее. Сам звал. И она ждала меня, верила, надеялась. Я не говорил вам, что до меня был у нее парень. Он погиб на войне. И вот теперь я мстил ей за него. Попрекал им.
«Ну, конечно, я плохой. Он был лучше. — И добавлял: — Не сомневаюсь, что если бы со мной случилось такое, ты утешилась бы столь же быстро».
А когда она не выдерживала и в отчаянии кричала: «Зачем ты звал меня? Сама бы я не приехала!» — отыскивал новую иглу, чтобы уколоть ее: «Приехала бы. Теперь разбрасываться не приходится! Некем!»
Но и это еще не все. Примерно с год она не беременела. И я стал изводить ее: «Хочу, чтобы у нас был ребенок. Что это за жизнь и какая это семья без ребенка? Хочу ребенка». А потом, когда забеременела и тяжело носила, снова все не по мне было. На лице у нее выступили коричневые пятна. Она не переносила запаха еды, не могла готовить. Я знал, что так бывает у многих женщин. Но все раздражало меня в ней.
— А она что же, только плакала?
— Н-нет… Хотя как вам сказать… До тех пор, пока не поднял на нее руку. Покуда не ударил, плакала. А потом перестала.
— И все это — и вас, и «руку» вашу — терпела и теперь терпит?
— Нет. Она ушла.
— Ну и прекрасно сделала! — вырвалось у меня.
— Если б вы знали, как это невыносимо.
Я уже ненавидела этого человека. Я сама готова была размахнуться и ударить его. Ударить жестоким словом так, чтобы не поднялся.
— Невыносимо… — снова простонал он.
И стон этот, человеческое страдание вдруг сковало мой язык, мои слова, занесенные для удара.
Мы оба долго молчали.
Потом он опять заговорил:
— А затем родился сын. Ребенок как ребенок. Пеленки, бессонные ночи, болезни — все как у всех детей, как во всех семьях.
С нами жила моя мать. Днем она возилась с сынишкой. А ночью я сам вставал к нему — пеленал, баюкал. Мне было это не трудно — я очень любил мальчика. Но сидел все же во мне подлец. Жена была слабого здоровья, к тому же ее утомляла бесконечная беготня по вызовам, по этажам (она врач). Молоко скоро у нее пропало. Ночами она спала, вскочит только, когда мальчик заплачет. А мне и это ни к чему. Спишь — так уж и спи. Без тебя обойдусь. И ни разу не преминул, чтобы не поддеть: «Какая от тебя польза? Что ты за мать?» Ей, конечно, обидно. И она…
— Плакала?
— Плакала, — покорно повторил он. — Плакала, покуда… Не думайте, — вдруг спохватился он, будто и впрямь испугался, что я взорвусь, — не думайте, что всегда у нас было так мрачно и так плохо. Выпадали и добрые минуты. — Улыбка промелькнула на его лице. — Какие добрые минуты бывали, если б только вы знали… Не забуду никогда. До самой смерти.
Он замолчал. Он уже давно закурил, забыв извиниться, забыв, что мы сидим в закрытом купе.
— …Представьте себе лето. Начало лета. Зеленеющий луг, весь в цветах и росе. Трава по колено. Мы сбрасываем тапки — и, как дети, босиком по этой траве. Было еще трудное время, карточки. А у нас свой огород — картошка, фасоль… Вот туда мы и ходили через луг. Я, кажется, говорил, что она у меня тоненькая была. Совсем девчонка. Никак не скажешь, что двадцать пять ей, что замужем… Увидит зимой на тротуаре наледь — и пускай себе люди кругом, не люди, а она, как маленькая, раз — и покатилась. Вечером понесет ведро с мусором — возвращается вся в снегу. «Ты что, в сугроб провалилась?» — «Да нет! — смеется. — Это я назад с пустым ведром нарочно по снегу. Хорошо!»
А на том самом лугу! «Давай, Алеша, кто сколько раз перекувыркнется». Не успею крикнуть: «Шальная, у тебя же ребенок!» Она только забеременела первым. Где там… одно платье в траве мелькает. Если бы вы только знали!..
Я все это знала. Знала, что человека можно вознести до небес. И можно втоптать в грязь. Словом.
Закурив новую сигарету, он между тем продолжал:
— Или еще. Осенью, вот в такую же пору. Когда снимают уже последние яблоки. Лежим с нею поздно вечером в постели и едим антоновки. Тебе яблоко, мне яблоко. Мне еще одно, и тебе еще одно. А в комнате от этих антоновок, запах как в саду.
— Ну ладно, — наконец не вытерпела я. — Значит, бывало и хорошо, и светло? Не одни только слезы, не одно только хамство?
От последних слов мой сосед как-то сник, ссутулился, словно стегнули его кнутом.
— Не знаю. Сам не знаю ничего. Я же говорю, она веселая была. Замужество не наложило на нее того отпечатка солидности, что ли, который часто даже совсем молодым женщинам придает какую-то скучность, серость.
Удивительное дело! Этот человек все знал, но как будто по чьей-то злой воле делал все наоборот, назло, причем даже во вред самому себе.
— …А мне тогда почему-то на каждом шагу, во всем хотелось видеть в ней именно эту никчемную солидность. Другим непринужденность ее очень нравилась. Нравилась, замечал, и она сама, жена моя… Видел и понимал, что, если бы захотела, имела бы успех у мужчин (после родов она очень изменилась, похорошела, стала как-то мягче, женственнее). И хоть ни разу не приметил ничего такого за ней, все равно внушал себе, что только этим и заняты ее мысли, только и ждет удобного случая. Настроив себя на такой лад, боже, чего только я не выделывал!.. Ревновал к первому встречному, к телеграфному столбу. Даже не то чтобы ревновал, придирался к любому ее жесту, всячески унижал… Рассказываю вам все, ничего не утаиваю. Без всяких оснований не стыдился обвинять в неверности, ругал самыми последними словами, какие и не от всякого забулдыги услышишь.
— Веселенькая жизнь была у вашей жены! И долго она выносила вас?
— Мы прожили вместе двенадцать лет. Трое детей. Три сына..
— А теперь как?
— Теперь она одна. Живет с детьми.
— А вы?
— Я… я женился.
— Ну, и нашли получше?
— Нет…
— И эта плоха?!
— Нет. Спокойная, добрая женщина… Вы меня перебили. Я не успел рассказать вам, как жена моя перестала плакать. Однажды она в полном отчаянии поклялась, что теперь все будет по-другому. Что я буду, как нищий, вымаливать у нее ласковое словечко, ловить ее взгляд. Что теперь слезы — мой удел. И не поверите — все это сбылось. За все мои выходки… Да что там, за то, что я глумился над ней, возненавидела меня так, что ей стало все равно, существую я на свете или нет. Я был ей не нужен. Как когда-то, в самом начале, она мне. Я все это видел. Может быть, добром и лаской еще можно было бы повернуть по-иному. Но моим жизненным принципом стала месть. И я мстил ей жестоко, не поступаясь ничем. Око за око. В десятки раз сильнее казнил ее. А два года назад учинил такое — оскорбил при людях. В праздник. Уже ничто не могло помочь мне. Ни уговоры. Ни мольбы. Ни дети.
— Она, наверное, из-за детей и терпела.
— Думаю, что так. Любовь ко мне давно угасла.
— Любовь! Какая же могла у нее быть любовь к вам!
— А вот была! Теперь же… сейчас… каждое утро, когда иду на работу, останавливаюсь против ее окна. В этот час она готовит детям завтрак (двое старших ходят в школу, в первую смену, а маленький еще в детсад). Стою и гляжу на это окно в первом этаже. То она возле плиты, то чай наливает, то шьет что-то. Трое ребят. Мальчики. Все горит на них.
— Ну, а дети? С ними вы хоть видитесь?
— Она не запрещает, приходят иногда.
— А вы?
— Я у них не бываю. Не могу. Понимаете? Не могу. Не в силах. Говорят, у нее есть какой-то. Ходит туда. Чинит, видите ли, электричество или кран исправляет, что придется… — В его голосе прозвучала неистребимая мужская ненависть к тому, другому, кто вытеснил его. Наверно, даже из памяти. Вытеснил потому, что был лучше, чем он.
— Ну и что? У вас тоже жена. Она тоже вам рубашки стирает и гладит. При чем тут дети? Вы же к ним ходите, а не к ней, которой вы не нужны теперь.
— Так он же там может быть! — снова, как слепой о стену, наткнулся он на свою ревность. — А я… я назло ей женился.
— И назло живете с женщиной, которую не любите? И назло мучаетесь сами и, конечно, мучаете ее?
— Да! Это страшная мука.
Ему нелегко далось это признание, тем более чужому, совсем незнакомому человеку. И все же это было единственным, что могло хоть в какой-то мере облегчить его душу. Как утопающий хватается за соломинку, так и он надеялся — авось отыщет хоть капельку сочувствия, а вдруг услышит какой-то спасительный совет.
И я, сама не желая, вопреки всему, пожалела его.
— Ну, а если попытаться… Теперь, когда вы уже оба столько выстрадали, когда все поняли… Может быть, во имя детей? Вы же не виделись с нею?
— Не виделся. И не увижусь. Не могу. У нее теперь тот, другой. Она с ним теперь…
Об эту стену можно было биться головой — и ничего не изменилось бы. Больше разговаривать с ним, убеждать его не имело смысла. Под этой историей, или новеллой, как сказал он вначале, можно поставить точку.
…От антоновок, что лежали на столике и отделяли меня от этого человека, шел тонкий, еле уловимый запах солнца и жизни. А та жизнь, о которой он только что рассказывал, — была словно дождливая, беспросветная осень. Без солнца, без тепла, без антоновок. И меня больше уже не интересовало, кто он, этот мой сосед, — учитель, счетовод, лектор. И куда он едет.
— Слышь, ты, Чесик, к нашему председателю пани его приехала.
Горбатый Никодим не спеша расстелил под дубом свой порыжевший от дождей и солнца домотканый суконный зипун, улегся на нем и с наслаждением закурил трубку. Трубка сипит, захлебывается. И так же хрипит и захлебывается что-то в груди Никодима. Он затягивается едким дымом и тут же заходится в кашле, сотрясающем все его нескладное тело: бух-бух-бух…
— А чтоб ты, чтоб ты… — И тыльной стороной ладони смахивает проступившие на глаза слезы. Отбухавшись, снова поворачивается к своему подпаску Чесику: — Дык слышал ты, что к председателю его пани приехала?
— Пани?.. — Нет, Чесик не знал еще этой новости. — Пани приехала? — переспросил он, и по обветренному, черному от загара лицу его, обычно хмурому и безразличному, пробегает усмешка, в которой отражаются попеременно самые разные, казалось, чувства: то растерянность, то перепуг, то вдруг какая-то непривычная нежность.
Никодим сделал вид, что ничего этого не замечает, и снова завел свое:
— Дык вот, говорю, покуда председатель вылеживается там со своей пани, давай гони коров на луг, пусть часок-другой походят там. По росе. А то на выгоне травы уже совсем нет. Все распахали, выдрали этими кусторезами. Куда хочешь, туда и девайся со скотом…
Новый приказ Никодима не сразу переключает Чесика на другое.
— А может, пани и не вылеживается, — уныло возражает он.
— «Не вылеживается»! — передразнивает Никодим. — Дурак ты, Чесик!
— А вот и не дурак…
— Ну, коли не дурак, так давай перегоняй скот через канаву, — приказывает Никодим.
Он — старший пастух. Давно, с тех пор, как только поднялся колхоз после войны. Чесик тоже давно в пастухах ходит, но всего лишь подпасок у Никодима.
Чесику скоро тридцать лет. Он рослый, плечистый, с открытым, добрым лицом. Синие глаза и улыбка у Чесика тоже открытые, добрые. Парень боязливый, послушный. И очень сильный. Кажется, может хату на руках поднять.
Когда-то, в войну, на глазах у него немец застрелил его мать. Она сидела в хате на постели и кормила грудью ребенка — сестру Чесика. Солдат дал с порога только одну очередь… И пошел дальше. Соседи тогда еле стащили мальчика с печи.
Долгое время слова от него было не добиться. А потом стал заикаться. Постепенно страх и заикание прошли, но Чесик так на всю жизнь и остался ребенком, на всю жизнь несчастным человеком.
Отец не вернулся с войны, тетка, у которой он воспитывался, тоже вскоре умерла. И остался он в теткиной избе один на белом свете. В свой дом (он долго стоял с заколоченными окнами, пока не передвинули его к речке — под баню для бригады) заходить не решался. Даже когда вырос и позабыл все начисто — и мать, и сестренку, и то короткое вороненое дуло автомата. Так вот и шла жизнь бедняги — на подхвате у чужой ласки. А ласка та — дело известное. Плохо человеку — вот тогда он и про другого вспомнит. А хорошо — и дела ему нет, что кому-то голову некуда и не к кому приклонить.
Сжалилась над Чесиком старуха Павлиха. Была она глухая и жила одиноко на самом краю деревни в старой, как и сама, хатенке. Муж умер еще до революции. А троих своих сыновей так и не дождалась с войны.
Бедняк бедняка видит издалека. Вот и Павлиха. Пожалела сироту (да еще такого обиженного): сварила как-то картошки в чугунке и снесла Чесику, прихватила рассолу от огурцов. В другой раз зашла — прибрала, кое-что простирала. А как холода начались, то печь протопит, то дров наложит да строго-настрого прикажет, чтобы глаз не спускал, — упаси бог от пожара. Сам Чесик никогда почти не топил. Даже зимой. Днем в коровнике, вечерами у кого-нибудь из соседей пригревается. А ночью хоть и в промерзшей хате, но под кожухом не так уж страшно.
В благодарность он привозил Павлихе дрова из лесу. Привезет, напилит, наколет и аккуратненько сложит под навесом. Иногда воды принесет: нальет полный ушат, корыто, наполнит все ведра, какие только есть в доме. Без всяких ее просьб, молча. Ну как же старой не пожалеть Чесика. И кому посочувствовать, как не ему? И ее кто пожалеет, кто дрова привезет и воды натаскает? Вот так постепенно и получилось. И Павлиха с Чесиком привыкли друг к другу. И к ним привыкли. Правда, это не мешало людям подстрекать Чесика на плохое. Разве мало таких, что подзуживают: ты вот денежки зарабатываешь, а кормит Павлиха тебя плохо, да и одет во что попало. После таких наветов Чесик прибегал обычно ссориться. Павлиха не спорила с ним, сажала за стол, наливала миску горячих щей, а сама доставала из-за божницы ключ, открывала шкаф.
— Вот суконный костюм, Чесик, совсем еще новенький. Помнишь, на Юрия ходили с тобой в Сморгонь?.. И рубашка голубая, шелковая, вот она. У кого в деревне ты лучше сыщешь? А штаны эти кортовые, ни разу не надеванные? И поддевка есть, и полуботинки. Гляди, какие!
Сговорчивый, незлопамятный Чесик мгновенно опустошал миску со щами и так же мгновенно забывал о том, что еще несколько минут назад бушевало в его груди. Вскакивал и, смеясь от радости, разглядывал, трогал руками свою шелковую рубашку, надевал поддевку — синее суконное полупальто с воротником из цигейки, примерял башмаки. Тешило все это его, как ребенка. И Павлиха довольна: слава богу, все есть у хлопца, и что надеть, и что обуть! А люди что — им рот не заткнешь. Ну и пускай себе. Мели, Емеля, — твоя неделя!
Наконец все Чесиково добро снова складывается в шкаф. Шкаф запирается на ключ, а ключ — за божницу.
На душе у обоих легко и весело.
Подходит пора коров выгонять. Павлиха накладывает Чесику еду в торбу.
— Не опаздывай, милок, — поторапливает она, — Никодим рассердится.
Сама Павлиха тоже спешит. Ей тоже пора на ферму, как бы не забыли девки цыплятам воды плеснуть, а то совсем захиреют, жара ведь!
— Смотри не опоздай, — еще раз уже в дверях напоминает она.
Чесик берет торбу с едой, берет кнут и, как каждый день, как каждое лето, отправляется пасти колхозных коров.
Он грозно замахивается, и кнут свистит, извивается в воздухе. Коровы узнают кнут Чесика и мелкой рысцой, увязая по брюхо в болоте, перебираются через канаву. А там, уже на сухом лугу, с жадностью припадают к тучной, росистой траве. Только и слышно — жвик, жвик, жвик!
Сам Чесик переходит канаву по перекинутой через нее доске. Наказ Никодима выполнен, и он может посидеть спокойно. Нужно только поглядывать, а то вдруг председатель нагрянет. Чесик вспоминает о нем, и снова подкатывает к сердцу. Приехала пани председательша, красивая и веселая. Но… А может, и правда вылеживаются они с председателем. И Чесику в эти минуты кажется, что нет хуже и противнее человека, чем колхозный их председатель. Кажется, попадись он ему, Чесику, где-нибудь в лесу или в жите, убил бы.
— Гляди не зевай! Коров не пускай куда нельзя.
Властный голос Никодима отрывает Чесика от тревожных думок. Как вспугнутые птицы, они разлетаются кто куда, и он снова возвращается к своим пастушьим заботам.
— Не зеваю, — уныло отзывается он и направляется к белому камню.
Камень этот — словно кто-то нарочно взял да обтесал его — ровный, гладкий, как стол. На него можно лечь и вытянуться — вдоль и поперек. Можно усесться впятером. Можно прыгать на нем, наконец. Лежит этот белый камень тут с незапамятных времен, и старики говорят, что название деревни от него пошло — Белая. Залезешь на камень этот, увидишь, как бежит там, вдалеке, Вилия, холодная, быстротечная речка. Левый берег ее низкий, бархатистый от зеленой травы, и лишь кое-где прогалинки золотого песка. В песке этом все лето копаются деревенские детишки. Место это для водопоя облюбовал себе скот.
Правый берег Вилии высокий, обрывистый, крутой, красный от залежей глины. На этом берегу дремучие леса — дубовые, хвойные. А на левом — маленькие живописные деревушки Залесье, Падоресье, Дуброва, — каждый год здесь полно дачников.
Там, на теплом золотом песке, дачницы из города в пестрых купальниках проводят целое лето. Тут же, у берега, плещутся и визжат от восторга их дети, худенькие, заморенные, словно дома их и не кормят. За лето они набегаются под солнышком и ветерком, попьют вкусного деревенского молочка, и к осени диву даешься — неужели те самые заморыши?
А еще забавнее смотреть, как купаются городские паненки. Плавают и балуются, дурят. Вот это паненки, да какие еще! Тоненькие, складные! Особенно когда сбросят коротенькие пышные платьица, наденут голубые и красные резиновые чепчики.
Чесик подбирает полы своего некогда щегольского офицерского плаща (его подарил ему лет семь назад полковник, сын которого каждый год удирает из города сюда, в Белую, на целое лето пасти колхозных коней) и, словно царь, с кнутом в руках усаживается на свой каменный трон. С трона Чесику видно все как на ладони: коровы, речка, в ложбине за пригорком овсяное поле. Слева от пригорка под сенью старых безмолвных сосен кладбище. Не то деревенское кладбище с крестами и надгробьями, с кустами сирени и лилиями, со щебетом птиц, а поросшие травой, безвестные солдатские могилы — взгорок за взгорком, взгорок за взгорком — еще со времен первой империалистической войны. Среди них несколько холмиков побольше — не иначе, братские могилы. На них не сохранилось ни надписей, ни даже крестов. Надписи стерлись, имена забылись, а кресты истлели.
Чесик любит бродить среди этих забытых могил, которые, хоть и подступают почти прямо к самой деревне — к ригам ее и огородам, — теперь уже никого не удивляют и не тревожат. В Белой не помнят, чтобы когда-либо кто-нибудь приезжал сюда, к этим могилам, которым уже более чем полвека. Наверное, лежат здесь те, кто пропал без вести.
Для Чесика нет разницы во времени. Ему кажется, что и его отец, солдат второй мировой войны, тоже лежит где-то здесь. Только бы отыскать, догадаться, какой же из них его холмик!
Какое-то время Чесик неподвижно восседает на своем камне-троне. Потом встает и, как генерал с высоты командного пункта, озирает все окрест. Из-за леса выплывает, медленно катится по небу алый каравай солнца. Небо светлеет, и все вокруг тоже светлеет, и у Чесика на душе тоже становится светлее.
— Ты часом не уснул там? — Никодим обеспокоен, он все еще по ту сторону канавы, под тем же самым дубом. Шагу лишнего не ступит — зачем же тогда подпасок?
— Не уснул. — Голос у Чесика веселый.
— Может, гнать их уже отсюда? Как бы на председателя не нарваться.
Сам Чесик страшится этого еще больше.
Боится, что председатель налетит на них за то, что пустили коров на луг. Боится, что Никодим возьмет да откажется: «Ничего я не знаю, это он, Чесик, самовольно загнал туда скотину». Но самое главное — Чесик ненавидит председателя. К нему приехала из города — она каждое лето приезжает — его пани председательша (так называют ее здесь все еще на польский манер), хоть и ходит она на работу вместе с другими женщинами, хоть и жать умеет, и сено сгребать, и лен дергать и трепать. И говорит как все говорят в Белой. Но все равно пани. Потому что в городе она учит детей в школе. Потому что надевает шляпку и перчатки. А когда приедет из города, лицо у нее белое, не такое, как у здешних. И платье по-городскому сшито. И — сама такая красивая и веселая.
— Слазь, Чесик, — командует Никодим.
Чесик слезает с камня и — вжиг, вжиг — щелкает кнутом, выгоняет коров с луга. Во как налопались — брюхо круглое, раздувается. А ведь всего ничего времени прошло. Доярки сегодня Чесиком не нахвалятся. Будут наперебой увиваться, упрашивать: «Возьми замуж! Лучше тебя никто коров не пасет!» А на черта они все Чесику! Даже Дуню Ушакевичеву не взял бы, хоть и доярка она знатная, и для газеты ее снимали. Вот если б такая была, как пани председательша…
— Находились! — Никодим — он уже тут, палкой отгоняет коров от изгороди. Не приведи господь, еще в свеклу сигануть! — Держись, Чесик, нонче доярки зацелуют тебя. Молока будет — хоть залейся, — поддразнивает он парня.
— Сдались они мне! — огрызается тот.
— Дурень! Мне бы столько лет, сколько тебе… Я бы походил возле них.
— Ну и ходи себе!
Эти дурацкие шуточки сегодня особенно противны Чесику. И чтоб не слышать их, он все подгоняет и подгоняет коров с выгона к лесу. Там тоже есть чем поживиться. А самое главное — в лесу, где молодые посадки, можно набрать ягод. Можно гнездышко отыскать, выкрасть потихоньку пару яичек. Ягодами он попотчует пани председательшу, — наверно, не пробовала их еще этим летом. А яички хлопчику ее можно подарить. Никодим идет за стадом, качает головой, усмехается: дурень-то дурень, а выбрал пани председательшу!
В лесу Чесик украл у синицы-дуплянки пять махоньких голубоватых яичек. А на посадках набрал сладких, душистых ягод. Яички завернул в широкий кленовый лист и сунул за пазуху — так не раздавишь их. А ягоды сначала держал в пригоршне, потом смекнул, — высыпал в шапку.
И вот, уже пригнав коров на место, он крадучись обходит красный уголок на скотном дворе, чтобы доярки не приметили, а то проходу не дадут, чтобы улизнуть от Никодима, не идти домой вместе. Нынче у Чесика другие заботы. И он как был с утра в тяжелых чоботах, так и идет туда, в сторону той хаты, где живет председатель и куда приехала вчера пани председательша.
Идет тропкой среди высоких хлебов и представляет себе, как вслед за жнейкой будет вязать в снопы эту рожь пани председательша. И он, Чесик, как и прошлым летом, станет помогать ей таскать снопы, чтобы не поранила она ноги о стерню, ставить их вместе с ней в бабки.
А еще до жатвы, когда только начнут косить, когда сено будут сгребать, пойдет рядом с ней, будет складывать вместо нее в копны, чтоб руки у нее не заболели, чтоб не надорвалась она, поднимая тяжелое. А лен начнут колотить на току, он тоже придет помогать ей. И все будет хорошо у них. Он ведь не так, как бабы, — тяп-ляп вальком, а толку нет.
Замечтавшись, Чесик и не заметил, как очутился возле хаты председателя. Он прошел от гумна огородами и, не решаясь войти во двор, стоял у сарая. Выбежал из дома и помчался за котом белоголовый мальчонка. Это сынок пани председательши Коля. Чесик узнал его, потрогал, целы ли за пазухой яички. Следом за Колей вышла хозяйка избы, где жил председатель, тетка Ганна, вынесла какой-то белый сверток (Чесик не понял — ребенок, что ли?) и склонилась над коляской, стоявшей в тени, под грушей сапежанкой. Сверток зашевелился, заплакал. Ну, ясно, ребенок! Только откуда он у этой старухи Ганны?
В ту же минуту отворилось настежь окно на председателевой половине и голос, который Чесик узнал бы изо всех голосов на свете, позвал:
— Коля, иди, сыночек, выпей молочка тепленького.
— А-й… — отозвался Коля, крепко держа обеими руками котенка.
И тетка Ганна тоже сказала:
— Иди, дитятко, выпей кружечку.
Но и на ее призыв Коля не откликнулся, бросился за вырвавшимся из рук котенком. Из хаты послышался снова голос, от которого у Чесика задрожало все внутри:
— Тетка Ганна, не надо ее качать. Я сейчас кормить буду. Дома я никогда не качаю.
«Значит, это пани председательши ребенок, — сообразил Чесик. — А в прошлом году его не было».
Потом из дома вышла она сама. Солнце светило ей прямо в глаза, она остановилась на крыльце, зажмурилась, засмеялась и, как маленькая, протянула руки навстречу солнцу.
— Ой, тетка Ганна, как у вас хорошо здесь, красиво!
Она не была уже такой тоненькой. И золотистые волосы ее уже не спадали по спине, а были схвачены в узел и заколоты на затылке. И платье на ней было другое. В прошлом году она все время ходила в белом. Но Чесик не заметил этого.
Не сводя с пани председательши глаз, он вдруг и сам засмеялся и зажмурился.
— А в городе такая жарынь, такая пылища! — Она легко сбежала с крыльца и нагнулась над коляской. — Проголодалась, — снова засмеялась она. — Два часа уже.
И Чесик тоже засмеялся тихонько.
— Гляди ты! — удивилась тетка Ганна. — У нас тут никто про эти часы и слыхом не слыхал. Захотело дитя есть, так мать ему тут же титьку в рот. А вы там, в городе, ученые, все по часам да по книжкам — и кормите, и спать укладываете..
Ребенок заплакал, и, присев на траву, пани председательша расстегнула пуговицы и стала кормить. Ребенок сосал жадно, от удовольствия чмокал, крутил головкой и тыкался носиком в теплую материнскую грудь.
— Смотри, и правда голодная. — Тетка Ганна постояла еще минутку, повернулась и пошла в хату.
А Чесик не мог сдвинуться с места, все стоял за сараем и, словно зачарованный, не сводил глаз с пани председательши.
С плачем прибежал с улицы Коля, на щеке его алели свежие царапины.
— Мама, меня… котик…
— Я тебе что говорила: не бери его на руки, не трогай. Он не любит этого.
— Я только хотел искупать в пруду.
— Он что, просил тебя об этом? Ступай отсюда, напугаешь маленькую.
Размазывая по лицу слезы, Коля подошел к матери, прижался к ней. Она обняла его одной рукой и притянула к себе, но ему было так неловко. И он налег на сестренку сбоку. Мать легонько оттолкнула его, но, раскапризничавшись и разобидевшись, Коля шлепнул девочку по голенькой ножке. Та зашлась в плаче, а пани председательша прикрикнула:
— Уходи прочь! Злюка такая!
Коля заревел в голос и опять полез на колени к матери, обхватил за шею.
— И я хочу тоже.
— Ну, погоди, погоди, — утешала его мать, — вот покормим девочку, положим в коляску, тогда я с тобой буду.
Но Коля и слышать ничего не хотел.
— Она гадкая. — И снова замахнулся, но мать вовремя удержала руку.
— Да нет. Она маленькая еще и глупенькая. А ты у нас большой, ты у нас умный.
— Ай… — всхлипывал Коля, прижимаясь к матери, к ее теплой груди и ласковым рукам.
…А Чесик так и стоял за сараем, глядел на всех их троих и мучительно пытался что-то вспомнить. И никак не мог.
Он видел, как пани председательша кормила грудью ребенка, как ласкала, нежно гладила и целовала Колю, и словно видел уже не их, а какую-то другую женщину и других детей… Правда, та, другая, была в платочке, в чем-то темном, и ребенок на руках у нее тоже был завернут во что-то темное. И мальчик так же сидел рядом. Только не на коленях у нее, а на выступе печки… Больше ничего он не помнил, только старался вспомнить. Где видел он такое? Когда это было? Кто была та женщина?
— Пани председательша… — Шепчет Чесик. — Мама, мама!.. — повторяет он, вдруг узнав ее. Только где она была столько лет? Почему так долго не приходила?
— Мама! — громко, во весь голос, кричит Чесик. — Мама!..
И бежит по грядам, по жнивью, через жито, к своей старой хате, что стоит теперь вместо бани на берегу речки. На борозде остается лежать только шапка Чесика. А в шапке горсти две ягод — для пани председательши.
…Потом, в своей мастерской, Сивцов весь день ощущал себя совсем молодым. Словно и не было этих сорока восьми прожитых лет, словно всего их каких-нибудь двадцать.
Обычно он начинал сразу несколько работ. И среди них была одна, самая главная. К ней-то он и прикован был, как каторжник к тачке. Даже в те дни, когда не мог заставить себя подойти, тронуть кистью. Но всегда среди его работ было что-то и для души. Вот и теперь «для души» эти почти написанные уже полевые колокольчики в белом фаянсовом кувшине на окне (приказ младшей дочери: «Папа, мне нарисуй!»). В окно врывался и слегка раскачивал тюлевую занавеску ленивый июньский ветерок. Гудел шмель. За занавеской… Впрочем, за каждой занавеской есть, наверное, какая-то своя тайна.
«Тачка каторжника» и то, что приносило удовлетворение, как ни странно, занимали в мыслях его и в сердце место рядом. Особняком стояли и время от времени давали о себе знать совсем иные, мало приятные хлопоты. Подшучивая над собой, Сивцов именовал их: «Для дома, для денег, для жены».
На этот раз («для дома, для денег, для жены») на его столе лежала пухлая, на четыреста страниц, рукопись. Он никак не мог одолеть ее, — только принимался за чтение, как сразу клонило в сон. Был уже подписан договор и аванс истрачен, а у него набросок только одной заставки.
…Ни разу не передохнув, Сивцов легко взбежал на шестой этаж, на свой насест, как окрестили друзья его мастерскую.
Не ощутил он привычного раздражения и при виде докучливой рукописи, лежащей на столе, только хлопнул рукой по обложке: ладно, мол, когда-нибудь дождешься и ты меня.
Затем с шумом распахнул окно и, перегнувшись через подоконник, какое-то время смотрел вниз, в соседний сад, в глубине которого белели розы.
«Я встретил вас — и все былое в отжившем сердце ожило; я вспомнил время…» Он не вспоминал ничего, он давным-давно позабыл эти слова. Мелодия старинного романса и слова эти вдруг сами откуда-то выплыли, нахлынули, взяли его в плен. У Сивцова не было ни слуха, ни голоса. Он решался подпевать, подтягивать только в дружеской компании. И сейчас тоже, сфальшивив на первой же ноте, сразу умолк. Закинув руки за голову и слегка откинувшись назад, он, все еще глядя в окно, читал тютчевские строки: «Как поздней осени порою бывают дни, бывает час, когда повеет вдруг весною и что-то встрепенется в нас… Тут не одно воспоминанье, тут жизнь заговорила вновь, — и то же в вас очарованье, и та ж в душе моей любовь!..»
Боже мой, все длилось только одно мгновение. Одно мгновение. Трамвай внезапно затормозил, и те, кто стоял в проходе, повалились друг на друга. И она тоже, чтобы удержаться на ногах, судорожно ухватилась за него руками. Он читал в эту минуту газету, и они стукнулись головами. Сивцов даже не успел разглядеть ее лица, почувствовал только, как его щеки коснулись ее волосы, ощутил их еле уловимый, нежный запах.
— Простите. — Испуганно и в то же время как-то озорно она взглянула прямо в глаза ему (какого цвета были ее глаза, он не разглядел) и стала потихоньку пробираться к выходу.
Он смотрел ей вслед, пока она не вышла из трамвая. Смотрел и чувствовал: вместе с нею сейчас уйдет, исчезнет что-то такое, что в одно мгновение сроднило, сблизило их. Он поклялся бы, что прочитал то же самое и в ее глазах, когда взгляды их встретились. Она вышла из трамвая и, стоя спиной к нему, ждала, пока проедут машины, чтобы перейти улицу. Он, не сводя с нее глаз, молил: «Обернись! Обернись!» Трамвай тронулся, и тогда она вдруг быстро обернулась, взглянула на окно, на него. Взгляды их снова встретились. Она быстро перебежала дорогу и остановилась. И снова обернулась. Может, поправила прическу — на улице был ветер. Сивцову же показалось, что подняла руку для прощания с ним…
Боже, какой осел! Какой он осел! Чтобы проехать одну остановку, всего только одну остановку, он не вышел следом за ней. Он не смог бы и сам ответить на вопрос: что сказал бы он этой женщине, как повел бы себя с ней? Она не походила на охотниц до случайного знакомства. Да и сам он тоже не любитель банальных приключений. Он не смог бы объяснить ни себе самому, ни кому иному, что произошло с ним: словно молнией опалило. Но знал точно только одно — эта женщина нужна ему. Где-то, когда-то по нелепой случайности они разминулись. И вот она промелькнула и снова исчезла. Сивцов не пошел сразу в мастерскую. Обошел два квартала, хотя отлично понимал, что она могла свернуть и направо, вовсе не обязательно ей пойти налево. Наверно, и повернула направо. Или зашла в поликлинику, в билетную кассу… мало ли куда. Сколько дверей могло открыться перед ней! Он не вошел ни в одну дверь, не свернул никуда с той единственной дороги, по которой должна была пойти она, если бы хотела встретиться с ним так же, как хотел этого он. Все встречи происходят обычно на каких-то случайных улицах. Сделав круг по той трамвайной остановке, которую он проехал и где сошла незнакомка, Сивцов остановился и постоял несколько минут на том самом месте, где стояла она, и также не то пригладил волосы, не то помахал ей на прощанье.
Потом медленно пошел к себе в мастерскую.
Ему было и грустно, и как-то удивительно ясно и светло на душе. Словно окунулся в живую воду. И вынырнул из этой живой воды снова молодым и окрыленным, Так казалось ему. Он шагал широко, легко: «Неправда, еще ничего не кончено! Есть еще желание и жить, и творить, и любить тоже. Любить!» Сивцов до боли в сердце внезапно ощутил всю мучительную радость этого чувства. Он любил бы ее, эту женщину, с которой встретился и расстался полчаса тому назад. Он любил бы ее.
Сивцов мерил шагами мастерскую, остановился у мольберта, смахнув с него выцветшее, рыжее полотно.
— Здорово, орлы! Как идет тут, у вас, без меня совещание?
И хоть «орлы», собравшиеся перед боем в землянке командира, не отозвались, он смотрел на них сегодня совсем по-другому, чем прошлый раз, две недели назад. Тогда картина казалась ему безнадежно заурядной и, самое обидное, никому не нужной. Боже ты мой, сколько сам он перевидал на всевозможных выставках и в музеях вот таких же бравых, как и у него, командиров, таких же залихватских разведчиков и разведчиц в тулупчиках, с красными ленточками на ушанках… Значит, и он туда же. Будто не знает, что вся эта декоративность не что иное, как туман, который напускают его собратья художники.
Сегодня на своих орлов Сивцов глядел по-иному.
Ну а разве Николай Пшеничный, их партизанский командир, не так именно собирал их у своей землянки перед боем? А Вера Сафонова, Вера… Разве не такая она была? «Товарищ командир отряда, боец Сафонова явилась по вашему приказу!» Перетянутый широким ремнем тулупчик, рука, покрасневшая от мороза и ветра, обветренные щеки… Зимняя тоненькая рябинка. А начальник штаба, москвич Шевелев: «Я почти Иван Иванович — я Виктор Викторович», — это когда требовалось пустить пыль в глаза, особенно перед женщиной… Да и тебя самого не таким ли студентом в очках и ботиночках (от мороза ели трещали) привели в тот лес, весь заснеженный, в сорок первом году? Ты ведь на картине не вылез на передний край (как-никак история) и автомат даже не повесил на грудь, хотя приходилось с ним иметь дело не раз и не два. Значит, и ты будто на своем месте. Ну ладно, ладно, подумаешь, «Явление Христа народу»… Тоже мне, нашелся гений. Александр Иванов с посохом. Да нет, брат, сам знаю, что не «Явление» и что не Александр Иванов, а всего-навсего Александр Сивцов, но какой ни есть, а живописец своего времени… И поэтому берись, мазила, за кисть, закатывай рукава и до пота вкалывай, покуда не онемеет рука!..
Конечно, у разведчицы цвет лица надо сбавить. Таких цветущих девиц что-то он в той обстановке не видывал. Да и настроение не то было. Забыл, верно: «Сашка, если только выживем, навсегда, навеки вместе…» Выжили! И в скольких боях целы остались. А где оно, то «навеки вместе»?
И у самого командира рука очень уж какая-то железная.
А Пшеничный знал ведь, как до сердца человеческого ему дойти, потому и напирал больше на это, чем на железность. Все было тогда ясно: завтра бой, и кто знает, с кем из них встретится он вот так, близко, глаза в глаза… Да и сам ведь не заколдован. Не заколдован.
Рука уже не слушалась Сивцова. Командир отряда требовал от него человечности — во имя их дела, во имя победы. Черт возьми, как, оказывается, легко съехать на дешевку, на сентиментальность!
Он отложил кисть, торопливо подошел к столу, взял сигарету.
…Закурив и стоя у окна, Сивцов снова подумал о ней, о той неизвестной женщине. Чем-то вдруг она напомнила ему Веру. Посадка головы, взгляд, рост. Только вот волосы — у Веры они отливали золотом. Там… Тогда… Правда, за двадцать пять лет и золото темнеет.
Так сложилось все, что никто из них троих будто не виноват. Ни они обе, ни он сам! Так повернулась жизнь. Тогда, в июле сорок четвертого, он сразу же после партизанского парада в Минске оказался в эшелоне, идущем к фронту. Вера тоже: из леса — в свой институт… С Машей он встретился в госпитале в конце того же сорок четвертого. Тогда после контузии Маша выхаживала его с материнской терпеливостью. И он остался с нею. Остался, хотя была между ними разница в пятнадцать лет, был у Маши муж-пьяница и две девочки… (про пятнадцать лет они никогда не говорили, тогда эти пятнадцать совсем не ощущались). С мужем она развелась, а девчонки быстро привыкли к нему, стали звать отцом. Потом, в первые три года их жизни, Маша родила ему двух дочек.
Искать Веру, писать ей, что-то объяснять было уже бессмысленно, ни к чему.
С тех пор, за все эти двадцать пять лет, он встретился с ней один только раз — на партизанском параде в Довском лесу. Здесь когда-то они вместе, вдвоем, ходили в разведку, ходили на железку. Здесь, в Довском лесу, они поклялись: если останутся в живых, навсегда, навеки вместе…
Больше на партизанские встречи Вера не приезжала. И Сивцов знал (не только один он знал это): не приезжала потому, что приезжал он, каждый раз надеясь на встречу с нею. Ее жизнь не удалась. Через два года замужества овдовела. Детей не было. Второй раз замуж она не вышла.
Сивцов все это знал.
А Маша? Маша была мудрой женой. Другая на ее месте шпыняла бы, донимала попреками, грызней, требуя любви, положенной по закону. Еще раньше, чем Сивцов, она поняла, что объединяло их и держало. И еще она знала: никакая любовь, пусть даже самая пылкая, не могла возвести надежнее крепости, чем четыре ее дочки. А главное то, что узник никогда бы пальцем не шевельнул, не поднялась бы у него рука на подкоп под эту свою бастилию. Четыре дочери… Две старшие — добрые, послушные, как две капли воды похожие на шестнадцатилетнюю Машу с той довоенной фотографии. И две маленькие, худенькие баловницы, резвушки.
Врожденный инстинкт самозащиты, хранитель семейного благоденствия, могучее оружие женщины, подсказывал Маше: никогда не вмешиваться в дела мужа, не стеснять ни в чем, не становиться поперек. Даже когда о чем-то догадываешься, когда знаешь о его грехах. Никогда, как другие женщины, не очищала она до последней копейки карманы мужа или, хуже того, никогда не звонила в день выплаты гонорара в бухгалтерию, выясняя, сколько причитается ему денег. Свое домашнее благополучие Маша строила на уважении и доверии (ни один, правда, человек на свете не знал, чего стоило ей это доверие).
И Сивцов считал бы недостойным, если б не заработал и не принес домой, в семью, Маше, тех денег, которые должен заработать и принести домой, жене, каждый настоящий мужчина — глава семьи (потому-то и лежала на его столе та пухлая, четырехсотстраничная рукопись).
Захваченный воспоминаниями о давно минувшем, Сивцов резко повернулся на каблуках, быстро подошел к мольберту. Командир отряда переводил взор с одного лица на другое: «Такая обстановка, братцы…» Глаза начальника штаба щурились в усмешке. «Я почти Иван Иванович — я Виктор Викторович…» И только во взглядах разведчицы и юного студента-художника (еще даже без автомата) сквозило нечто свое, затаенное, чего теперь не мог распознать, разгадать даже сам Сивцов.
После концерта Борис Хмара поужинал у себя в номере вместе с аккомпаниатором и по давней привычке решил пройтись один по чужому городу. Был поздний вечер. Город уже засыпал. Редкие прохожие кутали головы в поднятые воротники — по улицам метался пронизывающий январский ветер. Он хватал за полы, осыпал сухим колючим снегом, трепал легкие полотнища афиш. Огромные буквы на афишах устало махали синими крыльями: Борис Хмара, Борис Хмара, Борис Хмара…
Он равнодушно глядел на эту ночную синюю стаю. Хорошо знал: то, чего не закончит за ночь ветер, старательно довершат утром люди. Те самые, что так же старательно на смену вчерашнему расклеивали сегодня по городу его имя. Да и вообще афиши давно уже не интересовали его.
Что афиша? Он шел по улице и невольно возвращался мыслями к своему сегодняшнему концерту. Нет, у него не было причин для огорчения. И публикой он тоже был доволен: доброжелательная, признательная. Он видел это по вспыхнувшим глазам, по возбужденным лицам, когда выходил благодарить за щедрые всплески аплодисментов… Правда, знал он и другое: заслужил все это честно. Никогда, ни в юности, ни теперь, когда давно уже поседела голова, никогда не оставался он благоразумно равнодушным.
Публика в этом городе была благодарная. Он знал это еще по прошлым своим концертам. И все равно где-то на самом донышке души шевельнулась обида. Возможно, этому не стоило придавать значения: где в январские холода здесь, в полночном северном городе, можно было найти цветы?! (Но один-то живой цветок на весь город наверняка можно было отыскать…) Вероятно, не стоило придавать значения и тому, что его не провожала сегодня толпа почитателей и поклонниц. (Смешно было бы теперь, когда ему за шестьдесят, рассчитывать на это.)
Все так, все правильно и закономерно. Каждой песне свое время, свой час. У него был свой час. С цветами. (Они падали к его ногам.) С почитателями. (Они теперь такие же седые, как и он сам.) С поклонницами. (Жаль, их тоже не уберегло время.)
И все же не было бы ему сейчас так грустно, если б не эти мальчики. Они, видно, ждали его на улице возле дверей у выхода. Оба в зимних пальтишках, в меховых шапках и пестрых смешных рукавицах — мальчики лет по тринадцать-четырнадцать. Он сперва не обратил на них внимания. Вышел служебным ходом и, не оглядываясь, направился к машине. Сел рядом с шофером и, закрывая дверцу, вдруг заметил. Мальчики стояли теперь шагах в четырех от машины. Они, верно, хотели и не отваживались попросить у него автограф. Или надеялись услышать какое-то доброе слово. Так или иначе, но он был им, несомненно, нужен и интересен. Был нужен им двоим во всем зале. Он помахал рукой (они сделали еще шаг к нему) и хлопнул дверцей. Машина рванулась вперед, а они остались стоять.
Всю дорогу до гостиницы он молчал. Эти мальчики почему-то растревожили его. Молча вылез из машины, молча поднялся на лифте и вошел в свой номер.
Открыл дверь и застыл на пороге. Навстречу ему протягивала веточки вся в белом цвету вишня. Что за чудеса? Он быстро подошел к столу, взял в руки вазу и осторожно коснулся лицом нежных бело-розовых лепестков. Вишня не пахла. От тонких белых веточек веяло чистотой и свежестью. Откуда они взялись тут? Как расцвели в этом скованном январем городе?
Не снимая пальто, он открыл дверь в коридор и подошел к дежурной. Она встретила его улыбкой.
— Скажите, пожалуйста, откуда у меня такое чудо?
— Чудо, Борис Платонович, всегда дарит женщина.
Дежурная много лет работала в гостинице, и природа жизненных чудес не была для нее тайной.
— О-о! — воскликнул он. — А кто же она, эта волшебница?
Дежурная смутилась.
— Она не назвала своего имени. Приходила с двумя мальчиками. Вы только-только уехали в театр.
— С мальчиками? С двумя? Лет по тринадцать-четырнадцать?
— Пожалуй, что так. Лет по тринадцать-четырнадцать.
— Спасибо вам!
Он поклонился и легким шагом (никто бы и не подумал, что у него больные ноги) вернулся в свой номер.
И вот теперь, после ужина, он бродил один по темным обледенелым улицам и думал о сегодняшнем вечере. Вспоминал мальчиков. Значит, на концерт они пришли с матерью… В первых рядах их не было. (Обычно он успевал запомнить почти всех, кто сидел в первых рядах.) Может, сидели где-то в середине или позади. Значит, это они принесли ему в гостиницу веточки вишни и вслед за ним поехали на концерт. Интересно, а кто их мать? Актриса или просто… «Просто», — он вдруг остановился перед растрепанной ветром афишей.
Как же мог забыть, как сразу не вспомнил ее, когда приехал сюда два дня назад? Она же приходила к нему в номер, в эту самую гостиницу. Четыре года назад, когда он давал всего лишь один концерт. Приходила, чтобы взять интервью для какой-то газеты, кажется. Она и прислала потом ему ту газету. Теперь он вспомнил, что по ее просьбе набросал на листке блокнота какие-то свои впечатления, какие-то пожелания. И пригласил на свой следующий концерт. И обещал, как принято в таких случаях, прислать билеты. Только пусть позвонит ему, как только он приедет. Позвонит и напомнит… Он понимал, что через четыре года после того мимолетного знакомства не каждая осмелится позвонить, особенно ему, известному артисту, имя которого знает вся страна.
Вспомнил еще, что она просила надписать для ее сына (или сыновей) свою фотографию, кажется, в роли Гремина… Он ни за что не узнал бы ее теперь. (Мало ли женщин встречалось на его пути, мало ли кому он дарил свои портреты и приглашал на концерты.)
Она задержалась у него недолго. Вспомнил, что тогда так же, как и сегодня, был холодный зимний день, и она не советовала ему днем, до концерта выходить на улицу. И он послушался ее и целый день просидел в номере, написал сразу несколько писем одной милой молодой особе.
Журналистка не была молодой, не была назойливой. Она оставила о себе приятное впечатление, которое рассеялось так же быстро, как и возникло. Он не знал ее имени. Не помнил, как называлась та газета, не мог придумать, как отыскать ее телефон, чтобы позвонить. (Что сказать, он нашел бы!)
Что это была она, он нисколько не сомневался. Борис Хмара повернулся и торопливо зашагал назад в гостиницу. И только приоткрыл дверь своего номера, как навстречу ему снова протянула тонкие веточки вся в белом цвету вишня.
Настроение у Авсяника было препоганое: с трудом наскреб в карманах на одну только кружку пива. И припал к этой кружке так, будто сто лет не пил его. Осушил одним махом и, недовольный, раздраженный своей жизнью, подался из пивнушки. Какого черта выкладывается он что ни день от темна до темна? У людей как у людей — два выходных, а у него вечно это «налево», вечно халтурка. А на какую-то несчастную кружку пива ни рубля лишнего. Вчера не успел, кажется, еще штаны снять, уже обчистила карманы. Только всего и досталось из аванса, что хватил с напарником своим Васькой, дернули в забегаловке из-под стола белую головку на двоих. А нынче от этого аванса кусок хлеба сухого с колбасой и огурец… от заботливой половины.
У-у… Половина эта! Разнесло, как пивную бочку. Без хлопот, что у других баб: рожать, да воспитывать, да о мужике печься… Только и знает: «Володька, где аванс? Володька, вынь да подай сюда получку!..» А попробуй не отдай…. На всю улицу ор подымет: и пьяница, и бездельник, и нерадивый. И мало что она, так еще и старая сова теща кугукает из своего угла. Взять бы да шугануть обеих на все четыре стороны. Моя квартира, я тут хозяин, а вы кто такие? С тобой, милка (к жене), мы и не расписаны, а тебя я (теще) знать не знаю и знать не хочу.
В таком вот настроении и вернулся Авсяник домой. Жены он не застал — была в другой смене. А теща уехала к своякам в деревню. Довольный тем, что некому его пилить, Авсяник сразу оцепил обстановку — разобрать постель и завалиться спать. До завтра! И хоть был он зол и возмущен, семейную свою крепость — двуспальную никелированную кровать — разобрал аккуратно, все по порядку: сначала снял и сложил, как полагается, кружевные накидки, потом одеяло пикейное, и напоследок уже подзор. Только вот подушки, хоть и не нужно ему столько, оставил себе все четыре (нарочно, а то жалко ей, всегда самую плохую подсунет).
Кто-то легонечко поскребся о дверь, его окликнула соседка по квартире:
— Володька! Дома ты, что ли?
— Ну, дома, — отозвался Авсяник, он все еще был во власти своего дурного настроения.
— Тебе письмо пришло.
— Мне? — Авсяник не помнил уже, когда писал кому-нибудь, забыл, когда писали ему. Интересно, кто это сдурел?
Он вышел в коридор.
— Где оно?
— В кухне, на шкафике.
Соседка, старушка тетя Фаня, одинокая еще с войны женщина, была удивлена не меньше. Володька — и вдруг на тебе, письмо.
— С почты принесли, — словно открытие, сообщила она.
— С почты? — все еще не веря, вертел в руках письмо Авсяник. — Мне?
— Тебе, а кому же?.. Там же стоит: «Владимиру Ивановичу Авсянику». Я-то и не знала, что ты Иванович. Все Володька да Володька.
«Все… Это только мои бабы-дуры — Володька…»
Покрутив еще письмо в руках, Авсяник наконец отважился распечатать его.
«Дорогой, глубокоуважаемый Владимир Иванович! Извините, что тревожим, но без вас мы совсем пропали. Коля забыл закрыть дверь на балкон, и бурей разбило окно в маминой комнате. Мы не знаем, что нам теперь делать. Надо где-то добыть стекло. А где его достать и как его вставить? Такие большие стекла… Приезжайте, если можно, и помогите нам. Галина Андреевна».
Авсяник даже вспотел, пока дочитал. Сразу показалось, что то ли снится ему, то ли привиделось все это. «Глубокоуважаемый… Дорогой… Простите…» Он забыл уже, как звучат эти слова (а ведь звучали раньше, звучали!). Наверно, ошибка, снова подумал, не ему письмо, кому-то другому. Но ошибки не было: письмо адресовано (он перечитывал его опять и опять) ему. И это не кого-либо другого, а именно его называют «глубокоуважаемый Владимир Иванович», это его просят помочь. И кто просит!.. У Авсяника даже в груди тесно стало, даже сдавило горло.
— Тетя Фаня! Почитайте. Вот… — протянул он письмо.
— Что случилось, Володька, что? — всполошилась старушка и стала искать в карманах халата очки: «Где они, где?» — Какие деликатные люди есть на свете. Такое письмо не каждый напишет. Так не тяни, сходи помоги им. Не волынь! — приказывала она, инстинктом одинокой женщины угадав свою горькую сестру.
— Пойду, утром же пойду! — просиял Авсяник.
— Постой. А кто она, эта твоя знакомая? Откуда ты ее знаешь?
— Да в прошлом году еще. Халтурил у них. Новый дом заселяли. Ну, дело известное — тому замок ввинтить, тому кран подтянуть, тому… Ну, мы с Васькой и ходу по квартирам. Я позвонил аккурат к ним. На самой верхотуре они, на одиннадцатом. Она и дети. Крючок вбить некому. Трое детей. Две девочки и племянник — сирота, в школу еще не ходит. Ну, так я к ним после работы чуть не месяц ходил. Приветливая такая женщина. Красивая.
Тетя Фаня слушала Авсяника, сочувственно кивала головой и так же, как и он, оживилась от его рассказа.
В театре поет и даже приносила ему билет туда, а он, дурень, возьми да бухни: ничего, мол, я не соображаю в этих ваших операх. Вот если бы спела то, что пели когда-то Русланова или Шульженко… («Синенький скромный платочек» или что другое там). В годы войны он в полной форме, с деньгами в кармане, еще совсем молодым (на земле от девчат отбою не было) летал с Петькой Зимой бортмехаником. Здорово они тогда всыпали фрицам (им обоим везло до самого конца войны), немало спирту с Петькой выпили, а сколько девчат перецеловали…
— И ты не пошел? Не пошел по этому билету в театр, по бесплатному? Не послушал, как поет она?
— Не пошел, тетя Фаня.
— Дурень…
— Дурень, тетя Фаня.
— Мишугинэ коп, — безнадежно махнула она рукой и пошла в свою комнату.
— Мишугинэ, еще какой мишугинэ! Ненормальный! — с восторгом повторил Авсяник.
«Однако что это я? Зовут же. Они там пропадут одни. У них же там… Надо мерку снять (где мой метр?). Нужно сегодня снять, а завтра утречком, до работы, забежать, нарезать стекло. Вставить вечером. Замазку тоже надо купить. Где она возьмет замазку эту? Она о ней ничего и знать не знает. Да и откуда ей? Училась, наверное, лет пятнадцать, а потом петь стала. В таком театре — откуда ни взгляни, отовсюду его видать. В такой не всякую возьмут. В такой, наверное, самых лучших. Чудно только это все у них: закроется дома в своей комнате — и без передыху одно и то же: „А-а-а-а… А-а-а-а…“ На то, брат, и опера. А ты, олух этакий, тогда ей и брякни: „Ничего не понимаю“. Мог бы и не понимая посидеть вечерок, послушать, на людей поглядеть. Там, брат, не такие, как ты со своим Васькой-напарником или бочка твоя пивная. Там, брат, иное дело… А у тебя одно только на уме — водка и халтура, халтура и водка. Эх, Володька, Володька, был же и ты человеком. До войны техникум кончил. Воевал, как люди. И девчата попадались тебе ладные. Где она теперь, та Маруся-хохлушка, официантка? На Третий Белорусский перекинули, и все в ничто превратил, все спалил этот спирт проклятый и деньги, которых никогда не считал. Пригоршнями бросал на ветер, с дружками, девчонками. А как списали с авиации (хоть и золотые руки были), как пустые стали карманы, как спустился на землю механиком в задрипанный гараж, так дружков и след простыл, и девчонки нос стали воротить. Одна Маруся пожалела дурня, одна не отступилась. А ты ей чем отплатил? Дочку сама воспитывает… Твою дочку, которую за все ее восемнадцать лет так ни разу ты и не видел. И дочка о таком отце и понятия не имеет. А ты все эти восемнадцать лет болтаешься, как неприкаянный, спишь с бабой, которая не нужна тебе и ты ей не нужен, знаешь только одно — водку глушишь… И рубля никогда не пошлешь дочке, не вырвешь из жениных рук, из горла своего».
Так каясь (не впервые) перед Марусей, перед дочкой, Авсяник вспомнил, что и она, Галина Андреевна, одна воспитывает детей. Без отца. Он не однажды хотел и все не решался спросить про мужа. Не иначе как сволота, пройди-свет, — разве хороший человек бросит такую женщину? Такую женщину! Да если б ему такую, на руках носил бы!.. (Марусе когда-то он то же самое обещал. И Тоне, своей нынешней жене, также.) И водки ни капли в рот не взял бы, если б только ему такую!
Но куда ему до нее… Он жалел ее и, когда мог, старался сделать все мужские дела, с которыми ни она, ни дети ни за что на свете не справились бы. Только огорчался, что скоро всему придет конец, медлил нарочно. А Галина Андреевна сердилась: чего это он так тянет, конца и края не видно его возне. Она ничего не понимала… Но он не обижался на нее за это. Дети привыкли к нему. И он тоже привык к ним. Если бы не пела она там, в театре своем, была бы ровней ему. Рассказал он про нее, расхвастался старшему брату, учителю, а тот, человек трезвый, благоразумный, только рукой махнул: «Выкинь из головы…» А как выкинуть, если возле нее он даже сдерживать стал себя с водкой, бриться стал и вообще изменился: стеснялся приходить к ним в измазанных, залатанных штанах, в которых всегда ходил на работу, и никогда это его не смущало.
Даже жена удивлялась, не знала, как теперь ей быть, радоваться или крыть его… И кто знает, чем бы все кончилось, если бы не эта водка чертова. Он пообещал хозяйке (так называл ее в глаза) достать какие-то особенные краны, взял вперед деньги, и немалые. Краны он в тот день не раздобыл, а назавтра совершенно неожиданно — через сто лет — повстречал Петьку Зиму, пропил их за вечер все начисто, даже забыв, откуда они взялись у него, эти деньги.
Ему не трудно было оказать человеку услугу без денег. И такое с ним не раз случалось. И он никогда не жалел об этом. Отдавать же долги — совсем другое. Это могила.
Никто тех денег у Авсяника не требовал. Ему верили. И это, пожалуй, было самое ужасное. Лучше бы отругали. Лучше бы выгнали из дома. Ему верили тогда, когда он все еще обещал, врал, что никак не попадутся ему те водопроводчики, хотя отлично знал, что теперь не попадутся, потому что нечем ему с ними рассчитываться. И снова запил, приходил к ней пьяный, бог знает в каком виде.
Ей опостылело все это, и она спровадила его.
Сперва ему было неловко, что пропил ее деньги (чьи другие — и глазом не повел бы, что было, то было, его денег тоже пропито с кем попало еще больше). А потом свыкся, уже не чувствовал стыда: в этом ее театре, наверно, хорошо платят, что ей эти несчастные двадцать пять… А потом и совсем забыл.
И вдруг письмо. И какое! «Уважаемый». Нет, «глубокоуважаемый»… И «дорогой Владимир Иванович»!.. А эти совы только и знают: «Володька». Сорок пять лет, а он все Володька, будто шкет какой. А для нее, для такой женщины, — Владимир Иванович. Как тут не плюнуть на все, кинуть к чертовой матери все эти подушки и подзоры, — станет он тут еще с ними возиться, как не побежать, не помочь ей там с детьми. И впрямь — на улице осень, а они с выбитыми стеклами. Попрекнет, наверно, что так и не принес ни кранов, ни денег. Бог с ней. Есть за что крыть его. Надо мчаться, и не откладывая. Только как идти? Неделю не брился, полгода не стригся, чистый пудель. Таким охламоном? Прежде всего в парикмахерскую. Занять у тети Фани трояк.
— Неужели пойдешь к ней с этими, своими пейсами? Хоть и окна стеклить, все равно. — Тетя Фаня все насквозь видит. — Бери деньги и иди-таки постригись. А Тоне, не бойся, ничего не скажу. Чтоб гвалта не было.
— Правда, тетя Фаня, не говорите, — обрадовался такому взаимопониманию Авсяник.
— Не маленькая. Меня не надо учить. Мишугинэ коп. — Не разберешь кого, самого ли Авсяника или его жену, имеет в виду тетя Фаня.
Заручившись трояком и твердым заверением соседки, Авсяник старательно отмывается под умывальником, а потом долго примеряет перед зеркалом новые брюки и белую рубашку (молодец холера жена, не дала пропить майскую премию, сама купила ему эти брюки и сорочку). В самом лучшем расположении духа он мчится в парикмахерскую.
…Позвонил не сразу — постоял у двери, чтобы перевести дух от волнения. И кроме того, руки заняты. От одолженной трешки после парикмахерской осталась еще куча денег, и он пустил их на гостинцы: купил триста граммов халвы, орехи (знал, что и она и дети любят их), хватило даже на бутылку пива. Хотя, правда, она не пьет его, но со свиданьицем, может, и не откажется от полстаканчика.
Он стоял и прислушивался — есть ли кто дома? Сама, может, в театре, а дети у соседей, на телевизоре (у них не было его, и еще поэтому Авсяник считал их самой что ни на есть беднотой). Сначала все было тихо. А затем послышался ее смех. Она смеялась, и смех этот приближался — к нему, Авсянику, к этой двери, за которой он стоял, не осмеливаясь позвонить.
Послышались быстрые шаги и сквозь всплеск смеха: «Кто там?» Она всегда спрашивала, хотя никогда не дожидалась ответа — тут же открывала. И сейчас тоже.
Тогда, год назад, когда он приводил в порядок ее квартиру, она была совсем не такая. Тогда выглядела истомленной, немолодой, часто раздражалась, сердилась на детей, на него за то, что копался. А хорошо он делал свое дело или плохо, в этом не разбиралась. Если бы встретился с нею теперь где-нибудь в городе, наверное, не узнал бы. Произошло чудо. Она стояла на пороге в гладком, длинном, до полу, белом платье, отделанном на груди чем-то блестящим (или пришла, или еще только собиралась в театр), и казалась такой молодой и красивой, что Авсяник даже отступил назад. И, стоя со свертками в руках, так и не мог тронуться с места. Не мог слова вымолвить — от восторга и волнения.
Она узнала его и широко распахнула дверь.
— Ага, нашли мы все-таки вас, нигде вы от нас не скроетесь! — воскликнула она, улыбаясь и нисколечко не удивляясь его приходу. — Коля! Коля! Иди взгляни, кто пришел. Владимир Иванович!.. — крикнула она. И снова Авсянику: — Что же вы стоите, словно приросли к полу? Или не узнали меня?
— Да я… Сейчас я пройду… — не в силах оторвать от нее глаз, отозвался наконец Авсяник. — Вы такая стали, вас и в самом деле не узнать. Помолодели… Куда там!
— Ну вот, видите! А говорили, что старая.
— Не говорил, что старая.
— Не говорил… Коля! Коля! — звала она.
— А Коля… А дети дома? — все еще держа в руках покупки, он остановился в коридоре.
— Это другой Коля. Детей нет дома. Есть Коля. Но не тот.
И в эту минуту из комнаты вышел мужчина. Он был молод, красив и очень хорошо одет.
— A-а, значит, это и есть тот самый Владимир Иванович? — Приветливо, пытаясь скрыть усмешку в глазах и голосе, истинный смысл которой не ускользнул от Авсяника, он протянул руку гостю. — Галина Андреевна только и твердит о вас.
По худому, опаленному солнцем и ветром лицу Авсяника тоже пробежало нечто наподобие усмешки, только усмешка эта была какая-то беспомощная, застенчивая. Он невольно сравнил то, что надето было на нем, с костюмом этого красивого, ухоженного мужчины (этого Коли!), и на какое-то мгновение ему стало стыдно за свою одежду, за свертки с халвой и орехами, за бутылку пива, которые все еще держал в руках.
— Галина Андреевна рассказывала мне о вас, — снова снисходительно повторил мужчина.
— А кто вы такой, что она вам рассказывала обо мне?!
Злость прорвалась так неожиданно, что сначала Авсяник даже сам испугался.
— Владимир Иванович, да проходите же, проходите! Вы так нужны нам. Мы без вас… — засуетилась Галина Андреевна, приглашая Авсяника, но не в комнату, а на кухню.
— А где Коля? Где девочки? — так же внезапно остыв, прошел вслед за нею Авсяник. Впрочем, что ему этот здоровый, беззаботный, видать, мужчина (не иначе, тоже артист). Авсяник положил на стол свертки и, не ожидая приглашения, сел. Только теперь почувствовал, что вспотел, будто отмахал смену. Достал из кармана платок, вытер лицо. — Так где же дети? Нету их?
— Дети в лагере.
— Все трое? — насмешливо осведомился Авсяник.
— Все трое! — с вызовом ответила она, уловив издевку в его вопросе.
— А это кто? Муж? — кивнул Авсяник на дверь.
— Муж.
— Ясно! А детей, значит, в лагерь сплавили? Жаль!
— Что это вы такой жалостливый вдруг стали? — вспыхнула Галина Андреевна. Глаза ее сузились.
— Да так, хозяюшка… Значит, муж. Коля.
— А вам что, не нравится, что у меня муж?
— Да нет, почему же? Женщина вы еще ладная. Почему же? Как же одной, без мужа…
— В чем же тогда дело?
— Да ни в чем. Только вот…
— Что…
— Не по себе дерево гнете. Вряд ли нужны ему ваши дети. Вряд ли он…
По лицу ее пробежала тень.
— У меня неплохие дети.
— Дети-то ваши неплохие, да вот не знаю, как он…
— Владимир Иванович! Я просила вас приехать не для того, чтобы судить меня и человека, которого вы совсем не знаете. Мне требуется застеклить окна! — Она резко поднялась со стула.
— А он на что у вас? Даже стекла вставить не умеет…
— Владимир Иванович!
— Ладно, ладно! Не сердитесь, не буду. Застеклю. Только зайду в другой раз — нет у меня с собой метра снять мерку.
Она стояла у окна и молчала. Белое платье при электрическом свете переливалось и сверкало. Переливалось и сверкало что-то и в ее причудливо уложенных волосах. На побледневшем лице не было и следа недавнего оживления.
— Идите, Владимир Иванович, — наконец тихо вымолвила Галина Андреевна. — И не приходите больше. Не надо!
— Я приду. Почему же? Не сердитесь только, — испугался Авсяник. — Вы же знаете…
— Не надо приходить, Владимир Иванович, — повторила она, не трогаясь с места.
Авсяник нерешительно поднялся:
— Так мне уходить?
— Уходите…
Он направился к выходу. В дверях остановился и сделал шаг назад.
— Так простите уж…
Она молча кивнула головой: ладно, идите…
И он сам открыл и сам закрыл за собою дверь.
…По дороге домой, хоть и не с чем было ему, завернул в пивнушку. И увидел там напарника своего Ваську. Тот был уже готов. Авсяник подсел к нему.
— Нет у тебя? — кивком головы показал под стол.
— Яко наг, яко благ, яко нет ничего… — Васька в подобных случаях любил щегольнуть эрудицией.
— А рублевка есть?
Васька стал обшаривать себя так старательно, словно собирался пройти через проходную монетного двора.
— Для друга, — протянул он, извлекая откуда-то из кармана скомканную бумажку.
Сто́ящего внимания ничего уже не было. Только «чернила». Авсяник попросил стакан. Внутри у него все горело — душа, сердце. От обиды на нее (выбрала себе артиста, а детям?!), от злости на самого себя (правильно тебе, лаптю такому, от ворот поворот дали), от несправедливости, что встречается на каждом шагу: один вон какой гладкий, и гульнуть, наверное, есть на что, а вот у него…
Авсянику позарез требовалось залить, погасить этот пожар. Он пил эти «чернила» и сгорал от желания рассказать, пожаловаться Ваське-другу и на обиду свою, и на несправедливость жизни…
— Артистка? Кого нашел? Дурень… — Васька не дал ему излить до конца душу. — Б-баб ему мало, так он артистку. Дурень! Вот я…
— Что ты? Что ты понимаешь? — замахнулся пустым стаканом Авсяник. — Так она же… Ты соображаешь что-нибудь? Она такая…
— Такая… И-и-ик… — икал и помирал от смеха Васька. — Такая… Знаем мы таких! Дурень ты, Володька…
— Дурень… Кто дурень? — Авсяник больше уже не мог изливать свою душу Ваське.
Он встал из-за столика и, пошатываясь (не от вина — от обиды, от горя), медленно побрел к выходу. Домой он добирался долго. Часто останавливался, что-то говорил сам себе, опершись о забор, махал рукой и шел дальше. И всю дорогу честил Ваську:
— Дурень… Кто дурень?..
Было неспокойное ночное дежурство, а потом такой же тяжелый день. Домой она возвращалась опустошенная. С одним-единственным желанием — поскорее прийти и лечь. Знала, что дома никого нет. И это тоже было хорошо. Хорошо и то, что пошла дорогой хоть и кружной, зато безлюдной. Не будет этих бесконечных встреч: «Добрый день, доктор». — «Как наши дела?» — «Отлично. Мы с мужем только что из Гагр. Пляж, море…» — «Ну-ка, посмотрите на меня. Гагра!» Большинство ее пациентов вели себя безрассудно. У одной анемия, а тащится куда-то в пекло, лишь бы загореть («Руки и ноги что… Вся… Вся такая…»). Другого на каждом шагу подстерегает инсульт, а он свое: сальце ему подай, а что выпить, он и сам сообразит… У третьего язва, а носится по командировкам, словно на нем одном свет клином сошелся. Сумасшедшие!
Погоди, а ты-то сама? Пошла этой дорогой, чтобы не думать, не волноваться, побыть в одиночестве.
В стороне от центральной аллеи, в тени склонившейся ивы должна быть скамейка. Можно посидеть. Если только не опередили влюбленные. Кто-кто, а они наперечет знают, где обрести приют, избежать назойливой толчеи, чужих любопытных глаз… «Простите, пожалуйста…» Нет, нет, она не хочет никому мешать. С другой стороны куста, оказывается, «прописалась» еще скамеечка — два дня назад ее не было. Позиция — спиной к центральной аллее и ко всему свету, — что и говорить, выгодная.
Валентина Михайловна встала и пошла дальше.
Вот так оно и бывает: молодое занимай свое место, а старое уступай! Старое… А давно ли, кажется, были и у тебя такие же скамейки в тени, так же сидела спиной ко всему свету…
На небольшой полянке в парке ей попались давние знакомцы — гипсовые мальчик и девочка в пионерских галстуках. Мальчик, старший братишка, читал книжку, девочка, младшая сестренка, прилежно его слушала. Они читали эту книжку еще с тех времен, когда ее собственные дети ходили в детский сад и гуляли здесь, в парке, стайками, вместе с воспитательницами. Эти мальчик и девочка из гипса как были, так и остались примерными детьми. А что сталось с теми смешными пестрыми стайками? Что сталось с ее собственными детьми?
…Пятый этаж еще на добрый старый лад построенного дома. Лифта нет. Приходится утешаться тем, что этаж все-таки пятый, а не шестой. Мог же быть и шестой… У дверей, как обычно, перевела дух и полезла в сумку за ключом. Но замок щелкнул изнутри и дверь отворилась. Анюта была еще дома, но вроде уже и не была: сумка, перчатки, зонтик — все это в руках.
— Салют!
— Ты не на занятиях? — удивилась мать.
— Первые часы у нас философия.
— Ну и что?
— А чего мне там делать?
— Как это?
— У нас никто не ходит. Мы бастуем. Против серости объективной действительности.
— Тоже, философы нашлись! А если из-за этой самой «серости» да из института! Тогда что?
— Мамуля!
— Так и будем дискутировать на пороге?
Она вошла в комнату, дочка тоже вернулась.
— Ну, что еще? — Прислонившись к стене, Валентина Михайловна скинула туфли и искала в полутьме тапочки. Дочь помогла ей снять плащ.
— Арик звонил.
— Это, конечно, событие.
— Будет встречать, проводит из института домой.
— Подвиг!
— И в двадцать четыре ноль-ноль ты сможешь уже прижать к груди свою блудную дочь. Мама, а блудных дочерей знала история или только сынов?
— Не беспокойся, знала. И самое главное — они не перевелись.
— Мамуля, ты же у меня — мамуля! — И чмок где-то за ухом. — Поцелуй и ты! Сюда, сюда! А то помадой вымажешь.
— Отстань. Еле на ногах держусь.
— Что, все твои доходяги?
— Анна!
— Не Анна.
— Для меня — Анна. И еще: мне эта твоя дурость…
— Мамулечка, что, в самом деле очень плохо?
Они сидели на кухне. Валентина Михайловна, чтобы переключиться, успокоиться, заходила прежде всего сюда. «Мой кабинет…» Потом уже шла в комнату.
— Как этот твой… подпольщик?
— Плох. Мой подпольщик плох.
— Он ведь уже старый. Сколько ему?
— Разве это старый? Шестьдесят всего.
— Шестьдесят?! Ну-у…
Мать промолчала.
— А поэт?
— Поэт — ничего. На будущей неделе выпишу.
— Жаль! Он же посвящает тебе стихи.
— Анна!
— Ну, а… персональный пенсионер, который уничтожил мрак и осветил нам солнцем путь в будущее?
— Ты сегодня шальная, Анна… — Мать пыталась, но не могла противиться настроению дочери. Все они, дома, знали о каждом ее больном, знали диагнозы, характеры, даже чудачества. Так уж было заведено — рассказывали друг другу все, что у кого за душой.
— Мамулечка, ну, скажи, скажи: он останется у вас до весны или согласится еще и на все лето? — Дочка знала свою мать не хуже, чем та своих пациентов. Знала, как поднять ее настроение.
— Так не хочет же домой, — постепенно сдавалась Валентина Михайловна.
— Вот где никаких противоречий.
— Шалопутка! — Мать встала, чтобы пойти вымыть руки, переодеться. — От малыша ничего не было? — Она остановилась в дверях ванной.
— Давно не было! — возмутилась дочь. — Вчера же было. Просто противно: как девчонка, каждый день пишет письма… Солдат, называется…
— Ну, ты не писала бы.
— И не подумала бы. О чем бы я стала писать каждый день?
— Ну вот в этом вся ты, какая есть, — сквозь шум и плеск воды отозвалась мать.
— Подумаешь! Конечно, какая есть, такая и есть, не как твой любимчик!
— Дима не приходил?
— Как же! Примчались с Алькой, как сумасшедшие. «Мы уже строимся». А строительство — всего-навсего привезли на площадку экскаватор. Хорошо, если через полгода начнут котлован рыть…
— Привезли экскаватор? Прекрасно! — Валентина Михайловна вышла из ванной освеженная, болтовня дочери и холодная вода вернули ей равновесие. — Это же чудно! Год, ну, от силы полтора — и переедут.
— Пускай переедут! Пускай переедут! — прихорашиваясь перед зеркалом, напевала Анюта.
— Отец обрадуется!
Валентина Михайловна переоделась. Надела, как обычно, брюки и свитер. Так было удобнее вертеться в домашнем колесе, возиться на кухне.
— Чуть не забыла. Телефонограмма тебе.
— Мне? Откуда?
— Не пугайся: от твоего Ромео, то есть от моего отца.
Валентина Михайловна подошла к столику с телефоном. На клочке бумаги Анютиной рукой было нацарапано: «Жду письма. Тоскую. Назначаю свидание в темных аллеях».
Все понятно. Читает Бунина «Темные аллеи». И ни слова всерьез, хотя уж месяц в командировке. Как раньше, когда еще студентом, с практики писал ей так же…
— Ну, мамуля, я исчезаю!
— Иди. Смотри только…
А что — «смотри»? Торчи на лекциях и всерьез выслушивай эту тягомотину каждый день часа по два, и только потому, что когда-то кто-то совершил преступление — пошел в преподаватели и сделал это средством существования, причем терзая других людей… А кстати, кое-кто из них может последовать его примеру: «Чем я хуже Малевского? Всю жизнь дует по учебникам, да еще в кандидатах числится…»
Что — «смотри»?! Не бегай на свидание, не встречайся с парнями! А сама ты не бегала, не встречалась? И главное, кто это, кого и когда слушал? Все равно будет. «Ну вот, надеялась — дотащусь до дому. А там сразу в постель. Дотащилась — и все заново».
Она повесила на плечики разбросанные Анютины платья. Как она будет жить, если замуж выйдет? Или останется вдруг одна с таким характером? Уже двадцать третий пошел, и эти «как будет, если…» тревожили все чаще и чаще.
До чего просто все, когда они маленькие. Ну, плохо ели. Ну, хворали (все дети на свете хворают). Ну, в ясли и садик было не устроить, няньки попадались одна хуже другой. И все-таки была жизнь. Своя собственная! А теперь чем старше, тем труднее. Маленькие детки…
Дима, старший, женился, не успев окончить институт. Умоляли, уговаривали: «Никуда твоя Аля не денется. К тому же, если она такая исключительная, как ты говоришь, необыкновенная, должна она понять, что прежде всего тебе надо кончить». Где там! «Вы ничего не смыслите. Аля — изумительная». Он жить без нее не может. На четвертом курсе (хорошо, что еще на четвертом!) зарегистрировались, он перевелся на вечерний, пошел работать. Не прошло и года, как с необыкновенной Алей случилось самое обыкновенное — родила. Взяла себе (со второго курса) академический отпуск, влезла в халатик и уже не требовала от Димы ни стихов, ни интеллектуальных бесед с друзьями. Ничего этого, как выяснилось, через год и не нужно было. Понадобились прежде всего и чаще всего… деньги. Эти презренные, не заслуживающие высокого человеческого внимания бумажки, без которых невозможно ступить ни шагу. Еще не успел появиться на свет Славик, а уже словно бездна разверзлась. Бог знает, сколько понадобилось этих денег на приданое ребенку, на коляску… Только комнату побелить к Алиному возвращению из роддома — только за это содрали с Димы его месячный заработок. А там пошло-поехало… Распашонки, ползунки, лекарства, соки Славику, витамины — Але. Диме уже ничего не полагалось. Его зарплаты хватало, дай бог, на две недели.
Они с отцом, Игорем Львовичем, глядели-глядели на эту самостоятельную жизнь сына и не вытерпели. Сдались. А держались! Чтобы показать характер, проучить. Вот и вышло — без родителей эта их хваленая самостоятельность лопнула, как мыльный пузырь. Но, как мыльный же пузырь, лопнула и железная принципиальность родителей. Через месяц Алю и Славика поместили в больницу (у мальчика началось воспаление легких). И тут Валентина Михайловна с Игорем Львовичем сдали позиции окончательно. Да что ж мы, нелюди какие-то, родному сыну не поможем? И началось! И началось!
Игорь Львович уезжал в командировки, — раньше он сроду не привозил, даже когда свои дети были маленькие, никакой одежды, отовсюду, где ни бывал, только книги. Теперь же, куда бы он ни ездил, отовсюду тащил какие-то костюмчики, курточки, беретики с помпонами. Валентина Михайловна и вообразить себе не могла, как он там бегал по магазинам, выбирал и покупал все это. Как советовался с кем-то, хотя раньше терпеть не мог, даже когда она это делала для своих детей.
А Славик рос и требовал все большей заботы. Потребовала ее и Аля. И ей стал привозить из командировок Игорь Львович. Слава богу, их с Анютой тоже не забывал. Зато все меньше и меньше привозил книг.
В последнее время объявилась еще новость. Але пришел срок возвращаться в институт, и сватья предъявила ультиматум. Или наймите домашнюю работницу, или забирайте ребенка и делайте с ним все, что вам угодно. А она не испытывает ни малейшего желания прислуживать больше ни родной дочери, ни тем более зятю.
Игорь Львович согласился с нею: Мария Ивановна женщина эмансипированная, ее претензии имеют основания.
— А я кто, по-твоему, я эмансипированная, как ты считаешь?! — накинулась на него Валентина Михайловна. — Я скоро до инфаркта дойду возле чужих постелей, с чужими инфарктами. У меня тоже дети, муж, семья. Я тоже кручусь дома. Кто я, скажи?
— Ты тоже… — Игорь Львович человек мягкий. Хотя это отнюдь не означает, что его можно переубедить. — Но деньги… Я хочу сказать о той компенсации, которую мы при нашем положении можем оказать Марии Ивановне… Она… Она не обязана — ты меня, Валюша, пойми правильно, — нельзя подрезать человеку крылья. Это унижает. И поэтому Мария Ивановна…
— Ах, я все понимаю… Я знаю, что эта женитьба сведет меня на тот свет. Она же с ним не разговаривает, твоя эмансипированная Мария Ивановна.
— Не разговаривает? Женская логика, прости. Ну и пусть не разговаривает! Пусть Аля с ним разговаривает. Аля-то, надеюсь, с ним разговаривает?
— Твоя Аля скоро будет такая же, как и ее мамочка, если они еще поживут вместе.
— Пусть тогда у нас живут. Четыре комнаты. Пусть займут генеральскую. Женину. — «Генеральской» называли комнату Жени, младшего сына, когда того взяли в армию.
— Пусть живут.
И Дима с Алей стали жить у них. Потом Мария Ивановна соскучилась по внуку и вернула его к себе. А потом опять сто раз требовала домработницу. Было найдено компромиссное решение: построить молодым двухкомнатную кооперативную квартиру, Марии же Ивановне, пока Славика не отдадут в ясли, выплачивать ту сумму, которая пошла бы на няню, если не удастся ее найти. Все были довольны. Правда, Валентина Михайловна при каждом удобном случае шпыняла Игоря Львовича: «Полюбуйся на свою эмансипированную сватью…» А Дима категорически заявил родителям, что не хочет ни одной их копейки и все деньги, которые внесли за кооператив, вернет до рубля. Как-никак он взрослый человек, глава семьи. Родители не возражали: ладно, сынок, вернешь! Ах, чего они стоили ей, эти милые ее детки. Женя угодил под указ. В прошлом году не поступил. В этом взяли в армию — за месяц до экзаменов. Попал в автомобильную часть. Службой доволен, им тоже довольны, командир части прислал благодарность. Кончил курсы, водит уже любую машину. Так надо же — климат. Такой зимы, пишет, там, где он служит, не было последние шестьдесят лет. Сорок градусов мороза. А он в детстве перенес ревмокардит. Вчера пришло письмо от него, а сегодня нет. Да и не вчера — позавчера. Ну конечно, у Анюты в голове другое. Другим голова забита. Ариком! Ветрогон! А она только свое: «Мне не надо лучшего. Мне только его надо!»
Лечь бы. Лечь и заснуть.
Чтобы скорее уснуть, стакан горячего сладкого чая. Еще грелку к ногам. Что-то познабливает. Из груды журналов на столике выбрала «Вокруг света». Листаешь — и словно сам бродишь где-то по Африке, сам разговариваешь с дельфинами. И наивно, и увлекает. От всего отключаешься.
— Пить! Мамочка, я хочу пить. Хочу пить! — Это Олечка, соседка из восемнадцатой квартиры. Чудесная девчонка, только избалованная. Один ребенок у родителей. Вот если бы трое или четверо.
И что, если трое? Намного лучше ли?
— Пить! Хочу пить! — топает ножками внизу, под окном, Олечка. Топ-топ-топ — потише, видно, притомилась. — Пить! Пить! Пить!..
— Танечка, можно, дай…
— Валентина Михайловна, я только что давала. Ему же вредно.
— Дай, Танечка…
…Это они вдвоем, возле него ночью, его дочь Таня и она, палатный, а в эту ночь и дежурный врач.
— Пить!
А потом снова начинается рвота. Дикая боль во всем теле. Пантопон уже не действует. Снова он просит пить. Однако на этот раз боль проходит быстрее. Становятся яснее глаза. По осунувшемуся, пожелтевшему лицу разливается покой. Холодный пот выступил на восковой коже лба (Таня вытирает его чистым полотенцем). Наступает отдых после нечеловеческих мук. И ясно уже, кто кого победит… От силы три-четыре дня…
— Валентина Михайловна, посидите возле меня. А ты, Танюша, поспи. Она от меня неделю не отходит уже…
— Таня, правда, приляг. Я посижу. Мы с Сергеем Ивановичем старые вояки. — Хоть на какие-то минуты переключить его, отвлечь от болезни, от этой койки, от палаты…
Палата уже отдельная. Уже… Можно громко разговаривать даже среди ночи. Здесь уже все дозволено.
— И вышли. И выжили. Помните?
— То все было… раньше…
— Не говорите так. А в прошлом году здесь, у нас в больнице, сколько уколов мы тогда вам вкатили. И ничего же…
— В прошлом году, правда.
В прошлом году был радикулит. Детская игра: скрутило — отпустило… А вот сейчас… Три недели, как слег, и — поражено все.
— Знаете, Валентина Михайловна! Я теперь, как только отсюда… если от вас выкарабкаюсь… сразу… всю жизнь по-иному.
— Ну, конечно.
— Поменяю квартиру. Перееду в Ялту.
— Почему в Ялту?
— Море… Солнца много. Хочу больше солнца.
— Будет, Сергей Иванович, все будет — и море, и солнце.
Кто это думает, что врачам все равно? Она знала его давно. Еще с партизанских времен. Жизнелюб. Шутник. Кажется, такому никогда не будет конца. Не может быть…
— И еще люблю… любил… одного человека. Еще с тех пор… с леса… с болота…
— Не надо так, Сергей Иванович, — «любил». Еще будете любить.
— Буду? Вы так думаете… буду? Видимо, нет… — Он покачал головой и вдруг снова стал прислушиваться к себе. Там, где-то внутри, опять этот отвратительный толчок, опять боль… Толчок этот с силой подбросил на постели его изможденное тело. Тысячью ножей полоснул каждую клетку. Все снова. Боль. Рвота. Дичайшая боль. И больше ничего…
— Танечка! Таня!
— Я тут, Валентина Михайловна. — Таня тихонько поднялась с кресла. — Ну, папочка, ну, родненький… Я с тобой. Я тут, — бессвязно повторяла Таня, — я с тобой… Отпей, отпей водички…
— Доченька… Таня… Спасай…
Валентина Михайловна вышла за дежурной сестрой — ввести морфий.
— Пить… Хочу пить! — топала внизу Олечка.
«Хочу пить… Хочу пить… Хочу спать», — мелькало в голове Валентины Михайловны. Усталость и сон боролись недолго, сморили ее.
…По дороге на работу у нее вдруг отлетела деревянная подошва от босоножки. Странно — босоножки были те самые, что когда-то, еще в сорок третьем, она купила в пустом бугурусланском раймаге. Раймаг был совсем пустой. На застекленных прилавках лежали только амбарные замки, пачки иголок и несколько тёрок для картошки. Еще на полках ютились те самые босоножки на деревянной подошве с перекрещивающимися пестренькими лямочками из перкаля.
Иголки и тёрки продавались на «единицы» — талоны от промтоварных карточек. Как ни удивительно, на деревянные босоножки, как и на замки, «единиц» не требовалось. У нее в то время промтоварной карточки не было, и она не решалась спросить босоножки. А потом увидела — покупала какая-то женщина — и осмелилась.
Надо же, чтоб приснились те веселые деревянные босоножки! Через двадцать пять лет… Они снились ей, и она знала, как часто случается во сне, что это сон. И от этого ей было весело. Весело, что хоть и прошло столько лет, хоть давно она замужем, трое взрослых детей, а все равно во сне та же, что и двадцать пять лет назад.
…Валентина Михайловна бежала к себе в больницу, и в то же время то была не больница, а пошивочная мастерская, где она работала тогда, в те давние годы. Пересекла городской скверик — и он тоже был не скверик, а та давняя улица над давним быстрым, шумливым ручейком, что скатывался с гор и нырял куда-то вниз среди невысоких плакучих ив, — тогда, двадцать пять лет назад. Все было то и не то. Но самое главное — она сама, теперешняя, была все той же давней, молодой.
У нее, — надо же так случиться именно тогда, когда спешила на работу, — оторвалась подошва. Она подняла с земли камень и стала прибивать, положив на другой камень эту злосчастную подметку. Вот тут-то и появился доктор Янченко из хирургического. Доктор был теперешний! Тогда, двадцать пять лет назад, она и понятия о нем не имела. Нынче — он был моложе ее — они коллеги. В него влюблены все молодые врачихи. И было в кого! У него были талантливые руки хирурга, и на праздничных вечерах он вдохновенно читал современных поэтов. Чаще всего Кулешова «Человек юбилейного возраста» и Винокурова «Уходит женщина».
Она тюкала камнем по подметке, и подметка крошилась и рассыпалась трухой.
— Ну кто так делает?
Она не слышала, как подошел Янченко, как остановился сзади и через плечо наблюдал за тщетными ее усилиями. Валентина Михайловна испуганно выпрямилась, отвела от лица тяжелую волну волос.
— Что же мне делать, Геночка?
Она и впрямь не представляла, как ей быть с этой ее бедой. Но где-то в глубине, в себе самой, очень точно знала, как говорить об этом с ним.
Янченко был неговорлив. Операционная сестра, с которой он всегда работал, рассказывала, что во время операции, как бы долго она ни продолжалась, слышала от него одно только слово: «Ну!» Протягивает руку, то одну, то другую, и только требует: «Ну!»
Она стояла, опираясь о землю босой ногой, и держалась за его плечо. Ей было и легко, и молодо, и хорошо! Словно и не минуло тех двадцати пяти лет! Она помнила о них, хотя и знала, что все это ей снится. Странный сон!
И ощущала себя в этом странном сне такой, как и тогда, в сорок третьем. Тоненькой, стройной. И волосы спадают на спину волной, не то, что сейчас, не во сне, — купленный в парикмахерской шиньон из чужих волос.
Доктор Янченко чинил ее босоножку, и были они уже в какой-то узенькой комнатке. Как и всякий сапожник, он сидел на низенькой табуретке, а она стояла, положив руку на его плечо. Они молчали и оба хорошо знали: лучше было бы, если б не молчали. И сама она знала — это молчание не к добру. Не к добру, потому что у нее взрослые дети и муж, с которым прожито столько лет. Но молчать было приятнее, чем говорить. А когда внезапно Янченко откинул в сторону босоножку и резко повернулся к ней лицом, она инстинктивно подалась назад. И в то же время хотела и не могла противиться. Хотела, чтобы доктор Янченко обнял ее.
В эту самую минуту под окнами затопали, засмеялись, заговорили — в комнатку, где они были с ним, ввалилась вся пятиминутка. Усаживались за стол, а она подавала одним почему-то первое, а другим второе. Еды мало было, и ей было неловко. Пятиминутка ела, смеялась и не обращала на них с Янченко никакого внимания. Потом все быстренько повскакивали из-за стола и со смехом и шутками выкатились за дверь. Она даже не заметила, как исчез вместе со всеми Янченко. Ей уже не надо было спешить на работу, ее больше не интересовали босоножки, и она не ощущала себя той, какой была, когда склонился над нею доктор Янченко. Теперь ей было столько лет, сколько их было на самом деле. И тело ее не ощущалось уже таким податливым, как всего лишь несколько минут назад. И сама она уже была старая и некрасивая. И тоскливо ей очень было. И очень одиноко, словно вокруг на тысячу километров ни одной живой души. Словно не было за спиною, в соседней комнате, за письменным столом ее мужа! Словно не существовало ее детей, занятых рядом, в соседних комнатах, своими делами. И муж, и дети — не то чтобы они в этом странном сне были ей нежеланны или немилы, нет, они и были, и словно бы их не существовало.
Она сидела и ждала — через те тысячи километров, шатких, как тоненькая перекладинка через реку, — ждала иного.
В дверь постучали. И вместе с этим стуком в одно мгновение она снова будто с головой окунулась в живую воду и вынырнула молодой, пылкой, с тяжелой волной волос на щеке.
Она знала, кто постучал (он не мог не вернуться!). И она знала, что случится потом. Случится грех, который она себе никогда не простит. И еще знала, что не в силах бороться с ним. Она ведь всего-навсего только женщина.
В соседней комнате зазвонил телефон. Еще не разобравшись, где сон, а где явь, она набросила на себя халат и торопливо взяла трубку.
— Доброе утро, Валентина Михайловна! Это я, Софья Алексеевна. Доктор Медведева заболела, и я прошу вас сегодня выйти на работу.
— Доброе утро. Я выйду.
— Валентина Михайловна, сегодня ночью умер Минаев.
— Умер… Этой ночью?!
В Лапичи, село, рассыпавшееся по обеим сторонам железной дороги, меня забросила командировка. И вот уже третью ночь я у Татьяны Самусевич, школьной уборщицы, вдовы. Третью ночь до вторых петухов мы не спим с Татьяной, ведем бесконечные разговоры. Любопытный она человек, Татьяна. Во-первых, пишет письма в редакцию, и это обстоятельство никак не может примирить с нею Лапичи. Откуда ты такая взялась умная, чтоб в редакцию строчить? Баба малограмотная — и все.
Но Татьяна на это ноль внимания: подумаешь… Пускай себе малограмотная, а выхлопотала же, добилась через эту самую редакцию облегчения для соседки. Снял сельсовет незаконный налог со вдовы, с больной женщины. Пускай себе глупая, но когда написала, что пропивает народное добро председатель, так из этой же редакции сообщили в район, а тамошнее начальство прибыло к ним в колхоз, разобралось, и поперли пьяницу с председательского места.
Правда, с того времени в Лапичах на Татьяну поглядывали с опаской. Кто знает, что еще взбредет ей в башку с этой ее редакцией… И сейчас кому бы она ни писала письма, их стала проверять лапичская «цензура». Володьке, сыну своему, моряку, пошлет письмо, и его прочитают и там лишнее вымарают. А если что не так сочтут, и совсем не отправят.
В этих случаях Татьяна беспомощна. И кому пожаловаться, если почта в одном помещении с сельсоветом, а заведующая почтой и предсельсовета — законные жена с мужем? Единственный выход — относить письма километра за два на станцию, сдавать в почтовый вагон. Вот когда на коне Татьяна: «А ну, попробуйте заткните мне рот, запретите писать, куда я желаю…»
И пишет она о своей собственной жизни, о жизни своих подруг — таких же, как и она, вдов. Пишет о ребятах, об учениках в школе, которую убирает заботливей, чем свою хату. Иногда придумывает, сочиняет истории разные, которые с нею никогда не случались, про которые читала она в книжках… Описывает все это на свой лад, потому что в книжках тоже в каждой по-своему. Читает Татьяна много, запоем. Есть же люди на свете, уважительно говорит она, сочинят все так складно да так красиво. И сама берет ручку, вырывает из школьной тетрадки лист бумаги и залезает на печку. Печь у Татьяны небольшая, но одной хватает. Подвешивает к балке под потолком лампу, ставит дежечку-блиновку (она пустует теперь, некому блины печь на завтрак), переворачивает ее вверх дном — и чем не стол, чем не канцелярия? Татьяне почему-то кажется, что самые интересные книжки пишутся в канцеляриях, за огромными столами.
И пишет… А что вечерами ей теперь делать? Когда-то, сразу после войны, когда дети еще были маленькими, не выдавалось ни одного свободного вечера. Зимою кудель прядет, а весной кросна ставит. А то где матери набрать столько, чтобы и себя, и детей одеть? Особенно парня. Ничего на нем не держится. Летом же опять хоть на части рвись. Весь день в колхозе, на поле, а вечером прибежишь — не знаешь, за что схватиться. И корову доить, и свинью кормить, и дети голодные: «Мама, есть хотим…»
А теперь что же?
Теперь Татьяна одна. Сын Володька окончил техникум и вот уже второй год служит не где-нибудь, а на Черном море, в городе Севастополе. На кораблях плавает и поэтому пишет редко, чаще фотокарточки присылает: то в бескозырке с лентами, то в бушлате, то один, то с товарищами. Славный хлопец. Не хуже, чем у других людей! Даром, что без отца, одна детей поднимала.
Хотелось бы, конечно, чтобы, когда отслужит, поселился сын где-нибудь поближе. И вместе были бы, и работа нашлась бы: хороший техникум кончил сын, строительный. Да где это видано. До флота устроился уже под самой Москвой. Там и комнату ему дали. Туда, наверное, и вернется. Не может быть, чтоб девчонки у него не осталось там. Еще когда в Москве он учился, очень уж одна донимала письмами. И он писал ей. Да разве только одна она на свете!
Дочка Настя вышла замуж и отделилась. Построили они с мужем себе хату — и бывай, матка! Живи на здоровье под старой этой своей, вдовьей крышей… Что ж… ничего не поделаешь, такая она, жизнь.
Прежде и сама она, Татьяна, когда начались колхозы, также мужу скомандовала: «Хочу жить своей семьей и в своем доме». А он тоже был один сын у матери. Хотя мать у него, свекровь Татьяны, была с норовом. «Сама в колхоз не пойду, и вам, молодым да глупым, чего вперед других лезть?» А они, Татьяна с Кастусем, не послушались, взяли да «вылезли» — первыми записались. Потом Кастуся выбрали председателем, так он и председательствовал, пока на войну не взяли. Они тоже построили себе новую хату. Небольшую, не самую на селе лучшую, но зато свою… Свекровь так и умерла, ни одного Татьяниного ребенка не то чтобы потетёшкала, на руки не взяла. Как же — невестка и отобрала и сбила с пути сына. Кляла Татьяну:
— Пусть тебя так же твои дети бросят, как меня мой сын бросил!
Дети росли здоровые. С Кастусем жили они душа в душу. Правда, дел в колхозе невпроворот было. Но Кастусь умно управлял хозяйством. И за это уважали его, и колхоз крепнул от года к году. И сама она, председательша, кажется, не ходила по земле, на крыльях летала.
Война все порешила, все смела.
Налаживать житье потом Татьяне одной досталось — Кастусь не вернулся. И вот прошло время, все как будто уже и забылось, загладилось. Сама поставила на ноги хозяйство, какое-никакое имущество нажила. И детей воспитала. И выучила. Володька техникум кончил, Настя — десятилетку. В институт, как ни старалась и она сама, и Татьяна хлопотала, поступить не удалось. Ну и что ж, осталась на ферме, теперь доярка знатная. И получает не меньше зоотехника или агронома… Поговаривает о заочном. Да какое там заочное, когда ребенка ждут…
Выросли, отошли дети, а с ними отойти должны были бы и заботы: некому угождать, не для кого с утра пораньше вскакивать… А все равно неспокойно на душе: то от сына долго писем нет, то дочка зашла какая-то хмурая. Отделилась, а что, ей с матерью плохо было? Конечно, хорошо, что построились, что хата у них добрая… А все-таки хоть бы на людях заикнулась: «Мама, живи и ты с нами. Места всем хватит в трех комнатах…» Так нет, не сказала! Она бы и сама не пошла: в своей, хоть и старой, хате, как ни говори, а смелей, чем в новой у зятя. И на хлеб сама еще себе заработает. Но пусть бы сказаны были они, слова эти…
Татьяна привыкла просыпаться в пять часов — и теперь хоть веки сшивай. Будет ворочаться с боку на бок, думок передумает неведомо сколько, а не заснет, не сомкнет глаз. И вставать неохота. Что у нее теперь за хозяйство — кабанчик осенний да две курицы с петухом. Корову и свинью поросную отдала дочке с зятем, чтоб не с пустыми руками и не на голом месте жить начали. Подарила им шкаф свой новый, кровать никелированную и стол… Как погрузили на машину да как тронулись, думала, зайдется у нее сердце. «Дочушка ты моя, детки вы мои, чем же так плоха вам мать была?!»
Целый день, как неприкаянная, слонялась по пустой хате и голосила. Словно покойника вынесли из этой старенькой ее хаты. А к вечеру выплакалась, огляделась — не такая уж она и пустая, хата эта: койка школьная железная (дали ей на время для пользования), шкафик для посуды (еще Кастусь сам сколотил). А чтоб угол не пустовал, зять загодя смастерил столик… Застелила его скатеркой, и не видать, в магазине купленный или своими руками сделанный. Слава богу, что у парня руки умелые… Потом вымыла пол, прибралась, а к вечеру, когда пришла Марфа, подружка Татьянина, опять залилась слезами.
Но Марфа, тоже, как и Татьяна, вдова после войны, не любила зря воду лить. И сама не кисла (какой бы горькой стороной ни поворачивалась к ней жизнь), и другим не давала. Круглая и грузная, как дежа для хлеба на большую семью, Марфа скрестила руки на могучей груди и свое отношение к слезам Татьяниным определила кратко:
— Тьфу! Тьфу на тебя, дурища!
— Да, тебе хорошо… А люди что скажут… — Не договорила и еще пуще ударилась в слезы Татьяна.
— Люди? — словно топором замахнулась Марфа. — Люди?! Мой сын тоже не спросился, выбрал себе на восемь лет старше. Ведет ее под ручку по улице, а люди глядят из окон, хихикают… А я говорю: «Молодец! Веди! Веди и живи, сынок, как обоим вам лучше». А что люди скажут, так пускай прежде на себя поглядят люди.
Марфа сбрасывает ватник, скидывает платок и, как добрая весенняя гроза, обрушивается на Татьяну, маленькую, худенькую, в узкой темной юбке и короткой ситцевой кофточке. Девчонка-подросток, а не баба.
— Ты взгляни на себя! — гремит Марфа. — Высохла, как щепка, почернела. В сорок семь лет заживо в могилу хочешь лечь? Выгодовала детей — и хватит. Захотели жить отдельно — пускай живут. Не век же тебе на них батрачить. А что люди скажут? Пускай они так, как мы с тобой, вырастят да выучат своих собственных детей, пускай женят их, замуж, выдадут, а потом об нас тревожатся.
Татьяна слушала Марфу и всхлипывала все реже и реже, а потом и совсем стихла. Умеет она, Марфа, облегчить душу. Никогда не скажет слова жалостливого, не посочувствует, даже наоборот — отругает, наорет. Но все это от души, от сердца, от сострадания. И человек, которого она проберет, понимает это, чувствует.
— Давай лучше ужинать. Мне одной муторно. Валька моя нынче на практику отбыла, — переводит речь на другое Марфа, — выпихнула наконец девку. А то, видишь ли, техникум кончить кончила, а как на практику в колхоз, так куда там — ни в какую. Столичная барышня нашлась, видишь ли. Ну, так я ей свое слово как отрезала. «Дочушка, говорю, батька твой голову сложил на войне, а ты, как свинья, рыло отворачиваешь от этой самой земли, за которую погиб он. И я, твоя мать, где тружусь? И я на этой же самой земле, в колхозе. Выучило тебя государство на агронома — спасибо скажи ему. И на глаза не кажись мне, пока человеком не станешь!» Вот так я и отправила свою дочку. Где у тебя поострее нож, Татьяна? Это мне сватья принесла свеженинки.
Марфа достает из кармана четвертинку, разливает по стаканам и внезапно коротко всхлипывает.
— Не тужи, подружка, пережили плохое, переживем и хорошее. Разве думала, что переживу я похоронку по своему Миколе? А вот же живу.
Они по-женски, с разгона, стукаются стакан о стакан — до дна, мол!
— Ох и паскудство! — вытирает рукавом рот Марфа и накладывает себе в тарелку потроха. — Не поверишь, Татьяна, — продолжает она, — такое вдруг налетит, что хоть реви, до того этой пакости глотнуть приспичит, хоть на донышке.
— А мне никогда, — вытирает слезы Татьяна (теперь они уже другого порядка). — Иной раз, ей-ей, позавидуешь мужику: выпил, холера, и легко ему, и весело. А чтоб самой — ни за что.
— Мужики — они тоже не дураки. Найдут чем себя потешить, не то что мы, бабы. Ты мне ответь, — вдруг оживляется Марфа, — найдешь ты хоть одного, самого завалящего на селе, и чтоб остался вдовцом? Никогда! Зачем далеко ходить? Наш Лапицкий Федька Воробей. Мужик, сама знаешь, цена ему полкопейки в базарный день. А вот же — и году не пробыл один. Пошла же за него Галька! Не сказать, чтобы плохая или глупая баба была.
— Что-то, значит, нашла в нем, что-то приметила… — думая о чем-то своем, не сразу отозвалась Татьяна, отрезая кусочек свеженины.
— Нашла! — презрительно отмахнулась Марфа. — Да если бы я с ним вдвоем на все Лапичи осталась, и то не пошла бы за него. Хоть бы приличный человек был, черт с ним тогда, с мужиком, а тут еще сапог, да с левой ноги!
— Если бы приличный… — мечтательно повторяет вслед за ней Татьяна. — Если бы приличный…
Не раз интересовались мужики ее вдовьей хатой. Да все не попадался порядочный. Одному водка жены дороже — и не скрывал, похвалялся этим. Другой бросил детей и жену и пустился во все тяжкие. Третьему поперек дороги встали ее, Татьянины, дети. А приличный человек так и не встретился… Так и поседела, и постарела она от думок, от забот, от одиночества. А был бы хороший человек в доме… Не ломала бы каждое утро голову, где найти сухое полено в печку, было бы кому крышу залатать… Чтобы пришел как-нибудь с работы, усталый, обнял тебя за плечи, тоже усталую, и сказал: «Строятся люди, Таня, давай и мы с тобой подумаем. Не осилим, что ли?» И как было бы хорошо помочь ему: съездить в лесничество, выписать лес на стройку (известно, женщина, ей добиться легче!). А потом на колхозном грузовике трястись вместе, ехать за кирпичом на завод. И с председателем, если упираться начнет, поругаться всласть: не одну и не две, а все три подводы давай деревья перевезти из леса. Хлопот бог знает сколько: и на лесопилку — доски пилить, и людей нанять, и кормить их и поить. Но ты не одна! Сегодня ты дома — он поехал чего-нибудь раздобыть, расстараться. Он остался, а ты проголосовала, махнула на попутной за гвоздями или стеклами. И всюду вы вдвоем.
Ах, подружка, моя подружка! Идти по жизни вот с таким человеком… Чтобы уважал тебя. Чтобы притулиться было к кому и в радости, и в беде.
Сидят женщины, рассуждают, и у каждой свои думки, своя боль, свои воспоминания.
— А, чтоб оно сгорело! — поднимается вдруг с места Марфа. — Не пропали же мы с тобой, Танька, и вдовами! Вот этими мозолями, — она стучит кулаком по столу, — горы дел переделали. Детей вырастили, в люди вывели.
В таких случаях Татьяну всегда смех берет: до чего ж она потешная, эта Марфа, стоит только губы смочить водкой. Глянешь со стороны — литр, кажется, выдует, не поморщится. А сама как дитя малое, только хмель ее просит выхода.
— Так я говорю или нет? — наступает Марфа.
Татьяна отвечает не сразу.
— Добрая ты, Марфа, трудно мне без тебя. Да и ты ведь — горе там или радость — все равно ни к кому другому, ко мне прибежишь… Спасибо, Марфутка, что зашла, что мою тоску развеяла…
притопнула на месте, а потом плавно прошлась по хате Марфа.
— Не забыла, как мы кадриль плясали на твоей свадьбе? — вспыхивает вдруг от воспоминаний Татьяна. — Помнишь, мой Костик и твой Микола…
— Помню! — тяжело дыша, присаживается на табуретку Марфа. — Ты в красном платье была, в атласном, а я в белом, подвенечном… Ей-ей, Танька, неплохие девки мы были! — в восторге кричит Марфа.
— Неплохие. Погоди…
И Татьяна достает из комода старый, пожелтевший альбом, который уже раз пересматривают они эти фотографии.
— Взгляни только, как дуб был твой Микола! — восклицает Татьяна.
— Мой правда был что дуб, — соглашается Марфа. — Этакая силища в мужике была! А вот твой — орел был!.. — Она вздыхает, и вздох этот означает: она, Марфа, понимает разницу между орлом и дубом.
— Костик правда не такой был, как все. — Татьяна не отводит глаз от фотографии.
— Пожила ты, девка, с мужиком. И умом, и всем взял… Теперь среди молодых поискать такого еще…
— Поверишь, я уже забыла, какой он был. Все забыла начисто. Будто и не было тех семи лет. Будто и не была я никогда замужем, — виновато признается Татьяна.
— Забывается. Все забывается. И хорошее, и плохое. Только плохое быстрее. Мой Микола неровня был твоему Костику. И выпить любил. И баб не обходил. А я помню только хорошее.
— Дружили они, Костик с Миколою.
— Дружили. Какой бы у нас колхоз теперь был, Татьяна, если бы вернулись все мужики наши, если б Костик и теперь верховодил… А то не везет нам на председателей. Один пришел, другой ушел… Может, этот последний, крестник твой, чего-нибудь да стоит, — шутит Марфа, намекая на нового предколхоза, которого выбрали после Татьяниного письма в редакцию.
— Кто его знает, какой он будет…
— Пока что к людям прислушивается, старается, — значит, не дурак, — безапелляционно заключает Марфа.
Ох как надо им умного председателя!
— Может, с твоей легкой руки и пойдет у нас на лад дело. — Марфа сладко потягивается. — Недаром же тебя корреспонденткой прозвали…
— Ай, помолчи хоть ты! — недовольно отмахивается Татьяна.
Не по душе ей это прозвище. Но разве объяснишь людям, почему и о чем она пишет? Просто иначе жить не может. Сядет, напишет, выскажет все, что на душе, — и словно легче ей станет. Вот и сейчас распрощались они с Марфой, хоть и слова эти не сказаны были, как лучшие друзья, как сестры. Будто сняли с нее камень, что давил весь день. Теперь бы только лечь и уснуть. Но Татьяне не спится. И она берет лампу. Подвешивает ее к балке, ставит дежку-блиновку и вырывает листок из школьной тетради. В этом своем письме в редакцию Татьяна пишет о Марфе, о своей подруге, женщине с добрым и умным сердцем, о вдове, как и сама она, Татьяна, с последней войны…
И кому это мешает, что пишет она в редакцию?..
Занятый доработкой своей поэмы, все последние дни я ходил как в чаду. Слышал и не слышал жалоб жены на то, что осень уже на носу, а мы сидим себе сложа руки, ни о чем не заботимся. И впрямь все прошлые годы в эту пору мы не теряли времени, загодя готовились к зиме.
И все же сейчас мне было действительно не до налитых водой бочек, уже добрые две недели киснувших под окном. Не увлекала и радужная перспектива полакомиться зимой хрустким соленым огурчиком или пламенеющим, словно только что с грядки, помидором.
Даже собственными детьми я все это время почти не занимался. Сын-первоклассник ныл, что не выходят у него палочки. А пятилетней дочке было скучно гулять одной, только с куклой. Но чтобы не нарушать свои принципы педагога, я не кричал на детей, не наказывал, а терпеливо выпроваживал их из кабинета (так громко именовался мой шестиметровый закуток). Отсылал к жене.
Ребята хныкали и бежали к ней за сочувствием. Она что-то объясняла им, чем-то занимала, и они стихали. А минут через десять снова возникали за моей спиной и снова требовали проявить к ним интерес.
Обычно в таких случаях я быстро сдавал позиции и удирал в библиотеку. Так вышло и на этот раз.
Свободное место увидел еще в дверях — за крайним у окна столом. Там сидела одна только женщина, и можно было спокойно заняться делом, не обращая на нее внимания.
Положив на край стола рукопись и отодвинув кресло, я уже готов был просидеть здесь целый день.
— Добрый день, Ваня.
Я поднял глаза и себе не поверил:
— Женя?! Откуда ты взялась? Что здесь делаешь?
— Ну, откуда я взялась, ты знаешь. И что делаю, тоже. — Она показала на кипу пожелтевших фолиантов и книг.
Правда, и то и другое я знал: заочно кончает университет.
— Ну, давай хоть поздороваемся.
Она поднялась с места, заметно располневшая, но, как и прежде, оживленная, энергичная.
— Добрый день, Женечка! Кого-кого, а тебя я сегодня никак не надеялся встретить…
— Вот видишь, — засмеялась она. — А я, наоборот, собиралась звонить тебе. Понимаешь, нужен литературный материал по истории древней Белоруссии. Может, посоветуешь что?
— Надо поразмыслить, — отозвался я, а про себя отметил: «Если бы не история, не этот литературный материал, наверно, даже не вспомнила бы, что я есть на свете».
О том, что ее слова задели, и словом не обмолвился.
— Ты здорово изменился. Когда наконец толстеть перестанешь?
— Не такой уж я толстый, как тебе кажется.
Знал за собой этот грех, и неприятно было напоминание о нем, особенно от нее, от Жени. Чтобы изменить тему, я спросил:
— Нет, правда, каким ты образом здесь? В школе же идут занятия?
— Не говори! Знаешь, ведь директор школы у нас — это козел отпущения. Кроме него, никто не имеет права получить книги в бибколлекторе. Деньги перевести тоже нельзя — только из рук в руки, за наличный расчет. Вот и приехала. Уже два дня торчу здесь, а книги можно будет посмотреть и отобрать только сегодня к вечеру. Вот и сижу тут. В январе у меня государственные!..
— Позавчера приехала?! — Я удержался, не упрекнул: что толку? Приличия требовали поинтересоваться, как муж, сын, вообще как идет жизнь. Но я ограничился вопросом: — Ну что, Володя все такой же молодец?
— Молодец! А рисует как!
О муже не спросил. Терпеть не мог ее Костюка. И не потому, что мне когда-то казалось, будто я любил ее, Женю, а так: неприятный он мне человек.
Мы учились все трое в одном техникуме. Только я кончил на год раньше. Костюк ничем среди нас не выделялся. Красивым тоже не назовешь его. При хорошем росте и складности у него были какой-то неестественной белизны лицо и узкий лоб. Правда, учился он хорошо. Женя дружила с ним и хвалила его мне. Я же знал Костюка мало. Разговаривать с ним пришлось раза три, не больше.
С Женей мы приятели. Родом оба из соседних деревень, ездили вместе домой на выходные и вместе возвращались. Она была года на два моложе и относилась ко мне как к старшему, которому можно доверить свои сердечные дела, не заботясь о том, как он на это отреагирует. В то время Женя была влюблена в своего однокурсника Вальку Брука. Хлопец недалекий, но острый на язык и веселый. Может, это и привлекало ее, но кто, собственно, может объяснить, почему он увлекся? Так было и с Женей. Когда порой мы оставались вдвоем, она, не слушая никаких моих доводов, упорно доказывала, что не разбираюсь я в людях. В другие же разы, огорченная, опечаленная, говорила совсем другое, даже когда я молчал, не перечил ей.
— Знаешь, Ваня, я сама вижу, какой он, Валька… — И старалась подыскать слова, чтобы точнее определить. — Но когда мы вместе, нам хорошо. Знаю, какой он… — И то ли не находила все же этого нужного слова, то ли не отваживалась признаться, что пустой он, Валька, не умный, но я и так все понимал. Все видел…
— Ну, а Костюк?
— Костюк умный, серьезный, на него можно положиться. У него не гуляет в голове сквозняк, как у Брука.
Вообще-то она часто влюблялась. Порой мне казалось, что и я ей не безразличен. Но, должно быть, казалось это только мне.
Окончил техникум я на год раньше Жени. Мы изредка переписывались. Во время финской войны меня ранило, и я послал ей из госпиталя письмо, написанное левой рукой. Это, видно, ее растрогало, и она ответила ласково, тепло. Я уверял себя тогда, что это не случайно. Но позднее понял — то был просто естественный человеческий порыв. Получи она письмо такого содержания от любого из наших ребят и при таких же обстоятельствах — и другому ответила бы так же горячо, искренне. Такая уж была…
С войны мы утеряли всякую связь и, честно говоря, забыли друг о друге. Знал только, что была на фронте. И я воевал, и мой адрес тоже изменился, и письма посылал я тоже по другому адресу, в тыл. Переписывался со своей женой, а тогда еще только моей надеждой. Благодарен был ей за то, что согревала своими письмами мою фронтовую, окопную жизнь.
Теперь мы с ней удивляемся: откуда оно бралось? Могла ведь посылать по три письма в день. А что больше могло утешить, отогреть солдатское сердце, чем эти проштемпелеванные войной треугольнички.
Окончилась война. Моя окопная мечта и надежда сбылась. Я женился. У нас уже рос сын. Жили мы в моем родном городе. Как-то поздно вечером в дверь постучали. Жена с сынишкой спали, я открыл дверь и отступил назад. На пороге стояла Женя. Просидели с ней за столом часа два. Пили чай, говорили, вспоминали свою юность. Моя жена — она проснулась потом и тоже сидела с нами — не знала Женю или, точнее (я почувствовал это), не очень-то поверила в былую дружбу. Как и всякой женщине, да еще ревнивой, ей представлялось нечто совсем другое. Она как-то сжалась, ушла в себя и была не очень приветлива. Мне стало неловко и за ее поведение, и за то, что не могу никак побороть натянутость в нашей уже общей теперь беседе. Женя тоже все это видела и отлично поняла. И она была не такой, как раньше, — веселой, непринужденной. Со мною держалась холодно (чтоб не рассердить жену, — они, женщины, понимают друг друга лучше, чем мы их), с женой же подчеркнуто вежливо, что опять-таки могло вызвать в сердце, куда попало зерно недоверия и ревности, черное чувство.
Прощаясь, я просил Женю навестить нас, если доведется ей побывать еще в этом городе. Она пригласила к себе: ездим же к родным… Работала Женя в своем селе.
Моей жене она не понравилась, хотя вслух она и не высказала этого. Не понравилась, думаю, оттого, что Женя выглядела очень молодой, привлекательной, а жена была беременна вторым ребенком, казалась измученной, постаревшей.
Прошло не меньше года, и однажды на работе меня позвали к телефону. Я узнал голос Жени. Она приехала поступать на заочный. Мы встретились в университете и оба обрадовались встрече.
Никто не был нам помехой, никто не смотрел недоверчиво и неодобрительно, когда мы с увлечением, перебивая друг друга, вспоминали давние дни.
Я пригласил Женю — в душе совсем не желая этого — зайти к нам домой… Она засмеялась и с какой-то одной ей свойственной интонацией и незлобивой усмешкой всего только и сказала:
— Ах, Ванечка, нам и тут хорошо. Посидим, поговорим. Для чего еще домой?
И я не настаивал.
Заочная ее учеба длилась шесть лет. И встречи наши, не меняя ни характера своего, ни места, продолжались раз в полгода.
Такой оказалась и эта неожиданная встреча.
Перед самой войной Костюк женился на девушке-медсестре, которая работала в той же деревне, куда его послали преподавать.
А когда началась война, случилось так, что жена его, как медик, оказалась с первого дня в армии. Он же остался дома и при немцах добровольно записался в СБМ (Союз белорусской молодежи), а потом по своему желанию уехал в Германию. Неизвестно, чей хлеб он там ел. Твердо известно только — того, что испробовали наши люди, силком брошенные в немецкие шахты и соляные копи, на заводы и фермы, Костюк на себе не испытал. А когда окончилась война, он умудрился выйти сухим из воды, чистеньким вернуться в Белоруссию. Жена его с войны не вернулась.
И вот меньше чем через год он женился на Жене, работал в той школе, где она директорствовала, и считался неплохим преподавателем.
Однако для меня это не имело значения. Его помиловал закон. Я же — человек, не был к нему милостив. Для меня он оставался тем же Костюком, который отвернулся от своей родины и народа в дни самых тяжких испытаний. И я не прощал ему этого. Однажды, осушив чарку, я и Жене сказал все, когда она спросила, почему никогда я не поинтересуюсь Алексеем.
— Знаешь, — сказал я, — о своем Костюке ты лучше не вспоминай. И хорошо знаешь почему.
Она знала и с того дня ни разу при мне не произносила его имени.
Я же, как ни старался, не мог понять Женю. Была активной комсомолкой. Без нее не обходилось ни одно молодежное начинание. Война отняла у Жени отца и старшего брата — оба погибли в партизанах, погибли от руки такого же Костюка. Тот потом тоже удрал с немцами, только назад не вернулся.
Не мог понять ее. Не мог оправдать. Неужели не встретился ей никто другой? Сама Женя была на фронте связисткой. Там ее приняли в партию. А когда наступил мир, вернули в школу, назначили директором.
Как-то. Женя рассказывала мне, что на фронте был у нее прекрасный парень, армянин Самвел. Он любил ее. И она любила, обещала выйти замуж.
И вот встретилась опять с Костюком. Самвела она вспоминала часто, наверно, в сердце ее он оставил о себе память. Но почему только память, почему не завладел ее сердцем, почему выпустил из своих рук в другие? Мне эти другие руки казались грязными.
— Знаешь, где я этим летом была? В Р. Мы ездили всей семьей. Ты бы поглядел, что натворили там немцы!
— Не одни немцы. — Я не мог удержаться: там, в разрушенном городе нашей юности, она была с тем, кто старался и помогал немцам разрушить и сжечь его! Она обязана помнить, что его простил только закон, а люди — нет, не простили.
Женя взглянула мне прямо в глаза, и брови ее нахмурились, — я не отвел взгляда.
Она не выдержала моего взгляда и, глядя в окно, стала рассказывать:
— Мы взяли с собой Володьку. Входим в вестибюль. Помнишь, слева за столиком всегда восседал наш швейцар Плевако? Белая борода до пояса и осанка как у губернатора.
— А направо раздевалка. Там первокурсники прятались от Козака. Не забыла нашего математика?
— Нет, не забыла!..
— Он еще говорил: «Если я поставлю студенту „удовлетворительно“, значит, украду у государства семьдесят пять рублей…» — И ставил «неуд».
— А как ваши хлопцы поджидали его на Чертовом мостике?
— Ну и что, как теперь этот наш приют экзаменов, трудов и вдохновенья?
— Не говори. Мы с Алексеем чуть не разревелись. Я чуть не заревела, — тут же поправилась она. — Помнишь, сколько было цветов на окнах! А паркет сиял, как зеркало. Ковровые дорожки. Сейчас ни цветочка. Пол дощатый, серый, некрашеный. Уборщица грубая: «Что вам тут надо?» А я и говорю: «Мы до войны здесь учились. Позвольте нам зайти посмотреть». Зашли в свою аудиторию — не узнать. Перегорожена, теперь там два класса. Помнишь Ханина? Он читал нам историю средних веков: «Римская империя трещит по всем швам» — и так стучал по доске, что мы боялись, доска грохнет на пол. Погиб он, бедный… И Погуляй, завуч наш, и парторг Громыка…
— Не погибли только те… — я вовремя спохватился.
— Ну, ты ведь тоже прошел войну героем и жив, — решила на этот раз взять реванш Женя.
— Я прошел войну солдатом.
По лицу ее пробежала тень. О ком она вспомнила?
Женя поспешно закончила свой рассказ:
— Городской сад «сорок на сорок», куда мы бегали на свидания, тоже не существует. Цымерманка, главная наша улица, — теперь там картошка растет.
— Итак, через полгода ты дипломированный историк. А дальше? — Я перевел речь на другое.
— А дальше? Выберем с Алексеем школу где-нибудь в лесном районе. На берегу речки. И будем стареть помаленьку.
— Перспектива, что и говорить, заманчивая. Тогда тебя уже здесь не встретишь.
— Приезжай в гости.
— Спасибо.
Сами того не желая, мы разговаривали с каким-то вызовом в голосе. И все из-за него, из-за Костюка этого.
— Ты надолго?
— Завтра в семь утра еду.
— Почему так срочно?
— Сам же удивлялся, как вырвалась, а теперь: «Почему так срочно?» Смешной ты…
Глаза ее потеплели, погладили меня по лицу, задержались на руках.
— Все такой же мурзилка, как и сто лет назад! И сейчас умудрился вымазаться в чернилах. А еще поэт, стихи пишешь, книги выпускаешь…
Леший с ним, с этим Костюком! За этот взгляд и улыбку я простил ей даже его.
…Мы пошли с Женей в столовку, пообедали, потом она отправилась добывать себе книги. И пока она ходила, я сидел и работал.
Женя возвратилась раньше, чем предполагала, и сказала, что должна срочно заняться служебными делами, а то завтра не уедешь. Она быстро сдала книги и еще раз на минутку присела рядом.
— Очень, очень я рада, что встретила тебя. Когда мы последний раз виделись? Полгода назад?
Да, мы виделись зимой, когда она приезжала на зачетную сессию. Договорились сходить в театр. Но там было очень холодно, еле досидели до конца спектакля.
— Когда еще встретимся?
— Верно, снова зимой.
— Снова через полгода. Как в добрых старых романах.
— Да, — легко засмеялась Женя.
Нет, ее не огорчал этот срок. Ну что ж. А я, разве я не спал ночами оттого, что не видел ее так долго? Нет же…
— Будь здоров, — протянула она руку. — И не провожай. Не надо.
— Спасибо тебе, — еще раз поблагодарил я за сегодняшнюю неожиданную радость.
— За что? — улыбнулась она, уже стоя на ступеньке лестницы. И сбежала вниз.
Я подошел к окну в коридоре — отсюда видно, как Женя переходит улицу. Постоял, пока она не скрылась в сквере.
Скрылась, как обычно, на полгода? На год?.. На столе меня ждала моя поэма. Все эти дни я был полон своими стихами. Они не отступали ни на шаг, не оставляли ни на минуту, роем кружились в голове.
Вот и сейчас я стоял у окна и, сам не замечая, говорил с собой стихами. Повторил их вслух и удивился: разве я сочинил эти строки? Разве на этом языке разговариваю с собой, со своими близкими? Что это означает? «Со to jest — pzzyjaźh albo Kochanie?..»
Чьи это стихи?
Я вспомнил их в переводе:
Боже мой, строки Адама Мицкевича я готов был выдать за свои собственные!
Я вернулся в читальню и просидел до вечера, выходя только покурить.
Мысленно представлял, как приду в издательство, как постараюсь спокойно выслушать новые замечания редактора, наконец подпишу договор. С этим тут обычно не спешат, откладывают на следующий раз: еще не обговорили окончательно с начальством.
Задумался так, что и не заметил, как выкурил подряд три папиросы. Это как бы успокоило, и я снова подошел к окну, взглянул на улицу, на скверик, за которым исчезла Женя.
Исчезла на полгода? На год?
Стихи снова приходят мне в голову, снова толпятся в ней, и разобраться в них невозможно. Я даю им волю, и в этой сумятице опять овладевает мной недавняя неуверенность, сомнения.
Кто его разберет, что это такое, когда и сам я не разобрался почти за двадцать лет таких же возникновений и исчезновений — на год, на полгода, на три года, на пять…
Каждое утро в половине девятого к соседским воротам подкатывала бричка на рессорах с черным клеенчатым сиденьем. И каждый раз, всегда в одно и то же время, так точно, что можно без опаски проверять часы, в воротах появлялся мужчина. Невысокий и немолодой, когда хорошая погода, в белом полотняном костюме и соломенной шляпе. В дождь в воротах возникал черный прорезиненный плащ с поднятым капюшоном.
Следом за мужчиной, на шаг сзади, следовала собака. Большая, черная, с грустной преданностью в умных глазах. Усевшись в бричку, он приказывал:
— А ну, Цезарь, выполняй свой долг — на место.
Мудрый Цезарь знал, чего от него требуют, и покорно поворачивал, нажимал лапой на щеколду и скрывался за воротами.
Кучер дергал вожжи, и бричка трогалась с места. Обратно она возвращалась обычно после шести вечера.
Однако случалось, что ее не было и в семь часов, и в восемь, и позднее.
Тогда из зеленых ворот на улицу выходили невысокая, седая, с непокрытой головой женщина, белоголовый мальчик лет шести-семи и Цезарь. Какое-то время они стояли и поглядывали в ту сторону, куда утром покатила бричка. Не дождавшись, старушка, взяв за руку мальчика, уходила обратно во двор. Собака бежала за ними. А чуть позднее они снова выходили и снова не сводили глаз с того конца улицы.
Так повторялось не раз, пока у зеленых ворот не останавливалась знакомая бричка. Мужчина прощался с кучером и тяжелой походкой утомленного человека приближался к тем, кто, как бдительные стражи, караулили его у дома.
Он гладил по голове и целовал мальчика, что-то объяснял женщине, и она недовольно качала головой — выговаривала, должно быть, за опоздание. Потом они, взяв ребенка за руки, сопровождаемые Цезарем, скрывались за воротами.
Вечером, когда хозяин был дома, в их саду частенько грустила гитара и мужской голос жаловался: «Выхожу один я на дорогу…»
Голос был слабый, но еще слышались в нем отзвуки той молодой силы, которая когда-то давно, наверное, имела немалую власть.
И эта бричка, что подъезжала каждое утро к соседским воротам, и эта тоскующая гитара, и одинокий голос, вливающийся в мое распахнутое окно, не могли не вызвать интереса, не могла я не полюбопытствовать: кто живет здесь, рядом со мной, в этом небольшом польско-литовском городке, временном моем прибежище?
— То есть пан доктор, — объяснила квартирная хозяйка.
— Какой доктор?
— Обыкновенный, который людей лечит.
— Пожилой человек?
— Немолодой мужчина, но…
По тому, как отвечала мне пани Ядвига — так звали хозяйку, — ясно было, что она лично не считает пана доктора мужчиной, не заслуживающим внимания.
— Интересный человек? — точил меня червяк любопытства.
— А кто его ведает… Он тут с людьми не очень знается…
— Заносчивый?
— Богатый.
— Вот оно что!
— И скуп, — свет такого не видел!
Видно было, что пани Ядвиге не терпится еще кое-что добавить к характеристике «пана доктора», но то ли не решалась она, то ли просто не хотела.
Услужливое воображение тем временем подсовывало уже готовенький образ старого скряги: выдает деньги жене на каждый день и в конце недели требует с нее отчет, сам заваривает чай, да пожиже. И тут же вспоминалось другое: сад за забором, гитара и эта лермонтовская тоска: «Выхожу один я на дорогу…»
— Я хочу познакомиться с паном доктором.
— Матка боска! Он же неженатый…
— А эта низенькая полная женщина с седыми волосами? Она кто?
— Сестра пана. Он и холостяком остался из-за скупости…
— А мальчик тогда чей же?
— Мальчик? Он тоже не украшает пана доктора…
— Не важно, я все равно пойду к нему, лечиться.
— Нех пан буг крые! — не поняв, что шучу, ужаснулась пани Ядвига. — Я бы не решилась. Что люди подумают?
Однако ни людям задумываться, ни пани Ядвиге ужасаться не пришлось. Мое знакомство с доктором с точки зрения здешней морали произошло вполне пристойно, как и полагалось тому быть.
Дзинь! Величиной с арбуз, красно-синий мяч ударился о стекло моего окна, опрокинул чернильницу на бумаги, соскочил со стола и покатился по полу. И вслед за этим «дзинь» за забором в соседнем дворе раздался детский крик:
— Папочка, мяч!
На крыльце показался доктор.
— Какая еще беда стряслась?
— Я его подбросил… А он взял и полетел. Туда…
— Гм… «Взял и полетел». Значит, надо взять и пойти попросить извинения у пани Ядвиги и забрать мяч.
— Ой, не хочу… И ты пойди со мной, папа.
Обращенное к старому доктору «папа» было так же непостижимо и странно, как лермонтовские стихи, — и скопидом, который отсчитывает на каждый день жене деньги и сам заваривает чай.
— Ну что же, бросать друга в беде негоже. Пошли, Юрий Долгорукий.
Через несколько минут в мою дверь постучали.
— Пожалуйста.
Первым переступил порог подтолкнутый сзади «Юрий Долгорукий».
— Ну! — снова легонько подвинул его на шаг вперед и закрыл за собой дверь доктор.
— Добрый день, — тоненько пискнул мальчик, исподлобья разглядывая меня.
— Добрый день, — зычно повторил за ним доктор. — Пришли вот, простите, мы с вами незнакомы, покаяться. Сами решайте, что теперь делать. Казнить или миловать.
В его словах была несколько напыщенная, старомодная галантность.
— Как же казнить такую светлую шелковистую головку…
И впрямь, мальчик был такой светлоголовый, яснолицый — глаз не отведешь. Пытливый взгляд, круглое, розовощекое личико и волосы короткие, мягкие, как лен.
Наверно почуяв по моему голосу, что гроза прошла стороной, мальчик лукаво взглянул на меня.
«Ах ты хитрюга…» Мне хотелось ущипнуть эту румяную щечку, но, как хозяйка положения, решающая судьбу, я вынуждена была держаться серьезно и солидно.
— Проси прощения, — велел доктор.
Мальчик пожал плечами, особого удовольствия это у него не вызывало, но приказ выполнил.
— Простите, я больше не буду…
— Прощаю. Только при условии, что будешь приходить ко мне в гости. Ладно?
Мальчик снова вскинул синие глаза и, не обнаружив на лице моем подвоха, вопросительно посмотрел на доктора.
— Отвечай, что на меня смотришь? Не меня же зовут в гости, — сдерживая улыбку, отозвался тот.
— Пожалуйста, пожалуйста, доктор, прошу и вас тоже.
Мальчик дернул доктора за рукав: мол, давай соглашайся…
Мы все трое поняли друг друга, и все трое вдруг почувствовали, что будто давно знакомы.
— Легко, брат, ты вывернулся, — закашлялся от смеха доктор и тяжело опустился в кресло.
Потом стал снимать с меня допрос: откуда я, чем тут занимаюсь, как пришлась мне эта их глухомань? Дознавшись, что приехать сюда мне посоветовали доктора, не преминул поинтересоваться, какая болезнь. Узнав, стал расспрашивать, как и чем лечат.
Я рассказывала и в то же время наблюдала за ним.
Ему было уже за шестьдесят. Сутуловатый, лысый, с чисто выбритым лицом — только над губой небольшой темный клочок усов. Для своих лет еще вполне подвижен. А может, это шло от неуравновешенного, беспокойного характера?
Однако чувствовалось и другое: его профессия была его второй натурой. Внимательно выслушав то, что относилось к моей болезни и лечению, он, как и большинство врачей, перешел на тот легкий тон, который успокаивает людей неискушенных и, наоборот, вызывает раздражение у тех, кто уже по горло сыт медицинскими разговорами и всевозможными лечебными рекомендациями.
— Ну, ничего, миленькая, все будет отлично. Вы еще у нас плясать будете.
Я не нуждалась в его легкомысленных заверениях.
— Спасибо, доктор, чувствую себя неплохо и вряд ли стану докучать вам.
Он уловил недовольство в голосе.
— Ишь гонористая какая! Не по нраву, что такой уважаемый эскулап предлагает свои услуги… Миленькая моя, тебя надо излечить еще от одной хворобы — от фанаберии.
Видя меня впервые, совсем чужой человек, он обращался ко мне на «ты», называл «миленькой» и собирался избавить от болезни, которой я никогда в жизни не страдала. Но занятно: он меня отчитывал, а я понимала, что обижаться и злиться на этого человека нельзя — такая уж у него манера.
— Ну, значит, поладим? — уже на крыльце, прощаясь, обернулся доктор. — Прошу заходить в гости. Мы будем вам рады. Юрка, видите, сколько добра нагреб с вашего позволения. (Юрка обеими руками держал подаренную ему коробку карандашей для рисования, «Белорусские сказки», альбомчик «Вильнюс».) Значит, прошу, — повторил он как-то по-военному — не иначе, то был отзвук прежней службы в армии: не могла же война обойтись без доктора Волковича.
С этого дня завязалась наша тесная дружба с Юркой, а потом и с полной низенькой женщиной, которая поджидала обычно у ворот старого доктора и звалась Мария Степановна.
Юрка в первый же день забегал ко мне еще два раза. Один — чтобы забрать мячик, который снова подбросил, а тот снова «взял и полетел», а второй раз по делу — показать, как нарисовал подводную лодку. Увлеченные этим занятием, мы не только не услышали, что его зовут полдничать, но даже не заметили, когда пришли за ним.
Добрее человека, чем Мария Степановна, до тех пор мне встречать не приходилось. Эта черта ее характера — доброта — сказывалась во всем, согревала каждого, кто встречался на ее пути, не говоря уже о тех, кто составлял смысл ее жизни, — брате Ванечке (докторе Волковиче) и Юрочке, их общем любимце и утехе.
Надо было видеть, как она потчевала их, как ухаживала, когда кому-то из них нездоровилось, как заботилась, чтобы, упаси боже, не простыл или не перегрелся на солнце.
Интересно, но мое первое знакомство со всей небольшой семьей доктора никак не подтверждало характеристики, которую дала ему пани Ядвига. Во-первых, никакого богатства. Жили Волковичи очень просто, даже скромно. Излишества разрешались только Юрке, и не столько материальные, сколько душевные, такую сердечность и умение сделать детство поистине счастливым не в каждой семье сыщешь.
И сквалыжничества никакого в помине не было. Не успеешь переступить порог, как тебя тут же чем-нибудь потчуют: доктор — невиданным каким-то гибридом из его сада, Мария Степановна — чашечкой душистого кофе с какими-то особенными коржиками собственного изготовления, Юрка протягивал пластмассового слона или зайца.
Правда, застать доктора было не просто. Целый день он на службе. А после или брал свое охотничье ружье и Цезаря и шел пробежаться, как он говорил, за утками, или с удочками на реку.
Быстрый, многоводный Неман не привлекал его. Река эта, по его словам, была захламлена и без него… Доктор же был рыболов-фанатик, рыболов-жрец, он не просто ловил рыбу, он священнодействовал.
Никогда его не вдохновляла перспектива вытаскивать одного за другим то щуку, то окуня. С его точки зрения, это было ремесленничество. А доктор поклонялся искусству — охотился только за царской рыбой, за форелью. Хотя уловы были, как правило, мизерные, но какое это имело значение, если в выходной он мог собраться на реку часа в три утра и вернуться к обеду, еле волоча ноги от голода и усталости. О еде, засунутой в карман Марией Степановной, обычно забывал. Зато сколько впечатлений! Этим утром он подслушал все птичьи песни, подглядел, как просыпается лес, как пробуждаются травы и вода, как встает ото сна солнце. И форель не любила красавца Немана. Она ютилась в холодных, прозрачных водах безымянной лесной речушки. Вот сюда-то и устремлялся в свободные часы доктор Волкович. Правда, такие удачные вылазки случались не часто.
…В этот городок доктор приехал вместе со своей сестрой-вдовой после войны. Что вынудило его обосноваться здесь, сказать трудно. По словам самого доктора можно было заключить, что многие из его друзей устроились в больших городах, занимают высокие посты, имеют ученые степени. (О званиях этих доктор почему-то отзывался неуважительно, — видно, ему на этом тернистом пути когда-то не повезло.) Он счел для себя наилучшим забраться сюда, в глухой, удаленный от железной дороги городишко, и заняться, как он сам над собой подтрунивал, тем, что на роду написано, — людей лечить.
Ивана Степановича действительно знала и чтила вся округа. Часто бывало, что перед тем, как везти в райцентр, в больницу, телега с высоко настеленным сеном или клевером, где лежал больной, останавливалась у зеленых ворот.
Как-то доставили ему мальчика, всего искусанного пчелами. Он распух и мучился страшно. Переполошившаяся мать решила, что ребенок на краю гибели (он и впрямь мог умереть), — и прежде всего к доктору Волковичу. Ну как отказать, тем более что больница не ближний свет.
Случалось, правда, что трагическое принимало в доме доктора иногда комический оттенок.
Приехал, тоже по дороге в больницу, старик крестьянин-литовец, привез свою старуху: поскользнулась у порога и то ли сломала, то ли вывихнула ногу в колене. Стонет и причитает так, что сердце разрывается.
Опытный хирург и умелый костоправ, доктор ощупал эту худую старую ногу, усадил бабку в кресло, а деду приказал держать за плечи, чтобы не дергалась, когда примется за дело. И не успела старуха опомниться, как, отыскав своими чуткими пальцами поврежденное место, доктор ловко водворил сустав туда, где ему и положено быть.
— Ай! — завопила бабка, но тут же смолкла, словно доктор свалил с ее старых, обессиленных плеч целую гору боли.
— Еще в пляс пустишься, — со свойственной ему грубоватостью шутил доктор, — старая перечница!
Литовка ни слова не понимала по-русски, но старик заулыбался.
— Перечница, пан доктор, перечница!
— Ничего, помолодеет теперь, — успокоил доктор.
А когда старик полез в карман, строго прикрикнул:
— Это еще что за фокусы? На вот рецепт, и чтоб твоей красотки я больше не видел!
…Таков был далеко не точный и весьма приблизительный портрет доктора, часто странного и всегда интересного человека.
Все же самым загадочным для меня в его биографии оставался Юрка. К Ивану Степановичу и Марии Степановне он обращался «папа» и «мама»… Хотя справедливее, наверно, было бы называть их ему бабушкой и дедушкой.
Спросить у самого Юрки, кто же его настоящие мать и отец, было невозможно. Так хорошо жилось ему на свете, что он даже и не предполагал, вероятно, что могла быть у него другая жизнь, с другими родителями.
Ни словом не заикались об этом ни доктор, ни его сестра… А дни тем временем бежали. Приближался час моего отъезда. Это и радовало — дома ждала встреча со своими собственными детьми, — и огорчало: я привязалась к доктору, к Марии Степановне, не говоря уже об Юрке.
В последнюю неделю доктор пригласил меня сходить с ним за грибами. Он оказывал этим великую честь: Иван Степанович терпеть не мог, как он выражался, «соглядатаев» ни на охоте, ни на рыбалке, ни в походе за грибами. Отказаться было невозможно.
…Скажите, удавалось вам хоть раз в жизни встретить утро в лесу, подсмотреть таинство заколдованной лесной жизни?.. Густой туман застилает глаза, одежда влажная от росных трав и сучьев, которые то и дело хлещут по лицу и спине. Ботинки тоже мокрые и словно прилипли к ногам (холодно и неуютно представить все это, лежа в теплой постели).
И вдруг где-то среди ветвей — первый звук. Это еще не пение, это только первый звук. Не иначе как проснулась какая-то птаха и прочищает горло… В ответ где-то совсем почти рядом откликается тоненький и еще сонный голосок другой птички. Потом пробуждается третья, четвертая, не проходит и получаса, как весь лес, словно кто-то взял и ласково встряхнул его зеленую чуприну, звенит, переливается птичьим гомоном.
В чащобе не видать, но вы чувствуете, что утро вот-вот пробьется сюда первым солнечным лучом. И чтобы поскорее встретить его, выходите на полянку — и ахаете. Что сталось с росой?! Она засверкала, заискрилась, и кажется, тоже звенит в воздухе.
Солнце взошло!
…Мы насобирали с доктором грибов: он — полную кошелку, а я — всего несколько боровиков — и присели отдохнуть, позавтракать.
— Не жалеете, что пошли? — хрустя малосольным огурчиком, словно невзначай спросил доктор.
— Что вы, я так благодарна вам. — Было неловко признаться в сомнениях, с которыми я выходила из дому.
— Чудо, как хорошо! А сама небось поругивала втихомолку: «Придумал еще! Сам тащится и меня за собой тянет. Подумаешь, невидаль…»
Не совсем точно, но приблизительно именно таковы были мои утренние опасения. Но разве могла я сейчас в них сознаться?
— Да вы просто клевещете на меня, Иван Степанович.
— Вот она, вся тут порода женская. Другого сделать виноватым, а самой выйти сухой из воды.
И словно толкнуло меня что-то:
— Иван Степанович, вы можете ответить мне на один мой вопрос?
— Если он касается вас, а не меня, — пробурчал доктор, расправляясь с куриным крылом.
— Нет, именно вас.
— Ладно. Валяйте, спрашивайте.
— Кто Юркины родители? Где его мать?
Доктор вытер салфеткой губы и стал молча заворачивать остатки еды в бумагу. Молчание тянулось очень долго.
— Ее нет, — наконец коротко ответил доктор.
— Простите, мне не стоило об этом спрашивать.
— Почему же… Спросила и спросила.
И снова надолго нас разъединило молчание.
— Ее нет. Она умерла.
— А отец?
— У него не было отца. Он отказался от ребенка, когда тот еще не появился на свет.
— Понятно…
— Ничего вам не понятно, — резко перебил доктор, не дав договорить. — Не понятно потому, что у ваших детей есть отец.
— Отчего она умерла? Должно быть, молодая была?
— Молодая. Совсем молодая. Отчего умерла? Подхватила грипп. Не вылежала, и началось воспаление легких. Все это на ногах. Ну, естественно, очаги, скоротечная чахотка…
— Неужели нельзя было спасти? Помочь чем-нибудь?
— Нет… Юра очень похож на нее. Такая же светлая, ласковая. Жила на нашей улице. Через дом. — Доктор снова умолк и закурил. — Необыкновенная женщина была, — внезапно произнес он после длительной затяжки. — Необыкновенная…
И мне показалось, что он чего-то не договаривает.
Больше об этом у нас не было разговора. А через несколько дней мы простились с доктором Волковичем.
Она ждала этого стука, и он разбудил ее на рассвете.
Она не испугалась, не вскрикнула, не схватилась за сердце. Моментально, словно ее током ударило, разжала веки и протянула руку за одеждой. Пока одевалась, стук повторился. Первый раз — неторопливо, спокойно, а затем три раза дробно — будто курица зерно клюет: тук, тук, тук.
Этот стук отозвался в самом ее сердце, но оно не забилось, как некогда, не откликнулось навстречу: «Иду!» Словно оборвалось сердце и упало. Дрожащей холодной рукой долго нащупывала в потемках и никак не могла найти тяжелый крюк на дверях. А когда нашла, не хватило сил откинуть.
— Лиза, Лизочка! Это я.
Она потянула на себя дверь и вышла на крыльцо, навстречу раннему гостю.
— Вернулся? — не веря и удивляясь, что это он, не то спросила, не то упрекнула она.
Он протянул руки, чтобы обнять ее поникшие плечи, прижать к груди поседевшую голову, — и так и остался стоять в этом утреннем полумраке с протянутыми руками.
— Боже мой! — вырвалось у нее.
— Лизочка…
Она тяжело опустилась на лавку и только теперь ощутила тупую боль в сердце.
— Погоди… Все так неожиданно, так вдруг…
— Почему же вдруг? Я же писал. Мы ведь полгода уже…
Она горестно покачала головой:
— Семнадцать лет…
Вот так же тихо и несмело постучал он в дверь глухой осенней ночью сорок первого. Через полгода после того, как проводила его на фронт.
— Откуда ты? — вдруг почувствовав, как подкашиваются ноги, всего только и спросила тогда она.
— Тише… Быстрее запри и не зажигай огня… Не надо.
По тому, каким озабоченным был его голос, как пугливо озирал он все уголки хаты, как сутулился, стараясь быть ниже, незаметнее, она поняла: совесть его неспокойна.
— Откуда ты? — снова повторила в тревоге, помогая его одубевшим рукам расстегнуть пуговицу на чьей-то чужой, заношенной поддевке.
— Не спрашивай, — безнадежно махнул он рукой, — скажи лучше, что у вас тут творится. Немцы? — В шепоте его, почудилось ей, звучала надежда.
— Нет у нас немцев. Партизаны…
Она хотела сказать «подают голос», но он не дал ей закончить.
— Партизаны… — Испуганно схватил свою грязную одежду и, встретившись с ее строгим, пытливым взглядом, отвел руку назад.
И ей показалось, что она обо всем догадалась и все сразу сообразила. Эта сермяга была его спасательным кругом. Попадись немцы — что с меня взять: простой мужик-работяга, была б лишь своя земля, свой конь, своя хата…
Наткнется на партизан — хлопцы, братки, выручайте! Видите, до чего довели тевтоны! Однако за счет чего и во имя чего раздобыл он себе этот спасательный круг? Чтоб натянуть его на себя, где оставил он свою честную солдатскую шинель?
Прожил Павел Жаврыд в родной хате одну лишь неделю. Да и что это была за жизнь. Ночевал в хлеву на сене. Днем тоже никому на глаза не показывался. Детей со двора не выпускали — еще придет в голову, соседям похвастаются: «А наш татка домой вернулся!»
Семь дней скрывался он так, когда вошла вдруг в избу учительница, их соседка, — до войны в одной школе работали.
Жаврыды как раз обедали.
Все трое взрослых растерялись, а дети тут же и выложили:
— Софья Ивановна, а татка поест и опять спать пойдет к коровке в хлев.
— Что с вами, Павел Тихонович?! — пораженная, воскликнула соседка. — Как вы попали сюда? Откуда?
— Не говорите, Софья Ивановна… Из самого пекла.
— А Костя мой где? Мы же с Лизой вместе вас провожали.
— Понятия не имею… Немцы окружили нас. Я выскочил. А он где, не знаю.
— Что же будет теперь!..
Соседка плакала, а Лиза стояла, скрестив руки на груди, белая, как стена.
В ту же ночь Павел Жаврыд оставил свой дом.
На прощанье он сказал жене, что будет пробираться к своим, торопливо целуя ее немые, холодные губы, обещал, что если останется в живых, даст о себе знать. Объявится, если жив будет…
И непроглядная осенняя мгла поглотила его.
После той безысходной ночи он вынырнул лишь полгода назад, вынырнул одновременно с письмом, оплаченным аргентинской почтовой маркой.
Великий грешник, он рвался на родную землю, от которой сам отступился когда-то в страхе за свою маленькую жизнь и так легко оставил ее, в горький час променяв на чужой рай.
Рай этот оказался адом, и, чтоб выбраться, из него, понадобилось изведать тягчайшую из человеческих мук — жизнь без родины.
За свою вину Павел Жаврыд жестоко поплатился, но родина простила его.
И вот теперь он стоит на крыльце своего дома — бродяга, скиталец, униженный, немолодой уже человек. Глаза выцвели, волосы поредели, и сам он словно пригнулся, стал ниже ростом. Стоит и ждет еще одного приговора: жены и детей — примут они его или нет?
Но дети спят. И ничего не знают. А жена, вместо того чтобы кинуться на шею и поливать слезами его так рано поседевшую голову, сидит, тоже без поры состарившаяся, и думает о чем-то своем.
Вспоминает, как двадцать четыре года назад в районе, на конференции, она встретилась с молодым учителем. И хотя на дворе уже стояла зима, казалось, васильки зацветали прямо на снегу — такие веселые, ярко-синие искры сыпались из его глаз, Пятнадцать верст в метель и вьюгу пешком он возвращался обратно, проводив ее до маленькой, занесенной снегами начальной школы, где она и жила.
А потом приходил каждую субботу — и тем же путем назад. Все было нипочем: ночь, полночь, а ему хоть бы что — обнимет на пороге, да разве лишь упрекнет взглядом: «Сердца у тебя нет. Выставлять человека в такую пору из дома… Не жалко меня?»
Но у нее было сердце такое, как и у него, горячее. Представила себе его одного в этом бездорожье, во тьме, и пожалела… С тех пор так и остались они вдвоем. Навсегда. А он вдруг взял да бросил их в самую тяжелую ночь, ушел от нее и от детей. И если б только от них…
Он видел, что его возвращение не принесло той радости, на которую надеялся. И в замешательстве, не зная, как объяснить эту ее холодность, ухватился за детей — они помогут ему вернуться в семью! Им нужен отец. Они смягчат ее сердце.
— Ну, расскажи мне, как вы жили тут одни. Или лучше пойдем, покажи ребят. Какие они теперь? Ты о них почему-то мало писала.
— Всего не напишешь.
Она не могла сказать ему тут, на пороге, что дети отказались от него. Отказались, глядя на страдания, выпавшие ей за то, что он, их отец, оказался слабым человеком.
Ни ей, ни детям ее никто не сказал: «Твой муж и ваш отец совершил преступление — он изменил и вам, и родине».
И ей и детям говорили иное: «Твой муж, ваш отец прятался на чердаке, когда мой муж и отец моих детей дрался и сложил свою голову под Москвой».
Нелегко было ей и детям слышать это.
Не раз во время игры в войну мальчишки принуждали ее сына быть тем, кем никто из них не хотел быть, — дезертиром, сдаваться в плен.
«Твой же отец убежал, удрал от наших». И ее ребят жестоко, в самое сердце, ранили эти слова.
Она не знала, так ли поступил ее муж. Помнила только его испуганный шепот, боязливый взгляд и суетливость в ту осеннюю ночь сорок первого года, когда он сказал, что был в окружении. А если бежал не из окружения, бежал из полка?..
Дети мучились из-за всего этого. Как-то старшая дочь Вика, прибежав с улицы вся в слезах, крикнула:
— Если наш отец предатель, я… я ненавижу его! Не хочу носить его имя!
И она, мать, не нашла слов, чтобы утешить ее.
— Спят они, ничего еще не знают. Пойдем разбудим: почему сами не написали мне ни разу?
— Отвыкли. Вика уже замужем. Андрей тоже взрослый.
— Вика замужем? Да ты что?
Она усмехнулась:
— В ее возрасте ты был тоже женат.
— Погоди, сколько же ей? Тогда было шесть. А прошло… Андрею двадцать первый, значит? Боже мой! С ума сойти можно! Вика замужем!..
— Тише, пускай спят.
— Да как же спать? Отец же вернулся.
— Давай прежде поговорим одни. А они пусть спят.
— Ты что, не рада мне? Может, я лишний здесь?
— В этом доме ты никогда не был лишним. А насчет радости — не подгоняй. Почти семнадцать лет я живу одна. Забыла, какая она есть, радость женская. Спрашиваешь про детей, обижаешься, что не бужу их. Для меня они все еще маленькие. До сих пор в моей памяти те ночи, когда глаз не могли сомкнуть от страха, жались ко мне: «Мамочка! Мамочка!» Я не знаю, где ты был тогда, когда горела наша школа, наш дом, все наше местечко. Когда немцы на мотоциклах, с овчарками гнали нас, как скотину, за железную дорогу расстреливать. Андрей не помнит, а Вика никогда не забудет ту ночь… Отбили нас партизаны. И командиром у них был знаешь кто? Наш математик, Дубовик. Помнишь, с Софьей Ивановной провожали вас на фронт? И как наткнулась она на тебя у нас дома, тогда, осенью сорок первого…
У партизан — после той страшной ночи не могли оставаться больше здесь — мы пережили блокаду. Я вынесла детей из болота распухшими от голода. Мы бы не выжили, если б не армия наша, не солдаты. Отдавали последний кусок хлеба… Я не знала про тебя ничего.
…А потом, когда кончилась война, когда все, кто остался жив, вернулись, а на тех, кто не возвратился, пришли похоронки… Тогда, ты думаешь, мы не ждали? Вестей от тебя или про тебя? Мы страшились их. И поэтому ни я, ни дети мои не знали, как оправдаться, когда нас упрекали те, кого война сделала вдовами, сиротами. Кто я была? Солдатка? Жена партизана? А дети мои? Кем был в войну их отец?
Я понимаю, что ты хочешь сказать: «Я вынес на чужбине тоже немало. Тоже хлебнул горя. И за это меня закон помиловал, вернул на родину». Все я понимаю… Но есть и еще один закон…
— Этот закон, неужели он и сейчас, через столько лет, не смягчит твое сердце?
— Я сейчас ничего не обещаю тебе. Поживи… Как дети, так и я…
Солдат отошел от обочины к середине дороги и остановился, голосуя поднятой вверх рукой.
— Солдат, — еще издалека узнал шофер и замедлил ход. — Влезай, брат, подброшу! — остановил он машину. — Сами служили, знаем, почем фунт лиха.
Солдат ловко вскочил на подножку и очутился в теплой просторной кабине самосвала — уже третьим.
— Не потесню?
— В тесноте, да не в обиде, — отозвался шофер, веселый, словоохотливый паренек, большой охотник до всяческих дорожных приключений. — Мало, что весна в календаре значится, ты, брат, — повернулся он к солдату, — в своих наркомовских недолго бы попрыгал тут, на дороге… Во как забирает к ночи… И автобус не раньше чем через час пройдет.
— Морозит, — согласился солдат. — Я уже сколько жду, насквозь продрог.
Он был среднего роста, худощавый, неширокий в плечах, с виду совсем еще мальчишка. Но его манера держаться — сдержанно мужская, немногословная — выдавала человека взрослого. Это бросалось в глаза с первого взгляда.
Солдат молчал и скупо поддерживал беседу, без которой никак не мог обойтись шофер. Отвечал на вопросы, сам ничем не интересовался.
Смуглое, иссеченное ветром лицо, несколько даже суровое для такого молодого парня, было озабоченным, удрученным. Строгие, без улыбки, глаза смотрели из-под черных, почти сомкнутых бровей в окно, на дорогу, лентой летящую вперед.
— Далеко топаешь? — осведомился водитель.
— В Минск.
— А погоны куда девал?
— Сдал уже.
— Значит, подчистую, отвоевался?
— Демобилизовался.
— Кра-сота! — кивнул шофер. — Сам был рядовым, знаю, как школят! Правда, и там баранку крутил. А ты, верно, по-пластунски?
— Да нет, электрик, — коротко ответил солдат. — И с этой штукой, — он кивнул головой, указывая на руль, — тоже дело имел.
— А-а-а… — Голос шофера звучал уважительно. — А я решил… — Однако что он имел в виду, не сказал, перевел речь на другое: — Ну, а сейчас куда думаешь податься? В Минск, на работу устраиваться?
— Да нет, — решительно отверг это предложение солдат. — На целину завербовался.
— Фью-у! — даже присвистнул шофер. — Неужто тут, в Белоруссии, у себя дома, не нашлось бы дела? Родители в колхозе небось? Там, что ли, электрики не нужны или наш брат водитель, раз и в этом кумекаешь? Чудак!
— Давно я это решил. Давно задумано. А теперь вдруг так обернулось все, что и не пойму, как быть…
— Что, старики хвост накрутили?
— Да нет, — первый раз за всю дорогу как-то странно усмехнулся солдат. — Родителей своих я только вчера впервые повстречал.
— Как же это так, не возьму в толк… — удивленно протянул шофер. И действительно, такое сообщение могло привести в замешательство кого угодно.
— А вот так… Как потерял их в сорок первом, так до позавчерашнего дня считал, что нет их у меня, что остался я один как перст… А позавчера дознался, что и родители есть, и брат, и сестра… И что вообще я…
— Загадки загадываешь, друг! Сам черт у тебя не разберется.
— Я и сам не разобрался — столько людей в моей жизни объявилось за эти дни.
— Так ты расскажи, браток, — надеясь услышать что-то необыкновенное, без всяких уловок, простодушно попросил шофер. — Ты же словно второй раз на свет родился.
— Пожалуй, что так…
— Закури, — предложил шофер, быстро одной рукой привычно управляясь с коробком спичек и папиросами, — как по рельсам слова покатятся…
— Спасибо. Не курю.
Солдат долгим взглядом окинул белую, всю в снегу дорогу, бегущую за стеклом, низкое, ясное от мороза небо и вздохнул.
— Было мне тогда года четыре. Жили мы под Радашковичами. За несколько дней до войны отвезла меня мать в Пуховичский район, к деду. Только обратно вернулась, а тут война… Сейчас и не скажу, когда пришли туда, в Пуховичи, немцы. И что там делалось. Помню только: много машин — танков или грузовиков, не знаю. Не знаю и чьи были машины, наши или немецкие… Хорошо помню другое, когда нас — целую кучу детей — везли куда-то на поезде. За окнами все лес да лес… И очень есть хотелось. Откуда у нас в вагоне взялся хлеб, тоже не помню. Долго я охотился за ним, все ждал минутки, чтобы стащить. Наконец… И хоть били меня за тот кусок нещадно, до сих пор помню, какой он был вкусный, и запах его тоже помню.
Привезли в Литву и запихали нас в какой-то длинный, мрачный барак с узкими окнами. В детский приют. Мало кто из этого приюта на собственных ногах вышел. Били, сутками не давали есть и в карцер сажали в склеп, где и крысы, и летучие мыши водились. Но страшнее всего — это когда выстраивали в шеренгу под приютскими окнами и немецкий доктор с сестрой медицинской отбирали самых здоровых.
Не знаю, сколько раз брали у меня кровь, знаю только, что приносили обратно бесчувственным. Не раз и не два. Кровь нашу отдавали раненым немцам.
Солдату были мучительны эти воспоминания, и он избегал подробностей.
— В июле сорок четвертого, когда наши вошли в этот городок, приют впервые получил вдоволь хлеба. Наши пошли дальше — гнали немцев, и скоро появились в приюте люди в штатском. Несколько дней мыли нас, скребли, а потом опять усадили в вагоны и увезли из этого проклятого места. Сначала был в детдоме под Ганцовичами, потом перевели в Барановичи. Там семилетку окончил, там работал, оттуда и в армию…
— А родителей что, не искал? — искренне удивился шофер.
— Все забыл. И их, и себя.
— Что у тебя за башка? Я так с трех лет все помню! — похвалился шофер.
— Может, и твоя была бы такая, если бы ее столько раз били, — не обиделся солдат. — Все забыл. Будто и не было ничего и никого. Голова как пустой горшок. И фамилию не свою ношу, дедову — Змачинский.
— Поляки вы?
— Дед и мать поляки. А отец… Еще толком ничего не успел узнать.
— Так чего ж тебя черт унес так быстро? Шалопут ты, брат, вижу я, — сокрушался шофер.
— Говорю же — завербовался. А как узнал у тетки, что родители у меня есть, оставил там, в конторе, их адрес, если потребуется вдруг ехать, дать телеграмму. Вот вчера и пришла.
— Стой, стой! А тетка откуда взялась? Ты же говорил — один на свете.
— Так и тетка только теперь нашлась! — воскликнул солдат. Пока он рассказывал, лицо потеплело и глаза светились по-детски счастливо. — И тетка обнаружилась. И брат двоюродный. Ты слушай, как все было-то… Только не перебивай. А то перепутаю. Столько всего — и так вдруг…
— Ладно, дуй. Только не тяни, а то не успеешь до Минска, — поторапливал сгоравший от любопытства парень.
— Про тетку я узнал уже тут, на месте, в Минске, на вербовочном пункте. Выкликают нас по списку, и слышу: «Змачинский, Бронислав!» — «Есть». И встает хлопец, такой же примерно, как я, по возрасту, такой же черный, как и я, потом меня выкликают: «Змачинский». Я тоже встаю. Переглянулись мы. Однофамильца, мол, и тут встретил. А после проверки подходит он ко мне: «Откуда ты сам?» — «Да вроде бы из Пуховичского района». А назвал я этот район вот почему. Когда взяли меня в приют, торбочка при мне оказалась, а в ней дедовы документы — паспорт и еще что-то там, потом отобрали. Так и записали по деду. Все, говорю, отшибло у меня. Да и не уверен был. Так вроде бы.
— Ну и что он, брательник твой? — не унимался шофер.
— Удивился, конечно. «А что означает „вроде бы“? — спрашивает. — Я тоже, говорит, из тех мест. А ты?» — «Я из детдома. Дед, кажись, тамошний был, ребята постарше вроде бы говорили. Потом растерялись мы. Кто из них погиб, кто куда делся». — «А как деда звали?» — «Откуда мне знать. Его немцы убили». — «Слушай! Это ж ты с ним, наверно, был? Ты пропал?» — «Не знаю я ничего. И не искал. Не верил. Был бы кто жив, сами нашли бы. Мало что ребята болтали. Не помнил ничего. А стал стараться не вспоминать — и не буду, решил. Зря себя растравлять. Да и обидно чего-то…» — «Ладно, говорит, поехали к нам домой. Моя мать все знает, про всех расскажет. Отца у меня, деда Болеся сына, немцы повесили. В партизанах был. Пришел как-то ночью, а они его и накрыли».
В тот же день мы с братишкой и махнули на автобусе к ним в деревню.
Приезжаем вечером, огни уже горят. Заходим в хату, здороваюсь я с теткой. Нет, думаю, не может быть того. Путает парень с кем-то. Жуть прямо, что на сердце. А Броник смеется: «Угадай, мать, кто к нам приехал?» Та глядела на меня, глядела, да и говорит: «Если б не в шинели да не такой молодой, Касин Владек. А так не знаю, что и сказать». — «Да нет, не похож на него», — машет рукой Броник. «Больно ты понимаешь! Когда его видел, Владека-то? Давно уже. Еще в Минск, на Тракторный, он не уезжал. Вылитый Владек», — твердит свое тетка. Сыплют они этими именами, как горохом: Кася, Владек, — а для меня звук пустой. Ясно, спутал — это я про Броника. «Чей же ты будешь, дитятко?» — спрашивает тетка.
И так мне это «дитятко» душу перевернуло, что и слова сказать не могу. Стою и плачу, как маленький… Тетка тоже не знает, как ей быть. Броник скорей все выкладывать… Тут она как заголосит: «Дитятко ты мое, сколько ж ты всего вытерпел! Как же не искал нас, родных своих? Они ж здоровые и живые, твои родители. Сколько слез твоя мать по тебе выплакала! Мы в Пуховичах все хаты обошли, всех людей пообспрашивали. Про деда-то узнали — все люди видели. А вот про тебя никто ничего… Ты-то хоть помнишь что? Как пошли вы с ним за солью в Пуховичи?»
По мере того как все чаще и чаще произносила она имя деда Болеся, в голове моей возникало что-то неясное, смутное…
…Еле переступая, плетется по улице серая толпа оборванных, обессиленных людей. «Это наши пленные солдаты, внучек», — шепчет дед и поспешно достает из кармана ломоть хлеба, завернутый в тряпочку. Он протягивает его проходящему с краю, возле него, человеку. И в ту же секунду над его головой взлетает приклад… Дед выпускает мою руку и плашмя валится на мостовую. Все происходит в одно мгновение, я не успеваю опомниться. Подбегаю к нему — он лежит, весь в крови, и, как маленький, царапает ногтями по измазанному кровью камню… «Дедка, дед!» — потрясенный, кричу я, но тяжелый кованый сапог отшвыривает меня на тротуар. Когда пришел в себя, уже никого — ни пленных, ни деда на тротуаре, — никого не было. Я лежал на дощатом топчане на вокзале, держа в посиневшей от напряжения руке обрывок веревки от торбочки, которую мы взяли с дедом, чтобы купить соль в Пуховичах.
За всю ночь в теткиной хате я не уснул ни на минуту. И только-только развиднелось, встал и снова пошел к автобусу. Вернулся в Минск, в контору, — предупредить вербовщиков, где я буду и куда подать телеграмму. Вот нынче и получил ее.
— Я так плюнул бы и ногой растер! Такой случай, а он — телеграмма! — возмутился шофер. — Как же с матерью и отцом встретился?
— Про это, брат, словами не расскажешь… Может, читал у Толстого Алексея рассказ такой «Русский характер»? (Шофер мотнул головой — нет, не читал.) Так там у него пришел на побывку сын, весь покалеченный. Отец с матерью даже не узнали, а он сам тоже молчок. Переночевал — и назад в часть, домой, словом. Вот и я к своим, в свою же деревню, а ни отца, ни матери, ни деревни будто и не видел никогда. Тетке наказал — не упреждать ни словом.
Прихожу, значит, туда, а у самого ноги подкашиваются, зуб на зуб не попадает. А спросить, где такие живут, язык не поворачивается. Идет навстречу пожилой мужчина — ну, думаю, не отец ли мой? Женщина с ведром — не мать ли по воду?
Наконец, что делать, спрашиваю у ребятишек, где тут Адуцкевичи. Это я, значит, и есть теперь Адуцкевич, и отец мой. Фамилия наша. Показывают — вон там, на взгорке. Подхожу, стою, а войти — шагу не шагну. Не совладаю с собой. Стою, разглядываю все вокруг. Хата, как и все хаты деревенские. Белые наличники, два окна на улицу, два на двор. Под окнами палисадник. На дворе корова стоит, жвачку жует. Куры стрекочут. Свиньи хрюкают. Все как положено, все как у всех.
Вошел я во двор да и прирос к земле. В хате, видно, услыхали — калитка скрипнула, старая женщина в ситцевом платочке смотрит в окно, глаз не сводит с меня.
Мать!
И не помню, как рванулся туда. Поздоровался, встал на пороге. Мать низенькая, в темной суконной кофточке. Руки в морщинах, буханку держит — обедать они садились. Батька тоже седой, как голубь. Топором рубит тютюн-самосад.
«Не узнали?» — спрашиваю.
«Бог тебя знает…» А мать сама чудно так глядит на меня: тетка же сказала, что похож я на Владека, на брата старшего.
«Не ждали сына?»
«Сын наш, — отвечает батька, — в Минске работает. А другого давно на свете нет».
«Есть, говорю, отец. Гляди получше».
Что тут было! Мать как стояла, так и опустилась на пол. Отец слова не вымолвит. Побелел, с лавки не встать ему. Шутка ли — сын вернулся, какого и похоронили, и оплакали…
«Казичек, сыночек…» — только и повторяет мать. И больше ни слова.
«Как же так, сынок? — И отец — руки трясутся, голова трясется. — Откуда ты? Где был?»
А у меня у самого слова не вырвешь. Стою — и все тут. Нету слов!
Откуда только узнали, набежали соседки, родня. Сестра моя старшая с мужем, с дочкой. Повисла на мне, плачет: «Казичек, братик…»
Не поверишь, пробыл я там два дня. Кажется, радость какая, а у нас слезы, море целое… — усмехнулся солдат.
— От радости, брат, — заверил шофер.
— И тут телеграмма.
— Взял бы да и не поехал. Я бы так с места не тронулся. Не засудят, не бойся. Ты же денег у них не брал?
— Не брал! Да не в том дело. Договор подписал, чье-то место занял. Отец тоже говорит: «Езжай, уладь все». А мать наказывала: «Проси, чтобы договор расторгли». Вот и еду, расскажу все как на духу. А иначе нельзя. У меня, брат, родители такие — не разрешат самовольничать.
По тому, с какой гордостью произносил он эти непривычные ему слова «мать» и «отец», «родители», можно было представить всю меру его нежданного счастья.
И все же его не оставляла мысль: сумеет ли отменить договор, который не в силах сейчас выполнить?
— Не тревожься, — заверял водитель, — там же, на вербовке, тоже люди. Не могут не понять. Такое дело! Это же надо!..
Давно уже показались огни Минска. Морозный вечер расшил звездами бездонность неба, вытряхнул из темного рукава золотой рог месяц, звонкой изморозью окутал город.
— Вот и прибыли! — первым нарушил молчание шофер. — Ты смотри, сделаешь дела, приходи ночевать. В Пушкинский поселок. Спросишь, где Костик-шофер живет, меня там каждый знает.
— Спасибо, я к Владеку. Он на Тракторном, на улице Олега Кошевого. Вот еще будет встреча! Он пока не в курсе. И сестра замужняя, самая из нас старшая, в Горьком. И к ней в гости потом поеду.
Он был счастлив, как ребенок.
— А теперь остановись, браток. Спасибо, что подвез.
И протянул водителю деньги, но тот всерьез обиделся.
— Будешь раскидываться, когда заработаешь. Пока что на солдатском пайке. Самому нужны.
— У меня еще есть. Мама дала на дорогу.
— Ну, счастливо, солдат!
«Мертвый час» в старом тенистом парке коротали трое: летчик гражданского флота Соколов, молодой, русоволосый, лет тридцати, с румянцем во всю щеку, актер Громов-Дарьяльский, худой, чем-то, особенно в профиль, смахивающий на врубелевского Демона, и, наконец, хирург Анищенко, коренастый, широкоплечий силач с лицом и могучей шеей цвета обожженного кирпича.
Стояла та пора жатвы, когда солнце, кажется, все еще палит во всю мочь, но это только так кажется. Нет уже недавней силы в его лучах — вытянуло, выпило ее лето.
Соколов, в белых чесучовых штанах и голубой майке, лежал на спине, подстелив под голову газету. Громов-Дарьяльский и Анищенко, оба в полосатых пижамах, разместились тут же. Первый сидел, обхватив колени костистыми руками, и курил. Второй лежал на животе, лицом вниз.
Как и обычно, когда у людей нет никакого дела и обязанностей (которые они с легким сердцем перекинули на плечи своих сослуживцев и сейчас вспоминают об этом не иначе как добродушно усмехаясь — мол, кого-то перехитрили), разговоры и споры чаще всего велись отвлеченные, философские. Ничего общего они не имели или, во всяком случае, были весьма далеки от того, чем каждый из них жил одиннадцать месяцев в году.
На этот раз беседа зашла на вечную тему: о любви, о женщинах, о верности.
— Считать, что все женщины стоят одна другой и ни одна не умеет любить по-настоящему и быть верной, это вы перехватили, уважаемый наш трагик. Просто вам не особенно повезло в жизни.
На крупных губах Соколова мелькнула улыбка человека, вполне удовлетворенного и жизнью, и собственной судьбой. Он был всего с год как женат, и друзья по санаторию, подтрунивая над ним, называли его не иначе как «наш молодожен».
— Бросьте, юнец, — отмахнулся Громов-Дарьяльский. — Это вы такой правоверный, покуда состоите в молодоженах. А вот перейдете в другую стадию, поживете еще несколько годков, другую арию запоете. Смею заверить вас, что ангел, которому вы ежедневно сочиняете любовные послания, еще выпустит свои коготки.
Безнадежный, по мнению всех знакомых, холостяк, актер где-то в глубине души страшился этих тяжких пут — семьи и к так называемому женскому вопросу относился не иначе, как скептически.
— Уверен, что вы ошибаетесь, — оскорбленно возразил Соколов.
— А что думает комиссар? — и актер, иронически улыбаясь, повернулся к хирургу.
Ходили слухи, что у доктора была какая-то давняя романтическая история: не то он сам, не то его оставила женщина, которую он очень любил. Однако он никогда не вспоминал об этом даже в мужской компании и, когда речь заходила на такие темы, держался столь неприступно замкнуто, что никто не отваживался на расспросы. Доктор отозвался не сразу, даже не переменил позы, как лежал ничком, так и остался.
— Каждый меряет на свой аршин, — неохотно, как в бочку, прогудел он.
— А если конкретнее, Иван Сергеевич? — Соколов приподнялся, опершись на локоть.
— По-всякому случается. Случается иногда в жизни такое, что сам черт себе рога сломает. Не разберется, — при последних словах хирург как-то упрямо, рывком оторвал тяжелую голову от земли и обвел взглядом собеседников.
Загорелое грубоватое лицо его принадлежало к тому типу лиц, когда о человеке ничего не можешь сказать: например, что глаза его — зеркало души. Нет, на лице доктора ничего нельзя было прочитать.
И летчик, и актер, уже привыкшие за месяц к самым неожиданным переходам в поведении своего приятеля, встрепенулись, уловив в тоне его какой-то обещающий оттенок. И они не ошиблись.
— Я не женолюб, и женская юбка не способна закружить мне голову так, как, предположим, это может произойти с вами, молодой человек, — и доктор кивнул летчику. — Я встречал самых разных женщин, нагляделся немало на всю эту верность, неверность и скажу вам, если это интересует вас, вот что: не всякую женскую неверность можно осуждать, кидать в нее камнем. И, наоборот, иная верность гроша ломаного не стоит.
— Туманно, доктор, — жуя в зубах потухшую папиросу, вытянулся на траве Громов-Дарьяльский.
— Ничего, поймете, — равнодушно откликнулся доктор и, перевернувшись на спину, закинув руки за голову, начал каким-то незнакомым, помягчевшим голосом: — Год назад я был свидетелем одной, как говорится, недозволенной любви. Сразу трудно было разобраться в своем отношении к этому, а потом, когда понял, сообразил, что завидую ему… Хотя, откровенно, говоря, завидовать было нечему.
— Непонятно все-таки.
Не отвечая, доктор продолжал, не отрывая глаз от верхушки тоненькой молодой березки, что росла рядом:
— В прошлом году в нашу больницу поступил больной моего примерно возраста, лет так под пятьдесят. Ответственный товарищ, в войну командир партизанского отряда. С пулей он встречался не раз и заплат, как мы называем, имел много. К нам его привели тоже старые раны. Была сделана срочная операция, однако сразу не принесла облегчения, и долгое время все мы были в полной растерянности, в чем причина. Медицинская ошибка или сама болезнь повела себя иначе, необычно.
У нашего больного были дочь и жена. Дочка такая, знаете, модная, столичная штучка, которая никак не могла выбрать времени посидеть лишний часок возле тяжелобольного отца. Она была студенткой-отличницей какого-то института, участвовала в каких-то там кружках, где-то с кем-то соревновалась. Это мать так оправдывала ее постоянную занятость. Отец избегал детальных характеристик, говорил коротко: «Приходила дочка», «Дочка принесла свежие газеты».
Сама жена работала, кажется, тоже в каком-то научно-исследовательском институте. Во всяком случае, мне так казалось. Эта высокая сухопарая женщина была всегда в строгом английском костюме, в очках и вдобавок курила. Когда я натыкался на нее в палате или в коридоре, не знаю почему, но мне всегда как-то знобко становилось, хотелось побыстрее с нею разминуться. Как, скажем, вот в летний день найдет туча на солнце — и сразу холодно, и ты не дождешься, когда снова прояснится небо.
Все посещения утомляли больного и даже больше — раздражали. Он прямо просил меня не пускать к нему никого. Я спросил, а как же с женой, он промолчал. У нее был круглосуточный пропуск. Я догадался, что с женой, по сути, самым близким человеком, ему тоже трудно. И мне казалось, что я даже знаю почему. Очень уж правильная была эта женщина, не по-женски твердая.
Я старый мясник, немало на своем веку имел дела с ножом, с человеческим телом, и слезами меня не больно тронешь. Но скажу вам, что женщина, которая никогда не плачет, меня пугает… замораживает.
…Когда больному стало легче, она ровным, спокойным голосом, в котором не менялась никогда ни одна нотка, рассказывала ему про дела у него на работе, про разные там заседания и бюро, про защиту чьей-то диссертации. Никто ни разу не слышал от нее тех иногда совсем бессвязных женских слов, которые нашему мужскому нутру куда ближе всех этих наукообразных разговоров.
Несомненно, по-своему она любила его. Чем же еще можно объяснить то, что она могла высидеть возле него сутки и не попросить подмены, не пожаловаться на усталость.
Наши женщины — персонал — удивлялись ее выдержке, но никому, уверен, не захотелось бы походить на нее.
Позднее, когда больной стал поправляться, я, наделенный властью главного врача, выполнил его просьбу и запретил ежедневные посещения даже близким.
Однажды — это было в начале июня — в кабинет ко мне вошла молодая женщина с букетом белых пионов и попросила разрешения навестить больного. Я не знал, кем можно считать эту молодую особу, и, памятуя о просьбе его, отказал, ссылаясь на строгие больничные законы, которые позволяют свидания только по воскресеньям. А сегодня среда… И так далее в этом духе.
Видно было, что она не умела ломиться напролом.
«Я не могу ждать так долго, — только и сказала упавшим голосом. — Не могу», — еще тише повторила она.
И я действительно почувствовал, что она не может ждать и не знает, как найти выход из этих железных больничных правил. Лоб ее пересекла глубокая морщина, которая сразу изменила оживленное лицо. Не отрывая глаз от стола, она машинально разглаживала рукой скатерть, я успел заметить слезы, которые она пыталась удержать.
В душе я уже решил позволить ей свидание, но что-то останавливало меня объявить об этом сразу, отступить. Пока она молчала, я искоса разглядывал ее. Выше среднего роста, статная, в простеньком платье. Легкие белые туфли и соломенная шляпка с букетиком полевых цветов дополняли незатейливый костюм, который как нельзя лучше подчеркивал выразительность неправильного, но очень милого лица, бледного от с трудом скрываемого волнения.
Невольно, совсем без нужды поправляя косы, уложенные на затылке тяжелым узлом, она подняла голову и, как бы отважившись (об этом свидетельствовал ее взгляд), с болью произнесла:
«Я не могу ждать до воскресенья… Я прошу вас, доктор, позвольте мне увидеться… Я специально приехала из другого города. Я не могу уехать, не увидев его, не могу ждать воскресенья. У меня дети остались дома…»
Она говорила быстро, сбиваясь и боясь, что я ничего не пойму и откажу ей.
Но я уже все понял. И молчал, потому что был сбит с толку своей догадкой. Правда, вглядевшись в ее лицо повнимательнее, я увидел, что она не так молода, как мне показалось вначале. Ей было лет тридцать пять, наверно. Но все равно…
«Хорошо, я устрою вам свидание», — поспешил я успокоить ее, опасаясь, что она не справится с собой, со своим отчаянием.
Правда, она сразу даже не поверила в такой быстрый поворот дела.
«Только имейте в виду, больной в тяжелом состоянии, он никого не хочет видеть», — совсем уже некстати предупредил я, сам не зная, зачем понадобилось такое предупреждение.
«Мне он будет рад!» — воскликнула она так уверенно, что я не удержался от улыбки. «Пойдемте быстрей!» — И она рванулась, забыв о том, что надо снять шляпку, надеть белый халат. «Про все забыла», — не попадая в рукава, призналась она. Сперва меня удивило, почему она не расспросила о нем, в каком он положении, а потом сообразил: не умея этого объяснить, она всерьез верила, что ее появление поможет ему, поставит на ноги.
Можно было позвать сестру или няню, распорядиться, чтобы ее провели в палату, но мне захотелось сделать это самому. Я собирался предупредить больного, по взглядом, в котором была немая просьба, она запретила мне это. Я отворил дверь и пропустил ее вперед.
Он лежал на спине, закрыв глаза. На легкий скрип дверей медленно повернул голову, и во взгляде его отразились испуг, неверие.
«Родной мой!» — забыв про пионы, протянула она навстречу ему руки. Пионы упали ей под ноги, и по этим белым цветам она так и пошла к нему с протянутыми руками. Он обнял ее, гладил по голове, которая мелко вздрагивала на его груди, и повторял только два слова: «Девочка моя!»
— Пикантный момент. Надеюсь, вы, как джентльмен, своевременно ретировались, — не удержался актер, поднося спичку к потухшей папиросе.
— Ретировался, что же мне еще оставалось делать, — просто сказал доктор.
— И какая мораль из этого всего следует, почтеннейший эскулап? Любовница обычно всегда милее, тем более когда она молодая, а жена старая.
— Вы пошляк, — резко оборвал доктор. — Все дело в том, что эта женщина была тоже его… женой. Да, да, дорогой трагик. В самые тяжкие годы его жизни — в партизанские годы.
— Дело житейское… — снова попробовал возразить актер.
— Я мог бы ответить вам, если бы не был убежден, что, по сути, вы куда умнее и чище, чем ваш язык… Так вот… Наш больной рассказал мне про нее. Кажется, еще осенью сорок второго как-то вечером он с несколькими своими ребятами приехал в деревню, куда часто наведывались и немцы. Зашли в крайнюю хату. А там хлопцы, девчата. И она была тоже, студентка мединститута. Летом приехала с подругой к ее родителям да так и застряла здесь. До дому добраться было уже нельзя. Сама-то воронежская. Ну, известно, посидели, поговорили с хозяевами, расспросили про то, что надо было. А на прощание пообещали еще заехать. В следующий раз вместе с ними ушли в лес и деревенские хлопцы, и она пошла, Надя… В отряде, как умела, лечила раненых и больных, мыла и штопала им одежду. Знала, когда лучше помолчать, когда прикрикнуть на хлопцев, пробрать их. Знала, когда спеть им, лесным солдатам, песню. А пела она так, что сердце у человека…
Вот так незаметно все и случилось. Пришла любовь, а вместе с нею и неразлучные спутники ее — счастье и мука. Он ничего не сваливал на войну, ни от чего не открещивался. Она тоже знала, что есть у него жена и дочка. Потянулись друг к другу, не оглядываясь назад и ничего вперед не загадывая.
А когда кончилась война, у них был уже сын. Потом приехала его жена. Попадаются такие разумные женщины, которые на все, что бы ни случилось с их мужьями, закрывают глаза, считают, что все, что было без них, их не касается. К числу таких разумных женщин относилась и его жена. Все обошлось тихо, без скандалов. «Законная» жена знала свое место. «Незаконная» уехала устраивать жизнь заново, одна с сыном. Он же, получив должность соответственно своим боевым заслугам, не захотел никаких сложностей и остался в семье. Но все равно эти люди продолжали любить друг друга. После всего пережитого, после обидного и унижающего, на которое согласились и пошли оба. Она потом тоже вышла замуж, имеет сына от другого человека.
— Ну и чем же кончилась эта встреча? — нетерпеливо спросил у доктора Соколов.
— Чем кончилась? Она пробыла дней пять… И заметьте себе, что за эти пять дней с нашим больным произошли такие перемены, которых мы не могли добиться общими усилиями за два месяца. Узнать нельзя было человека. У него поднялось настроение, стал сам просить, чтобы ему принесли еду. Несколько раз просил меня зайти, благодарил. По природе своей был он милый человек, любил шутку.
…Я не знаю, о чем они разговаривали, что думали о своем будущем. Могу одно только сказать, что стал я свидетелем того, как великое человеческое чувство, в котором смешалось все что хотите — и любовь, и верность, и неверность, — сотворило, считайте, чудо… Недели через две он выписался из больницы.
Доктор умолк и протянул руку за папиросой.
— Ладно, а с ней что же все-таки? — не без интереса повернулся к нему актер.
— С ней? Поехала к своим сыновьям, к мужу.
— И на этом «прощай, любовь»?
— Почему «прощай, любовь»? Любовь не ампутируешь. — И, будто рассуждая дальше с самим собой, доктор протянул: — Ну, его я, допустим, понимаю. Ему было кого и за что любить. Такие женщины встречаются не часто. А она? За что любит его она, когда, судя по всему, должна ненавидеть? И все же было что-то в их отношениях такое, что жило в ее сердце, несмотря на всю обиду и оскорбленность. Что-то такое, чего, глядя со стороны, сразу и не заметишь, не поймешь!
— Тайна сия велика есть, — после короткого молчания впервые за весь разговор согласился Громов-Дарьяльский.
Соколов молчал, жевал тоненькую травинку.
— Вечная тема.
И доктор затянулся табачным дымом.
Если хочешь наказать человека, который всю свою жизнь прожил в работе, так отними у него эту работу…
Железными граблями дядька Иван сгребает опавшие листья и прелую траву, бросает на кучу ссохшейся картофельной ботвы. Чиркни спичкой — и веселый огонек мгновенно лизнет жадным тоненьким язычком этот тлен от недавних еще щедрот лета, и не заметишь, куда все исчезло.
Но дядька Иван — он прибирает на зиму свой маленький сад — поступает по-иному. Не спеша, по-стариковски размеренными движениями, расставляет плетеные крошны, подгребает к ним и накладывает туда эту самую ботву и листья, а потом легко закидывает крошны за спину и относит в хлев — на подстилку поросенку.
Я сижу на низенькой лавке, вкопанной под широко раскинувшейся яблоней, и жду, когда возвратится дядька. Много лет мы не виделись с ним. Но дядька Иван кажется мне все таким же. Такой же белый жестковатый ежик волос и коротко подстриженные усы. Бороды не отпускает, бреется. Правда, с бритвой, видно, имел давно дело, и щеки, и подбородок заросли колючей серой щетиной.
— Вы все обижаетесь, дядя Иван, что бездельничаете. Так дома же у вас работы хватает. — Мне хочется развеять его дурное настроение.
— Хватает, а как же, толочь воду в ступе, — собирая садовые инструменты, коротко отвечает дядька Иван.
Ему уже немало. Семьдесят восемь за плечами. Где только не побывал, сколько людей не перевидел. Смолоду за счастьем — от трех десятин отцовских — даже в Америку ездил. Да только как уехал Ванькой Довгунцом, так и вернулся. Ни с чем. А чего только не переделал, за что не брался — гору, кажется, своротить мог! Сил на все хватало.
Правда, и теперь можно ему позавидовать. Идет прямо, не сутулится, хоть и с палкой ходит.
— В руках у меня еще сил много. Молодого одолел бы. А ноги вот подводят, — жалуется дядька Иван. — Как опустится кровь вниз, трудно уже ей подниматься наверх. Вот тогда гири на ногах и повиснут, будто не твои они, ноги. А легкий я был в шагу. На работе весь день в ходу — и ничего! Вот без дела когда просидишь день, совсем ослабнешь. И себе прискучишь, и людям.
Сидит дядька Иван дома и никак не придумает себе занятия. Ноют у него без работы руки, тело ноет, душа. Всю жизнь трудился — и вдруг на старости взяли да сделали ему облегчение. Сиди теперь, вспоминай золотые денечки, когда всем был нужен.
Нет, не умеет дядька Иван сесть вот так и сидеть сложа руки. Уберет сад, окопает молодую яблоню.
День сегодня промозглый, неприветливый, холодок пробирает, заползает за воротник, а ему тепло. Разрумянился, расстегнул ватник и спокойно налегает себе на заступ.
— Ездил я осенью в Даманщину. На покров только и вернулся.
Чувствую по голосу, что поездка эта в его жизни событие очень важное.
— Ну и как там?
— Не узнать, — короткий его ответ звучит торжественно. — Не верится, что это Даманщина. Электричество у всех. Радио поет. Хаты себе новые отстроили, молодежь учится.
Ну конечно, не верится, ну конечно, не узнать: уехал оттуда дядька Иван в тридцатом, когда еще только выбиралась на новую дорогу Даманщина.
Человек прямодушный, он тут же и выкладывает все:
— Если б не сдурел тогда, не послушался Марыли, жили б мы себе с ней в своей хате, в своей деревне, возле своей земли, по которой и деды наши ходили, и прадеды, а так…
А так жизнь, конечно, сложилась по-другому, совсем не так, как думалось.
…Ко всему мог приложить руки, со всем сладить Иван Довгунец. Получил от советской власти надел земли и быстро окреп. Уже в двадцать девятом была у него хата, лучшая в деревне (от первого уложенного бревнышка и кирпича до последнего вбитого гвоздя все сам сделал), купил молотилку. Дети — четверо их было — учились в семилетке. Но как только зашла речь о колхозах, жена глаз не давала сомкнуть. Для какого черта лысого наживали все это? Поскорее сбудь молотилку с рук, а сам в город, на работу устраивайся. Семья здесь пока останется, поглядим, чем все это кончится. Может, доведется еще и хату продать (не дарить же колхозу!). А потом следом в город за тобой, туда, куда ты приткнешься.
От грызни этой, как от сухой мозоли, непрестанно щемило сердце. Под конец Иван сдался, махнул на все рукой и завербовался в бригаду на строительство дорожных мостов. Сколько раз пытался вернуться домой, но жена перекрыла все пути-дороги. Рассорилась с колхозом. Общее собрание порешило, чтобы первая, только-только открывшаяся школа разместилась в просторной Ивановой избе — две горницы хозяевам, а школа в третьей, в «зале». Так Марыля перегородила, назло им, эту «залу» досками.
Из-за молотилки, из-за неизбывной человеческой жадности, рухнула и сама жизнь, раскидало семью по свету.
— На усадьбе моей новый сад посадили. Тот, что я еще сажал, в войну вымерз, в сорок первом… Новый сад растет теперь. — Это «новый сад» дядька Иван произносит беззлобно (хоть и не он, а другие им пользуются), скорее даже с радостью, с удовлетворением. Все-таки живет сад, растет на усадьбе, где когда-то ступали его ноги. — Одна только костянка выжила. Может, помнишь, за амбаром росла? В это время груши с нее нельзя есть — не прожуешь, а полежат недели две — мягкие, как сахар, сладкие.
Костянку я хорошо помню. Этими грушами костянками потчевала меня и маму мою дядькина жена Марыля.
— Ты не помнишь, еще на свете тебя не было, когда летом в двадцать втором под этой моей костянкой сам Якуб Колас сидел. И бабам стихи свои читал. И «Дядьку из Вильно». С товарищем приезжал. Уж не помню зачем, но хорошо помню, как сидел он там на траве, об костянку спиной оперся, а вокруг него почти вся деревня собралась.
О приезде Коласа в Даманщину знали у нас все от мала до велика. Неудивительно, что и дядька Иван запомнил коласовскую «Новую землю», хотя сам, может, и не читал никогда.
— Уцелела эта костянка. Только, говорят, не родит больше. Старая уже.
Мне легко понять дядькину тоску — сколько связано у него с Даманщиной.
— Кабы встал старик Селивестр да поглядел — второй раз ни за что бы не помер.
Я хорошо помню хромого деда Селивестра. Мы, дети, дразнили его дед-перекатив — так переиначивал он новое, не обжитое еще слово «кооператив».
Перед смертью дед Селивестр обещал: если увидит на том свете взаправдашний «тот свет», то приснится он другому деду в нашей же деревне — деду Василю. Но так и не приснился.
— А чего вы, дядя, не остались еще в Даманщине, не погостили?
— Погостил, почему не погостил. Да век гостем не проживешь. Не пускала меня племянница: «Отдохните, побудьте еще». А какой же это отдых, когда все они при деле, а я без работы маюсь…
— А вы бы сходили чего-нибудь там поделали в колхозе.
— Ходил. Думаешь, не ходил? В клубе с Селивестровым внуком две печки переложил. Думаешь, без меня там печников нету? Выросли и печники, и столяры, и плотники. Целые бригады. На что я им, старый гриб, теперь сдался? Ишь когда, мол, надумал в помощники! Поздно. Раньше надо было.
В этом его суровом признании — правда.
— Потому и вернулся быстро. Теперь уже до конца надо этого угла держаться. — Дядька Иван живет у замужней дочери. Трое детей у нее, одна, без мужа.
Сидит, хмурится, вспоминая зятя.
— Не умел честно жить, так теперь и расплачивается… Самому ему ничего там не сделается — где-то на строительстве. А вот дети должны терпеть за него. За его вину.
Дядька Иван не курит, а то, наверное, затянулся бы самокруткой. Неприятностей хватает.
— И работящий, приличный парень был. Чарки в рот не брал. Да вот польстился на легкий хлеб, за сладкой жизнью погнался. Заведующим крупной базой был. А возле таких теплых мест сколько сволоты крутится. Только и глядят, как бы стащить да себе в карман положить. Ну а чтобы положить, надо перво-наперво выпить. Вот так нашего и втянули. Сначала стопка, а потом стакан, а потом базу обокрали… Кому ответ держать? Ясно, заведующему. Не водись с ворами, не пропивай ум свой и добро, что люди тебе доверили… А теперь бьется она как рыба об лед. Трое детей — не шутка: и накорми, и одень, и обуй. Тот штаны порвал, тот двойку принес. Раньше, когда каждый божий день то в кино, то в театр, так не думала, откуда что берется. А на все это надо мозолями или головой зарабатывать.
Дядька Иван надолго смолкает. Взгляд его как бы отсутствует, как бы блуждает где-то далеко отсюда, от этого приунывшего осеннего сада, от этих низких туч, от пасмурного, серого дня.
Я не шелохнусь, боюсь спугнуть его тяжкие мысли.
— Гляди, голубка, — вдруг словно пробудился дядька Иван, — как люди отстроились! Не улица, Невский в Петрограде. (Дядька помнит еще тот Петроград, когда там он грузчиком был. Давно.) А когда мы весной в сорок шестом с Гришкой, зятем, фундамент клали под свою хату, вот тут, — он показывает рукой за изгородь, — насколько хватало глаз, все проволока колючая. Лагерь был. Наших военнопленных содержали здесь.
Дядька Иван тяжело вздыхает и снова молчит — двое сыновей его не вернулись с войны. Кто знает, может, за такой колючей проволокой и они нашли свою смерть…
— А как построились, я сказал своим: «Давайте сад сажать». На смех меня подняли: «Когда ты этих яблок дождешься?!» А я им: «Может, я и не дождусь, так вы и ваши дети дождутся». «Сажай», — говорят. Ну, я и взялся. Не поверишь, все эти прищепы — деревья теперь уже — за четыре версты на себе носил. Был у меня друг садовник, так он мне этот сад задарма дал. Помер летом. Не такой еще и старый, лет на пять моложе, чем я. А вот я живу, еще и яблок дождался.
Глаза у дядьки Ивана светлеют. Он осторожно окапывает молодую яблоньку и говорит, уже обращаясь не ко мне, а к ней:
— Вот и ты выросла, и ты угостила старика яблоками. А они, дураки, думали, дед так быстро скапустится.
Нелегко дядьке Ивану живется при дочери. Все не так, все не по ее: то не так сказал, не так сел, пенсии за сынов-фронтовиков не добился.
И хотя чужим, лишним чувствует себя дядька Иван в невеселом дочкином доме, есть у него и здесь радость — Нинка, внучка самая младшая. Старшие никогда не упустят огрызнуться, подхихикнуть над дедом: то очки спрячут, то шапку перевесят на другой гвоздь, и дед полдня ходит и никак не отыщет.
А Нинка… Как котенок, ласковая, трехлетняя лакомка, заберется на колени, обхватит за шею и прижмется щечкой к жесткой щетине дедовской.
— Что ты мне принес?
— Ишь повадилась. Ничего не принес, — пробует он надуть внучку.
— Принес, принес! Покажи карманы! — Две проворные, как белки, ручонки шныряют по карманам длинного стариковского пиджака и обязательно что-нибудь да выудят — то конфетку, то пряник. — Ага, что я сказала! — в восторге пританцовывает Нинка.
— Козленочек ты мой, — гладит светлую внучкину головку дед.
— Расскажи мне сказку.
Но дед не любит сказок. Он любит рассказывать о том, что может быть вправду.
— Вот придет весна, потеплеет, и некогда будет рассиживаться с тобой деду. Возьмет тогда он пилу, возьмет топор, рубанок и пойдет, как и каждую весну. Работы нам с тобой, внучка, хватит. Одних рук мало будет. И туда покличут, и сюда. Тогда мы с тобой, внучка, заживем знаешь как. Тогда каждый день буду гостинцы носить. Подожди, пусть только потеплеет, пусть весна придет.
Я слушаю их разговор, и мне самой страшно хочется, чтобы скорей потеплело, чтобы скорей снова пришла весна, чтобы скорей люди стали строиться. Тогда снова отдохнут руки и душа старого дядьки Ивана.
«Дружище Левон!
Женщины, когда они отвечают с опозданием на полгода, „в первых строках своего письма“ объясняют причину молчания, а затем уже просят извинения.
Твой покорный слуга, как тебе известно, не женщина. Поэтому разреши выложить самую что ни на есть правду: не писал просто потому, что не хотелось писать.
А о чем, собственно говоря, и было писать? О том, что каждый вечер проверяю гору тетрадок и составляю планы уроков? Ты и сам это знаешь. Что работа моя не доставляет такого уж удовольствия? Об этом тоже ты слыхал уже. Что собрался жениться, да никак не подберу себе пару, хотя женский элемент и преобладает у нас в два раза…
Завидую я тебе, черт полосатый! Окопался себе в столице, сдаешь кандидатский, и, глядишь, годика через два будет и местечко в науке уютное, и квартира в Минске со всеми удобствами. Ну, а жена ко всему этому приложится. У меня, друг, иное дело. Мне выпала планида сельского учителя.
Правда, в начале года предлагали место инспектора в районо. Работенка не пыльная (что ни говори, чужие двойки не то что собственные). Вдобавок к этой должности полагались еще рысак и бричка — транспорт, предусмотренный по штату „на просвещение“.
Но я отверг все эти блага служебные, сославшись на то, что предпочитаю сам совершать ошибки и сам исправлять их, чем строчить сопроводилки о чужих ошибках и чужих успехах…
Вот, брат, такие дела. Сегодня двадцатое апреля, а за окном такая круговерть, что на улицу носа не высунешь. Валит снег, а сверху его поливает дождь. Погодка! А у меня нынче, как изъяснялся некогда наш профорг Женька Козлов, мероприятие. Тебе и в голову не приходит, что Аркадий Бусел включился в театральную жизнь. А я вдруг под старость откопал в себе талант. По театральной разнарядке времен драматурга Островского — не более не менее — герой-любовник (не представляешь, какая у нас самодеятельность: и школьная, и колхозная вместе). Репертуар только в ногу не идет со мхатовским. Ну а бывает, что нехватка кого или захворает наш комик, я и тут потрафляю. Словом, разносторонний талант!
Хотя сегодня я охотно отказался бы от всего этого. Валялся бы на кушетке, проглядывая газеты за неделю и ни о чем не думая.
Но сегодня мы должны выступать на районном совещании передовиков сельского хозяйства, иначе говоря — должны трястись, чтобы попасть туда, двадцать километров на грузовике один бог знает по какой погоде.
Вот так оно и есть: идут уже артисты по мою душу. А я еще надеялся… вдруг да отменят… Прощай, Левон, боюсь, как бы следующего моего письма тебе не пришлось ожидать еще с полгода».
«…Смог бы ты, Левон, определить, что такое человеческое счастье? Нет, брат, эта задача не по плечу тебе. Это тебе не диссертация. Если и есть такой человек, который может на этот вопрос ответить, — это я. Только я один!
Вот слушай, что это, от слова до слова:
„Милый друг! Сегодня такой чудесный день, что я не могу удержаться, пишу всем своим друзьям, чтобы поздравить их с этой красотою, с весной.
Я выставила раму и открыла окно. Навстречу мне потянулись упругие ветки сирени. Я осторожно глажу набрякшие почки и подношу к губам. Они горьковато-холодные, ароматные, живые… Свое чувство я не умею выразить словами. Но все равно решилась написать вам. И учтите — первому из моих друзей. Не отвечала на письма, хотя и получала их вовремя. Сперва приболела, потом сессия подоспела, а потом вообще было уже неловко. Пожалуйста, забудьте эту мою вину и простите.
Если появится желание написать, не помните зла и не затягивайте ответ надолго, как сделала это я. Вот увидите, я свою вину искуплю.
На лето снова собираюсь в Дуброву. Правда, это зависит не только от моего желания.
Будьте здоровы. Вместе с этим листком посылаю вам клочок голубого неба. Сохраните его!
Галина“.
Скажи, Левон, какой идиот выдумал, что математики сухари? Что они лишены чувства прекрасного, восторженности?!
Если бы ты знал, как мы вчера поставили купаловских „Примаков“! Скажу тебе, что не только Мацейку, я уверен, что вчера мог бы сыграть и Ромео, и Бориса Годунова, и даже Дон Кихота!
Ты, наверное, скажешь — все это бред. Нет, не бред. Ты представь только, что может сделать с человеком обыкновенный листок бумаги, вырванный из тетради в клеточку!
Я не променял бы его ни на какую диссертацию, не только написанную, но и защищенную. И не верь, что после этого листка я мог бы легко обойтись без „мероприятий“, о которых писал тебе за полчаса до того, как пришло письмо.
И какой же я был дурак, какой болван, когда говорил, что работа не увлекает меня! Какие у нас тут люди, какие хлопцы и девчата в колхозе!
Посмотрел бы ты на школу нашу, на учеников! Младшие, те, что не ездили вчера с нами, провожали, помогали грузить реквизит в машину. Я наблюдал за их стараниями и думал про себя: „Не такой уж, Аркаша, ты глупец, что не подался в инспекторы, а остался с ними…“
А Дуброва? Ее невозможно описать (тем более математику). Это надо увидеть. В Дуброву надо приехать. Собрался бы как-нибудь, бревно ты этакое, повидал бы кусочек рая на земле. Увидел бы, как здесь у нас летом. Неман с берегами обрывистыми, крутыми. И плоты по нему, без конца плоты… А на правом берегу леса хвойные… Писатели, кажется, медными называют эти сосновые стволы. Так вот, войдешь в такой бор, прислушаешься — и правда, еле-еле позванивает в воздухе, словно колокольчик медный звенит…
Летом почти каждую субботу у нас в клубе спектакли. Не хуже, чем у тебя в столице.
Летом приедет сюда Галина.
Ты же не видел ее, не знаешь. Да что ты знаешь, кроме своего минимума? Если кто и есть сухарь, так это ты, Левон.
Хочешь, расскажу, как мы познакомились с нею?
В прошлом году я поехал в район на велосипеде. Через лес, километров пятнадцать дороги. Там у меня местечко есть облюбованное. На самой обочине шоссе береза. Старая, покореженная, пригнутая бурей к земле. А вокруг березнячок, подлесок — правнучки. Я никогда не проезжаю мимо этой березы, останавливаюсь на перекур. Так собирался и в этот раз. Проскочил поворот, еще сотню метров — и вдруг на том месте, где обычно кладу я свой велосипед, смотрю, чужой лежит, а подле, обхватив колени руками, чуть откинув назад голову, сидит девушка. Спиной ко мне, и поэтому не заметила, не услышала, как подъехал. Я нарочно громко поздоровался. Она вздрогнула, повернулась.
— Отваживаетесь одна здесь, в лесу, сидеть и вдруг испугались?
— Правда испугалась, — призналась она и поджала под себя ноги. На ней было шелковое платье в цветочках, такая же косынка наброшена на светлые, вьющиеся волосы. Она быстро справилась с испугом и первая спросила: — А вы кто?
— Я — человек… Учитель, — даже смешался я, захваченный врасплох прямым вопросом.
— Чудесно! — Она обрадовалась так искренне, словно специально оказалась здесь, чтобы встретить меня.
Я бросил свой велосипед рядом с ее и, как надлежит „учителю и человеку“, попросил разрешения закурить на месте стоянки. Она милостиво позволила и заинтересовалась, почему это моя стоянка. Когда я объяснил, осмотрелась и сказала:
— Я тоже буду теперь здесь отдыхать.
Тогда я полюбопытствовал, откуда она взялась и надолго ли собирается арендовать стоянку. Большинство девушек из окрестных деревень за эти два года были мне знакомы. А эта не здешняя, из дальних, как у нас тут говорят.
Она прищурилась, хочешь — удивляйся, хочешь — измывайся, но глаза у нее такие синие, как васильки в жите. И веселые, и насмешливые… Лицо в меру круглое, в меру курносое. Кожа как у ребенка, которому еще нос вытирают.
Ответила она не сразу и, чтобы вызвать интерес, как-то неопределенно:
— Я тут чужой человек.
— Это видно, но хочется более точных сведений.
Девушка засмеялась и „заполнила анкету“. Студентка пединститута, приехала в гости к тетке, а в Дуброву едет к подруге своей Кате Базыль.
Я знал Катю и почему-то очень был доволен, что у нее объявилась такая приятельница. Через десять минут мы уже обменивались шутками, подкалывали друг друга, словно знакомы были сто лет.
Так незаметно пробежал час, когда мы наконец вспомнили, что мне пора в район, а ей к подруге…
Распрощались мы так тепло, что ясно было: эта наша встреча только первая… И каждый повернул в свою сторону. Не знаю, сколько я проехал, как внезапно меня осенило: „Разве так обязательно в район сегодня? Никаких там конференций, никаких особых неотложных дел. Всего-навсего купить крючки для рыбалки. Что за срочность такая, подумаешь! Перебьюсь денек без крючков…“
Думаю, тебе не требуется объяснять, как я поступил дальше.
Долго догонял Галину, гнался за ее пестрой косынкой. А она все убегала и убегала… И я решил снова напугать ее. Когда между нами оставалось метров десять, не больше, что есть мочи нажал на звонок. Она мгновенно обернулась, и я даже зажмурился — такие были глаза у нее.
— А я знала, что не поедете в район! — крикнула она, не сбавляя ходу. А потом опять повернулась — и снова через плечо: — Мне очень хотелось, чтобы вы вернулись.
Если так, то и я ничего другого не желал.
…Мы встретились под той же березой назавтра, на следующий день, а затем еще и еще… Куда только мы не забирались на своих велосипедах! Приходилось порой даже волочить их на руках. Галина острила:
— Где олень не пройдет, там пройдет велосипедист, потерявший голову.
…Подошло двадцать восьмое августа. Мы расстались, твердо пообещав писать друг другу. Галя уехала в институт. Я не стал ждать ее открытки с первой станции. В тот же день послал письмо (какое там письмо — целую тетрадку), где, по-моему, не было ни одной нормальной человеческой мысли.
Ответа на свою тетрадку я не получил. Не получил и на свое второе, третье и пятое письмо.
Ответ пришел только вчера.
И все равно ты не поймешь, что такое счастье. За окном снегу по колено накидало, а у меня в ушах знаешь что: „За окном черемуха колышется…“ Как она пела эту „Черемуху“…
Приезжай летом, не будь такой орясиной.
Истлеешь там над своей диссертацией.
А впрочем, может быть, и лучше, сиди там и сдавай свой минимум. По тебе ведь у нас на физмате все девчонки сохли. Лучше я буду писать тебе, как мы с Галиной здесь проводим лето.
Подожди, а вдруг она не приедет?!»
Адвокат Казанцев еще никогда не чувствовал себя таким утомленным и разбитым.
Изматывала служба. Особенно последний процесс — групповое дело малолетних правонарушителей, из которых трое действительно виноваты, остальные же были втянуты по глупости.
И к тому же болезнь жены. Совсем еще не старая женщина, она так за эту зиму сдала, что и не узнать. Сердце.
Ну, и годы — они тоже берут свое, тоже предъявляют свой счет.
Казанцев не признавал ни курортов, ни санаториев. Человек еще так недавно безотказного здоровья, он томился от вынужденного безделья, за которое люди столь охотно выбрасывают шальные деньги и всерьез считают это безделье отдыхом.
До сих пор отпуск Казанцев чаще всего проводил у приятеля, сельского учителя, такого же заядлого охотника, или, как говорила жена, откапывал для себя дикие, не такие, как у людей, экскурсии по Крыму или Кавказу. Сама она не выносила сумасшедших горных дорог и экзотическим путешествиям предпочитала поездку к родителям в колхоз в самую страду, в жатву. После месяца, проведенного там с серпом в руках, возвращалась домой поздоровевшая и вправду отдохнувшая.
В этом году врачи запретили ей вообще всякие поездки, а Казанцева послали на юг (и обязательно в санаторий), принять сероводородные ванны.
Он все лето оттягивал отъезд, хитрил не только с докторами и женой, но даже с самим собой, все прикидывал, как бы улучить недельку, выбраться к приятелю, побродить по болотам за утками.
Но в дело вмешалась Нина, единственная, уже замужняя дочь, и его хитроумные прожекты лопнули как мыльный пузырь. Собрали в дорогу, как несовершеннолетнего, сунули в руку голубенькую книжечку-путевку с намалеванным на ней синим клочком моря, тремя кипарисами и пальмой и приказали: «Езжай лечиться».
Отправляли его жена и тетя Поля, одинокий человек, многолетняя соседка Казанцевых, а теперь, когда заболела жена, их домоправительница. На вокзал пришли друзья-сослуживцы и дочь Нина — архитектор с годичным уже стажем, хорошенькая, умница, гордость отца, которому она все еще виделась девочкой-подростком.
В руках у Нины пунцовые астры. Взяв отца под локоть, она давала последние наказы:
— Смотри, папка, подчиняйся санаторному режиму, диету соблюдай…
Казанцев любовно потрепал дочь по щеке:
— Ну вот и добился: садись на хлеб и воду, не выходи из четырех стен.
Кто-то из друзей сострил:
— Другим же ты не всегда отказываешь в этом…
Казанцев шутя погрозил пальцем. За две минуты до отправления поезда попрощался со всеми, поцеловал дочку и, забрав у нее астры, взялся за поручни.
— Папочка, чтобы сразу телеграмма! На солнце не очень жарься. Узнай у врачей, как с морем.
Поезд набирал скорость. Казанцев стоял в дверях тамбура и все еще махал рукой, сразу же позабыв о всех наставлениях.
…Побрившись перед небольшим круглым зеркальцем, он сменил полосатую пижаму на безукоризненный светло-серый костюм, старательно расправил воротничок рубашки и ощутил во всем теле ту приятную свежесть, которую приносят человеку холодный душ и доброе настроение.
Соседа по палате не было. Он в шесть сорок утра уже отбыл на ванны. Удивляясь его расторопности и упорству в стремлении «подлечиться», Казанцев в душе дал себе слово не поддаваться врачам. Он заплатил деньги и приехал сюда, чтобы хоть в этот месяц отоспаться как следует, а не вскакивать чуть свет и тащиться в автобусе на какие-то процедуры.
Спрыснув себя таким популярным у мужчин «Шипром», Аркадий Аркадьевич пошел отыскивать тех докторов и те кабинеты, которые значились на листочке-направлении, выданном дежурной сестрой. А листочков таких было целых три.
Огромный санаторий показался Казанцеву лабиринтом. Чтобы попасть на первый этаж, надо было со второго подняться лифтом на четвертый и потом каким-то особым, запасным, что ли, ходом спуститься вниз.
После первого знакомства с медициной завтрак. Потом Казанцев пошел на лечебный пляж и купался в море (никто и не возбранял ему этого). После обеда «мертвый час». Затем чай, а после надо было встать в очередь и ждать в вестибюле до семи вечера, чтобы купить билет на «Бродягу». Наспех поужинав и отсидев две серии, Казанцев не захотел уже и кефира. Лег в постель, чувствуя себя усталым не меньше, чем дома, после работы, после пяти, — шестичасового судебного заседания.
И в то же время усталость эта была легкой и даже приятной. Казанцев знал, что служебные дела утратили теперь всякую власть над ним и, наоборот, сам он обрел неоспоримое право выкинуть их из головы на целый месяц, словно и не существуют они на свете.
Высокие стеклянные двери комнаты, где он поселился, выходили на балкон, висевший почти над самым морем. В штормовую погоду море в неистовстве бросалось на каменные волнорезы, крупные соленые брызги ударялись о стекла.
Этой ночью море отдыхало, приглушенно, устало всплескивали волны. Из густой, как сажа, черноты вдруг вынырнули искристые веселые огоньки маленького катерка. Видно, включили там радиолу, и Казанцеву показалось, что поют где-то совсем рядом, в санаторном скверике. Всколыхнув тишину, песня звучала грустью о чем-то далеком:
Золотой шнурочек, становясь все меньше и меньше, звездочкой проплывал в ночной темноте и вместе с песнею тревожил душу.
— Ну, как вам здесь? — На пороге стоял его сосед Лев Иванович Сонейко, круглый, какой-то необыкновенно гладенький и румяный, с небольшой плешью на темени, словно сиянием окруженной редкими рыжеватыми волосами.
Лев Сонейко уже ранее отрекомендовался Казанцеву одесситом, полагая, что прочие детали при первом знакомстве излишни. Был он не то зубной техник, не то возглавлял какую-то торговую точку — подробности Сонейко обошел умело, намекнув сразу и на то, и на другое.
Чтобы не дать понять соседу, что появление его не так уж кстати, Казанцев нарочито бодро отозвался:
— А знаете, неплохо!
— Неплохо, неплохо. Вам, новичкам, всегда так кажется, — сразу раскусил Сонейко. — Вот поживете недельку или как я — завтра уже четырнадцать дней, что тогда скажете? А Рита, Рита! — вдруг прямо захлебнулся Лев Иванович.
— Артистка чудесная! — согласился Казанцев.
— Артистка-то артистка, но когда видишь ее, кажется, что и ты готов, как тот парень, полететь из-за нее вниз головой.
— Я и говорю: отличная артистка, — сдержанно повторил Казанцев, почему-то вспомнив вдруг свою дочь Нину.
Ему окончательно расхотелось продолжать разговор, и он пожелал соседу доброй ночи.
— А я «Россию» еще посмотрю. В одиннадцать отшвартовывается.
— Отшвартовывается? — уже засыпая, удивился Казанцев. — Почему отшвартовывается?
Первые дни были похожи один на другой и текли страшно медленно. Казанцев старался заполнить их тем, из чего обычно складывается здешняя жизнь. Хоть поначалу и зарекался ездить на ванны в шесть сорок, однако очень быстро убедился, что это удобно. Так, по словам Льва Ивановича, оставалось больше «рационального времени» (Сонейко склонен был к ученым словам).
Нужно сказать, что эти «рациональные» часы Лев Иванович использовал на диво «рационально». Без него не обходилось ни одной экскурсии, ни одного похода в театр или на концерт, ни одной встречи со знаменитостями, которых в тот месяц здесь было хоть пруд пруди.
До краев переполненный чувством собственного превосходства, Сонейко решил опекать Казанцева.
— Зря время тратите, Аркадий Аркадьевич. Абсолютно зря.
Казанцев пробовал отговориться:
— Да не отоспался еще как следует.
Сонейко только фыркнул.
— Отоспаться еще успеем.
И на следующий день, не спросив, включил Казанцева в число тех, кто изъявил желание двадцать километров проехать, а пять пройти пешком по козьей тропке до каких-то водопадов.
Экскурсия Казанцеву понравилась, и в знак полного согласия с Сонейко он только кивал головой в ответ на каждое новое предложение:
— Ну что ж, Лев Иванович, валяйте записывайте.
Так же, как и остальные, Казанцев ходил на рынок и добросовестно выбирал и отправлял домой посылки с фруктами и виноградом. Знал, что переплачивает вдвое, но не мог отказать себе в удовольствии сделать приятное жене с дочерью и друзьям по службе.
Соседками по столу были у него три женщины. Профессорша из Ленинграда, степенная, солидная, в пенсне, с тщательно завитыми буклями, весьма внимательная к Казанцеву, и две легкомысленнейшие москвички. Одна, кажется, работала в министерстве, а у другой муж ответработник (и это в глазах его жены было куда существеннее).
Профессорша, хоть и была по складу своему живой, компанейский человек, в присутствии молодых москвичек держалась подчеркнуто строго и даже чуточку надменно — есть такая черта у женщин. Она служит им надежным укрытием, как панцирь черепахе, и делает внешне неприступными.
Это нисколько не останавливало соседок. Не стесняясь ее, они громко обсуждали планы на день: съездить в ресторан на гору Ахун и остаться там на танцы или провести вечер здесь, в санатории? Открыто критиковали вчерашних кавалеров и бросали выразительные взгляды на соседний столик, за которым сидели два брата-драматурга с одинаковой фамилией, но разным успехом у санаторских дам.
С Казанцевым они вели себя проще, естественнее, вернее — оставались самими собой. И это было неудивительно. Профессиональный такт подсказывал ему, как вести себя с каждой из них, находить общий язык и быть снисходительным к слабостям. Молоденьких москвичек нисколько не интересовали какие-то скучные проблемы органической химии, которые, по их мнению, иссушили профессоршу, превратили в синий чулок.
Казанцев отлично понимал их и еще лучше представлял себе профессоршу. Когда-то, в молодости, сам мечтал стать химиком. Поэтому-то, наверно, соседство этой немолодой, но по-юношески увлеченной своим делом женщины было ему и приятно, и интересно. А та чувствовала это и, польщенная его вниманием, как-то помолодела, оживилась.
Казанцев угощал соседок первым виноградом, брал билеты на всю компанию в кино или на концерт.
Гастроли известного столичного театра начинались «Грозой» Островского. Казанцев купил три билета и пригласил на премьеру Льва Ивановича и профессоршу.
Бегло бросив взгляд на фамилии актеров в программе, он остановился на одной: «Катерина — А. Попова».
Конечно, могло быть просто совпадение. Но какое-то чувство подсказывало: нет, это не ошибка. «А. Попова» — это Аня Попова, Анечка, давно забытое волнение его сердца.
И он сказал шутливо своим спутникам:
— Кажется, товарищи, я встречаю старую любовь.
— Интересно, интересно! — загорелся Лев Иванович, падкий до пикантных ситуаций.
Профессорша, как, видимо, каждая на ее месте женщина, почувствовала маленький, еле ощутимый укол самолюбия и не очень искренне воскликнула:
— Вы должны обязательно повидаться с нею!
Казанцев узнал Аню мгновенно, несмотря на то что время изменило ее. Прежними остались только голос, движения и еще то неуловимое, что нельзя передать словами и что было свойственно только ей одной.
Как артистка сначала она не захватила Казанцева — Катерина была какая-то вялая, пассивная, тяжеловатая. И ему, завзятому театралу, показалось, что Аня не в своей роли.
— Отчего люди не летают? — спрашивала Катерина, обращаясь к Варваре.
И, наблюдая за каждым ее движением, стараясь уловить все оттенки голоса, Казанцев жалел Аню, не Катерину, и видел: вопрос этот не задевал ее душу, не был ее криком, ее болью. И невольно все время спрашивал себя: как она попала на сцену? Зачем?
Ему и хотелось во время антракта встретиться с ней, и страшился этого. Опасался — не сможет солгать о впечатлении от игры — и еще больше боялся другого: их встреча могла многое ей напомнить и — кто знает — испортить вечер.
Лев Иванович, который не столь уж был искушен в актерских тонкостях, напротив, считал, что Катерину она сыграла отлично.
— И как хороша! Всмотритесь — совсем без грима. А рост, а фигура… Настоящая Ермолова!
Еще до конца первого действия Сонейко, верно, раз пять, не меньше, напоминал Казанцеву, чтобы тот в первом антракте «организовал» букет и послал за кулисы с соответствующей запиской. Сам Казанцев, конечно, также обязан пойти, иначе он не мужчина…
Профессорша сдержанно посоветовала:
— Конечно, цветы надо… И самому зайти тоже…
А подтекст этого был таков: «Ну что ж, если обделен человек талантом, надо сделать вид, что не заметили».
И все же от цветов после первого акта Казанцев удержался, за кулисы тоже не пошел и не послал записки.
— Успеется. До конца завянут, — пошутил он и, осторожно взяв профессоршу под руку, пошел прогуляться в фойе.
Ей захотелось пить, и они направились в буфет. Лев Иванович же решил, как он сам объяснил, осмотреть архитектурный «ансамбль» театра.
Казанцев пил в буфете холодный, как лед, фруктовый напиток, обменивался необходимыми по ходу беседы фразами и все время, неотступно думал об Ане Поповой.
Она вошла в его жизнь десять лет назад. Произошло это случайно. Почти вдвое старше ее, он воевал, а потом на Курской дуге был ранен и больше года провалялся в госпиталях.
Наконец в середине сорок четвертого Казанцев выписался. Он вернулся на родное, еще горячее пепелище и, с радостью встреченный земляками, сразу же пошел на прежнюю свою работу — адвокатом в народный суд. О семье — жене и дочери — все эти годы ничего не мог узнать. Кто-то сказал, что видел его жену в первые дни войны в Могилеве. Эвакуировала имущество больницы, где работала главврачом. Дочки с ней не было. Сам Казанцев как уехал двадцатого июня в командировку, так и не вернулся домой, так ни жены, ни дочери и не видел с того времени.
Война близилась к концу, а известий о них все не было.
Казанцев жил у себя на работе, в маленьком коридорчике, который приспособил под комнату. Ко всему за эти годы привыкнув, он не жаловался на судьбу и ничего уже не ждал от нее.
С Аней Поповой он впервые встретился в суде. Она хлопотала за какую-то старушку, сыновья которой погибли на фронте, а соседи, вернувшись из эвакуации не то из Ташкента, не то из Ашхабада, самовольно вселились в ее комнату. Старушка жила в коридоре, а «законные владельцы» подавали на нее одно за другим заявления.
Ни старуха, ни ее заступница никакого понятия не имели о законах, о юридических правах, но кто-то посоветовал им обратиться прямо в суд.
— Дело, конечно, ясное, — объяснили там. — Хотя тяжба предстоит изнурительная.
В конце концов соседей выселили и старушка перебралась в свою комнату.
Вторая их встреча произошла под Новый год. Час уже был поздний. Семейные люди и дружеские компании готовились вот-вот поднять чарку за наступающий.
Аня возвращалась домой с дежурства. Она остановилась перед окном полуразрушенного дома. Там за окном, словно в сказке, протягивала к ней ветви новогодняя елочка. Настоящая, лесная, живая. Ее только еще украшали. Высоко подняв вверх руки, молодая женщина прилаживала блестящие, разноцветные игрушки. Рядом маленькая девочка, приподнявшись на носочки, помогала ей.
Аня стояла и не могла сдвинуться с места. Эта чужая праздничная елочка неожиданно захлестнула воспоминаниями о собственном детстве, о матери и младшей сестренке.
Она не сразу заметила худощавого человека в очках, который вышел из подъезда. Он остановился в двух шагах от нее и, подняв воротник шинели, добродушно засмеялся:
— Елочкой любуетесь?
Аня испуганно повернула голову и не нашлась, что ответить.
Он глядел на нее, стараясь припомнить, где они встречались раньше. Аня же сразу узнала его и, приветливо улыбаясь, напомнила:
— Мы виделись осенью у вас в суде.
— Правильно! Я же вас хорошо помню, — почему-то обрадовался он. Поспешно стянул перчатку и протянул руку: — С Новым годом вас, заступница униженных и оскорбленных.
В голосе его звучала чуть заметная насмешливая нотка, однако Аню это не задело.
— А дело мы все-таки выиграли! — горячо сказала она.
— Помню, помню. Как же могло быть иначе, когда на защиту человеческих прав поднялась такая сила? Иначе и быть не могло!
— Издеваетесь? — хотела и не смогла обидеться Аня.
— Почему издеваюсь? Вы могли бы стать отличным адвокатом…
— Как, например, кто? — шутливо перебила она.
— Ну, мало ли… — Он понял намек и тоже засмеялся.
Дошли до конца квартала, перекидываясь словами и шутками. На углу он остановился.
— Почему вы не встречаете Новый год, а бродите где-то в полночь? В какую сторону путь держите?
— Во-первых, я брожу не где-нибудь, а иду домой, и путь мой вон туда, в сторону тех развалин, — махнула она рукой в белой варежке. — А второй вопрос… Я могу вам тоже задать его.
Он помолчал, вздохнул и уже серьезно признался:
— Сказать по правде, негде мне и не с кем встречать его, этот Новый год.
Она помедлила с ответом.
— Наши в складчину собираются у одной сослуживицы. А дома мне тоже не с кем и негде встречать — снимаю койку у хозяйки.
Они шли посреди улицы. Собственно говоря, улицы не было — засыпанные снегом немые развалины с обеих сторон.
— Не боитесь ходить тут одна? — удивился Казанцев.
— Не то чтобы боюсь, не люблю. Как-то неуютно себя чувствуешь, особенно поздно вечером. Кто знает, всякие люди могут попасться…
— Лучше бы перебраться вам поближе.
Она мечтала об этом, но в центре и комнату найти трудно, и стоит дороже.
— А где вы работаете и, простите, как ваше имя, раз мы уже в некотором роде знакомы? — Казанцев назвал себя.
Она тоже сказала, как ее зовут, что работает в военном госпитале библиотекарем. До войны окончила десятилетку, мечтала о театральном училище. Мать убили немцы, а младшую сестренку увезли в Германию. Отец на фронте.
…В госпиталь ее привели война, голод и холод еще в сорок первом, когда эвакуировалась в Башкирию. Там Аня с радостью ухватилась за место санитарки — за шестьсот граммов хлеба и обед в столовке для вольнонаемных.
На работу она всегда приходила первая и домой уходила последней. Но какой, собственно говоря, у нее был дом?
Целый день крутилась как белка в колесе: мыла полы, стирала пыль, кормила лежачих больных, меняла им белье, помогала мыть в ванне. Поначалу то в холод, то в жар кидало от беспомощной наготы мужского тела. Соглашалась на самую тяжелую работу за пожилых женщин, лишь бы здесь ее подменили. А потом свыклась. Меньше смущали и вольные, «соленые» солдатские шутки-прибаутки, которые научилась обрывать сразу, без слов, только брови сдвигала. Кто знает, какая сила скрывалась за четкой линией этих бровей, однако язык прикусывали мгновенно и остроты обретали другой оттенок. Тогда и она вступала в беседу, рассказывала, шутила, смеялась.
А затем Аню перевели в госпитальную библиотеку. И по мере того, как все дальше и дальше на запад уходил фронт, вслед за ним двигался и госпиталь. Дойдя до Белоруссии, остановился в большом городе и застрял тут.
Что и говорить, жизнь выпала ей нелегкая. Об этом живо свидетельствовал и ее внешний облик. Старое, ношеное-переношеное пальтецо было и тесно, и коротко. Некогда хромовые, щегольские сапожки «джимми» тоже, как говорят, запросили каши. Единственной теплой вещью казался только меховой воротник — облезлая рыжая лисичка.
Не сговариваясь, они, чужие и почти незнакомые, уже больше часа ходили по наезженной машинами и санями улице и не ощущали никакой неловкости.
Аня первая заговорила о необычности их встречи, о том, что оба собирались по-другому провести новогодний вечер.
— Вы жалеете? Может, вас ждет кто-то? — спохватился Казанцев.
— Нет, нисколько. И никто не ждет меня, — ответила она. — Вот разве хозяйка будет бурчать, что тревожу ее.
— Тогда бегите скорей, и пусть вам приснятся сны, такие же удивительные, как и этот вечер.
Она протянула руку, он пожал, пообещал звонить на работу.
Позвонил Казанцев через три дня и спросил, не хочет ли она пойти с ним в театр. Аня охотно согласилась. Они встретились в условленное время у билетной кассы и от души обрадовались друг другу.
Потом сговорились и несколько раз ходили вместе в кино. Как-то Аня встретила его на улице с молодой красивой женщиной. Они были поглощены беседой, и Казанцев заметил Аню, когда они совсем поравнялись.
Он задержал ее на минутку и, показав на спутницу, которая наблюдала за ним со спокойным удивлением, сказал:
— Собирался сегодня звонить вам, но по милости Ольги Васильевны дней семь-восемь буду занят по горло… Позвоню, Анечка, только на той неделе.
Аня никак не могла объяснить себе, почему быстрее, чем обычно, отняла руку, когда они прощались. Не могла разобраться и в том, почему так неприятна ей эта красивая и хорошо одетая Ольга Васильевна. Не понимала и своего настроения, почему такое скверное оно всю эту бесконечную неделю. Казанцев позвонил, как и обещал, не скоро и пригласил на литературный вечер. Будет ждать ее у входа.
В этот вечер Аня держалась холодней обычного, больше молчала и почти ни разу не улыбнулась. По обыкновению он взял ее под руку. Но Аня сделала вид, что хочет пригладить волосы, высвободила руку.
Когда вышли из клуба, Казанцев поинтересовался, не случилось ли у нее что, может, неприятность какая. Аня долго молчала, потом вдруг повернулась к нему и неожиданно для себя резко спросила:
— А кто такая… Ольга Васильевна?
Не сообразив сразу, какое отношение имеет к его словам Ольга Васильевна, он переспросил:
— Ольга Васильевна? Ольга Васильевна народный судья там же, где я работаю. Можно сказать, коллега моя.
И тут же, о чем-то догадавшись, взял Аню за руку, повернул лицом к себе и пристально взглянул в глаза ей. Она не выдержала его взгляда и упрямо отвела голову в сторону.
— Аня, — тихо окликнул ее Казанцев.
Она не повернула головы.
— Анька! — прошептал он и, взяв ее лицо в обе руки, притянул к себе и поцеловал.
Он прильнула к нему и долго не отрывалась.
Казанцев гладил ее волосы и укоризненно говорил:
— Какая же ты еще глупая девчонка!
— Правда?
Ей не хотелось вникать в смысл его слов. Она просто была счастлива. Казанцева же озадачил такой неожиданный поворот. Встречаясь с Аней и каждый раз испытывая при этом какое-то душевное обновление, он ни разу, однако, не ощутил потребности переступить границу тех легких дружеских отношений, которые сложились у них. Его привлекали ее искренность, непосредственность. К ней не надо было приспосабливаться. С ней было просто и легко.
О другом у него и мыслей не было. Их встреча ничего не изменила в его жизни, не мешала его работе, не нарушала выработанных годами привычек. Она не занимала главного места в его сердце.
Чувство Ани сперва привело его в замешательство, потом закружило голову.
Однако, не желая быть нечестным ни перед собой, ни перед ней, он постарался сделать реже их встречи, ссылался на занятость… Так тянулось несколько месяцев. А под осень Аню неожиданно для Казанцева вызвали в Москву, на экзамены.
Со второго акта Катерина словно переродилась… Вся она будто загорелась, ожила, по-другому зазвучал голос… «Эх, Варя, не знаешь ты моего характеру. Конечно, не дай бог этому случиться. А уж коли очень мне здесь опостылеет, так не удержать меня никакой силой. В окно выброшусь, в Волгу кинусь…» Этот голос вызывал в душе Казанцева воспоминания о той молодой, не понятой им тогда девушке. Ему стало грустно. Что же растревожило его — судьба Катерины или той самой милой девочки, в жизни которой он, наверно, остался нежеланным воспоминанием?
После спектакля с большим букетом белых роз, где-то раздобытых Сонейко, с трудом подавляя охватившее его волнение, Казанцев пошел за кулисы.
В ее комнате-уборной он услышал густой мужской бас:
— Миленькая, я вас ждать целый час не намерен.
Ему отвечал бойкий голос Варвары, Казанцев узнал его:
— Только и солнца, что в окне. Поедем с Иваном Петровичем.
— Товарищи, а мне срочно на телеграф.
Этот голос принадлежал ей, Катерине — Ане.
— Подумаешь, день рождения! Поздравишь завтра.
— Лизочка, иначе никак нельзя. — Мягкий, тихий смех прервал звучный поцелуй. — Тебе этого еще не понять. — И после недолгой паузы: — Ну что ж, можно отправляться.
— Наконец-то! — пробурчал бас.
Аня Попова, держа в зубах шпильки, стояла у зеркала и закалывала на затылке тяжелый узел волос.
— Каких только чудес не бывает на свете! — И так же, как прежде, всплеснула руками.
— Не надеялись? — коротко спросил Казанцев и с низким поклоном протянул розы, не спуская с нее глаз.
— Надеялась? Вообще-то…
— Зачеркнула, — так же коротко и с такой же, как когда-то, чуть заметной усмешкой подсказал он.
— Вы изменились.
— Хотите сказать — постарел?
— Ну, мужчинам это не так страшно, — тут же нашлась она, и в этой легкости он почувствовал профессиональную уже привычку скрывать истинные чувства. — Кстати, познакомьтесь. — Мужчина, ее коллега, даже не пытался скрыть неудовольствия, а Варвара — обычного женского любопытства.
Когда знакомство состоялось, Аня предложила:
— Лизочка и Борис, езжайте без меня, я приду позднее. Успею. — И повернулась к Казанцеву: — Ну, а мы с вами, Аркадий Аркадьевич, прогуляемся. Все равно мне на телеграф. У нас по случаю премьеры банкет в ресторане. Можем с вами пойти туда, — не то предложила, не то спросила она.
Аня очень изменилась: пополнела, похорошела, обрела ту женственную грациозность, которой не хватало ей десять лет назад. Тогда больше походила на нескладного, худенького подростка, чем на взрослую девушку. А теперь… И Казанцев не удержался, сказал об этом.
— Правда? — равнодушно спросила она и перевела речь на другое: — Расскажите лучше о себе. Нашли семью?
— Можете себе представить — нашел. Уже в сорок шестом. Жена служила в Германии, в оккупационных войсках. А дочка оставалась в детдоме в Тамбове. Жена все о ней знала, переписывалась. И вот что такое случай! Приезжает она в командировку в Москву и встречает одного нашего знакомого гомельчанина. Расспрашивает о его семье, о жене, детях. Тот в свою очередь задает вопрос: «А с Аркадием Аркадьевичем уже свиделись?» — «Что вы? Он же погиб на Курской дуге. Мне сообщили оттуда». — «На какой дуге? Жив, здоров, работает в народном суде». И называет тот наш с вами город. Можете представить ее состояние? В этот же день на самолет — и ко мне. Ну, а я к тому времени уже был женат… Словом, поговорили мы все втроем откровенно, искренне. И понес я в тот же день в загс два заявления: одно — на развод, а другое — просьбу опять зарегистрировать брак с моей первой женой. Так вот и женились мы с ней второй раз. Через три дня она улетела в Германию, а я поехал в Тамбов за дочкой.
— Романтическая история, ничего не скажешь. Дочка, наверно, взрослая?
— Двадцать три. Замужем. Год уже, как архитектор Нинуха моя.
— Да, время бежит, — задумчиво сказала Аня. — Подумать страшно — мне уже тридцать. Кажется, совсем недавно ходила в школу, а теперь мой сын пойдет в первый класс. Похвастаться вам своими сыновьями? Их у меня двое! — Она достала из сумочки фотографии. — Вон какие! — В голосе ее была гордость.
— Хлопцы чудесные, — согласился Казанцев, рассматривая снимки. — На отца похожи?
— На отца. — Щеки ее залил румянец. — Он у нас тоже чудесный.
— Очень рад за вас, Анечка. Вы и сама чудесная.
— Ну нет. Я похуже… — И в голосе ее он услышал другой, какой-то новый оттенок. — А знаете, Аркадий Аркадьевич, я думала, никогда не прощу вам… Не ответили ни на одно мое письмо из Москвы.
— Анечка, я же прекрасно понимал, что вам это только кажется…
— Нет, нет, тогда не казалось… — с жаром запротестовала она.
— Тогда, может, и нет. Но теперь убедились, встретив другого человека.
— Теперь совсем об ином речь! — даже не попыталась она скрыть радости, что все сложилось по-другому. — Если бы вы знали, какой человек мой муж! И талантлив!
— Тоже актер?
— Певец. Он сейчас на гастролях. Летом мы никогда не бываем вместе. А дети у бабушки — у его матери. Так и кочуем. Зато, когда встретимся… Завтра день его рождения.
Нет, иной судьбы она не желала. Они вдвоем зашли на телеграф. Аня послала телеграмму. Потом Казанцев проводил ее до ресторана.
— Может, зайдете со мной, Аркадий Аркадьевич?
— Нет, Анечка, спасибо. Идите веселитесь, а я пойду.
Она не настаивала. Расставаясь, попросила:
— Заходите еще. Мы тут долго пробудем.
— Попрощаться зайду обязательно. Да и времени у вас мало. Репетиции, спектакли каждый день…
— Это верно, — легко согласилась она. — Но заходите все-таки.
Когда Аня скрылась за дверью, Казанцев еще постоял немного, потом взял такси и поехал в санаторий.
Он долго сидел и курил на балконе. Настороженное молчание ночи вдруг внезапно нарушилось раскатом грома. Огненным кнутом стегнула почерневшее небо молния. Яркой вспышкой метнулась на другой его край. Над самой головой бухнуло еще раз. Море зарычало, навалилось на волнорезы. Хлынул дождь.
Казанцев вытер капли дождя на лице, докурил папиросу и вошел в комнату.
— Что это вам не спится? — пробормотал, уже засыпая, Лев Иванович.
— Гроза.
— Гроза. В нашем возрасте гроза спать не дает! — Лев Иванович натянул одеяло на голову и повернулся к стене.
Казанцев ничего не ответил.
Опершись локтями на стол, Валя дочитывала последнюю страницу книги. Судьба героев так захватила ее, что она забыла даже про брата своего Леньку, который сидел рядом и ломал голову над кроссвордом.
— Семь по горизонтали — драгоценный камень на «ист»… Радист? Нет, — разговаривал сам с собой Ленька и уже в двадцатый, наверно, раз повернулся к Вале: — Есть такой камень — радист?
— Ох ты и надоел! А до тракториста твоя умная голова еще не додумалась? — сердито отозвалась, она и, зная, что так легко ей не отделаться, протянула руку за газетой с кроссвордом.
Вале пятнадцать лет. Она семиклассница. В шестом просидела два года из-за тяжелой болезни матери. Больше полугода не ходила в школу — дома хозяйничала.
Валя ладная, чернявая девочка. Неяркий румянец на круглых щечках оттеняют темные непослушные волосы. Как гладко ни причешет их, как туго ни заплетет короткие косички, все равно вылезут, завьются кольцами.
На ней старенькое, стираное-перестираное платьице, синее сатиновое в белую полоску. Но она умело скрывает его возраст. Обновит белым подкрахмаленным воротничком, вышитым и промереженным собственными руками. И странно — с этим воротничком не так уже заметна и штопка на локтях.
Леньке десять лет. Он в четвертом классе, и годы у него те, когда человек рвется к самостоятельности, а это не всегда удается ему.
Взять хоть бы этот злосчастный кроссворд сегодняшний. Ленька и сам не прочь его решить, без посторонней помощи. Да попробуй догадайся, кто этот чешский композитор, написавший «Проданную невесту», если ни про него, ни про его невесту ты и слыхом не слыхивал…
Валя тоже не знает, что это за драгоценный камень, кончающийся на «ист».
— Отвяжись. — И снова хватается за книжку.
— А часть химического элемента? — Ленька закрывает рукой страницу, надеясь хоть этим отвлечь сестру.
— Почем я знаю. — Не желая переключаться ни на что другое, Валя приказывает: — Хватит на сегодня, завтра вместе решим. — В этом «завтра» есть своя хитрость: хоть Ленька и не мастак отгадывать, но половину все-таки отгадал. — Уже поздно, ложись-ка спать. Утром не добудишься. — И снова с жадностью впивается в последние строчки.
— Ну, хоть фамилию чилийского поэта! — хнычет Ленька. — Дай дочитать!
Металл в ее голосе подсказывает Леньке единственно мудрое решение: оставить в покое, все равно не оторвешь.
Наконец книжка дочитана. Валя, вздохнув, проводит рукой по обложке, долго глядит в расшитое морозным узором окно.
Кто в юности не испытывал этой жгучей горечи расставания с книгой, которая заслонила тебе весь свет. Что станется с этими людьми дальше, как сложится их судьба?
Сидит, не сводит глаз с заиндевелого окна и Ленька, подперев кулаком круглую и колючую после вчерашней стрижки голову. Кроссворд достиг уже той грани, за которой, сколько ни бейся, как ни истязай память, ничего не выйдет. Действительно, на сегодня хватит.
— Валь, давай поужинаем, я спать хочу.
Он не дожидается отца и сразу после ужина, как и всякий человек с чистой совестью, тут же засыпает и спит крепко.
Валя смахнула после Леньки со стола, снова постелила скатерку (мать сама ткала, еще девушкой) и села вязать отцу шерстяной шарфик. Тоже хотелось есть, но знала — отец не любит один ужинать и старается не задерживаться, чтобы посидеть за столом с детьми.
Кто же теперь и дождется его, если не она, Валя?
Год назад схоронили мать, и в семье сейчас за нее, за хозяйку, осталась дочка.
Отец где-то застрял, однако. Забыв об ужине, Валя забеспокоилась: собирался же завтра в район на совещание, надо бы пораньше лечь, выспаться. Одиннадцатый час, а его все нет. Наверное, засиделся в правлении. Как приехал в колхоз этот зоотехник, так у отца что ни день неприятность — то силосу мало, не хватает коровам, то отава черная, то крыша в коровнике насквозь светится. Словно один отец за все в ответе, словно нет у них председателя. А этот Опенькин ни черта не смыслит. Просто себя хочет показать, в каждое корыто с кормом руки сует, проверяет…
В дверь еле слышно постучали (так всегда делал отец, чтобы не испугать, будто маленькие), и Валя, кинув на стол вязанье, побежала в сени отодвинуть засов. Даже не спросила кто: слышно было, как привычно обивал веником снег с валенок.
— Не спишь, доченька? — Он чувствовал себя виноватым, что пришел позднее обычного. — Свалился уже, заснул? — Отец повесил кожух и шапку на крючок у двери и взглянул на Леньку, свернувшегося клубком.
— Давно. Сделал уроки, кроссворд порешал, поел — и на боковую.
— А ты?
— Шарфик тебе вяжу.
— Я про уроки спрашиваю — приготовила? Ужинала?
— Уроки? Учила. Завтра у нас легкие.
— Уроки надо первым делом, доченька.
— А шарфик когда? Только урывками и вяжу.
Ловко орудуя ухватом, она доставала горшки из печи.
«Тяжело ей, бедняге. Взять бы вот да сказать. Все равно надо же решиться…» Но он отогнал от себя эти мысли. Боялся, что, если скажет вслух о том, о чем думал сейчас, этот мир в его хате может взорваться в один момент, как порох от спички. И сказал совсем другое:
— Зря ты. Бог с ним, с этим шарфиком, не такие холода еще.
— Ну и что ж? Простудишься с голой шеей.
Они сидели за столом каждый на своем месте — отец на крашеной деревянной кушетке у окна, Валя на табуретке напротив. Так ей было сподручнее выскакивать и подавать на стол. Кинув недоуменный взгляд на тарелку отца, она огорчилась:
— Не вкусно? Может, в печке давно стоит? Я проголодалась, по мне так вкусно.
— Да что ты! Все вкусное. Хозяйка ты у меня хоть куда. — И, чтобы не обидеть девочку, зачерпнул ложкой и с трудом проглотил. Не лезла еда в горло. Мучило, не давало покоя навязчивое: надо сказать, а как?
— Если щей не хочешь, жаркое подам. Тетка Алена миску огурцов принесла. На зубах хрустят. Сказала — и меня научит солить. Свои в том году у нас будут.
— Спасибо, чего-то не хочется.
— Не захворал ли? А может, Опенькин прицепился опять? — всерьез забеспокоилась Валя.
— Да нет. — Он старался придать бодрость своему голосу. — Здоров. С Опенькиным вместе проверяли рацион, остался доволен раскладкой.
Он рассказывал Вале про зоотехника, а в мозгу сверлило: «Не об этом говорю, не об этом. Нет, сегодня не скажу, не могу».
— Ну, а если все хорошо, выпей молока и ложись. Я еще посижу малость. Забыла спросить, завтра ты когда едешь?
— Не еду я. Отложили. И ты укладывайся, не ковыряйся с этим шарфиком. И так хватает. Пятнадцать лет, а все хозяйство на тебе. Учиться надо, а не этот воз тащить…
— Что делать, татка, — Валя перебила отца, не дав ему затронуть то, о чем он вдруг твердо решил сказать сейчас, в эту самую минуту, — вы с Леней помогаете, и тетка Алена каждый день наведывается, иногда корову подоит. Справляемся не хуже людей, и учусь я неплохо. Ты спи, не думай…
— Вот я и хотел, Валя, поговорить…
— Не о чем говорить. Мне не трудно.
Ей легче было тащить на себе весь этот воз, всю эту заботу о них, мужчинах, и учиться тоже, чем выслушивать сочувственные слова даже от отца. Тогда ей сразу же хотелось плакать от обиды на судьбу свою, от боли за мать, боли, которую не притупило еще время. И, чтоб не дать волю слезам, она обрывала такие разговоры с самого начала.
Хорошо зная все это, отец замолчал.
Дети собирались в школу. Уже на ходу, спеша и накалывая об иголку пальцы, Валя пришивала пуговицу на пальто Леньке, и он, чтобы не зашила ему «ум за разум», держал в зубах кончик деревянной ручки. Печь уже истоплена, пол подметен — все это с помощью отца и братишки Валя успевала сделать до школы.
Отец, как и всегда, ждал, когда они уйдут, и, чтоб не было угара, заливал водой последние головешки. Покончив с этим, он подошел к Вале, дотронулся до ее плеча и, стесняясь, путаясь в словах, вдруг заговорил:
— Дети, я хочу привести вам мать.
Сказал и сразу почувствовал, что не так надо было. Тысячу раз представлял себе этот разговор и все равно, как только вымолвил эти слова, понял, что испортил все.
Встретившись взглядом с отцом и прочитав в нем нерешительность и смущение, Валя поняла — это правда.
А Ленька сначала как-то бессмысленно усмехнулся, а потом, как и сестра, осознав истинный смысл слов отца, сердито засопел и отвернулся к окну.
Несколько минут тянулось молчание.
— Ты хочешь, а мы не хотим! — Глаза Вали вспыхнули недобро, угрожающе.
— Доченька, почему? Ты ж замучилась с хозяйством этим. И так отстала на год в школе. Тебе учиться надо, а не тянуть этот воз, — повторил он те же слова, что и вчера.
— Так, может, мачеха теперь будет его тянуть да еще в придаток учить меня?
— Не все мачехи одинаковые…
Голос Вали прерывался от слез и злости:
— Если тебе плохо с нами, уходи к ней, а нам никого не надо. Проживем сами. С голоду не умрем, колхоз поможет.
Ленька молчал. Он понимал только одно — слова отца грозят им бедой и защитить от нее может его, Леньку, только одна Валя, а он, отец, теперь им не защитник. Ему было обидно и больно, но обиду эту он не мог, как сестра, обернуть потоком жестоких слов. Молчал и только машинально выводил на замерзшем окне холодное, как стекло, слово «мачеха».
— Я не пойду в школу, я буду дома.
Отец молчал. А Валя, уже не помня себя, кричала:
— Ленька, раздевайся сейчас же, не пойдешь никуда!
На другой день после уроков учительница спросила, почему ни Вали, ни брата ее не было вчера в школе. Валя попробовала что-то сказать, объяснить, но не выдержала и залилась слезами:
— Тата женится.
Нелады с мачехой начались из-за черной шерстяной шали.
Вскоре после женитьбы отца, как-то в воскресенье, Валя прибрала в хате, выгладила Ленькину рубашку, свое платьице и собралась к девчатам. Достала из сундука шерстяную материну шаль и стала примерять перед зеркалом. Шаль эта очень ей нравилась. Еще даже когда мать жива была, Валя надевала ее в праздники.
— Ну вот, теперь что получше себе берешь, а мне уже и надеть нечего, — упрекала мать, но в словах ее была и ласка, и гордость, что дочка уже такая большая.
Отец, как обычно, ушел на ферму, мачеха встала поздно и завтракала сейчас одна. Намазывала блины маслом, запивала парным молоком.
— Ну и вырядилась, нечего сказать. Как баба старая, повязалась черной шалью. Никто теперь и не носит такие, не модно.
Прося, медлительная, грузная, лет под сорок женщина, разрумянилась над тарелкой с горкой блинов и расстегнула верхние пуговицы пестрого фланелевого халата, который то ли по лени, то ли за недостатком времени никогда до конца не застегивала.
«Туша! Еще моду мне указывает!» Валя была возмущена, злоба против мачехи так и кипела в ней. Но она и головы не повернула, так задело ее это пренебрежение.
Просе не хотелось ни ссор, ни неприятностей в доме. В то утро ей просто не терпелось поболтать, а о чем — какая разница!
— Связала бы лучше себе шарфик, — без всякого злого умысла сказала она. — Все девчонки уже носят. И учительницы тоже все как одна в шарфиках.
— Ну и пускай носят. А мне эта шаль нравится, — еле сдерживая обиду, злость, которая кипятком бурлила и вот-вот готова была выплеснуться, отрезала Валя.
— Что хорошего, на старуху похожа. — Видно было, что себя в таковых Прося никак не числит.
— Вы уж очень молоденькая!
Завязывая пионерский галстук, Ленька хмыкнул.
Это почему-то взорвало Просю, которая до сих пор спокойно слушала Валю.
— А ты что понимаешь в этом? Еще он будет насмешки строить! — теряя равновесие, обрушилась на мальчишку Прося.
— Почему это он не понимает? — вступилась за брата Валя и скомандовала: — Ленька, пошли гулять!
Прося была подавлена, оскорблена.
Чего это они взяли вдруг и вылетели из хаты? Слова дурного им не сказала. Только всего и заикнулась про эту шаль. Говорили, что у Антося дети всему селу пример. И послушные, и добрые. Вот она, эта доброта. Так и жалит, как оса: «Вы уж очень молоденькая». И Леньку подбивает.
Прося вытерла рукавом глаза и встала, чтобы поглядеть, не пора ли откинуть из крынок топленое молоко (сливать в мешочки).
За этим занятием и застал ее Антось.
— Чего такая хмурая? — сразу заметил он.
Ей внезапно стало жалко себя.
— Будешь веселая, когда, как коршун, в глаза кидается.
— Кто кидается?
— Сказала, что не идет ей шаль черная, — так отбрила…
Антосю не надо было ничего объяснять, он понимал, что значила для дочки эта шаль.
И он промолчал, а вечером, оставшись вдвоем с Валей, как можно мягче сказал ей:
— Ты бы, доченька, не ссорилась с матерью.
Эта его просьба подлила масла в огонь.
— Не желаю я с ней ни ссориться, ни мириться. Не нужна она мне. Какое ей дело до моей… до маминой шали! Еще жалуется!
— Она не жалуется.
— А чего ж ты заступаешься, поспешил с этим? А у Леньки ботинки рваные, этого ты не видишь, с этим не торопишься!
Когда она горячилась, то, как и покойница мать, не принимала во внимание никаких оправданий, вспоминала сразу все провинности. А они были. И живой пример этому Ленькины башмаки. Они сушились на шестке у печки, и один из них, оскалившись, словно измывался над отцом: «Ага, забыл про сына…»
Наутро, вопреки обычному, Прося не приготовила детям завтрак, принесла из кадки кусок сала и, не говоря ни слова, бросила на стол.
Ни брат, ни сестра не притронулись к нему, а со следующего дня Валя сама стала готовить завтрак себе и брату.
Валя с Ленькой делали уроки на завтра. Она переписывала в чистовик сочинение, а мальчик корпел над примерами.
Антось вырвался с фермы и попросил скорее дать ему полдник. Споласкивая над ведром руки, объяснил:
— Едем с Опенькиным в первую бригаду. Лекция там о вологодских животноводах. Говорят, из области лектор.
— Делать нечего, так будут опять байки сказывать. Как тот, что осенью приезжал, — по обыкновению вмешалась Прося.
— Это ты напрасно, — не согласился Антось. — Если б не писали да не объясняли нам, далеко бы мы не уехали.
Прося поставила миску с горячим супом и тоже взяла ложку.
— А вы, молодежь, ели уже? — садясь за стол, повернулся он к детям.
— Ели, почему же не есть. Сидят, что ли, голодные?
Голос у Проси недовольный: то ли тем, что Антось этот вопрос задал, то ли тем, что дети и в самом деле сыты.
— Может, со мною еще перекусите? Ты как, Валя?
Он припомнил такие еще недавние времена, когда садились они за стол все вместе, он и ребята, и память об этих днях засветилась в его глазах.
Валя детским своим сердцем поняла состояние отца, и лицо ее, все последнее время огорченное, настороженное, прояснилось вдруг, будто отпустило что-то.
— Не, татка, не хочется. Только из-за стола.
Леня не больно разбирался в этой безмолвной перекличке чувств, охвативших отца и сестру, и, стирая резинкой кляксу в тетрадке, пробурчал:
— Вам хорошо, а у меня пример не решается.
За окном мелькнула высокая фигура в синем пальто, и Антось засуетился:
— Опенькин идет, прибери, дочушка, пожалуйста.
Валя в мгновение ока выполнила просьбу: собрала со стола тарелки, с кушетки учебники, сунула на печку подсохнуть отцовские рукавицы и постелила скатерть.
По городскому обычаю в дверь постучались, и вошел зоотехник Опенькин, молодой, сухощавый, в очках.
— Приветствую все семейство! Приятного аппетита, Антон Иванович.
Голос у Опенькина зычный, раскатистый, и в хате от него сразу повеселело. Леня откликнулся первый, как старый знакомый (не один раз на ферме у отца виделись), а Валя взглянула удивленно, недоверчиво: сколько неприятностей навалилось на отца, когда он приехал, а теперь, смотри, соловьем разливается…
— Учимся, молодая гвардия?
Вопрос был самый обыкновенный, привычный, но прозвучал как-то по-свойски, дружески, и Валя, сама того не желая, не смогла удержаться от широкой, как и у Опенькина, улыбки.
— Учимся.
Потирая руки и подергивая плечами (городское, сшитое по моде осеннее пальто не очень спасало от мороза), Опенькин обратился к отцу:
— Поедем и мы с вами, Антон Иванович, учиться, чтобы молодежь нам вперед не забежала.
И тут Ленька, клюнув на эту манеру обращения, принятую Опенькиным, не выдержал:
— Не такой уж вы старый.
Все засмеялись, а отец пригласил:
— Присаживайтесь, Борис Михайлович, поедим вместе.
— Спасибо. Я пообедал.
— Может, компота грушевого выпьете? Налей, Прося.
— Садитесь, раздевайтесь. Такого компота, как у меня, у своей хозяйки не попробуете, — запела и Прося, стараясь показаться городскому человеку и гостеприимной, и приветливой.
— Нет, моя Анна Григорьевна кулинар. Такими блюдами удивляет, что и в Минске, в ресторане, не едал.
— Вот видите, — протянула Прося, пытаясь скрыть обиду, и стала разливать компот по мискам, — а вы, городские, боитесь ехать к нам в деревню.
— Не все, — засмеялся Опенькин. — Мне, Антон Иванович, вчера посылка пришла. Дробь приятель прислал. В газете он работает. Поэт, в журналах печатается. А охотник — первый класс! Точное попадание — лису берет с одного выстрела прямо в глаз. Пишет: «Как-нибудь дня на три заявимся с хлопцами к тебе на охоту». Здорово будет, Антон Иванович! Небось не обойдут и нас, грешных, своим вниманием. Глядишь, закатят еще оду про таких, как мы с вами.
— Как бы часом не наоборот, — коротко заметил Антось, отставляя пустую миску.
— Это они тоже умеют! Случается и так, что один вознесет высоко, а другой следом шуганет на землю.
— Вот-вот, так и с нашим колхозом было. Сами видите, живут люди не в таком уж достатке. После войны, правда, отстроились, в землянках никого не осталось, своя электростанция. А трудодень до этого года больше чем на пятьсот граммов не вытягивал. Так вот я и говорю, на пуск электростанции эти корреспонденты к нам как воронье налетели. И свои, из района, и областные, и минские. Все пишут, все расспрашивают, каждый старается не пропустить ни шага председателя нашего. А у нас тогда был Дробыш. Язык у него подвешен что надо. Любил, чтоб о нем говорили, чтоб в газетах писали. Прямо умирал! Вот он и диктует: воздвигли электростанцию, электрифицируем все сельскохозяйственные процессы, наладим электродойку, получим по семь с половиной тысяч литров молока с коровы, нажнем жита, накопаем картошки, колхозникам дадим… И так вот все… А корреспонденты прямо млеют. Дробыш колхоз уже в коммунизм вводит… А люди в это время за хлебом в Минск ездили. И что ж, напечатали, чуть не на страницу про наш колхоз расписали, в областной, не в какой-нибудь газете.
А через месяц приезжает молодой, невидный такой паренек из Минска на машине вместе с нашими, что по хлеб ездили. И, не заходя к председателю, давай ходить по колхозникам. С меня аккурат и начал. Ну, людям чего таиться? Каждый и выкладывает, как оно и что на самом деле. Да и само в глаза лезет. С неделю пожил он у нас и только напоследок зашел к председателю. Посмотрел все книги бухгалтерские и уехал себе. А еще через неделю как грохнули наш колхоз в центральной газете. Дробыш чуть концы не отдал, чуть не помешался. А люди хвалят этого парня. Правду пишет. Вот тогда мы и выбрали Пилипа Баразну председателем. Даром что молодой, с головой хлопец.
— С ним колхоз выйдет в люди, — подтвердил зоотехник.
Антось кончил свой полдник. Опенькин проглядывал газету. Неподалеку от него сидел Ленька и зачеркивал в черновике одно за другим решения своего неподатливого примера. От неудачи он раскраснелся, измазал чернилами не только руки, но и нос, щеки и, утратив уже всякую надежду на то, что справится сам, как всегда, прибегнул к помощи сестры:
— Валя, посмотри, может, найдешь ошибку.
Валя отложила свою тетрадку и взяла Ленькину. Зоотехник краем глаза наблюдал за ней.
— Ничего не понимаю, все будто правильно. — Валя сверила свой ответ с задачником и огорчилась несовпадением. — Ничего не понимаю.
— Вот и у меня тоже, Валька. — Мальчик обрадовался, что не только у него не получается. И тут же пришла счастливая догадка: — Наверно, пример неправильный, наверно, ошибка в задачнике.
— Подожди, еще раз попробую.
— Эх вы, академики! Кто же раскрывает сначала фигурные скобки, когда есть круглые и квадратные? — пододвинулся ближе к Леньке Опенькин.
И снова ни Валя, ни Ленька не обиделись, а, наоборот, почувствовали приязнь к этому человеку с улыбкой в светлых серых глазах.
— И вправду дурная, — шлепнула себя ладонью по лбу девочка.
— Эх ты, Валька! — быстро сменил позицию Ленька. — А еще седьмой кончаешь.
— Видали его? Готов уже в герои себя зачислить, — рассмеялся Опенькин. — А сам обыкновенный двурушник.
— Я же так и начал решать, только примеры спутал.
— Молчи лучше, решатель! — накинулась на него Прося, собирая со стола. — Нет чтобы за уроки сесть. Только и знаете, что рыщете с этим головорезом коршуновским… Что вы натворили в субботу у Степана в саду?
Должно быть, в словах мачехи скрывалась какая-то неприятная правда, потому что Ленька покраснел, как маков цвет, отвернулся и стал торопливо листать задачник.
Догадываясь, что за смущением сына таится что-то, Антось строго взглянул на него и повторил вопрос жены:
— Что ты делал у Степана в саду, Левон?
— Ничего, — еще ниже склонился над книгой Ленька.
— Как это ничего, когда Степиха сказала вчера, что вы с этим Коршунцом ульи вскрывали, залезть хотели? Хорошо, Степан нарвался на вас.
— Мы не вскрывали… Мы не лезли! — сгорая от стыда и обиды за то, в чем обвиняют его, крикнул Ленька. — Мы только слушали, как они там шевелятся, жужжат. А потом Степан вышел — из-за гумна, разорался, что ульи хотим открыть, мед украсть…
Чувствовалось, что позор этого обвинения Ленька уже пережил молча, один на один со своей совестью.
— Срамотища какая! Вся бригада слышала… — Просе казалось, что мало, что надо еще подбросить обвинительный материал.
— Если застал их возле улья, почему не привел домой, к отцу? — спросила Валя.
Ей хотелось помочь брату. Знала, что не способен он на такие проделки, а вдруг подговорил кто…
— Помолчи, Валя, не суйся не в свое дело, — сердито прервал отец. — Не хватало еще, чтоб люди приводили моих детей с краденым. — И снова грозно: — Если повторится еще такое, Левон, не жди пощады. Слышал?
Леня сидел, уткнувшись в задачник, не отзываясь на слова отца.
— Хорошим родителям детей не приводят с краденым!
Валя не собиралась сказать того, что сказала. Она и потом не могла вспомнить, откуда они взялись, как вырвались, эти жестокие слова. Ей было ясно только одно — что вызваны они обидой за брата: к чему заводить было этот разговор при чужом человеке?
— Что ты сказала? — всем корпусом повернулся к ней отец, и словно черная туча накрыла его лицо. Изменить нельзя было уже ничего, да Валя и не хотела ничего менять.
— Не сомневайся, Коршуниха не ждала бы минуты, чтоб наплести отцу на сына, да еще при людях. Виноват, так сама бы всыпала…
— Божечко, мой боже, опять мачеха виновата, — завопила Прося, — виновата, что не задала ему, а упаси боже пальцем дотронуться… Ты же первая глаза бы выцарапала.
— Если и вправду воровал, надо было так тронуть, чтоб навсегда охоту отбить. А если просто баба языком мелет, нечего из мальчишки вора делать.
Валя тут же остыла, и в словах ее не было ни злости, ни желания оскорбить Просю. Это были уже слова не девочки, — взрослой, рассудительной женщины, человека, которому пришлось столкнуться с жизнью лицом к лицу.
Отец слушал и молчал. Его рассердило, что дочь заступилась за мальчика, которому нужно твердо, раз и навсегда, запомнить, что чужой мед не сделает жизнь сладкой, до добра не доведет. И в то же время где-то в душе точило: родная мать и высоко замахнется, да не больно бьет. Родная мать действительно отлупила бы, если правда, а не выбрала момент, чтобы выставить сына воришкой и в чужих, и в отцовских глазах.
Родная мать…
Антось Соловей тяжело поднялся из-за стола, молча оделся и, ощущая неловкость оттого, что Опенькин стал свидетелем только что разразившейся ссоры, глухо сказал:
— Пошли, Борис Михайлович.
Тот быстро попрощался, и они вышли. В доме осталась напряженная тишина.
…По дороге на консультацию — сегодня у них алгебра… — за Валей зашла подружка — Надька, смешливая, краснощекая.
Валя доглаживала новое платье, которое сшила себе к экзаменам.
— Сама кончала? Не испортила? Зря не пришла к нам, мама моя помогла бы. Проська тоже ведь портниха, не могла, что ли? — тараторила Надька.
Старательно разглаживая боковые швы, Валя не без гордости ответила:
— Все сама, не нужна мне ничья помощь.
— А я иголки в руках держать не умею.
Валя с усмешкой слушала подругу, не перебивая.
— Ты вот все умеешь, все сама делаешь! С Проськой тоже ничего не случилось бы, могла бы…
— Так ведь не сидит сложа руки. Каждый день в колхоз на работу. Она и предлагала: «Давай я», — да не нравится мне ее шитье: налепит сборочек да оборочек, и не поймешь, что к чему.
— У нее специальность — халаты, — показывая на Просин, пестрый фланелевый, засмеялась Надька.
— И тут нашила столько пуговиц, застегнуть не успевает, — с незлобивой усмешкой подтвердила Валя. Помолчала минутку. — Смех смехом, а вот алгебру могу завалить. Не получаются задачи на уравнение.
Надька, которая была уверена в себе, беспечно махнула рукой: глупости, не завалишь… Подружки сидели у раскрытого окна. Рядом с ним только что распустилась сирень. Тонкий запах ее наполнял комнату весенней свежестью. Надька перегнулась через подоконник, уткнулась лицом в это сиреневое цветение. Валя тоже высунулась в окно. Под крышей вились ласточки. Одна в гнезде высиживала птенцов и, пронзительно пища, командовала. Другая, держа в клюве соломинку, никак не могла сообразить, куда лучше приспособить ее. Наверно, той, что в гнезде, не по нутру была такая медлительность.
Вдруг Надька выпрямилась и повернулась к Вале лицом, на котором была непривычная серьезность:
— Ты кем хочешь быть?
— Уже говорила тебе — в колхозе работать…
— Господи, скучища какая! — перебила Надька. — А я в город! Завидую своей тетке минской! Куда только не водит, когда приеду к ней на каникулы. И в кино, и в театр… А я, Валя, хочу быть артисткой. Прочитала недавно книжку «Овод» и представила, какой была бы Джеммой на сцене. Помнишь? «Артур! Мой друг, мой мальчик!..»
На подоконнике, зажмурившись и не воспринимая никаких драматических монологов, беззаботно дремал старый кот Рыжик с отрубленным хвостом. Надька прижалась круглой розовой щекой к его шелковистой шерсти и на минуту замерла. Валя покатывалась от смеха.
— «Артур! Мой Артур!» — снова трагическим шепотом повторила Надька.
— Смотри, Рыжик сразу разобрался: перед ним великая артистка, — давясь от смеха, еле выговорила Валя.
Бездельник Рыжик приоткрыл глаза и, не проявив никакого интереса, лениво мяукнул.
— Жалкий, — презрительно бросила ему Надька, — что ты смыслишь!
Повесив Валино платье на плечики, она подошла к шкафу.
— Ого! Тут и носа ткнуть некуда. Проську хоть еще раз замуж выдавай — столько всего.
— А я там не вешаю. Я свое и мамино на стенку и простыней закрываю. Не хочу, чтоб ее юбки висели с мамиными вещами.
Понимая, что этот разговор неприятен подруге, Надька со свойственной ей легкостью тут же перескочила на другое:
— Где такой утюг отхватили? Я сколько мать грызу, чтобы купила, — ни за что! «Не большая, говорит, пани. И старый сгодится. Углей в печке хватает…» А что отец про твои намерения? — вернулась она вдруг к прежней теме.
— Хочет, чтоб десятилетку кончила, а Проська в сельскохозяйственный техникум посылает. И специальность, мол, хорошая, и близко, и еду удобно возить. Знаю я, для чего он ей, этот техникум: скорее из дома выпроводить.
— А ты не иди. — В голосе Надьки прозвучал вызов.
— Посмотрим еще, как оно будет. Может, и пойду, — отозвалась Валя.
— Правильно! — Что правильно, Надька и сама не знала и тут же стала опять восторженно рисовать свое будущее: — А я только в артистки. И мама уже согласна. Только сдам экзамены — и к тетке, похожу по театрам.
Экзамены, и девочкам пришлось спуститься с неба на землю.
— Пошли, — как-то сразу поникла Надька и взглянула в зеркальце. — Ну какая я Джемма? Красная, как редиска.
…На другой день после выпускного вечера отец сказал:
— Кончай, дочушка, десятый класс, а там поживем — поглядим. В колхозе поработаешь, а если захочешь, дальше в институт пойдешь.
— Ну, а пойдет в институт, да загонят туда, где Макар телят пасет. Кто ей там подсобит? Велика корысть от этих институтов. Вон Опенькин кончил, а вместе с тобой по ферме мотается, телят выхаживает, на весы ставит, — всунулась в разговор Прося.
— Ну и глупая ты баба, — не выдержал Антось. — «На весы ставит»… Да Опенькин диссертацию на этих телятах защитит, ученым станет!
— Так то ж мужик, — не сдавалась Прося. — А девке что? Пятнадцать лет учиться. Все равно замуж. Мало таких ученых сидят, детей нянчат?
— Рано еще про замуж поминать.
— Не рано, коли хлопцы домой провожают. С Женькой Цвирковым до утра просидели у нас на лавочке. — Прося отнюдь не собиралась ябедничать, просто решила пошутить.
Но Вале слова ее показались обидными. Как и всегда, когда кто-то неумело, грубо прикасался к тому, что ей было дорого, она мгновенно вскипела:
— И хорошо, что проводил, и хорошо, что сидели. Вам-то что? Семь лет вместе учились, и посидеть нельзя? И до утра никто не сидел.
— Слова по-людски от тебя не услышишь. Семь классов кончила, а жало как у осы. Еще три года на отцовских хлебах просидишь, что тогда будет! В дом не войдешь!
— Не беспокойтесь, не буду я три года на ваших хлебах. И без них не пропаду. В наймички не пойду. — И Валя, расстроенная, выбежала из хаты.
— Зачем ты хлебом попрекнула ее? Неужели не хватит его на всех? — сердито выговаривал Антось жене.
— Так он сам у тебя в горле встанет, пусть только посидит еще на твоем горбу.
В голосе Проси на этот раз звучали неподдельная злость и желание уязвить обоих — и мужа, и падчерицу. Антось впервые понял это и, вздохнув, задумался. «Может, и правда лучше, если пойдет в техникум. И ей поспокойнее, и в доме тише». Ничего, однако, не сказав вслух, он подошел к двери и столкнулся с Леней, в руках у которого была удочка и банка с червяками.
— Куда это, рыбак? — поинтересовался отец, с удовольствием глядя на загорелое лицо мальчика.
Босой, в синих трусиках, Леня казался вылепленным из одного куска обожженной глины, так ровно и прочно лег загар на его сильные руки, спину, на голенастые ноги.
— Чего-нибудь поесть хочу… Валя дома?
— Нет, ушла. Скажи матери — она сала даст.
— А Валя куда? — У Леньки сразу упало настроение. Это не ускользнуло от отца, и, чтоб Ленька не изменил своего намерения, он предложил: — Оставь тут, у двери, червяков, беги за едой, и пошли вместе. Я тоже на речку. Поглядеть, как там коровы на покосе ходят. Первый день выпустили.
— Я сейчас… Подожди, — обрадовался Леня, — только возьму…
Через несколько минут он вернулся с большой краюхой хлеба.
— А сало?
— Я попросил, а она говорит: «Бери сам». А я не хочу сам по кадкам лазить.
— Смотри, какой пан! Ты же не обедал, летал где-то. Пойдем вдвоем полазим по кадкам.
— Тат, а хлопцы дразнили Снежка. Мишка Коршунов камнем в него, так я ему врезал…
— Скажи Мишке своему — еще раз сунется, настою в правлении, чтобы сняли десять трудодней с отца. И это еще хорошо, а разозлится бык, он вам кишки выпустит.
— Меня Снежок не боится. Он лежит, а я ему лоб глажу, и он ничего. И Вали не боится.
— Смотрите, не очень приставайте к нему.
— Тат, а вот Валя с классной наставницей.
Валя вышла из двора школы вместе с невысокой смуглой женщиной. Та что-то горячо говорила, а Валя слушала, наклонив голову, молчала, и не понять было, согласна она с учительницей или думает по-своему.
«За документами бегала», — догадался Антось, и на душе у него стало тяжело.
— Вот и хорошо, что встретились, Антон Иванович, я как раз к вам шла, — отвечая на приветствие, сказала учительница.
— И я рад, Лариса Михайловна.
— Знаете, что придумала ваша дочка непокорная? — без всякого предисловия спросила учительница. — Хочет поступать в техникум. А я, и директор, и все учителя советуют ей в восьмой класс. Она способная. Правда, этот последний год шла неровно.
— И я уговариваю остаться в школе.
— Зачем ты так? Сам ведь знаешь, не передумаю. И причину знаешь.
Антось ничего не ответил и повернулся к учительнице.
— Скажу, Лариса Михайловна, уважая вас и не таясь, хоть и не надо было при детях: нехорошо сейчас в нашем доме, и учиться ей будет трудно. Сами знаете обстановку, все знаете!.. Больше ничего я вам не скажу. Только то, что детям своим не враг, хочу, чтобы лучше им жилось и учиться легче было.
Слова были произнесены, все молчали.
— Ну что ж, — подумав, сказала Лариса Михайловна, — пусть будет так. Может, это и разумнее.
Со дня на день Валя ожидала вызова на экзамены. Первое время каждый день сама встречала почтальона Федю Жука, надеясь, что принесет долгожданное письмо.
Белобрысый веснушчатый Федя, подволакивая правую ногу, которая была у него короче, шел рядом с велосипедом и отвечал неизменно:
— Пишут!
Недели через полторы за этот ответ Валя возненавидела и его, и его веснушки, и бедную укороченную ногу так, что даже перестала спрашивать. Стояла у калитки, когда ковылял мимо, и не глядела в его сторону. А он, ухмыляясь, скалил зубы:
— Пишут тебе, Валя, пишут еще!
Потом даже и к воротам не выходила, только Леню посылала к нему: «Нету нам?» — хотя ниоткуда писем они больше не ждали. Фронтовые друзья отца, наверное, так же, как и он, потеряли его адрес, а родня вся жила близко.
Наконец Валя не выдержала и сама пошла на почту наведаться, узнать, не пропало ли случайно ее письмо с документами. Тогда вообще ответа не жди. Но на почте сказали, что такие справки наводят не раньше чем через месяц после того, как письмо отправлено, а до этого срока далеко еще.
Оставалось ждать, ломать голову и надеяться.
…И вот когда Валя и Леньке запретила заикаться о письме, оно пришло наконец. И принес его не кто иной, а тот же Федя Жук. Он держал в руках обыкновенный белый конверт, надписанный чьим-то не очень разборчивым почерком.
— Федечка, миленький, давай, — схватила его за руку Валя, забыв, что еще вчера этот Федя казался ей самым вредным существом на свете.
Узенькая, напечатанная на машинке бумажка вызывала Валю на приемные экзамены.
— Надо отцу показать, — закружилась она по комнате, прижимая к груди бумажку.
…На колхозном дворе в тени старого клена лежал огромный черный бык Снежок.
— Снежок! Снежок! — ласково позвала Валя и перелезла через высокую загородку.
Бык взмахнул тяжелой головой, звякнул цепью, которая приковывала его к столбу, сделал еще одно напрасное движение, чтобы высвободиться, и неторопливо встал на ноги.
— Скучал без меня, маленький, — бесстрашно подошла к нему Валя. — А у меня сегодня и угостить нечем. Забыла, Снежок, прости.
Бык тянул голову к ее рукам, облизывал их горячим языком и мычал.
— Покидаю я тебя, Снежок. Еду далеко, — гладя его по голове, между рогами, говорила Валя, улыбаясь той дороге, что ждала и звала ее за собой.
Снежок смотрел на нее покорно, в черно-голубых глазах его, казалось, можно было прочесть и сочувствие, и грусть. Отец вышел из коровника с дояркой Мальвиной и Опенькиным. Он не сразу заметил Валю.
— Добавьте Фиалке соли и увидите — аппетит появится, — продолжал Опенькин начатый ранее разговор. — Антон Иванович, как она очутилась там? — испугался он, увидев Валю. — Снежок никого не подпускает.
— Ее не тронет, она его маленького выхаживала. Корова погибла, один остался крохотка, совсем больной. А тут еще упал на ноги. Хотели прирезать. Так сколько слез пролила. Мать тогда у нее телятницей была. Вот Валя и упросила: «Сама буду смотреть за ним, и поить, и траву рвать». И выходила, видите, какой теленочек вымахал.
— Тат, смотри! — перебила Валя и высоко подняла белый конверт.
— Получила? Ну, и что пишут?
— Пятого на экзамены.
— В сельскохозяйственный техникум подала. Агрономом будет, — не то радуясь, не то огорчаясь, объяснил Антось Опенькину.
— От и добре. Подучится — и опять сюда, в свой колхоз, — уверенно сказала Мальвина.
— Мало времени осталось, проглядеть надо кое-что по учебникам. Не оплошать бы там на экзаменах, — забеспокоился отец.
— Все уже повторила. Схожу сейчас на поле, посмотрю, как у нас с капустой.
— Без тебя, поди, мать, не управятся. Лучше, как отец говорит, книжки почитай, — советовала Мальвина, не поняв Валиного настроения.
А той хотелось, чтобы все в деревне узнали, какое письмо она получила.
— Нет, схожу часика на два. Ну, Снежок, прощай. — Валя прикрепила к его рогам кленовую ветку.
— Красивая дочка у вас растет, — глядя ей вслед, сказал Опенькин.
Тоненькая, с непокрытой темной головой, она шла по узенькой полевой стежке, и лен расступался перед ней легкими голубыми волнами. Красный ситцевый сарафан издалека казался живым колышущимся цветком.
— Девчонка совсем еще, — впервые увидев дочь такой, какой стала она за этот год, не захотел расставаться с ее детством отец.
Вступительные экзамены прошли хорошо. В техникуме Валя взяла справку о зачислении, получила направление в общежитие и вдобавок еще узнала, что получит повышенную стипендию.
Когда она вернулась домой за вещами, на нее уже смотрели как на человека самостоятельного, можно сказать, вышедшего на собственную дорогу.
Вале было и радостно, и немножко грустно.
В последнюю свою ночь в отцовском доме она обняла за плечи Леньку и так, как бы это сделала мать, стала уговаривать:
— На зимние каникулы я приеду обязательно, а на Октябрьские, может, вы с отцом ко мне выберетесь. Ты пиши мне. И Просю не задирай. Лучше смолчи.
— Если б ты была… — тоскливо перебил Ленька.
— Я же буду. Кончу техникум и вернусь.
— Долго еще, — не выдержал и заплакал Ленька. — Она будет меня попрекать всем.
— Не будет. Она не злая. Не вредная. Только ты слушайся. У меня плохой характер, я смолчать не могу, а ты смолчи. Потом будем с тобой жить вместе всегда…
Они так и заснули, обнявшись, на узкой Ленькиной кроватке.
Даша Петровская собиралась в командировку. Задание редакции сразу же захватило ее, и, поглощенная мыслями о поездке, о том, что ей предстоит сделать, она собирала свои немудреные дорожные пожитки.
В дверь постучали, и вошла соседка Воронова, жена Дашиного приятеля по редакции.
— Снова в путь-дорожку? — спросила та, останавливаясь на пороге.
— Снова, Галина Васильевна, снова! — Даша закрыла чемодан. — И знаете куда? В Москву!
— Повезло тебе. В театры походишь. И надолго?
— На три недели. Очень интересное и серьезное задание. Я хотела попросить вас, Галина Васильевна, приглядите, пожалуйста, за Маринкой. Чтобы Надя спать вовремя укладывала, вовремя из садика забирала. А я на всякий случай оставлю свой московский адрес.
Дашина соседка была лет на десять постарше, мать троих детей.
— Езжай и ни о чем не тревожься, присмотрим за Маринкой, — пообещала она Даше.
Закончив сборы, Даша стала одеваться.
— Модница ты, все у тебя какое-то особенное, все со вкусом сделано, — искренне позавидовала Галина Васильевна, любуясь новым Дашиным пальто.
— Люблю, грешница, тряпочки, вещички новые, — со смехом призналась та.
— А кто из нас, из женщин, не любит? Только не каждая умеет, — заметила соседка.
— Что ж, по доброму старому обычаю присядем на прощанье, чтоб поездка моя удалась. — В глазах Даши светилась улыбка.
— Для такого дела надо, — с готовностью присела на стул Воронова.
— Ну, пора и отправляться. — Даша взглянула на часы.
— Ни пуха тебе, ни пера.
— Спасибо не говорю — не положено… Будьте здоровы, Галина Васильевна. Еще раз прошу: не забывайте Маринку. Я не буду в детсад заезжать — расплачется: «С тобой хочу…»
…Беда случилась на третий день после Дашиного отъезда. Утром Маринка, веселенькая, здоровая, пошла в сад. По дороге забежала еще к своим дружкам, «маленьким воронятам», как в шутку называла своих ребят Галина Васильевна. Она с удовольствием ущипнула тугую румяную щечку девочки и ласково подтолкнула к двери:
— Беги скорей, опоздаешь. Да смотри за Надю держись, когда улицу переходишь.
Но Маринка уже ничего этого не слышала. Пушистым белым медвежонком, визжа, припустилась с лестницы.
Под вечер в квартиру Даши позвонили из сада — заболела Маринка. Высокая температура и рвота.
Надя, домработница Дашина, тут же прибежала к Вороновым:
— Что делать?
Те в это время обедали.
— Сейчас вызову по телефону такси, и поедете обе в сад, — отставил в сторону тарелку Воронов.
— Постой, Ваня, — в замешательстве сказала жена, — еще неизвестно, что у нее. А вдруг заразное? У нас же в доме у всех дети…
— Правда… Тогда ты не езжай, ты ближе к ребятам. Поеду я с Надей.
— Правильно, поезжай ты. Там наверняка будет врач. Все узнаешь.
— Зачем вам врач? Вот он, собственной персоной. — В комнату вошел высокий, плечистый человек лет тридцати пяти в военном — майор медицинской службы.
— Как ты кстати, Платон! — обрадовалась Галина Васильевна. — Захворала девочка, дочка нашей соседки. В детсаду. А мать в командировке. Не знаем, что и делать.
— История невеселая. — Платон снял шапку и вытер лоб. — Лучше всего мне ехать туда с кем-нибудь.
— Пожалуйста, Платон. Ваня с Надей тоже поедут. — Галина Васильевна была взволнована.
Майор взглянул в угол у шкафа, где стояла Надя, и поздоровался.
— Если у девочки рвота и высокая температура, не советовал бы Ивану ехать. Мы вдвоем справимся, — показал он глазами на Надю. — Болезнь не установлена, и вам обоим при наличии такой вот гвардии, — Платон кивнул в сторону трех вороновских мальчиков, притихших за столом, — не стоит рисковать. Подождите, выясним, в чем дело. А такси вызывайте сразу.
Платон Лагода был двоюродный брат Воронова. Он недавно возвратился из заграничной командировки и сейчас воспользовался отпуском, чтобы навестить брата, которого не видел несколько лет. Служил он в Ленинграде, жил с матерью и двенадцатилетней девочкой-племянницей, дочерью погибшего на войне брата. Да и жена брата вскоре умерла. Самому жениться, как Платон говорил, все недосуг было. «Времени не выкрою», — отшучивался он, когда приставали с расспросами.
Лагода любил свой старый город на берегу большой реки. Там прошли его детство, юность. Отсюда, прямо из института, в сорок первом и ушел на войну.
Может, все это вместе взятое и было причиной того, что хоть на дворе и стояли холода, Платон не поехал к морю, к теплу, а решил провести отпуск именно здесь, в родном городе.
— А ты обедал? — спохватилась Галина Васильевна, когда, пропустив вперед Надю, он уже собирался захлопнуть дверь.
— Я же звонил тебе, Галочка, что встретил друзей, которых не видел вечность. Пообедали в ресторане. — В голосе его была какая-то особая мягкость, относящаяся не только к Галине, а присущая ему вообще в обращении с женщинами.
Через пять минут они были на месте. Возле Маринки уже сидел врач. Молодая женщина в очках проверяла пульс, когда в изолятор вошел Лагода.
— Простите, коллега, я не педиатр… Но поскольку девочка в некотором роде моя нынешняя соседка, попросили заехать посмотреть, — несколько смущенно объяснил Лагода свое появление. — Что вы находите у нее?
— Определенно еще сказать затрудняюсь. Раздевайтесь, пожалуйста, и посмотрите ребенка. Может быть, вдвоем скорей разберемся. Сестра, дайте халат майору.
И пока Лагода раздевался, она снова склонилась над девочкой, пылающей, как в огне.
Ничего точно не мог сказать и Лагода, он так же опасался менингита, как и она.
Через полчаса Маринку отвезли в больницу.
Телеграмма не застала Дашу в Москве, обстоятельства заставили ее выехать в Подмосковье, и никто не знал, где она.
А Маринке не становилось лучше. Навалившаяся внезапно болезнь никак не желала сдаваться, и состояние было угрожающим. От ее постели не отлучались ни на минуту. Временами она бредила, что-то говорила, кого-то звала. Еще несколько дней назад румяные тугие щечки опали, губы посинели. Беспомощно вытянулись поверх одеяла исхудалые, в синих прожилках ручки. Только и остались на лице глазенки: воспаленные, они, не различая ничего, бессмысленно смотрели куда-то перед собой в пустоту.
К Маринке никого не пускали. Каждый день утром и вечером приходила в больницу Надя — проведать и принести что-нибудь. Приходили и приносили лакомства и Вороновы, но все сразу же возвращали обратно. Сколько ни просила Галина Васильевна, чтобы разрешили посидеть, подежурить, ей категорически отказывали: есть кому присмотреть за девочкой.
Только майору Лагоде, как врачу, позволяли заходить к Маринке. Он навещал ее каждый день и задерживался надолго.
Как-то вечером Маринке было особенно плохо. Она металась на постели и протяжно стонала. Обессилев, глядя на Лагоду и не видя его, тихонько позвала:
— Это ты, папка? Ты приехал?
— Я, я приехал… — так же тихо отозвался он и накрыл своей холодной ладонью пылающую Маринкину ручку. — Я приехал, я с тобой. Лежи спокойненько.
Она прислушалась к его голосу, а потом неслышно высвободила тоненькую ручку и стала сама гладить его по рукаву, нащупывала пуговки.
— Ты не уедешь больше, будешь с нами всегда? Не надо, не уезжай, я буду плакать.
В голосе ее звучали слезы, тоска, но пробивались и капризные нотки ребенка, который понимал свою власть над взрослыми.
У Лагоды не было детей, и он не особенно разбирался в детской душе, но понял, однако, чего не хватало этой больной девочке. Брат и невестка рассказали ему грустную историю Маринки. И та нежность, с которой тянулась к нему эта девочка, перевернула всю его душу.
— Никогда не уеду, маленькая. Буду всегда с тобой. Засни только.
Она благодарно потерлась щечкой об его широкую руку и впервые за две недели заснула спокойно.
Даша вернулась, когда Маринка стала поправляться. Как ни просила Надю Галина Васильевна: «Не бухни сразу», — та не выдержала:
— Дарья Петровна, Мариночка-то в больнице, менингит… — и залилась слезами.
Даша только переступила порог — и словно обухом по голове. Ни слова не говоря, бросилась к Вороновым.
— Здорова! Здорова! Скоро бегать будет, — обняла ее за плечи Галина Васильевна и, как ребенка, гладила по щеке.
От этой ласки силы окончательно покинули Дашу. Она не могла ни сказать ничего, ни спросить, только припала к Вороновой, прижалась к ней.
— Не плачь, голубка, не плачь, родная. Все уже хорошо. Маринка выздоравливает. Отдохни немножко, поешь что-нибудь, и пойдем.
— «Поешь»… — Даша с укором глянула на Галину Васильевну, словно та предложила ей что-то несусветное. — Где она? В какой больнице? Без меня… одна. Сейчас же еду туда.
— Подожди, я с тобой.
…Маринка сидела на кровати, обложенная детскими книжками, игрушками, и укачивала огромную, почти с нее ростом, куклу.
— Доченька! — кинулась к ней Даша.
— Мама! Мамочка! — радостно закричала Маринка и вдруг заплакала.
— Ну как ты, доченька? Ничего у тебя не болит? — обнимала ее Даша, не замечая ничего вокруг.
— Не болит! Смотри, вот! — Маринка протянула куклу с длинными косами. Та взмахнула густыми черными ресницами и медленно опустила их на синие стеклянные глаза. Так же, как Маринка, позвала: «Ма-ма!»
— Откуда у тебя это? Кто подарил? — изумилась Даша.
— Папа. Мой папа приехал, — серьезно объяснила Маринка, заботливо укутывая куклу. — Ты разве не видела его?
— Н-нет, еще не видела… А ты?
— Конечно, видела. Он вчера тоже был. Читал про «Буратино» — это такой деревянный мальчик, мама. Ты мне тоже про него почитаешь?
«Значит, Маринку навещал Андрей, — не разобравшись как следует еще в своих ощущениях, невольно обрадовалась Даша. — Сидел тут и мучился, понимал свою вину…»
— Доченька, солнышко мое ясное! — склонившись над девочкой и без конца целуя худенькие ручки, со слезами на глазах еле слышно повторяла Даша.
Она гладила светлые кудри Маринки и чувствовала, как радостно бьется сердце.
«Был, был здесь…»
Как-то, придя со двора, Маринка спросила:
— Мама, а мой папа умер?
— Почему умер? Он в командировке. Кто тебе сказал, что умер? — недоумевала и даже испугалась этого вопроса Даша.
— Никто. Я сама знаю. Когда люди долго есть-есть, а потом уйдут и их долго нет и нет, значит, умерли. А мой папа был-был у нас, а потом ушел, и его совсем нет. Значит, умер.
Маринка пыталась по-своему объяснить отсутствие отца, легко, без грусти на лице.
Не зная сразу, как сказать обо всем дочке, Даша спросила совсем не о том, о чем думала:
— А ты любишь его?
— Люблю. Он меня на велосипеде катал, и книжки читал каждый вечер, и в кино водил. — Так же легко и беспечно она снова обратилась к матери: — А ты не любишь его?
— Почему? — хотела улыбнуться Даша и не смогла, только вздохнула: где Маринке разобраться в том, что произошло…
— Напиши тогда, чтоб скорей приехал. — В голосе девочки была обида. — У всех папы уедут и приедут, а мой — нет… — И она заплакала теми детскими слезами, которые тут же приходят и тут же высыхают.
— И твой, Мариночка, приедет. Только не надо плакать.
…Три года тому назад Андрей Хваля, известный скульптор, отличный, по словам всех знакомых и собственной жены, муж и вообще во всех отношениях замечательный человек, как-то взял за руку Дашу и с улыбкой, в которой были и мука, и раскаяние, только и сказал ей:
— Ты прекрасный человек, Даша, и жена прекрасная. Я тебя не стою… И прости меня, мы должны… Прошу, ты пойми меня…
Андрей видел, как вздрогнула Даша, как побелело ее лицо. Почувствовал острую жалость к ней и, чтобы как-нибудь облегчить удар, попробовал утешить:
— Конечно, Маринка с тобой…
— Не надо об этом, — качнула она головой, еще не веря до конца в его решение: на каком, оказывается, непрочном сучке держалось их счастье…
Полными слез глазами она глядела на него, стараясь поймать его взгляд. Андрей отошел к окну, потом снова вернулся.
— Суди меня как хочешь, только… не вычеркивай из сердца Маринки. Я все сделаю, чтобы ей жилось хорошо, чтобы она не знала трудностей.
У Даши взорвалась гордость. Его поведение, его слова были непростительны.
— За дочь можешь не волноваться. Она остается с матерью.
Даше было тогда двадцать семь лет. Три года назад, окончив факультет журналистики, она сразу же пошла в газету. Все, казалось, было у нее: молодость, лучший на свете муж, трехлетняя баловница дочурка, работа, захватившая целиком. Чего еще можно желать!
И вот словно ножку подставили этой ее жизни, в одну минуту все рухнуло, рассыпалось.
Они долго молчали. Первой заговорила Даша:
— Сейчас соберу твои вещи.
Подошла к шкафу и, открыв его, сняла с вешалки костюмы, сложила рубашки, белье… Все это делала механически, стараясь не думать, не смотреть в его сторону.
Дверь за Андреем закрылась. Как и обычно, только на один поворот ключа.
…Маринка уже спит. В квартире чисто, уютно — садись за стол и пиши. Начинай, зачеркивай десятки и десятки строк, кажущиеся тебе неудачными, одну за другой откладывай недописанные страницы — ищи начало, такое необходимое для твоей статьи или очерка, которое никак не дается в руки, не ложится на бумагу. А найдешь — и не заметишь, как время пролетит, сколько исписанных листков отложит в сторону торопливая рука, боясь опоздать, не поспеть за мыслью… А потом раздастся в коридоре звонок, и какое счастье протянуть свои руки навстречу другим — сильным, родным, теплым.
Только раз повернуть ключ… Даша машинально заперла дверь и вошла в комнату. Разбросанные на столе и на полу бумаги, раскрытый шкаф, только что начатая и забытая пачка «Казбека» — все это вернуло ее к действительности.
«Ушел. Насовсем, навсегда ушел…» Она припала лицом к спинке дивана.
И теперь, вытирая Маринкины слезы, целуя ее золотистую головку, Даша первый раз за все время их разрыва с Андреем задумалась: а правильно ли она поступила, запретив ему встречи с дочкой? Но так и не смогла себе ответить.
Сразу же из больницы Даша поехала в редакцию. Надо было рассказать о командировке и сдать материал, который сделала еще на месте, а потом срочно засесть за очерк в очередной номер. Домой она возвратилась только в девять вечера.
Переоделась в простенькое, домашнее платьице и, немного уже освоившись с тем, что свалилось на нее, зашла к Вороновым, чтобы поподробнее разузнать, как тут все происходило.
— А вот и Даша, я собиралась пойти за тобой, с нами вместе поужинать, — обрадовалась Галина Васильевна. — Как там, в порядке у Маринки?
Даша окинула взглядом сидящих за столом и чуть дольше задержалась на высоком человеке в военной форме, который встал, чтобы поздороваться с нею.
— Познакомьтесь. Это мой брат, Платон Иванович Лагода, а это Петровская Дарья Петровна, наша добрая соседка, — объяснил Воронов.
Даша протянула руку Лагоде.
Непосредственная, веселая и остроумная с близкими людьми, в присутствии посторонних Даша обычно замыкалась в себе, больше помалкивала и казалась мрачноватой, совсем не такой, какой была на самом деле. Зная это за ней, Воронова постаралась втянуть Дашу в беседу.
— Я пойду ужин готовить, а ты, Даша, накрой на стол, — попросила она, — потом расскажешь нам про Маринку.
— Пожалуйста, — охотно согласилась Даша.
Лагода не отводил от нее глаз. Он сразу сообразил, кто перед ним, и обрадовался контрасту между тем, какой представлял он себе эту женщину, и той, какой оказалась Даша.
Еще при первом знакомстве с Маринкой Лагода подумал: а какая же у нее мать? Она почему-то виделась ему скромной, незаметной, угнетенной своей несложившейся жизнью.
— Как вы думаете, Иван Васильевич, не забракует ваша жена мою работу? — расставляя посуду, обратилась к Воронову Даша.
— Жена — не знаю, а я так забраковал. Не вижу на столе главного.
— В переводе на язык хозяина означает — живительной влаги. За это я не отвечаю, — усмехнулась Даша и встретила взгляд Лагоды.
Как ее красила улыбка!
И не сказал бы, что красива. Но когда Даша смеялась, смеялось все ее лицо, каждая ее черточка: свежие полные губы и особенно глаза — темные, живые, всегда немножко грустные.
Даша была среднего роста. Прямая, с легкой походкой и чуть закинутой вверх головой. Волосы свои она, как ни пыталась, не смогла приучить, и они свободно падали на плечи. Это делало ее моложе.
— Как Маринка? — подвигая Даше кресло, когда она все уже расставила на столе, обратился к ней Лагода.
— Маринка? Спасибо, ей получше. — Поблагодарила и удивилась: откуда он ее знает? И в свою очередь спросила: — Вы уже познакомились?
— Да…
И Даша уловила в коротком ответе что-то недосказанное.
— Я так радовалась этой командировке. Никак не могла предположить, что такое случится… — И помрачнела, изменилась в лице.
— Самое страшное позади.
— Вы что, были у нее? — вдруг о чем-то догадываясь, встревоженно спросила Даша.
— Был, и не однажды. Мы с ней друзья…
Теперь ей все стало ясно. К Маринке приходил вовсе не ее отец, не Андрей. За эти годы он и не вспомнил о ней. Удовлетворился, и так легко, тем, что Даша не хотела их встреч. Но Маринка! Как поверила в то, что это был он… Неужели не узнала? Так, значит, стосковалась…
Бледная, закусив нижнюю губу, Даша сидела неподвижно, тщательно разглядывая и не видя вышитую подушечку на диване. Подбородок ее мелко-мелко дрожал.
— Ну, не надо, не надо, чего уж теперь, когда все позади, — обняла ее Галина Васильевна. — Платон каждый день бывал у Маринки.
Но Даша только отрицательно покачала головой — не надо об этом больше. Она сделала еще одно усилие сдержать ту жестокую обиду, которая переполняла ее, рвалась наружу вместе со слезами.
И превозмогла себя.
— Огромное вам спасибо, Платон Иванович. Сначала я решила, что это Андрей, отец ее, приходил, — немного помолчав, добавила она. И, чтобы не портить другим вечер своим настроением, повернулась к Вороновой: — Я ведь ненадолго к вам, скоро опять к Маринке…
— В такой час? — удивился Воронов. — Тебя же никто туда не пустит. Позвони по телефону и все узнаешь.
— Нет, пойду. Погляжу хоть, как спит, — она улыбнулась.
— Я с вами, Дарья Петровна, возьмете?
— Ради бога! — как доброму старому другу, обрадовалась она Лагоде.
— Тогда быстрее все по местам! — приказала Галина Васильевна.
— Чтобы все хорошо кончилось, осушим по чарке этого невинного напитка, и бог с вами, ступайте. — Воронов налил каждому по рюмке белого портвейна.
— За Маринкино здоровье, — поднял рюмку Лагода.
— Спасибо, Платон Иванович. И за ваше. — Даша была растрогана.
Поужинали наскоро, Даша спешила. Платон вообще ничего не ел, ссылаясь на обед, который сегодня был позднее обычного. Вороновы догадывались о его состоянии и не настаивали.
— Я сейчас. — Даша побежала к себе и вернулась уже одетая. — Готовы, Платон Иванович?
— Да, только никак не найду шапки.
— Хлопцы примеряли, наверное, у них в комнате, — вспомнила Галина Васильевна.
— А может, и мы свою старость на люди вытащим? — предложил жене Воронов.
— Нет, нет, отдохни, тебе еще в редакцию, — категорически отказалась Галина Васильевна, делая мужу какие-то знаки.
Он ничего не понял, но согласился:
— Нет так нет.
— Будете потом на себя пенять, — попробовала сагитировать их Даша.
— Пускай дома сидят, что им теперь эти ночи лунные, — пошутил Лагода.
А вечер и вправду выдался необыкновенный. Над притихшим городом высоко, в холодном сиянии, торжественно проплывала луна.
Этот вечер заполонил Дашу и Лагоду, как только они вышли из дома. Молчание прервал Платон:
— Обидно, что завтра уже ехать.
— Как завтра? — Даша остановилась, и глаза их встретились.
Лагода держал ее под руку, и только сейчас она увидела белый рубец на его правой щеке — от подбородка к уху.
— Что это? — невольно дотронулась до места, где проходил шрам.
— А так, небольшая военная зарубка, — чувствуя, как загорелась щека под ее тонкими пальцами, ответил он и взял Дашину руку в свою. — Не хочется уезжать, Дарья Петровна. Если бы вы только знали, как не хочется…
— Правда, очень жалко! — горячо откликнулась она. — И ничего нельзя изменить, отложить хоть на два-три дня?
— Нельзя.
В больнице они пробыли недолго. Дежурная сестра дала халат Даше и разрешила на несколько минут заглянуть к девочке. Вернулась Даша взволнованная, в слезах.
— Что с вами? Как Маринка? — всполошился Лагода.
— Ничего. Спит. Прижала к себе куклу и спит. Говорят, хотели ее забрать на ночь, — расплакалась: «Не дам! Мне принес ее мой…» — И Даша, не досказав, направилась к вешалке за пальто.
Они вошли в трамвай. Сидели рядом на скамейке. Говорили мало.
На другой день из редакции Даша позвонила Вороновым, что приедет провожать Лагоду прямо на вокзал — раньше не вырваться.
…И вот до отхода поезда остались считанные минуты. Понимая, отчего так взволнован Платон, Галина Васильевна как бы между прочим сказала:
— Наверное, Даша не успела сдать материал в номер.
Проводница объявила, что провожающим пора уже из вагона. Вороновы попрощались с Лагодой и стояли на перроне. Но сигнала отправления все еще не было. Не было и Даши. Стоя уже на подножке, Лагода вдруг услышал:
— Платон Иванович!
От быстрого бега Даша запыхалась.
— Что случилось, Даша? — Он сам и не заметил, как вырвалось у него это. — Не знал, что и подумать.
— Сказали, что прямой вагон на Ленинград в том конце состава. Бегаю тут уже минут десять, ищу в потемках.
Десять минут! Они потеряли десять минут, таких важных… Но у Лагоды не было времени жалеть об этом.
— Платон Иванович, дорогой, как я благодарна вам за Маринку!
— Не надо, Даша! Я счастлив этими последними минутами…
Он не выпускал ее рук из своих и не отводил от нее взгляда.
Прозвенел последний звонок, и в тамбуре кто-то воскликнул:
— Наконец! На четыре минуты задержались.
Поезд тронулся. Лагода стоял на подножке. Стараясь идти рядом и все отставая и отставая, махала рукой Даша.
Через неделю ей пришла коротенькая записка:
«Дарья Петровна! Милая, дорогая Даша! И так, и этак — все равно милая и дорогая. Напишите мне в ответ, очень коротко, зато искренне: согласились бы вы, чтобы когда-нибудь к Маринке приехал отец, с которым она встретилась в больнице?
Платон Лагода».
Через полгода после этого письма в один из последних майских дней, как-то утром, держа Дашу и Лагоду за руки, Маринка вышла во двор и, горделиво поглядывая на своих друзей, копавшихся в песке, громко сказала:
— Дети, а мой папа приехал!
Не бушевало, не распускалось буйным цветом — нежилось и ластилось к скупым осенним лучам, с любопытством заглядывало в окна новой хаты вдовы Варвары синеглазое «бабье лето».
— Лучше бы пионов куст посадила, — посмеивались мужики, проходя мимо Варвариного палисадника.
— Пионы вспыхнули, да погасли, а «бабье лето» до самых морозов греет, — отмахивалась она, и впрямь, то ли от этих цветов последних, то ли от смеха ее звонкого, теплей становилось на сердце.
Не по душе был этот смех лишь соседкам Варвариным. По правде говоря, недолюбливали они ее. Между собой охотно судачили, косточки ей перемывали. Но в глаза сказать о том, что за спиной болтали, никто из них не посмел бы. Что ни скажи, а дурного за ней не водилось. Ну а то, что смех у нее позвонче, так, по совести говоря, какая от него отказалась бы. Да и сама Варвара, человек добрый и отзывчивый, на язык куда как резка, остра. И в обиду себя не даст. Порой кто из баб посочувствует: трудно, мол, одной без мужика, без хозяина, — что кому в голову придет, то и ляпнет, и худое надумает. У вдовы, как у вороны, нет обороны.
А она и бровью не поведет.
— Никто мне не попробует ни сказать, ни сделать худого. Я за себя постоять сумею. Да и власть на моей стороне, заступится.
У соседок отпадало всякое желание пожалеть гордячку, даже где-то в глубине души шевелилась обида: «Подумаешь, кого из себя строит. Есть в колхозе начальники и повыше ее, повыше бригадира».
А Варвара, разгадав их думки, и виду не подаст. Спокойно так бросит:
— Управляйся живей, Катерина, да на сенокос пора. Пасмурно, как бы тучи дождя не нагнали. Сейчас остальных баб кликну, что там за волынку развели! — Вскинет грабли на плечо и пойдет себе, статная, проворная. Поглядеть любо.
Всемогущее время взяло все-таки свое, заживило рану сердечную, высушило слезы, дышать легче стало… И снова расцвела Варвара, самая красивая когда-то девушка в деревне, а сейчас знатный бригадир.
Летом сорок четвертого получила она обыкновенный конверт с фронтовым штемпелем. Три дня, сама не своя, из угла в угол хату мерила, прижимала к груди то одну, то другую вещь, что в руках Петра побывала, — и снова голосила. Вспоминала их такую короткую жизнь, и хоть, как и у всех, и у них бывало по-разному, казалось оно, это время, ей таким счастливым, безоблачным.
Как-то утром заглянула к ней соседка. Трех мужчин забрала из ее хаты война.
— Ты послушай меня, Варвара… Я троих не дождалась — мужа и двух сынов. Одна осталась, как перст. А у тебя дети, и теперь ты им не только мать, а отца должна заменить. Слезами горю своему не поможешь. А жить надо. И детей поднимать. Да и сама молодая еще. Иди-ка ты на работу. За самое тяжелое берись, за такое, чтобы рук не покладать. Другого лекарства нет. Попомнишь мои слова, права я…
— А детей куда девать? Маленькие еще. Как их оставишь?
— Бабку Матруну возьми. Тоже осиротела. Совсем одна осталась — ни кола ни двора. Что за прок с нее в поле, а дома еще досмотрит… Вдвоем лучше вам будет: у нее кусок хлеба готовый, у тебя дети присмотрены. И ты ее не обидишь, и она тебе за родную мать будет.
— А пойдет? — Какая-то надежда мелькнула в глазах Варвары.
— Пойдет. Поговорю с ней сама. А ты бригаду бери. Яков Дубовик на фронт уйдет, так ты на его место становись.
— Ну что ж! Бригада так бригада, — вздохнула Варвара, но мысли ее были совсем о другом, далеко, далеко отсюда.
У председателя из «Победы» Алеся Мяты и своя хата как в венке стоит, вся кругом в молодом саду, а ведь никогда не пройдет мимо, чтоб не полюбоваться простеньким палисадником вдовы Варвары.
— Ты скажи, как это все в цвету у тебя? — удивляется что ни день Алесь.
— Так не зря ж оно «бабье лето», — засмеется в ответ Варваре.
Отмерив тяжелыми сапогами ровно столько дорог, сколько отпустила война на его солдатскую долю, вернулся домой Алесь Мята и застал пустой свою хату. Жену и двух маленьких детей как семью партизана замучили немцы. Остался старший сын Андрей. Тоже партизанил в войну, а сейчас в институте в Москве, приезжал ненадолго, с отцом повидаться. Три дня строго, по-мужски, вспоминали они недавнее, говорили о будущем. На четвертый день запряг Алесь колхозного коня и повез Андрея на станцию. Пожали руки друг другу, обнялись. И помчал поезд сына в Москву, а отца молодой, быстрый конь назад в «Победу».
После того как Андрей уехал, какой-то особенно нежилой показалась Алесю его просторная хата. «И зачем мне одному столько? — рассуждал он сам с собой. — Тут же целый полк разместить можно. Хоть иди по соседям, в квартиранты зови».
И наверное, много еще горьких мыслей пришло бы ему в голову в одинокой его хате, да дела не позволяли надолго задумываться.
Он шел за плугом по полю. Босые ноги ступали по теплой земле, и тепло это, и густой, влажный запах земли разливались по жилам, взбадривали стосковавшееся по работе тело, по работе, с детства вошедшей в кровь, нужной, как глоток чистого воздуха, как ломоть черного, хорошо пропеченного хлеба.
И откуда оно находит, откуда берется, это чувство, неясное, непонятное, какому и название не сразу подыщешь? Годами живут рядом и знают друг, друга люди. Два человека. Живут и живут. Встретились, поздоровались, разошлись и не вспомнят один о другом до следующего раза.
А потом вдруг наступит минута, перевернет вверх дном все в душе у обоих. И не скажешь, что случилось что-то особенное. Чаще всего пустяк, мелочь, на какую иной раз и внимания не обратишь. Но вдруг действительно все перевернется в душе из-за этой самой мелочи, и думай тогда: что же все-таки приключилось? Что произошло?
Как-то вечером — было это под осень — Алесь Мята вышел из конторы колхоза вместе с Варварой Акунец. Наряд на завтра был уже готов, ежедневная летучка бригадиров проведена, все продумано, обговорено, и председатель со спокойной душой мог отправиться домой. Правление, контора и вообще весь колхозный «центр» были в первой бригаде, километрах в пяти от хаты председателя.
Как назло, спустила камера, и бегать по деревне, одалживать у ребят до утра велосипед Алесю не хотелось. И так доберется.
Варвара тоже спешила, беспокоилась, как там дети и бабка Матруна одни справляются.
Шли, разговаривали обо всем — о делах колхозных, о хлопотах завтрашних.
Алесь достал на ходу махорку, скрутил цигарку и привычным жестом стал шарить по карманам, искать спички. Их не оказалось.
— Тоже мне курильщик, а без огня, — поддела Варвара.
— Не говори…
— Дойдем до меня, вынесу коробок. А может, зайдешь, посмотришь, как твой бригадир живет?
— Неплохо бы, да лучше в другой раз, поздновато уже.
— Ладно, стой, сейчас вынесу.
Калитка легонько скрипнула, и Варвара скрылась за ней. Только и успел заметить Алесь светлые макушки «бабьего лета» в палисаднике.
— На, прикуривай. — И сама зажгла спичку, поднесла к цигарке.
— Спасибо, Варечка, — затянувшись несколько раз, чтобы зажечь как следует, поблагодарил Алесь. — Выручила. А то курильщику без курева как пьянице без водки. Жизнь не в жизнь.
— Возьми на дорогу, еще ведь захочется. — Она протянула спички.
— И то дело. Спасибо еще раз. Будь здорова.
— И тебе того же, — кинула и побежала к себе.
Алесь шел домой, курил, вернее сказать — не шел, ноги сами его несли. И не мог сообразить, отчего так легко и светло у него на сердце, почему дорога стала такой короткой, почему не хотелось идти в хату, почему до поздней ночи просидел он на крыльце, цигарку за цигаркой прикуривал от Варвариных спичек.
Тревожно было и у Варвары на сердце. Управившись с домашними делами, накормив и отправив детей и бабку Матруну спать, она села за стол, подвинула ближе лампу и занялась починкой. Ловко орудуя иголкой, поставила заплату Костику на штаны, еще совсем новенькие, недели не проносил, разодранные на колене… У Вали опять пуговицы на платье с мясом вырваны. Уже не маленькая, сама могла бы, да не то в голове.
Варвара думала, что надо ей съездить в город, купить что-нибудь им к зиме. Из старых курток они выросли, да и сносили, можно сказать: рукава уже и чинила, и подшивала. И обувь нужна. Костик за весну сбил ботинки вконец, а Вале туфли уже тесны стали. Вот и еще расходы тебе. Хоть и нелегко со всем сладить, а хуже других детей одевать не хочется. И так без отца нелегко им.
Почему-то вне всякой связи с ее мыслями вдруг всплыла в памяти чуть сутулящаяся широкая спина Алеся и лицо, освещенное чиркнувшей спичкой.
Не боится, что ни ночь, лесом ходить. Кажется, озолоти — не пошла бы одна.
И по-женски пожалела: «Придет вот мужик в полночь домой — и делай, что хочешь. Даже накормить некому…»
Представила, как идет по лесу Алесь: сонно перешептываются листья на деревьях, трещат сучки под ногами, где-то пискнет вдруг спросонья какая-то птичка… Темный лес словно прислушивается в тиши ко всякому звуку… «Никогда не пошла бы одна. А он вот ничего, привык…»
И ей видится, как идет он и курит и яркие искорки от цигарки освещают ему дорогу. Ее искорки.
Варвара улыбается этой мысли.
Костику всего пятнадцатый год, а задумает что, так хоть кол на голове теши — не отговорить.
— Брось, говорю тебе! Дай мне топор! — в который уже раз кричит Варвара.
А он, хорошо зная цену женской силе, не вступает в спор с матерью. Чего бы это ни стоило, пыхтит, старается расколоть на щепки этот проклятый комель. Не ей же, матери, дробить его.
— Костик, сыночек, — уже переходит к просьбам Варвара, — хватит, на неделю наколол уже. Пожалей свои силы, сколько их еще у тебя…
Костик распрямляется на минуту, рукавом вытирает потный лоб.
— У тебя их больше? — отрезает он и снова берет топор в руки.
Отворилась калитка, и оба повернулись на скрип.
— Молодец, хозяин! У матери на полгода теперь голова без хлопот. Видишь, Варвара, что такое мужик в доме. — И Алесь подходит к навесу, под которым Варвара воюет с Костиком, а Костик — с толстенным дубовым комлем.
Варвара зарделась от похвалы сыну. Ну конечно, помощник! Никого не надо просить. Вот только не сговоришься никак с ним.
— Давайте-ка я ваши споры решу.
Гах! Гах! — только свистит топор, и в одну минуту неподатливый комель разлетается на куски в сильных мужских руках.
— Чистая работка! — с восторгом, словно есть тут и его заслуга, говорит Костик. И, взглянув на мать, спрашивает: — Видала, как надо?
— Еще бы не видала.
— Э-э, Костя, у тебя, брат, здесь глушат инициативу, — складывая аккуратно наколотые дрова, говорит Алесь и кивает в сторону Варвары.
Костя понимает — председатель шутит, но не хочется признавать свою слабость и в тон ему отвечает:
— Вечно так, возьмешь топор в руки — тут как тут: «Дай лучше я. А вдруг что случится…»
— Ногу или руку отрубишь, — смеется Алесь. — Они, брат, все матери такие.
Варвара тоже смеется:
— Теперь вдвоем за меня возьметесь.
— Организуем коалицию против тебя. Так ведь, Костя?
— Так, — охотно соглашается мальчик и также, как Алесь, хитро усмехается.
Дрова сложены в поленницу. Костик вешает пилу на гвоздь в повети. Алесь смахивает с пиджака приставшие щепки. И тут Варвара замечает — на пиджаке не хватает пуговицы.
— Постой, Алесь, минутку. Скинь пиджак, пуговка оторвалась.
— А-а… — Алесь машинально выдергивает нитку, на которой когда-то держалась пуговица, и, чувствуя себя неловко (то ли от предложения, то ли что неряха такой — ходит без пуговицы), торопливо отказывается: — Да ничего, это у меня вчера… — И лезет в карман, ищет пуговицу.
— Чего тебе с этим возиться, давай, я в момент пришью, — решительно говорит Варвара. — Сбегай, Костик, возьми в комоде пуговицу черную да иголку с черной ниткой.
— Ну, вот еще, не хватало тебе моих пуговиц, — слабо сопротивляется Алесь.
— А тебе моих дров. — Варвара смотрит на него, и ее глаза сразу же смиряют Алеся. — Есть о чем говорить. Садись. Я в одну минуту.
Мелькает небольшая ловкая рука. И пуговица на месте. Варвара раскладывает пиджак на коленях, внимательно оглядывает рукава: не подпоролась ли подкладка, не обтрепались ли края? Все в порядке. Только вешалки нет, а на воротнике след от гвоздя. И снова иголка снует в ее руках.
— Спасибо. Только зря ты это. И сам могу. В партизанах всему обучился.
Варвара понимает Алеся, не перечит ему.
— Не диво, что научился. Только все равно, как я, не сделаешь. Поэтому, если надо что сшить или починить, машинка есть. Приноси. Пошью.
— У тебя и без меня забот хватает. — Алесь медлит, не уходит. — Ну а как с рыбалкой? — повернулся он к Костику.
— Я хоть завтра, только было бы с кем. Да еще вот лодку…
— Лодка у меня есть. Давай, брат, завтра в три на рассвете. Не проспишь? Возле бродка и встретимся. Часок порыбачим, а там вместе со всеми на работу.
— О, это дело! — обрадовался Костя. — Я ни за что не просплю.
Варвара глядит на них с улыбкой и думает: «Уже сговорились. А Костик совсем как взрослый…»
И ей приятно, что они так легко сговорились, что хороший сегодня день выдался. Очень хороший.
В субботу Варвара возвращалась с поля к вечеру, когда уже зашло солнце.
Хотелось побыть одной со своими мыслями, и она отстала от других женщин.
Вот уже две недели Алесь Мята в больнице. Открылась старая рана, и нужно было вновь ложиться на операцию. Целую неделю она думала о том, что в воскресенье пойдет проведать его. Ничего, казалось, особенного — обыкновенное человеческое внимание. Но когда сказала соседкам, они с усмешкой переглянулись: кому ж, мол, и проведывать его, как не ей, Варваре. Она сразу раскусила эти двусмысленные улыбочки и больше уже не заикалась о своем намерении. А действительно — почему бы ей не сходить, не навестить Алеся!
Невольно ловила себя и на другом: собственно говоря, отчего так тревожит ее это, почему сама не до конца уверена в том, что и впрямь это обычное человеческое участие, а не что другое, глубокое, затаенное?..
Войдя в дом, по привычке остановилась в дверях, вытерла ноги о половик. В хате еще стоял сыроватый запах только что вымытого пола. На столе, застеленном белой скатеркой, в кувшине букет цветов. И занавески Валя повесила новые, марлевые, подсиненные и слегка подкрахмаленные. В хате было чисто, уютно, и Варвара с благодарностью, с волнением смотрела на свою дочь, которая взбивала еще выше и так уже высокие подушки.
Подошла к девочке и, взяв в свои ее тоненькие руки, притянула к себе.
— Хозяюшка ты моя! А Костик где?
— С бабкой Матруной в хлев пошли загородку чинить. Корова в обед разворотила рогами.
И тут в хату вихрем ворвался Костик.
— Мама, ты уже дома? Смотри, какой порядок Валька навела, ступить боязно.
— Хозяева вы у меня, хозяева! — растроганно вымолвила Варвара, любуясь своим шустрым вихрастым сыном.
— Валя, собирай ужин, — приказал Костик, — а я дров притащу на завтра.
— Гулянки не пропустишь? — с упреком сказала Валя.
— Быстрей, быстрей, не тяни кота за хвост!
Мать, улыбаясь, следила за этой перепалкой. «Такие они разные и такие одинаковые. Мои дети!»
Утром, надев праздничное платье, Варвара отправилась в больницу. Ей сказали, что Алесю разрешат выйти в сад. Она присела на лавочку у беседки, обвитой диким виноградом. Скрытую за густой листвой, ее трудно было разглядеть, но сама Варвара видела всех, кто появлялся в дверях больницы.
Алесь вышел на крыльцо в коротковатом, не по росту, синем халате и мягких тапочках. В одной руке он держал костыль, другой приглаживал волосы, в которых заметно уже пробивалась седина, особенно на висках. Растерянно озирался, не находя того, кто вызвал его. Сделал шаг, опустился на ступеньку ниже. Варвара увидела, как боль исказила его лицо.
— Алесь, проведать тебя пришла, — поднялась она навстречу ему. — Не знаю, рад ли будешь… Не ждал, наверное?..
Нужно ли было задавать такой вопрос? Осунувшееся за две недели в больнице лицо Алеся смягчилось, разгладилось от нежданной радости.
— Что не ждал, так не ждал. А что пришла, не знаю, как и благодарить.
— Надумала и пришла. Всю неделю собиралась, да сам знаешь, на минутку не вырвешься. Вот клубника, в больнице ее не отведаешь…
— Спасибо, Варечка, только зачем ты?
— Да садись ты, не стой, трудно же. Вот сюда, в тенёк.
— Расскажи, какие там у вас новости. Кажется, год не был. Позавчера приходили Зима Петрусь и Луговой Иван. Можно сказать, совещание провели здесь.
— Ясно, бригадиры и председатель. Что ж они сказали? Зима — тот слезу пустил небось: бригаду его обидели, две косилки дали в Варварину, а ему одну.
— И это было, — засмеялся Алесь. — Есть такой грех за ним, прибедняется.
— Так я и знала. Он из меня душу вынул за косилку эту. Всегда ему кажется, что обидели, что у других все лучше. Расскажи, как твои дела, будет операция или так обойдется?
— Нет, не обойдется. Во вторник. Хорошо, что пришла сегодня. Веселей будет на стол ложиться, — пошутил Алесь.
— Может, лучше, Алеська, без операции? Что доктора говорят, не очень страшная?..
— Что говорят? Говорят, что все хорошо будет. И я тоже так думаю. Надеюсь. А ты как там маешься?
— А ничего, маюсь. В бригаде обижаться не на что, идет дело. Сколько уже сена накосили да насушили. Сено в этом году, как никогда еще.
— Поджарилось на солнышке, — заметил он, слушая ее и любуясь здоровой смуглотой порозовевшего лица, загаром, ровно покрывшим ее шею и полные, открытые до локтя руки.
— Мне это недолго, за лето цыганкой стану. А чего не ешь ягоды? — чтобы отвести его взгляд от себя и скрыть неловкость, снова подвинула она Алесю кошелку.
— Ем, ем, ты тоже бери. Соскучился я по работе, по колхозу и… по всем вам… соскучился.
— Ничего, потерпи. За колхоз не тревожься, за дом тоже. Там у тебя есть кто-то? Соседи присматривают. Словом, не беспокойся. Поправишься — опять все будет, как было.
Алесь смотрел на нее, слышал ее голос и улыбался сам себе, своим мыслям.
Она заметила эту, как ей показалось, странную улыбку и не удержалась, засмеялась тоже, спросила:
— Ты чего это глядишь на меня, усмехаешься?
— Да кажется мне, Варечка, не совсем будет все, как оно было…
— А как же будет? — сначала удивилась она, потом увидела его глаза и поняла, догадалась о том, чего он недоговаривал, смутилась и покраснела.
— Все будет хорошо, — растерянно повторила она, — только поправляйся.
Сестра позвала Алеся в палату. Он с сожалением взглянул на Варвару: целый день просидел бы тут с нею.
Она проводила его и пошла к воротам.
Алесь стоял на крыльце, пока Варвара не исчезла из виду, и смотрел ей вслед.
Подшучивают, подтрунивают мужики над Алесем:
— Сколько сапог сносил, а все даром. Не дается, брат, в руки тебе бригадирша?
Алесь добродушно косит черным, цыганским глазом, скручивает толстую, в палец, цигарку и, затянувшись горчайшим дымом от собственного самосада, не протестует:
— Известно, не дается. Это уж точно.
И женщин удивляет такая неопределенность.
— Когда свадьбу-то будем играть? Хватит вам хороводиться.
— Приданого мало, не берет, — отмахивается Варвара.
— А чтоб ему, раз такой… Мало твоих трудодней, так еще приданое ему! — возмущаются всерьез бабы.
А кто помоложе, тех не проведешь.
— Ой, не крути, девка! Хотите свадьбу заначить. Не выйдет. Всем колхозом ввалимся, хату разнесем. Никуда вам не деться.
Поздно вечером, когда и колхозные дела справлены, и у себя все в порядок приведено, и даже Валя с Костиком заснули в сенях, присядет Варвара к столу, положит загрубевшие смуглые руки на белую скатерку, отдыхает, думает.
Каждый вечер, если только не очень припозднится, скрипнет подгнившая доска на крыльце и появится на пороге он, усталый, с улыбкой в темных, глубоко запавших глазах.
— Ну, как дела у соседки-кумы?
— Тихо ты! Детей испугаешь, — шепчет Варвара.
— Ой! Забыл. — И смешно, как это делают дети, прикрывает рот коричневой ладонью, встает перед Варварой, протягивает навстречу руки. — Может, поздороваемся?
Он нежно проводит рукой по ее загорелой щеке, подводит к скамейке, усаживает рядом с собой.
— Устал я сегодня, Варя, — тихо говорит Алесь, и Варвара доверчиво смотрит на него, слушает. — На велосипеде в район да назад — это, считай, сорок километров. Да еще в «Первое мая» с Лозовым подскочил.
— Ну, и как там, в «Первом мая»?
— Так себе. — Закуривает и оглядывается, куда бросить спичку. Не найдя пепельницы, кидает на шесток. — Есть чему у них поучиться, но скажу тебе, ожидал большего.
— Плохо, что ли, работают?
— Не плохо. И не мало. А следов этой работы не видно. Порханевич как кулак. На продажу все, в банк. А постройки у него старые. И хаты у людей никуда. Машин, правда, много. Три грузовика и у самого «Москвич», шесть жнеек, молотилки, триеры… Силосокомбайн даже. А вот дороги ничего не стоят. Электрификация на первобытный манер.
— Ну, завел! — смеется она. — Больно уж у тебя все хорошо, первый класс!
Ей приятно было слушать его. Он все рассказывал ей, делился мыслями, уверенный, что поймет и, если надо, посоветует.
— У меня тоже не все хорошо, — добродушно согласился Алесь. — Но если уж взять дороги те самые, так слышала, как шутил Лозовой: «Выедешь после Первомайской на „Победу“ — сразу же в сон клонит». У нас все после войны хаты отстроили. И электричество у всех. А у первомайцев, у миллионщиков, лампы керосиновые.
— Ну и хвастун! Ну и хвальба! — смеясь, поддразнивает она.
— Ну и пусть хвастун, — с вызовом повернулся он к Варваре. — Перед тобой же хвалюсь, не перед чужими. — И протянул к ней руки.
— Устал? И голодный, а молчишь, — упрекнула ласково, заглядывая в глаза.
— Хочу есть, — признался он.
— Так я в момент. Вот тебе полотенце и мыло, иди к рукомойнику. Стой, лампочку новую вкручу. Перегорела.
— Не суетись, — мягко остановил ее Алесь, — электричеством сам займусь. Может, и не перегорела.
И пока она собирала ужин, умело разобрал патрон.
— Вот, видишь, не в лампочке тут загвоздка, в патроне. Сейчас будет гореть.
— Я в этом деле ничего… Только и умею, что плитку включить и выключить. Костик всем этим ведает.
Они ужинали вдвоем. Он ел быстро, с аппетитом. А она почти не дотрагивалась до еды, только подкладывала ему.
— Сама чего не берешь? — заботливо спросил он.
— С детьми ела. Ты не смотри, ешь. Может, колбасы подрезать? Своя, домашняя. — Боялась, что стесняется. А так хотелось, чтобы похвалил, сказал, что вкусно.
— Ну, Варечка, сыт до отвала, — вытирая рот чистым полотенцем, отодвинул от себя тарелку Алесь. — Хороши у тебя огурчики, когда-то у матери-покойницы такие крепкие да хрусткие были.
— Только огурцы? — переспросила она.
— Вот чудачка! Все вкусно, иначе не смолотил бы столько.
Собрав со стола, Варвара села на скамейку против него и почему-то снова вспомнила первомайского председателя Порханевича.
— Он же, кажется, после войны опять женился. Видела их вместе в городе! Ладная женщина!
— Ты лучше!
— Скажешь тоже… — Румянец проступил на смуглых щеках Варвариных.
— А если бы не так, обивал бы столько времени у тебя порог? Сама подумай: сколько еще будем тянуть?
Молча, не поднимая глаз, Варвара разглаживала рукой скатерть, взвешивала что-то в душе своей, неотступно думала и не находила мужества сказать о том, что томило ее, не давало покоя.
Подперев щеку ладонью, Алесь следил за выражением ее лица и ждал ответа.
Она медленно подняла голову, и взгляды их встретились: его — настороженный, ждущий, ее — мягкий, тревожный!
— А дети?
— Дети? — переспросил он и, вспомнив, что всерьез об этом не задумывался, потому что вопрос был для него ясным, пожал плечами. — Твои дети не пугают меня. С Костей мы уже друзья.
— Не скажи… Друзья, покуда друзья, а если придется…
— Тогда придется одним век вековать. Наверно, и мой Андрей покривится, как узнает, что отец в сорок пять жениться надумал.
Он говорил коротко и уверенно: что за смысл в их одиночестве и кому оно нужно? Им самим или детям, которым они как были, так и останутся родителями? Варвара разумом была на его стороне. Хуже будет разве, если и мать у них, и отец? Но сердце ее металось в тоске: как взглянут на это, что подумают, что скажут ей в ответ дети? Но спросила о другом:
— А жить? Где мы жить будем?
— Знаю я тебя, — повеселел Алесь. — Теперь начнется: как оставишь хату свою, и сад такой, и двор… И свалишь все на бригаду, так сказать, общественно-политическую причину найдешь, почему ко мне нельзя переехать. И бригада передовая, и где еще такую взять… А что, если я скажу, как я надумал: отдаю свою под колхозные ясли… — И в упор взглянул на Варвару.
Этого, по правде говоря, она не ждала, и растерялась, и обрадовалась одновременно.
— Ну, так что скажешь? — переспросил Алесь, не сводя с нее ласковых, чуть насмешливых глаз.
Поймав этот взгляд, Варвара только и нашлась:
— Ничего, вот что… — И, счастливая своей властью над ним, рассмеялась. — Что с тобою, бездомным, сделаешь, придется брать в квартиранты.
Расстались Алесь и Варвара, когда восток совсем побледнел и звезды в небе одна за другой стали гаснуть.
Расстались у калитки в палисаднике. Склонялось перед ними, протягивало навстречу ветки и загораживало им стежку усыпанное серебристыми цветами «бабье лето».
— А скажи ты мне…
Так всегда после короткого приветствия начинается наш разговор.
— А скажи ты мне, пожалуйста, что пишет теперь ваш туз?
Михал Няронский очень часто ловит меня на том, что я не в курсе того, о чем пишет тот или другой, как он говорит, наш «туз». Надо сказать, что, зная хорошо не только имена писателей, хорошо разбираясь в том, что и как они пишут, Михал Няронский уважает литераторов, уважает их труд. И поэтому, когда он называет их «тузами», воспринимается это не как насмешка, а как добродушный юмор.
— Ну вот видишь, — упрекает он меня, — ты там ходишь, наверно, с ними по одним улицам, и на сходках ваших не раз встречаешься, и, конечно, беседуешь, а что пишут они, не знаешь.
Слова его больше походят на сожаление, чем на укор: ну как же ты так? И он сам подробно знакомит меня с творческими планами того или иного писателя.
Откуда он знает? Как это откуда? А новогодняя статья в «Литературке». Разве я не читала? Читала, но не обратила внимания. Вот тебе и получай… Товарищ твой работает над новой пьесой на колхозную тему, а также обещает написать сценарий. Про людей интеллигентного труда…
— Скажи ты мне, пожалуйста, — уже другое интересует Михала, — а как пишутся эти сценарии? Это каждый писатель может сочинить, — например, ты сумела бы?
Прояснив сценарную тему, мы какое-то время разговариваем о литературе и о жизни вообще.
— Сегодня у нас… — начинает свой рассказ Михал.
«Сегодня у нас» — это сегодня и у меня особенное. Это сегодня в моих Липниках — небольшой, на четырнадцать хат, деревушке, затерянной среди болот и лесов так, что весной и осенью не пройти, не проехать. И по сей день живы у нас такие названия, как Шэндар и Кляпчанское. Кляпчанское болото, где раньше в сенокос, чтоб перенести сено, мужчины снимали штаны. Иного выхода не было.
А на Шэндаре — непролазной гати — утонул когда-то старьевщик Шэндар. Слез человек, чтоб перевести коня через мостик, а конь провалился, ногу зацепил между гнилых жердок и столкнул хозяина в канаву. Только на другой день услыхали пастухи, что конь где-то ржет. Коня с телегой кое-как вытянули, а Шэндар утонул.
Теперь через то Кляпчанское девчата в босоножках проходят. А на Шэндаре этим летом овес — до пояса — бушевал.
Теперь жена так ссорится с мужем:
— Вставай, Алеська, принеси мне два ведра воды.
— Принесу, — и Алесь переворачивается на другой бок.
— От человечина! — не выдерживает жена. — Не выспался, бедолага!
— Дак я ж проснулся сразу, как Минск заговорил…
— Перелил в кашу масла! Как Минск заговорил! Пускай бы так быстро вскочил, как Москва заговорила.
Или случится что по какой-то причине на электростанции, возьмут да вечером вдруг не дадут Липникам света. Какой бунт бабы поднимут!
— Кажется, взяла бы да колом по этой лампе.
Это бушует жена Михала Няронского, Нина.
Она только что внесла из сеней лампу, влезла на скамейку и вешает эту лампу на гвоздь в балке (по старой привычке вбили все-таки гвоздь в новой хате).
— И когда это ты так забарствовала, матушка? — усмехается Михал.
Забарствовала? Другой свет увидела, вот и не желаю больше сидеть в темноте.
— Ну, тогда придется заявление председателю подать, чтоб он тебе персональный движок установил на дворе.
На столе свежие газеты «Правда», «Звезда», «Литературная газета»… Рядом торба пастушья, а в торбе — том Александра Твардовского. Журналы из сельсоветской библиотеки, а Твардовский свой, собственный.
Строить новую хату Няронские собирались несколько лет: и с материалом трудно было, и денег не могли скопить, да и с детьми хлопот хоть отбавляй. Все трое в десятилетке, всем троим надо нанять квартиру — каждый день десять километров не находишься. Всем троим каждое воскресенье по торбе давай. А в торбу надо положить и сала, и колбасы, и сыра сушеного. Едоки отменные. А сколько кроме тех торб еще и всего другого требуется. На хлопцах штаны и обувка огнем горят. А девчонке и подороже, и помоднее хочется. Известно — девчонка.
Соседи один за другим новые хаты ставили. И под гонтом, и под шифером. Не узнать деревню стало — улица словно расступилась. Только Михал с Ниной все в старой жили. Правда, за это время дети выросли, выучились, все трое стали на ноги. Старший сын — офицером. Средний — геологом. А дочка (все маленькая была), та по планированию сельского хозяйства в институте. «Ближе к дому будет», — объяснял Няронский. А она взяла да в Казахстан улетела, в совхоз, на целину.
Однако Няронские построили все же новую хату.
— Зачем она вам, двоим старикам? Хватило бы на ваш век и той, что есть, — отговаривал кое-кто из соседей. — Или надеетесь, что сыны невесток в новую привезут?
Михал в таких случаях пожимал плечами: ясно, что хватило бы и старой, но так «министр внутренних дел» скомандовал. Иначе жену не величал.
— Мы еще сами поживем в новой хате, с невестками больно хлопот много, — отвечала Нина соседкам, где-то в глубине души ожидая этих невесток и тревожась: забрать-то сынов они заберут, а вот захотят ли взглянуть на отцов порог?
Дома же, оставшись вдвоем с Михалом, рассуждала:
— Известно, отец, на наш век бы хватило и этой хаты. А чего ж нам быть хуже людей? Мы что, беднее всех? Или в самом плохом колхозе живем? Да и ты сам депутат, ну пускай себе не Верховного, а райсовета, так все же!.. И люди к нам приходят. Опять же хлопцы когда-никогда, а поженятся. Динка тоже… Как им жен привести в эту старую хату?
— Я не против. Я голосую — «за», — соглашался с неопровержимыми доводами своего домашнего министра Михал.
Так началась стройка, о которой они говорили столько лет. Началась, а когда кончилась, на месте старой их хаты выросла пятистенка под светлым шифером, с веселыми обоями и новой, из города мебелью.
И вот теперь, когда все было уже почти завершено, жена вдруг ни с того ни с сего решила стать бережливой и так взялась за «лимиты», что требует договариваться с ней, выписывать или не выписывать ему газеты, как будто может он обойтись без той большой жизни, которая кипит по всей стране.
Но тут Михал не сдается. Тут проявляет характер.
— Нет, братки! Не будет по-вашему! — кидается он в контратаку, обращаясь к жене почему-то во множественном числе. — Мне одной торбы с салом маловато! Можете все себе забрать. А на подписку я как-нибудь заработаю! — При слове «подписка» накал у него доходит до крайней степени. — Слышишь ты или нет?! — наступает он на жену. — И не только на газеты, и на журналы тоже. На все, какие только выходят в Советском Союзе! — и выскакивает за дверь.
Однако, вспомнив, что не все еще выложил, возвращается и, стоя на пороге, кричит:
— Скажи, трачу я хоть рубль на одежду свою или на обувь? Скажи! А! — И он, как на параде, печатая шаг, проходит перед женой, выставив напоказ ногу в поношенных хромовых сапогах. — Сыновы, офицерские сапоги! Я у тебя спрашиваю: трачу я на себя хоть рубль? — и тычет пальцем себе в грудь, в тонкого сукна китель (тоже от сына перешел). — Дак запомни! — Атака отбита, воинственный запал приметно слабеет. — Я тебе не тот пастух, каким был Ванька Корзун, — кнут, выгон и коровы. Я животновод, кстати, отмеченный и награжденный в самом Минске. Видала? — И чтоб окончательно разгромить противника, Михал протягивает к самым ее глазам свою руку.
— Ей-богу, сдурел человек, — отступает на шаг жена.
Сто раз видела она его именные часы, что получил он в подарок на съезде лучших животноводов в Минске. И в руках держала, и соседкам на улицу выносила — хвалилась.
— Выписывай не только со всего Советского Союза, выписывай откуда хочешь! Я, что ли, жалею тебе грошей, чего прицепился ко мне.
— Ага! Не жалеешь! Не имеешь права! — опять вскипает Михал и, повернувшись к жене спиной, тихонько сует в свою торбу книгу. И не скажешь про жену, чтоб скупая была, чтоб ничем не интересовалась. Сама же не дает приемник даже на минуту выключить: «Может, важное что передадут?» А как ему, дак!.. Не желая больше разжигать войну в хате, Михал берет плащ-дождевик и снова идет к двери. Но от внимательного взгляда жены не укрылась торба Михалова.
— Ты этими книгами сыт будешь? — И, решительно взяв из его рук торбу, кладет в нее большой кусок сала, свежие огурцы, помидоры, отбирает послаще груши.
— Хватит, — говорит Михал. — Закормишь.
— Съешь, — коротко отвечает жена.
Такие перепалки кончаются примирением обычно вечером, после того как Михал пригонит с поля колхозных коров. Полное согласие наступает тогда, когда они оказываются вдвоем в своей новой хате.
Поужинав, Михал садится к приемнику. Жена хлопочет по дому, кончает свои женские дела. А кончив, подсаживается к нему.
Неспокойно на свете.
А разве нельзя было бы спать людям так, чтобы не просыпаться ночью от пугающих, тяжких снов? Чтоб не заходилось от боли сердце матери? Дети… Сколько натерпелась с ними, с маленькими, прячась в войну во ржи, в болоте. А теперь снова страх охватывает. Только теперь дети не маленькие. Теперь их уже не спрячешь. Теперь они солдаты.
— Не дай боже войны.
— Бог, мать, ничем не поможет, — отзывается Михал. — Сами люди должны помочь себе.
Все случилось так, как это обычно и случается. Однажды, когда только еще начинался сенокос, возвращаясь поздно домой, Василь Сямак, первый хлопец на деревне, подхватил вдруг под руку Аню Валошку, да так и не отпустил ее до самого дома. Девушка сначала сопротивлялась, разок даже смазала по щеке Василя, но потом устала вырываться, замедлила шаг и послушно пошла рядом.
— А ну тебя!
Кто-то из женщин сразу оценил эту пару:
— Гляди ты, их хоть сейчас в загс!
А девчата — ни одна из них не отказалась бы вот так же под ручку пройтись с Василем — подначивали кто во что горазд.
— Анька, не прижимайся слишком уж к Василю. Галя скоро домой заявится.
— Пока Галя там экзамены сдает, Василь с Анькой дремать не станут.
Василь Сямак, разгоряченный общим вниманием, привлеченным к его особе, смахивал со лба залихватский чуб и от шуток отбивался шутками: пускай Галя еще подрастет маленько.
Аня Валошка, отведя в сторону настойчивые руки Василя, обрезала его:
— У тебя самого еще молоко не просохло на губах…
Но, странно, сердцем не противилась этой его настойчивости.
После ужина неугомонная молодежь снова собралась на площадке у клуба. Гармонист занял свое привычное место на лавочке под старым кленом и, приложив ухо к гармонике, словно прислушиваясь, что там у нее внутри делается, рванул вдруг мехи, врезал польку.
Как и всегда, и в этот вечер Василь выделялся из всех колхозных хлопцев. Высокий, статный, он приглашал на танцы только самых красивых девчат, однако ни одной не отдавал предпочтения.
Аня Валошка тоже не пропускала почти ни одного танца. И все же взгляд ее невольно нет-нет да и устремлялся вслед за кудрявым Василевым чубом. И весь вечер не оставляла ее не то какая-то тревога неясная, не то смутное ожидание.
Вальс гармонист приберег напоследок. И когда на круг вышли первые пары, Аня внезапно приняла неожиданное для самой себя решение: не станет она больше танцевать, уйдет домой. Она отказала комбайнеру Володе, тоже не последнему парню на селе, не пошла со своим бригадным учетчиком Гришей и, не дожидаясь конца вальса, попыталась незаметно прошмыгнуть к выходу. Не захотелось почему-то ей в этот вечер оставаться и по дороге домой обсуждать с подружками, как прошли танцы.
Только-только попробовала укрыться за широкой спиной гармониста, вдруг откуда ни возьмись рядом — Василь.
— Давай мы с тобой покажем класс. — И не успела она опомниться, как рука ее уже лежала на широком плече Василя, он крепко обнял ее и сразу же с места плавно закружил. Что говорить, такого танцора поискать надо. Пройтись с ним по кругу каждая за честь сочла бы.
…У Василя была девушка, с которой он, как говорили в селе, гулял уже около двух лет. Галя кончала педучилище и сейчас сдавала государственные экзамены. Василь, не стесняясь, открыто рассказывал, что Галя ему нравится, вот только кончит учение — и сразу поженятся… Она станет учительствовать у них в селе.
А он что же? Колхозный счетовод. Для учительницы, да еще в начальной школе, это немало. Сам Василь несколько лет назад, хоть и не очень успешно, окончил семилетку, потом какие-то шестимесячные курсы. Больше знаться с наукой не пожелал, не любил себя ничем утруждать. Помогала ему природная сметка. И колхозные дела он повел так, что быстро стал известен как работник толковый и способный.
Каждый выходной, если Галя не могла приехать, Василь отправлялся к ней сам. Но все это нисколечко не мешало ему весело проводить время дома и спокойно кружить головы другим девчатам.
Василя любили в селе за веселый нрав, за умение найти подход к человеку, поговорить уважительно о том, что кому интересно. С дедами-политиками разглагольствовал о политике, сообщал последние газетные новости, крутил вместе с ними цигарки и затягивался едким самосадом. Старой бабке, куда бы сам ни спешил, улучал время, чтобы помочь, загнать во двор непослушных поросят или донести от колодца до порога ведро воды. Потому-то, хоть и считали, что у Василя с Галей дело решенное, не очень в общем-то корили его за гулянки.
— Молод еще, — говорили бабы, — пускай только женится, остепенится. У Гали характер материнский, там мужик и не пикнет, будет сидеть как мышь под веником. А тоже был с форсом — не подступись. Скрутила.
После танцев Василь пошел провожать Аню. Никого это не удивило. А, кого только он не провожал! Сегодня Аню, вчера Катю, приедет Галя, будет сиднем сидеть у нее, носа не высунет.
Аня Валошка не принадлежала к числу сельских красавиц. Рослая, плечистая, она могла осилить любую работу и в поле, и на гумне. Уже давно все ее подружки переняли городские завивки и моды, Аня же, как заплетала ей, девчонке, мать две косы, так до сих пор и не изменила прически. Не очень-то разбиралась и в том, что ей больше к лицу, что идет, а что совсем не идет. Просто шила себе сама узкие темные юбки и светлые блузки. И удивительно, как бы ни менялась мода, в своих простых нарядах она всегда выглядела стройной и ладной.
После смерти отца Аня, старшая из оставшихся шести детей, взяла на себя самую трудную работу и в поле, и по дому. Но природа не поскупилась для нее на свои краски. Щеки горели как маков цвет, а из губ, казалось, каждую минуту может брызнуть густой вишневый сок. Вот только глаза, источавшие синее тепло, словно чуточку удивленные, были грустные, наверно, отсвечивало в них нелегкое детство, да и юность, не такая уж щедрая на радости.
Аня с Василем остановились у ее хаты. Разговор как-то не клеился, она никак не могла понять, почему не находит в себе сил оттолкнуть эти нетерпеливые руки, что происходит с ней в этот сегодняшний вечер, почему сразу не отправила домой его, совсем еще ведь мальчишку. На три года моложе ее.
Василь же не обращал внимания на Анино замешательство, говорил что-то, к чему она и не прислушивалась, а потом притянул ее к себе, стал целовать.
Она еле высвободилась из его рук.
— Сдурел ты, что ли? А Галя?
— Что мне Галя? Пускай и она целуется, я разве запрещаю? — засмеялся Василь.
Этот смех вызвал у нее двойное чувство. Разум успел подсказать: так же вот будет он смеяться и над тобой. А сердце? Оно не сумело возмутиться.
— Неизвестно, что бы ты все-таки сказал тогда. — Ане так захотелось еще раз услышать, что в этот вечер над ним только ее власть.
И Василь подтвердил это:
— А если мне, кроме тебя, никого больше не надо!
Аня так и не заснула в эту ночь. Обжигали огнем следы поцелуев Василя, она проводила пальцами по лицу, дотрагивалась до шеи, до груди и словно ощущала его горячие руки.
С того вечера внешне ничего не изменилось. Аня, как и всегда, с первыми лучами солнца уходила вместе со своим звеном в поле, как и раньше, со всем справлялась, всюду успевала, как и раньше, душой болела за неполадки. И все равно рядом в душе, в мыслях постоянно был он. Кто-то пошел в контору проверять трудодни за месяц — это связано с ним (он же там, в конторе). Бригадный учетчик Гриша черкнул что-то в свой блокнот — и опять все имеет прямое отношение к нему (он же привез в воскресенье эти блокноты из города). Хлопцы собираются пойти в субботу на вечеринку или в соседнюю бригаду, или у себя что-нибудь затеют — и там он будет. Всюду он, и ничего без него.
Девчата, кто из зависти, а кто так, ради красного словца, не упускали случая поддеть Аню, позлословить насчет нее и Василя. И она не сердилась на них. Подумаешь, пусть себе болтают. Только бы говорили о нем, хоть с утра до вечера. Иногда кто-нибудь из пожилых женщин, всего уже навидавшихся на своем веку, предупреждал:
— Смотри, девка, не угоди с этим ветрогоном в беду.
Аня старалась свести все к шутке:
— Раньше то и дело женихов мне сватали, а когда несколько раз прошлась с парнем да посидела вечер какой, уже носом вертите.
— Ходить-то ходи, да не заходи далеко…
А мать дома поедом ела:
— На что он тебе сдался? В солдатах еще не отслужил. Да и Галька учительницей приедет. А ты что, четыре класса — и вся твоя наука.
— Не ваша забота, — резко обрывала Аня.
— Моя будет забота, когда в подоле принесешь…
Аня старалась не слушать этих слов, убегала в поле, в огород. А Василь? Он не отходил от Ани на вечеринках, каждый вечер поджидал ее за гумном у заросшего душистым аиром пруда, шептал слова, которым сам не придавал никакого значения, и нет-нет да наведывался к Гале в педучилище. А потом и сама она вернулась домой. И Василь продолжал свою двойную игру.
Аня все это видела и все понимала, но пересилить себя не могла.
А осенью, когда кончали уже лен стелить, зашушукались в селе бабы:
— Анька, поглядите, как раздалась. Ей-богу, неспроста это…
День за днем, неделя за неделей, и не спрятаться уже было, не сделать вида, будто ничего не случилось.
Мать Анина почернела как земля. Сама Аня изменилась так, что не узнать ее. Можно было целый день трепать рядом с ней лен или стоять у молотилки и не услышать от нее ни одного слова. Казалось, мысли свои и рот заперла она на тяжелый замок и отпереть его нет никакой силы.
В селе теперь все жалели Аню, а Василя ругали на чем свет стоит.
После того как он совсем перестал заходить к Ане и снова стал приударять за Галей (а она, приехав домой и увидев все своими глазами, съездила в район, попросила назначение в соседнее село), ездить к ней на велосипеде каждое воскресенье, не вытерпела даже мать Василя.
— Чем же все это, скажи ты мне, кончится? — наступала она на сына. — Кто твоих детей будет воспитывать, кто их подберет?
— А где они плачут, мои дети, что-то пока не слышно! — попытался он отшутиться.
Но мать разбушевалась еще больше:
— Скоро услышишь! Ты что же это, обесславил девку, а теперь прячешься по углам, другой голову морочишь? Бери Аньку к себе в хату или сам иди в примаки.
— Еще чего не хватало, нужна она мне тут, в хате. Я вот-вот в армию уйду.
— Хоть к черту на рога, только не оставляй так ее, не срами на всю жизнь. Иди в сельсовет и запишись, чтоб люди знали: есть у нее муж, а у твоего дитяти отец. Такой отец… — презрительно кинула мать напоследок.
Что думал и что чувствовал Василь после этой стычки с матерью, никто не знает. Только через неделю он догнал Аню на улице и без лишних слов сообщил:
— Сегодня перейду к тебе. Готовь поллитру, свадьбу играть будем…
Издевался он или правду сказал, она не поняла, да и не хотела понимать. Ждала только одного — лишь бы пришел.
И Василь пришел и прожил в Аниной хате три месяца. В армию его взяли в январе, а в марте Аня родила дочку. Не дождавшись от Василя письма с именем для дочки, пошла сама в сельсовет и назвала девочку так, как давно подсказывало ей сердце, — Надежда.
Три года для женщины, которая одна воспитывает ребенка и живет ожиданием, изрядный срок. Так и у Ани. После того как на свет появилась Надюшка, стыд, который до этого пригибал ее, кажется, до самой земли, сник, развеялся как дым. Надюшка стала для нее всем: надеждой, гордостью, опорой.
И, уже не стесняясь больше, Аня, высоко подняв голову, встречалась со своими соседями, взрослыми женщинами, приходила на собрания и малую брала с собой. Лукавила, приговаривая:
— Пускай мама отдохнет немного, Надюшка. За целый день руки ты ей отмотала.
А во взгляде, если бы кто сумел его прочитать, было совсем другое: «Глядите, краса какая у меня на руках. Глядите на мою радость, на дочку мою, надежду мою».
Аня работала звеньевой по льну. И как работала — на весь район славилась… В хате достаток завелся, мебель городская, одежда новая и у нее, и у младших сестер и братьев.
Надюшке шел уже третий год, когда Аню вдруг послали в Москву на сельхозвыставку. Мать была довольна:
— Езжай, погляди хоть белый свет. Дальше района нигде же не была. А за дочкой разве некому будет приглядеть? У одной бабки не хватит времени, другая прибежит, понянчит. Без гостинца внучке никогда порога не переступит.
Зимой, когда пошла речь о выборах, еще одна новость пролетела над селом: Аню выдвинули в депутаты Верховного Совета республики.
Как раз в это же самое время отслужил и вернулся из армии Василь. Приехал домой франтом, черные усики отрастил (и так они ему к лицу были!). Поскрипывая новенькими хромовыми сапогами, на последнюю дырочку затягивал ремень, и, как раньше, блестели темные цыганские глаза.
Превозмогая и стыд и боль (хорошо, хоть вечером приехал в село; если б днем, хватило бы людям разговоров. Да и так хватит: миновал хату, где дочка почти три года без него росла, прямиком к себе), взяла Надюшку на руки и понесла на другой конец села, к отцу.
Девочке он вроде обрадовался, туфельки из чемодана вынул (значит, думал, помнил о ней), а поцеловать не поцеловал.
Надюшка дичилась, не понравились ей холодные руки и колючие усы, она рвалась к матери. А Василева мать, скрестив руки на груди, стояла у припечка и молча наблюдала за этой встречей.
После сдержанных приветствий — поздоровались за руку — Аня села на скамейку и, не зная, о чем речь вести, искала помощи у Надюшки:
— Ну чего ты удираешь, это ж твой отец приехал. Смотри, туфельки какие красивые привез. Давай ножки, наденем.
— Не хочу туфельки, — не польстилась на подарок неподкупная Надюшка, волчонком поглядывая на того, кого мать назвала отцом.
— Вижу я, не можете вы как люди поговорить. Дак я начну, — вступила наконец в беседу мать Василя. — Решайте сразу же все: жить дак жить, а людей не смешить. Я тебе вот что скажу, сынок мой милый! Видишь, как на тебя косится дочка, хоть и гостинец догадался за три года привезти. Дак вот вам мой сказ: соберите людей, поставьте угощение, как и должно быть, и живите, где вам полюбится. У меня хата — как сарай, и у Ани тоже места всем хватит.
— Ты что это, мать, так круто забираешь? Не успел сын порог переступить, как уже: созывай людей, ставь на стол, пои, угощай. Да меня самого еще никто не приглашал, не кормил, не поил.
— Ты же обошел хату… — с обидой отозвалась Аня.
Но Василь, не слушая ее, снова повернулся к матери:
— Кроме того, мать, я солдат. Гол как сокол. Мне приданое требуется.
Пошутил он или всерьез сказал, понять было, как и всегда, трудно.
Тогда мать решительнее пошла:
— А этого приданого, что сидит вот насупившись, даже в сторону твою не глянет, мало тебе такого приданого?
— Ну, мать, это ж общее дело…
Анин взгляд встретился с Василевым, бесстыжим, наглым.
Но мать не слушала.
— Мало тебе этого приданого, мало, что она три года тянула, а ты даже в письме ни разу не заикнулся о ребенке? Я уже и командирам твоим писать хотела, какой ты отец, да вот беда, сама плохо пишу, а людей просить о таком стыдно. Она тебя еще выгораживала передо мной, перед твоей матерью. А тебе, видите ли, мало приданого. Дак ты ж ей в подметки не годишься. Она ж человеком каким стала, ее люди властью своей выбирают, а ты!
— Ну кончай, мать, чего разошлась? — устало потянулся Василь. — Кончай!
— И правда хватит, — Аня поднялась с лавки. — Хватит! Не делай, Василь, ни мне, ни дочке твоей одолжения. Не думай, что раз три года ждала и терпела, то и дальше так будет… Сердцем я к тебе прикипела. И сейчас еще оно не свободное. Но знай и другое — приданое я тебе собирать не буду. Ищи его где-нибудь в другом месте.
Она быстро одела дочку и, прижав к себе, чуть не бегом кинулась из хаты.
…А ночью снова ни на минуту не сомкнула глаз. На все лады повторяла с издевкой брошенное им слово: приданое.
Рядом спокойно и ровно дышала Надюшка, улыбаясь какому-то своему детскому сну.
— Вот таким был когда-то и мой пьяница…
Голос Василисы дрожит. Лицо растроганное, на губах блуждает мягкая улыбка, а глаза синие и, как всегда, чуточку прищуренные — глаза договаривают все остальное. Мы сидим с Василисой на высоком крыльце, а внизу, на площадке, утрамбованной старательными ногами, танцы — вальс «Амурские волны»… Взгляд ее неотрывно прикован к одной только паре. Девушка — складненькая, миловидная, в легком светлом крепдешиновом платьице, с мелкой завивкой, которая не столько украшает, сколько мешает, даже искажает что-то в ее славном деревенском облике. А хлопец — удалой, чувствует, что все глаза, все внимание устремлено, на них, и чего только он не выделывает с этими «Амурскими волнами»! То пройдется несколько тактов вроде будто лениво, прямо-таки в полусне, то закружит девчушку вихрем, то перевернет ее на одном месте и пропустит у себя под рукой… И все это не спуская с нее глаз, в которых чего только не вычитает юное сердечко, чего только не увидят глаза, несмелые и счастливые. И хотя притомилась девушка, хотя дышит она все тяжелее и тяжелее, до утра, кажется, не в силах расстаться с этой усталостью.
— Кончай, Надюшка! Его не перепляшешь, — не выдержав, кричит сверху Василиса. — Моя землячка. Из нашего района, — объясняет она. — Еще в прошлом году познакомились. В Минске. С тех пор и дружим… Письма пишем друг другу, даром что она молодая, а я уже старая…
Гляжу на Василису. Смешно — старая… С кем, с кем, а с нею в том вальсе сдался бы и такой неуемный парень. Красивая Василиса. Тридцать шесть лет ей, а никогда не скажешь. Озорно так блестят глаза, черная коса обвилась вокруг головы. И полоска белых, как чеснок, зубов, открытых улыбкой. На вид двадцать пять, двадцать шесть лет дашь женщине. Правду могут подсказать лишь две глубокие бороздки на лбу да еще руки, крупные, темные, что целую гору дел переворотили.
Только теперь, в этом уютном лесном доме отдыха для колхозников, руки эти лежат спокойно; и опять же не так отдыхают, как тоскуют без работы. Оставила дома все заботы и приехала сюда на целых две недели, приехала, как молоденькая, а там мама и Любка, дочка, управляются одни на ферме. Любке всего пятнадцатый год… И у Любки школа — восьмой класс, комсомольские поручения, кружки разные. А коров тринадцать. Так откуда тут покой и себе, и рукам вот этим?
— Василиса, значит, вы депутат? — спрашиваю я.
— Депутат! И горжусь, — улыбается Василиса. Так искренне, так естественно звучит это ее чуть нараспев сказанное: «И горжу-усь». Странно ли, что гордится. — А разве нечем? — Надюшка у нас на весь район прогремела, — продолжает рассказывать Василиса. — Год назад в Москву на Всесоюзную выставку ездила… (А та сейчас и думать забыла про все это, красивый тракторист не отходит ни на шаг от нее.) У них выпасы отличные, не то что у нас — одни кочки. Вот и придумай, как накормить корову, попробуй, да так, чтобы еще рекорды побила… Тяжко у нас дояркам. Я кроме дойки еще тридцать соток свеклы для своих коров посадила. А возле свеклы потрудиться ого сколько требуется. У нас все доярки так, не одна я. Много работы, но зато коровки с молоком будут…
Слово «коровки» Василиса произносит так ласково, так добро, что, и не видя этих ее «коровок», представляешь, как она ходит возле них, как беседует с ними, как потчует сладкою вкусной свеклой, ухоженной этими ее темными натруженными руками.
— Я и не хотела ехать сюда, в дом отдыха. Боялась коров бросить на маму и на Любку. Но тут председатель наш раскричался. «Поезжай, говорит, в нашем колхозе ты самая старая доярка!» Это он про мой стаж, — растолковывает Василиса. Как и любой женщине, ей не хочется, чтобы про нее сказали, что она «самая старая». — Уже двенадцатый год на ферме.
Заговорившись, мы незаметно выходим за ворота и по крутой стежке медленно спускаемся к озеру. Оно лежит у нас под ногами.
Заходит солнце, и косые лучи его переливаются, причудливо меняя оттенки от розоватого до голубого. Вот последний луч пробился сквозь зелень и скользнул по стеклу окна в крайнем корпусе, что стоит на пригорке, заслоненный от озера двумя косматыми елями. Окно сразу заполыхало, сразу словно зазвенело тревожно и тем самым нарушило немоту вечернего покоя.
Мы стоим с Василисой и долго молчим, притихшие и завороженные.
— Знаете, — наконец еле слышно произносит, раздумывая о чем-то своем, Василиса. — Я и родилась, и выросла в деревне. Можно сказать, в лесу выросла. Речка у нас тоже есть. На карте, правда, не нарисована, но все же речка. Такие же, как и тут, на берегу, ракиты. За речкою луг. Красиво! И вот чудно: кажется, можно ведь человеку насмотреться за свою жизнь на какую хочешь красоту и привыкнуть. А не привыкаешь, нет, не привыкаешь… Мы с Любкой, как только выдастся минутка, бежим на речку купаться. Дома я пока еще в молодых хожу — мама за всем доглядывает, а я фермы держусь. Так, поверьте, стою вот на берегу и гляжу, гляжу, не могу наглядеться… И сердце замирает. Полетела бы прямо куда-нибудь далеко-далеко.
Мы снова долго молчим, и снова уже в глухой черноте ночи голос Василисы:
— В жизни людской тоже так. Какое это счастье прожить свой век с хорошим человеком вдвоем. И не привыкнуть, не наглядеться никогда…
— Василиса, а где?..
Я чувствую, что Василиса ждет этого вопроса, что нужны ей эти воспоминания, что сердце переполнено ими.
Она еще некоторое время молчит, а потом как-то по-своему особенно, мягко отвечает:
— Недалеко от меня живет. В соседней деревне — всего три версты.
— И почему же, Василиса?
Снова она молчит и снова так же мягко, даже с легкой усмешкой отзывается:
— По дурости. По моей дурости. Маму послушалась. Брата послушалась старшего. — Воспоминание о брате остужает теплоту в голосе, гасит усмешку, выползает давняя обида, злость. — Им, видите ли, маме и брату, не подходит он. Мама с ума сошла просто — я у нее одна была, так казалось, лучше ее дочки, красивее никого нет на свете.
— Ну так и красивая.
— Ничего была девчина, — охотно соглашается Василиса. — Но мама-то считала, что ровню ее дочке не подберешь.
— Может, и правда у зятя были промашки?
— Были, почему нет. Выпивать любил при случае. С войны это еще у него. Но, знаете, хмель у него такой добрый был. Никогда, как другие, не затеет ни свары, ни драки. Только смеется все, ко всем такой расположенный. А меня так на руках готов носить был: «Вася, Васечка… Подойди, я тебя поцелую…» Он у меня инвалид ведь, без ноги. В партизанах отморозил ногу, отняли выше колена. Ну, я с ним когда самую малость и поругаюсь и посержусь. А он свое: «Я тебе, Васечка, конфеток принес». Как маленькой, — улыбается она тем далеким и вправду чуточку смешным воспоминаниям. — Счетоводом работал, еще когда МТС были. Ну, бывало, поссоримся, да и помиримся. Такой уже ласковый был, если и захочешь, не разозлишься. А мама моя… А мама! «Ты и пьяница», «Ты и дурак», «Ты и кривой». Ну, поначалу он отвечал то смехом, то шуткой. Все «теща». Но всему же приходит конец. Мне бы, глупой, видючи все это, схватить Любку да от мамы… на квартиру хоть… Разве не прожили бы? Он работал, я работала. Так нет! «Я свою маму не оставлю. А если тебе она плоха, ты и уходи». Ну, дальше — больше. Стал пить уже как следует. А тут еще мой братец, умный очень уж, заявился. «Я не разрешу всякому тут пьянчуге измываться над моей матерью». И мне: «А ты, дуреха, не могла найти никого хуже, чем этот пьяница? Ты с ним еще наплачешься». Как насели, как насели. Так вот и съели, можно сказать, человека.
— И давно это, Василиса?
— Давно. На третий год замужества. Любке около двух лет было.
Давно миновало то время, и Василиса вспоминает его уже без боли, с легкой тенью грусти. Тракторист, что танцевал сегодня с Надюшкой, так похож на того, другого…
Так и она, Василиса, встретилась когда-то со своим на танцах. Как пригласил на польку, так и не отпускал целый вечер. Она с ним и партизанить пошла. Разведчиком был. И то ли везло ему, то ли правда таким смелым все удается. Однажды нарядились с товарищем, тоже, как и он, разведчиком, один в попа, другой в дьяка и приехали в их село в тот самый день, когда немцы там были. Срочно сведения понадобились. А то наладили «свадьбу» и свадебным поездом так и проскочили под самым носом у немцев. Она сама, Василиса, за молодую была в той партизанской «свадьбе». Когда проезжали немецкие посты, сердце так колотилось, думала, из груди выскочит. А он, Алексей, хоть бы что: сорвал еще с ее фаты цветок и бросил немцу-часовому. Тот стоял смеялся, развеселила его эта русская свадьба. Отважный был Алексей, веселый… А какой ласковый, какой легкий в жизни.
— Иногда и сама знаешь, что не то сделала, и самой неловко и стыдно, а он только скажет: «В следующий раз, Васечка, подумай хорошенько, умнее будешь». Такой вот был человек.
— А сейчас?
— А сейчас живет с другой женщиной. Тоже выпивает. Да как выпивает? Как и все мужики, как все люди. Но тихо живут. Она хорошая. Заботится о нем. Сын есть. Тихо живут.
— А Любка что?
— О Любке он тоже не забывает. Но, знаете, как для отца, даже и для очень доброго, дитя, которое без него выросло. Не забывает, да того сына, наверное, больше любит. То же и она. Я говорю: «Алексей заходил». И она: «Алексей». Ей же только второй годик пошел тогда…
Василиса умолкла, и опять мы надолго остаемся каждая со своими мыслями. Вот такая она, жизнь, у людей — у каждого свое счастье, у каждого свои ошибки.
— Встретимся иногда, — тихонько, словно ручей, журчит в темноте голос Василисин. — «Ну что, Вася, — спрашивает, — как живешь?» — «Хорошо, Алеша, живу. А ты как?» — «И я, Васечка, хорошо». Поглядим друг другу в глаза и разойдемся.
Василиса поводит плечами, вздрагивает от ночной сырости и вдруг смущается: разболталась, наговорила сколько лишнего.
— Ой, пойдемте уже, а то я простужу вас, заморю своими разговорами. Кому они интересны.
Мне очень не хочется расставаться с Василисой. Завтра на рассвете я уеду отсюда, и кто знает, встретимся ли еще когда-либо. Я прошу ее:
— Когда будете в Минске, зайдите, покажитесь. Так приятно будет мне увидеть вас.
— Непременно зайду, обязательно увидимся. Приеду в Минск.
И я задаю Василисе еще один, совсем уже женский вопрос:
— Почему замуж не выходите? Такая красивая.
— Сватают меня! — смеется Василиса. — Не один сватался! Да все не решаюсь, такого, как мой Алексей, не будет, А за худшего не хочу!
«Мой Алексей…» И до сих пор все равно «мой»…
В середине лета в маленьком бабулином домике поселился квартирант.
Пришел он к бабуле с походным рюкзаком за спиной и с охотничьим ружьем через плечо. На другом плече он нес несколько бамбуковых удилищ. Был он высокий и худой, в очках и говорил очень мало. Почти что совсем не говорил. Пришел он утром, а вечером, когда собрался на рыбалку, за ним уже тянулся целый хвост ребятни со всей нашей улицы. Мальчишки сами не давали ему слова вымолвить, наперебой объясняя, где лучше подсечь окуня, где берут щуки. Нашлись охотники показать ему и болото, где водилась еще тьма уток…
Бабулин квартирант внимательно слушал ребят, разрешал им потрогать спиннинг и блестящие стволы двустволки. В эти стволы можно было глядеться, как в зеркало: правда, лицо в них казалось расплющенным, как блин.
Человек он, видно, был хороший и не скупой, потому что под вечер на нашей улице появилось уже немало мальчишек-богатеев. Одному он дал крючок на щуку, другому отмотал лески, третьему вырезал хлесткое ореховое удилище, а кому-то даже пообещал подарить одну свою удочку, когда будет уезжать в город. Неудивительно, что все ребята считали этот день самым замечательным днем за всю весну и лето. А бабулин квартирант заслужил славу самого выдающегося человека, какой только встречался им в жизни.
Не разделяла этого мнения, кажется, только одна хозяйка. Уже назавтра, рассказывая соседям про своего нового квартиранта, она, можно сказать, сделала первую попытку умалить его заслуги, так возвеличенные мальчишечьим населением улицы:
— Чудак какой-то, да и только! Завалил мне всю хату хламом, — имелись в виду удочки, ружье и прочие охотничьи и рыбацкие принадлежности квартиранта, — насобирал полный двор детей и сам, как маленький, с ними…
— Ну а с вами-то не очень гордый? Не очень привередничает? — интересовались соседки.
— Да нет, этого не скажу… Я ж говорю — чудак. Вчера спрашиваю: «Чем же вас кормить? Угожу ли?..» А он набрал в одну руку целый пук этих хворостин, — бабуля вела речь опять-таки об удочках, — в другую взял ружье и говорит: «Вот он будет, наш харч, хозяюшка…» А ночью… Я уж второй раз проснулась, у него все огонь горит. Дверь была приотворена — я и заглянула в комнату, а он читает… А когда встала, его уже нет. Через окно, чтоб не стучать дверью, вылез и подался на рыбалку. Чудак, да и только…
Однажды вернулась бабуля с рынка и вытащила из своей бездонной кошелки пестрого петушка, развязала ему крылья и голенастые ноги, стянутые красными тесемками, и скинула с колен на землю.
— Вот какой вам сегодня бульон будет, — обратилась она к своему квартиранту, который в это время возле колодца обливался до пояса холодной, как лед, водой.
— Гм… — всего только и сказал тот и начал чуть не до крови растирать себя мохнатым полотенцем.
Петушок же, почуяв волю, шумно взмахнул крыльями, воинственно топнул ногой и задрал вверх острый красный гребешок:
— Ко!
Бабуле задиристость петушка не понравилась:
— Ишь ты, генерал нашелся! Ногой еще притопывает! Вот погляжу, как ты у меня в горшке притопнешь…
Петушок будто понял бабулю, грозно вскинул гребень и, сердито моргнув круглым глазом, коротко и тонко пропел в ответ:
— Кук-рэ-ку!
— А стоит ли его в горшок — на бульон? Вон какой он молодец, — обратился к бабуле квартирант и, не дожидаясь ответа, направился в свою комнату.
Оттуда он вернулся с куском хлеба.
— Петя! Петя! — начал он звать петушка, кидая на землю кусочки хлеба.
Петушок недоверчиво поднял голову и не двинулся с места.
— Петя! Петя! — приглашал его угоститься бабулин квартирант.
Петушок сделал нерешительный шажок вперед, поспешно и несмело схватил один кусочек, потом другой, третий…
Он, видно, был голоден, и голод победил страх, петушок даже давился — так понравился ему хлеб.
Бабулин квартирант тем временем налил в консервную банку воды и подсунул петушку. Тот и от воды не отказался.
— Смотри, проголодался, — посочувствовала петушку и бабуля и повернулась к квартиранту: — Так что же сегодня на обед придумаем, если вам так его жалко?
— Что-нибудь придумаем, хозяюшка, придумаем… Разве можно такого красавца под нож?
Квартирант был сегодня в хорошем расположении духа, разговорчивее, чем обычно, и бабуле не захотелось омрачать ему настроение своим ворчаньем.
— Да уж с голоду не помрете. Что-нибудь сообразим…
Утолив голод и жажду, петушок важно прошелся возле колодца и направился к раскрытому окну. Бабулин квартирант осторожненько обошел петуха и положил на подоконник кусочек хлеба. Еда больше не интересовала петушка, и он не обратил на хлеб внимания.
Но взглянуть, что делается в комнате, ему, видно, хотелось. Он походил-походил под окном и вдруг отважился — растопырил широкие крылья, взмахнул ими и взлетел на подоконник. Клюнул разок хлеб и скинул его во двор. Потом еще потоптался на подоконнике и слетел на пол в комнату.
— Видали, хозяюшка? Это будет мой квартирант. Я — ваш, а Петя — мой…
— Уж больно он нахальный, этот ваш квартирант, — пошутила бабуля, — без спросу, без разрешения шасть в чужой дом.
— Не нахальный, а любознательный, — поправил бабулю квартирант, — знакомится с новым домом…
— Смотрите, чтоб вам не пришлось после него пол мыть.
— Кукареку! — грозно крикнул из комнаты петушок: бабулины слова, видно, не понравились ему.
— Ой-ой, как страшно! — засмеялась бабуля и пошла на кухню.
— Молодчина, Петя, будем считать, что знакомство состоялось, — сказал квартирант.
Не прошло и часа, как петушок опять клевал бабулину крупу, наскакивал и бился до крови с соседским петухом и вообще чувствовал себя во дворе полноправным хозяином, будто он тут и родился.
Загонять его вечером на насест тоже не потребовалось. Не его повели, а он повел бабулиных цыплят в сарайчик, где стояла коза. Назавтра он проснулся чуть свет и, горланя как одержимый, разбудил обитателей своего и соседнего дома. Все, конечно, рассердились на него за такую непрошеную, никому не нужную услугу.
Один только бабулин квартирант не сердился на горластого петушка. Он вскочил с постели, накрошил петушку поесть и тихонько позвал:
— Петя! Петя!
Как и всякий, кто добросовестно выполнял свои обязанности, петушок не заставил себя долго упрашивать. Распростер крылья и — мах-мах — очутился на подоконнике. Позавтракав, он, должно быть, решил, что вставать так рано ни к чему, и, взлетев на спинку кровати, закрыл свои круглые глаза.
Заснул опять и бабулин квартирант. Проснулся он оттого, что ему показалось, будто кто-то ходит по нему… Он открыл глаза и очень удивился. Петушок, словно котенок, примостился у него на одеяле.
Квартирант чувствовал приятное тепло и боялся пошевельнуться, чтоб не потревожить петушка.
Но петушок был не из тех, кто долго спит. Вскоре он опять встряхнулся, будто прогоняя сон, и соскочил на пол. Походил немного и взлетел на подоконник.
— Спой-ка, братец Петя, — попросил его бабулин квартирант.
Петушок окинул его пытливым взглядом, словно хотел спросить: «А ты не смеешься надо мной?»
— Спой, спой, Петя. — На лице хозяина не видно было никакого подвоха.
«И правда, почему я должен отказать доброму человеку?» — так, должно быть, подумал петушок.
И, вытянув белую шею, запел:
— Кукаре-ку!
Каждое утро Петя просыпался первым и будил всех своим криком. Каждое утро залетал он в открытое окно бабулиного квартиранта, ел свой первый завтрак и дремал на насесте — спинке кровати. Потом он перебирался на кровать и завершал свой сон на одеяле в ногах у бабулиного квартиранта. А потом пел ему свое обычное «кукареку» и направлялся во двор.
А когда бабулин квартирант уехал и не взял петушка с собой, он несколько дней ходил под закрытым окном и все недоуменно звал:
— Ко! Ко! Ко!
И ни разу не запел, бедняга, — тосковал.
Так, наверное, постепенно и выветрилась бы из памяти эта встреча, и забылся бы Шурка Ремзиков, если бы не вот какой случай.
На железнодорожной станции, которая находилась довольно далеко от города, куда я ехала в командировку, ждать автобуса пришлось что-то около часа. Час этот, чтобы он тянулся не так медленно, нужно было чем-нибудь занять.
Около кирпичной стены, на которой обыкновенным мазутом полуметровыми печатными буквами было написано: «Багажное отделение», собралась толпа. Протиснувшись вперед, я увидела, что в центре общего внимания были мальчишки-подростки, человек пять-шесть. Их вид и одежда могли бы послужить прекрасной натурой для художника.
Дело было летом, и мальчики оделись с таким расчетом, чтобы не слишком себя обременять. У некоторых были с собой школьные портфели, у одного висела через плечо потертая кирзовая полевая сумка, другой держал в руках новенький чемоданчик — такие обычно носят девушки-студентки да еще спортсмены — со свежими царапинами на блестящих черных боках.
Несомненно, эти добрые молодцы собрались в какую-то экспедицию или, наоборот, возвращались из далекого путешествия. Скорее всего можно было предположить последнее. Вид у компании был заметно помятый, да и сами участники ее глядели на белый свет повесив носы.
Тут же стояло несколько женщин, — очевидно, матери путешественников.
Перед всей этой группой важно прохаживался взад-вперед милиционер-железнодорожник.
Видимо, ждали кого-то еще.
— Видели робинзонов? — весело обратился ко мне немолодой мужчина, с которым мы приехали сюда в одном вагоне. — В Жлобине задержали. В Казахстан собрались. Целинные земли осваивать.
Я не успела ничего ответить, как раздался зычный голос:
— Расходитесь, граждане! Неужели у вас нет других дел, как толкаться тут?
Этому широкоплечему милицейскому старшине, видимо, было поручено решить судьбу робинзонов.
— Здорово, орлы! — так же зычно приветствовал он мальчишек. — Кто из вас атаман? Не иначе — ты, — указал старшина на узкоплечего мальчонку с лицом, усыпанным, словно яйцо дрозда, густыми веснушками.
«Атаман» переступил с ноги на ногу и еще ниже опустил голову.
Мать «атамана» хотела было попросить о чем-то старшину, но только всхлипнула и не смогла вымолвить ни слова.
— A-а, и ты, Ремзиков, тут? — повернулся старшина к соседу «атамана». — Давно мы с тобой не виделись! Месяца с два, пожалуй?
В голосе старшины звучали нотки той незлобивой усмешки, по которым легко угадывается человек умный, способный увидеть в душе другого человека нечто такое, о чем тот и сам подчас не догадывается.
Ремзиков, коренастый подросток, не отвел в сторону хмурого взгляда и понуро уточнил:
— Меньше.
«Ремзиков» — эта фамилия была мне знакома. И не только фамилия.
Первая наша встреча произошла в этом же городе около трех лет назад.
Помню, мороз на улице — страшный, да еще ветер.
В новом городском поселке затерялся где-то дом моих знакомых. И, как на грех, не у кого спросить. Кому охота в такую погоду нос на улицу высовывать?
Вдруг из двора, наполовину огороженного дощатым забором, вылетает на коньках мальчуган. Уши рыжей шапки вразлет, коротенький ватник подпоясан широким ватным ремнем. Красные бумазейные штаны на самых непрактичных местах украшены темными заплатами.
Раз-другой расписался коньками на льду узкой придорожной канавки и остановился — разглядывает меня.
— Муравейки где живут? — переспрашивает он. — Вон там, где красная крыша.
Махнув рукой в сторону соседней улицы, мальчуган энергично трет рукавом конопатый нос и сообщает:
— Их батька ногу сломал.
— В больнице лежит?
— А где ж еще? — говорит он, считая мой вопрос неуместным.
— Как тебя зовут?
— Шурка Ремзиков, — глуховато басит мой новый знакомый и снова вытирает нос.
Мы не стоим на месте. Мы идем: я — по заметенному снегом тротуару, Шурка «пишет» коньками рядом по канавке.
— В каком ты классе?
— В четвертом.
Так и должно быть, Шурке лет десять — двенадцать.
— Хорошо учишься?
— Не, плохо, — безмятежно отвечает Шурка.
— Плохо? — переспрашиваю я. — Почему?
— Не хочу учиться.
— Почему не хочешь? — Меня удивляет уже не сам ответ, меня удивляет Шуркин эпический тон.
— Неохота.
Попробуй убедить человека, чтоб он делал то, к чему у него нет охоты!
И я оставляю в покое учебу и спрашиваю о другом:
— А с кем ты живешь?
— С мамкой.
— А отец есть?
Помолчал, а потом понуро:
— Отчим.
— За двойки наказывает?
— Так я и буду ждать, чтоб он меня бил! — И в глазах Шурки на миг вспыхивает злой огонек.
— А школа у вас хорошая?
— Самая лучшая. Вон она! Во всем городе другой такой нет. Только в том году построили. Четыре этажа.
Школа — новое белое здание с колоннами — действительно замечательная. И чувствуется, не последнее место занимает она в Шуркином сердце. Злой огонек в его глазах гаснет и загорается новый — искреннего восхищения и гордости.
— И учительница у вас хорошая? — Я стараюсь отыскать кончик в запутанном клубке Шуркиной неуспеваемости.
Молчит, что-то взвешивает. Опять взлет рукава к носу — и после короткого молчания неуверенно:
— Хорошая. Только любимчиков любит.
— А ты не любимчик? — смеюсь я.
— Не. — Шурка, должно быть, представил себя любимчиком, и ему самому сделалось смешно. — Меня ее любимчики дразнят, а она ничего…
Шурка очень открытый и интересный для наблюдения человек, и мне не хочется так быстро расставаться с ним.
— Ну, хорошо, — говорю я, хоть делать такой вывод у меня нет никаких оснований. — Ты плохо учишься. Ты не хочешь учиться. А кем ты хочешь быть?
Видно, никто не посеял в Шуркином сердце зерна животворных мечтаний о будущем. И потому он беспечен.
— Никем.
— А что же ты будешь делать, когда вырастешь?
— Ничего.
— Так что же ты будешь есть? — Иного вопроса я уже не могу придумать.
— Всё.
— А где будешь брать?
— Буду покупать.
— За что?
— За деньги.
— А где ты возьмешь деньги?
— Мамка даст.
— Так мамка же состарится…
— Не состарится! — уверенно отвечает Шурка и так трет рукавом свой конопатый нос, что мне становится боязно, останется ли он на месте. Нет, ничего, все в порядке.
Неожиданно Шурка сам начинает выспрашивать у меня:
— А зачем вы идете к Муравейкам?
— Они мои знакомые.
— А их Лорка тоже двойки хватает, мы с ней в одном классе, — почему-то вдруг решает насолить моим знакомым Шурка. — Вчера по физкультуре схватила.
— Ну?!
— И задавака. Как получит пятерку, всем за версту хвалится.
— Значит, пятерки все-таки Лорка получает? А ты сам получаешь?
— Некоторые в двадцать раз больше ее получают…
— Вот как?! — удивляюсь я.
Шурка входит в роль.
— А Лоркина мать ворожея… — полностью уничтожает он Лорку. — На картах ворожит.
— Ну?! — еще больше удивляюсь я и спрашиваю: — А что еще ты знаешь про Лорку?
— Я про всех все знаю. Про всю улицу…
— А… стихотворение, заданное на завтра, ты тоже знаешь?
Спрашиваю наугад и попадаю как раз в цель: стихотворение на завтра задано.
— Я его утром, до школы, выучу, — беспечно сообщает Шурка и выписывает на небольшой ледяной тропке замысловатые фигуры.
Мы подошли к небольшому домику с красной железной крышей.
— Вот тут Лорка Муравейко живет, — показывает Шурка и, должно быть, желая скорей покончить со своим дорожным знакомством, мчится дальше.
Мотались рыжие уши его старой шапки, мелькали темные латки на красных штанах. И хоть Шурки уже не было, все виделся мне его смышленый насупленный взгляд.
Что-то симпатичное было в этом взгляде.
…Шурка здорово изменился за это время. Вытянулся, заметно возмужал. Даже чуб завел.
На нем была полинялая голубая футболка и закатанные выше колен неопределенного цвета хлопчатобумажные штаны. Черный, непослушный и, как и сам хозяин, неухоженный чуб торчал во все стороны из-под некогда малиновой, вышитой серебром бархатной тюбетейки.
Шурка был босой — и так жарко.
— Ну, что будем с вами делать, орлы? — снова обратился старшина к мальчикам. — Мне кажется, что сначала всем вам нужно заглянуть в отделение милиции. Там быстро решат, кого из вас куда отправить, если уж вам так наскучило жить дома и учиться в школе…
Не успел старшина окончить, как произошло совсем неожиданное. Первым сдался «атаман». Он ринулся к матери и, забыв о своем достоинстве путешественника, завопил на всю привокзальную площадь:
— Мамочка, я больше не буду-у-у!..
Это словно послужило сигналом к отступлению для других. Узкоплечего «атамана» с полевой сумкой на боку поддержали остальные.
Капитуляция была самая позорная.
Один только Шурка Ремзиков, брезгливо скривив толстые обветренные губы, независимо смотрел в сторону, всем своим видом показывая, что нести ответственность за это бесчестье он не собирается.
Путешественников поддержали матери. Положение в самом деле казалось критическим.
Однако, к общему удивлению, рыжеусый старшина обратился к главным действующим лицам с таким неожиданным приказом:
— А ну, чтоб сейчас же никакой сырости мне не было! И марш по домам!.. Только имейте в виду: кто еще раз надумает ехать в Казахстан, пусть загодя напишет заявление в отделение милиции, тогда сразу получит путевку…
Всерьез он говорил или шутил, трудно было понять. Но мальчики и не старались вникать. Каждый спешил прикрыть свое отступление маминой спиной…
Шурка Ремзиков остался один. За ним никто не пришел. Но это, видать, не очень-то его волновало.
— Мне тоже идти? — без всякого выражения на лице поинтересовался Шурка.
— А как же, — ответил старшина. — С нами в отделение. — И тут же, словно сочувствуя, спросил: — Спасовала, брат Ремзиков, твоя команда?
— Ну их, — пренебрежительно отмахнулся Шурка. — Раззявы…
Они пошли впереди, я — следом за ними.
В отделении, в комнате инспектора милиции, мы с Шуркой возобновили наше прежнее знакомство. За эти три года Шурка, как ни скептически относился он в свое время к учению, все-таки сумел добраться до седьмого класса. Тут бы ему и выбрать самостоятельную дорогу в жизни, но помешала переэкзаменовка по алгебре. Однако неудача эта не особенно беспокоила Шурку. Чувствовалось, что наука по-прежнему не занимала сколько-нибудь заметного места в его жизни. Но сказать, что Шурка вообще не изменился, было нельзя. Он уже не надеялся, как когда-то, на мать, он жаждал самостоятельности и активных действий…
В семье Ремзиковых (мать — уборщица, отчим Шурки — шофер и еще трое, кроме Шурки, маленьких детей) не было особого достатка, и неудивительно, что детям приходилось не сладко.
Мать много работала, редко бывала дома. Она всегда спешила, не успевая приглядеть за детьми, и всякий раз на ходу наказывала Шурке следить за ними, чтобы не дрались, чтобы не уходили со двора.
Шурка, у которого из-за малышей никогда не было свободной минуты, обычно огрызался:
— Нужны они мне! Сама смотри за ними. Я уроки еще не выучил.
— А что толку? Выучишь или нет, все равно двойки хватаешь, а из троек никогда не вылезаешь, — сама того не понимая, в самое сердце ранила Шурку мать.
— Ну и пусть. И не буду учить. Пускай будут одни двойки… — глотал слезы обиды Шурка.
— Ну и пусть будут, черт с тобой! Я сердце из-за тебя надрывать не стану… Но смотри — узнает отец, он тебя научит.
— Какой он мне отец…
Шурка не помнил своего родного отца. От матери только и от соседей знал, что отец его был человеком, какие редко встречаются: и умный, и добрый, и руки у него были золотые… Отец Шурки не вернулся с войны.
А отчим… Шурка никогда не мог простить ему надругательства над отцовской фотокарточкой. Эта фотокарточка висела в большой рамке на стене. В первую же неделю, перебравшись в их дом, пьяный отчим разбил рамку и, разорвав, начал топтать фотокарточку.
Ужас и отчаяние охватили Шурку так, что он сначала не мог даже двинуться с места… И тогда, и потом он не помнил, как кинулся на пьяного отчима, как впился зубами в его черный от масла и бензина кулак, как отлетел, отброшенный тяжелым сапогом, и стукнулся головой об ножку стола… С того дня отчим стал кровным Шуркиным врагом.
Трезвый, отчим казался молчаливым, безвредным человеком. Чаще всего он молча сидел за столом или ложился на кровать и, закинув ноги на спинку, чтобы не пачкать сапогами одеяло, одну за другой курил цигарки… Малыши, родные дети, которые ластились к нему, его не волновали. Он их не отгонял, но и не ласкал… Ему было безразлично, что нет на зиму дров, что протекает крыша и что нужно отремонтировать дверь. Пусть об этом, жена заботится. Он знал, что она позаботится.
Трезвого отчима Шурка боялся и ненавидел, пожалуй, больше, чем пьяного.
Но и Шуркину незавидную жизнь освещали порой огоньки надежды, светлой мечты. Они украшали эту жизнь, наполняя ее особенным содержанием и смыслом.
Однажды сосед Ремзиковых, капитан Смыкадуб, позвал мальчика с собой рыбачить на Березину. С той поры спиннинг стал Шуркиной мечтой, заветным желанием, путеводной звездой.
Целый год лелеял он эту мечту, представляя самые невероятные уловы… Первыми, кому он рассказал об этом, были его маленькие брат и сестры. Не имея никакого представления, что это за спиннинг такой, и даже не умея выговорить это слово, малыши увлеклись Шуркиными рассказами и горячо сочувствовали брату.
Мать, у которой не было времени заниматься детскими выдумками, а тем более неоткуда было брать на них деньги, встретила Шуркин спиннинг, как и все прочее, равнодушно и спустила мальчишку с небес на землю:
— Лучше погляди, как ты штаны за неделю истрепал. На одного тебя денег не наберешься.
— А я у тебя и не прошу денег. Я только говорю, что капитан Смыкадуб в воскресенье наловил спиннингом полное ведро щук, — обиделся Шурка.
— Знаю я, куда ты клонишь… Капитан наловил, так ты ему не чета. Капитан, если захочет, и «Победу» купит, так, может, и тебе захочется?..
Разговор в таком духе продолжался еще с полчаса. Оба на этот раз никуда не спешили. Мать стирала белье. Шурка, раскрыв задачник, давно забыл про задачи и воображал себя хозяином спиннинга.
Мечта эта разбилась совсем неожиданно, оставив в Шуркином сердце глубокую рану.
Дня через три после разговора Шурки с матерью во двор к Ремзиковым забрался чужой петух. Ни у кого на всей улице не было такого голенастого дурня.
Малыши погнались за петухом по двору. Шурка, засунув два пальца в рот, дико свистнул вслед. Вместо того чтобы бежать со двора, петух как-то смешно присел на месте, совсем как старая курица, потом кинулся в хлев. Через несколько минут, страшно напуганный, он сидел на руках у Шурки, напрасно пытаясь взмахнуть крыльями. Шурка даже слышал, как часто билось испуганное петушиное сердце: тук, тук, тук…
Как раз в этот момент в воротах показался Казик Бондарев, пришел звать Шурку мяч погонять. Увидев петуха, Казик на какое-то время забыл про футбол и спросил:
— Это вы купили?
— Да нет, чужой приблудился.
— Чей?
— Да не знаю. Говорю, приблудился. Малыши погнались за ним, а он в хлев… Там я его и поймал.
— Давай продадим! — предложил вдруг Казик.
— Зачем? — не сразу понял Шурка. — Он же от кого-то удрал.
— Ни от кого он не удирал. Ты видел такого на нашей улице?
— Не видел, — неуверенно ответил Шурка и в свою очередь поинтересовался: — А что купим?
— «Что купим, что купим»! — передразнил Казик. — Что захотим, то и купим. Конфет, мороженого. И малышам принесем.
— Спиннинг купим!.. — Семилетнему Шуркиному брату возможности, связанные с выручкой за петуха, казались неограниченными.
— Спиннинг?!
Об этом Шурка и не подумал.
Через полчаса они уже были на рынке. Шли смело, никого не боясь: впереди Казик, позади Шурка, держащий обеими руками петуха.
Покупательницы одна за другой брали петуха, прикидывали на вес, но почему-то быстро возвращали его назад. Одни говорили — старый, другие усмехались и называли ребят торгашами, третьи спешили и вообще ничего не говорили, провожая мальчиков и петуха невнимательными взглядами.
Шурка и Казик прошли весь рынок и незаметно оказались около продавщицы мороженого. Пекло солнце, обоим хотелось пить, хоть бери да отдавай петуха за две порции мороженого.
— Люди добрые, гляньте — да это ж мой петух! — раздался вдруг над Шуркиным ухом крикливый женский голос. — А я иду и думаю: что это у Ремзичихи за надобность такая, что она хлопца послала на базар с петухом?
Пышная, как гречневая оладья, рука, что прилипла к его худенькому плечу, и этот крик на всю площадь чуть не до земли пригнули Шурку. Он побелел и не мог вымолвить ни слова: перед ним стояла соседка, толстая женщина с красным, словно налитым брусничным соком, лицом. Круглый год не вылезала она с рынка, каждый день сидя там на одном и том же месте.
— А оно вон что! — вопила соседка. — Я держу петуха, кормлю, а его уже на продажу пустили… Где же это ты схапал его, голубчик?
— Я его нигде не хапал! — рванул Шурка свое ухо из липких толстых пальцев. — Он сам пришел…
— Сам пришел?! Знаю я, как к вам все само приходит. И мать твоя такая!
От последних слов Шурке сделалось больней, чем от цепких пальцев.
— Что вы знаете? — глотая слезы, крикнул он. — Спросите у Казика, он все видел…
Но Казика и след простыл. Быстро сообразив, что дело обернулось совсем не так, как они думали, Казик незаметно нырнул за чужие спины…
…Это был первый привод Шурки Ремзикова в отделение милиции.
Вечером того же дня мальчишка получил дома — не первую уже за свою короткую жизнь — взбучку. После «науки» отчима он долго не мог сидеть за партой.
Петух еще больше испортил Шуркины дела в школе. Как-то так случилось, что никто из учителей особенно не удивился, услышав о новом проступке Ремзикова. Никто не заступился за него, никто искренне не поинтересовался, как все случилось на самом деле… Так незаметно к Шурке-«лодырю» прилипло и другое, еще более обидное прозвище — «вор».
Причиной второго привода были соседские житники. Житники эти — краснобокие прозрачные яблоки — так соблазняли мальчишек, что наконец не хватило никакого терпения. Налет произошел ночью, когда, по донесению разведки, хозяин должен был быть в отлучке.
Неслышно одна за другой перемахнули высоченный забор три тени. Шурка перекинул ногу четвертым. И в этот момент где-то внизу зарычала соседская собака, послышался ошалелый детский крик, и все потонуло в общем плаче и собачьем лае…
На другой день хозяин сада привел двух «налетчиков» в отделение.
Опять приходила в милицию мать и забирала Шурку домой. Опять ремнем отчим до крови «учил» Шурку, как нужно жить на свете…
Теперь его ждала третья такая встреча.
— Тетя, не нужно вызывать мамку! — просил он инспектора милиции со слезами в голосе.
— А что же делать, Ремзиков? Что с тобой будет? Вот ты взял и поехал, а про мать ты подумал?
Шурка молчал. Вряд ли тревожили его такие заботы.
— И скажи мне: что бы ты делал там, на целинных землях? Что бы вы все там делали? — спрашивала инспектор у Шурки.
— Нашел бы дело, — понуро ответил Шурка. — Научился бы и шофером работал…
— Мал ты еще.
— Подрос бы, — так же уверенно, как когда-то говорил мне, что его мать никогда не состарится, сказал Шурка и, помолчав, всхлипнул: — Я все равно не буду с ними… Все равно убегу…
— Убежишь и будешь мотаться по свету, — строго остановила его инспектор. — А ты не убегай, а заслужи, добейся, чтобы тебя туда послали… Какой из тебя сейчас шофер? А вот поступил бы, скажем, в автомеханический техникум, окончил его — тогда езжай, куда хочешь: на целинные земли, на любое строительство… Автомеханику всюду работа найдется. Было б только желание работать.
— Меня не примут, — глухо сказал Шурка, глядя в землю.
— Сдашь переэкзаменовку и поступишь. Лишь бы ты захотел поступить, а мы и школа поможем тебе. Все зависит от тебя самого.
— Если б приняли… — все так же уныло проговорил Шурка, но на этот раз в голосе его звучала слабая нотка надежды.
Мать не пришла за ним в отделение милиции. Чтобы оградить мальчишку от побоев, мы с инспектором решили сами пойти с ним домой.
Мать мы дома не застали. Она еще была на работе. Шурку встретили малыши. Они навалились на него со всех сторон, с писком и смехом повисли на нем, завертелись с ним по двору…
В углу двора, в тенечке под вишней, уткнувшись лицом в рукав, спал Митька — так за глаза звал Шурка отчима.
Он не поднял головы, не проснулся даже от шума.
Малыши беззаботно разъяснили:
— Папка спит пьяный…
Шурка сделал выразительный жест: пошли, малышня, на улицу!
Он был рад им, этим своим мучителям! С ними он забыл о неудачном путешествии, забыл, что вечером его ждет еще встреча с матерью, что во дворе спит пьяный Митька…
Нет, даже и теперь не казался мне Шурка пропащим человеком!
Так звали молодую гнедую кобылу. Книга — потому, что на лбу у нее было белое пятно, — точь в точь раскрытая книга. Ну, а почему партизанка, об этом вы, должно быть, уже сами догадались.
Попала она в партизаны при следующих обстоятельствах. Еще в первые месяцы войны Книгу ранило в ногу осколком гранаты. Рана была тяжелая, хозяин Книги, молодой кавалерист, пожалел, не пристрелил кобылу, оставил ее под присмотром старого крестьянина в деревне, за которую шел бой с фашистами.
— Не могу, рука не поднимается… Она ж как человек, понимает каждое слово… — печально говорил солдат крестьянину, гладя понуро опущенную голову Книги. — Присмотри за ней, отец. Может, и выходишь. Тогда она еще послужит тебе…
Книга слушала своего хозяина, ласково терлась об его руку мягкой, бархатной мордой, и в ее умных, блестящих, как каштан, глазах чернела невысказанная печаль.
— Будь, сынок, сам жив и здоров. А о кобыле не беспокойся. Присмотрю, — обнадежил кавалериста крестьянин.
— Спасибо, отец, — крепко пожал ему руку солдат и побежал догонять товарищей.
С того дня Книга осталась у нового хозяина. И нужно сказать — ей повезло. Был тот крестьянин человеком добрым и участливым, лечил и присматривал за раненой Книгой на совесть. Вскоре Книга оправилась, выздоровела, только заднюю правую ногу все подтягивала. Но и это к осени прошло.
А осенью, в одну из глухих, дождливых ночей, к ее новому хозяину постучали в окно партизаны. Одному из них нужно было как можно быстрей добраться до соседней деревни — такое у него было задание. Тогда-то хозяин и вывел из хлева Книгу… Книга тонко заржала, ударила копытом о землю, но, почувствовав твердую руку всадника, послушно тронулась со двора.
С той ночи Книга и стала боевой партизанкой. Была она очень умная кобыла, но с норовом! Не понравится седок, так хоть убей ее, злобно ржет и грызет удила, становится на дыбы — и ни с места. А то, бывало, когда в походе случалось переходить брод, возьмет да и ляжет в воду…
Некоторые горячие хлопцы не любили Книгу, и ей не раз от них доставалось. Но Книга не хотела покориться. Она только раздувала ноздри и била копытом о землю.
Зато какой смирной и послушной делалась кобыла в руках того, кто умел приласкать ее. Неизвестно, почему Книга из всего отряда выделяла партизанскую связную Таню. У Тани была толстая, до колен, темная коса (в эту косу она не раз закручивала гранаты «лимонки» и так проносила их через полицейские посты) и веселые серые очи. Когда Таня смеялась, смех ее звучал словно серебряный колокольчик. Книга, если она была в это время поблизости, настораживала свои короткие острые уши и прислушивалась. А потом сама тоненько ржала: наверное, высказывала свое удовлетворение.
Дружили они преданно. Книга умела, если нужно было замаскироваться, лечь на землю и лежать неподвижно до тех пор, пока ей не разрешали встать. Она умела ступать, как кот, совсем не слышно, и бег ее был легок и стремителен. Не один раз выносила Книга бесстрашную партизанку из-под вражеских пуль. Зато и Таня не раз отдавала своей боевой подруге последний ломоть хлеба…
Вот что с ними однажды случилось.
Лесной дорогой возвращалась Таня верхом на Книге с боевого задания. Утомленная бессонной ночью, она незаметно задремала. До лагеря оставалось несколько километров, но умная Книга знала все партизанские тропки, и можно было не бояться, что она не найдет дороги… Таня очнулась оттого, что кобыла вдруг остановилась и застыла на месте как вкопанная. Таня тронула стремена, и в ответ Книга только повела настороженными ушами. Таня потянула за повод — Книга снова не тронулась с места, даже головы не повернула, только нетерпеливо переступила с ноги на ногу, будто попросила: «Не мешай…»
«Что-то не так». Настороженность и волнение Книги передались и Тане. Она перегнулась с седла и ласково погладила морду кобылы.
Книга опять нервно вздрогнула, застригла ушами, к чему-то внимательно прислушиваясь. Тогда Таня соскочила с седла и направилась к кустам, куда неотрывно глядела Книга. Кобыла сделала несколько шагов вслед за нею. Раздвигая кусты, Таня пошла дальше. Книга не отставала. Волнение Тани все росло. Теперь и она уже чувствовала какой-то смешанный острый запах: запах горелой ткани, бензина и еще чего-то.
Нащупав в кармане стеганки наган, Таня осторожно раздвигала кусты и шла все дальше и дальше от дороги. Ступая так же бесшумно, как и Таня, Книга не отставала от нее ни на шаг. Вдруг до Тани долетел слабый человеческий стон. От неожиданности она подалась назад. Стон повторился. Может быть, человек звал на помощь, может быть, умирал и просил пить…
Овладев собой, Таня шепотом приказала кобыле:
— Книга, стоять!
А сама, взяв в правую руку наган, осторожно двинулась в ту сторону, откуда слышались стоны.
Продравшись сквозь цепкий ельник, Таня замерла на месте. На небольшой, с хату величиной, полянке дымились обломки самолета. И среди этих обломков лежал человек, летчик… Раздумывать было некогда, и Таня кинулась к нему. Это был наш, советский летчик.
Одежда на летчике истлела. От ожогов и страшной боли он потерял сознание. Таня попробовала поднять его и посадить, но он только протяжно застонал и опять, как неживой, осел на землю. Нужно было что-то делать, нужно было, как-то спасать его…
И Таня вспомнила про свою верную Книгу. Умное животное, услышав голос хозяйки, мгновенно очутилось рядом.
— Книжечка, родная, помогай!..
Кобыла прислушивалась к тревожному Таниному голосу и послушно делала все, что Таня ей приказывала.
Вот она опустилась на землю. Повернулась спиной к летчику, приподняла голову, чтобы Таня могла привязать к ее шее руки летчика… Потом осторожно поднялась с земли и подождала, пока девушка сама сядет на нее. Затем так же осторожно они двинулись в лагерь.
Из партизанского отряда летчика отправили в госпиталь, на Большую землю.
…После войны летчик случайно встретился с Таней на аэродроме в Москве. Он должен был вести самолет, на котором Таня возвращалась домой с конференции сторонников мира. Летчик узнал Таню, очень обрадовался и повел ее знакомиться со своими товарищами.
— Это партизанка Татьяна… Таня. Она спасла меня от смерти, — рассказывал он летчикам.
— Не совсем я. Скорее спасла вас Книга. Это она услышала…
— Верно, верно, и Книга! Где она теперь, не знаете?
— Как же. Знаю. Сразу после соединения с Красной Армией мы отдали ее колхозникам. И теперь она несет свою службу в колхозе…
Такая вот история партизанки Книги.
Загорелый, худой, в пестрой тюбетейке и коротких штанишках, Ленька важно шествует по набережной. С одной стороны он держится за бабулину руку. Бабуля маленькая, круглая, в соломенной шляпе. С другой стороны вышагивает Ленькин дед. Высокий, сухощавый, во франтоватой черной форме морского офицера, с кортиком на боку, с золотым якорем на белой фуражке, с тремя крупными звездочками на погонах. Капитан первого ранга… Лопнуть можно от зависти!
А Ленька даже не оглядывается на наш теплоход, на нашу палубу, на нас с Аликом.
— Ну что, — говорю я Алику, — видел, какой у Леньки дед? А ты не верил.
— Подумаешь! Мой папа…
Я знаю, что Алик скажет дальше. Он обязательно начнет хвалиться, что его папа капитан теплохода. И что он, Алик, со своим папой, может, сто раз ходил (Алик не ошибется: он не скажет, как несведущий в морских делах человек, «плавал» или, еще хуже, «ездил», Алик скажет «ходил»), ходил и по Волге со всеми ее теперешними морями, и по Волго-Донскому каналу и, может, заходил в сто городов.
— Папа — это неудивительно. А вот дед!
Взрослый человек, я понимаю, что это плохо, что это совсем не педагогично вот так не дать человеку высказаться и, можно сказать, оборвать его.
— Подумаешь!.. — не хочет сразу сдаваться Алик.
— Папа что. А вот дед, да еще такой, как у Леньки, — вот это моряк! Вот это капитан!
Последнее я говорю наугад: я совсем не уверена, что Ленин дед водил в плавание корабли, как водит их отец Алика. И все равно говорю так.
Алику это не нравится, и он норовит как можно быстрее отвязаться от меня.
— Подумаешь! — пренебрежительно бросает он опять, уже мелькая над трапом загорелыми ногами. Достигнув верхней палубы, он не свешивается, как обычно, вниз круглой стриженой головой, не машет рукой мне на прощанье, не приглашает в гости.
Все понятно: обиделся.
Ах, Алик, Алик…
Ах, Леня, Леня…
И у меня вдруг становится легко и весело на сердце. Как хорошо, что у Лени есть такой дед!
Показались они на палубе уже где-то под Угличем, когда все пассажиры вышли поглядеть на колокольню, что высилась над волнами Калязинского водохранилища. Еще не так давно эта колокольня возвышалась на площади города Калязина, а теперь она служит маяком для капитанов.
Первым откуда-то вынырнул круглоголовый розовощекий здоровяк Алик. Забавно было наблюдать за его любопытным курносым носом.
— Ты чей?
— Я — сын капитана! — хвастливо задрал Алик нос.
— Ну-у!..
А за Аликом вышмыгнул вскоре и худой, голенастый Леня. Первое время он не отходил от матери — невысокой, тоненькой, как девочка, женщины с тяжелым узлом смоляных волос. Сначала они долго стояли на носу теплохода, закрываясь от тугого встречного ветра маминым плащом. А потом перешли на корму, поднялись на верхнюю палубу. По выражению их восхищенных лиц было видно, что в путешествиях они новички, что и сам теплоход для них новость.
Назавтра прошел дождь, и палуба сделалась скользкая, как каток. Мальчики это сразу оценили и уже вдвоем «катались на коньках»…
Алик и правда был сыном капитана нашего теплохода и капитанши, молодой располневшей женщины, которая редко когда показывалась из своей капитанской каюты.
А Леня… Дома знакомые заверили его мать, что «втиснуть» мальчика на теплоход будет все равно что раз плюнуть. И она отважилась и взяла сына с собой, хоть в путевке черным по белому было написано: «Детям до шестнадцати лет путешествие на теплоходе не разрешается». И конечно, натерпелась горя. При посадке ей предложили либо оставить сына, если есть родственники или знакомые в Москве, либо самой отправить его самолетом домой, а потом догонять теплоход. Ни того, ни другого она не могла сделать. И она умолила капитана разрешить ей взять сына с собой, пообещав, что тут же отправит телеграмму и сдаст его своим родителям в Саратове. На том и порешили.
Мальчики вскоре подружились и были неразлучны.
Как сын капитана, Алик чувствовал себя в привилегированном положении. Он был на теплоходе, в особенности среди команды, своим человеком и потому водил Леню — новичка в путешествиях — по всем закоулкам теплохода. Спускался с ним в трюм и, с разрешения старшего механика, даже в машинное отделение. Но там, в машинном, от шума и грохота мудреных машин, которые двигались и делали что-то все сразу, Леня только глох и ничего не мог ни понять, ни различить. Мальчики не раз заглядывали и в капитанскую рубку! И там, совсем как его отец, капитан, как старпом, Алик сам командовал: «Право руля!», «Лево руля!», «Полный вперед!»
— Вот что, брат, — обыкновенно говорил отец Алика, высокий светловолосый мужчина в синей форме капитана-речника, — давай-ка ты лучше полный назад.
Леня сначала побаивался капитана и всей команды теплохода, но, быстро освоившись и почувствовав, что капитан человек не злой, тоже каждый раз норовил подержаться за штурвал.
— Почему это везде стрелки и стрелки? — спрашивал он.
— А это, брат, все умные приборы, которые показывают, какой держим курс, с какой скоростью идем. Показывают, как машинное отделение работает… Ты не был в машинном?
— Был.
— Ну и как?
— Там очень жарко.
— Гм… Заметил ты, брат, правильно. Что жарко, то жарко… Ну, а как насчет машин, разобрался?
— Они очень грохочут.
— И это, брат, верно. Грохочут!.. Ну ладно, сдам вахту, пойдем вместе поглядим, что к чему.
И капитан исполнил свое обещание: сдав вахту, сам сводил мальчиков в машинное отделение и объяснил им, что к чему.
Как-то во время одного такого серьезного мужского разговора капитан спросил у Леньки:
— Ну как, домой, к батьке, вернешься уже моряком?
Ленька покраснел, как-то вдруг сразу сник и ничего не ответил.
— Батька, говорю, удивится? Кем он работает?
— А у меня нет…
— Ну-у… — сразу осекся и как-то неуверенно протянул капитан. — Извини, брат…
— А что, отец тебя бросил? — тут же решил выяснить Алик.
— Не… — понурился Ленька, и в его глазах заблестели слезы.
— Ну, это не твое дело, — поспешил переменить курс разговора капитан, но Алик не понял отца.
— Так почему же его у тебя нет? Умер?
— Алик! — прикрикнул на сына капитан.
— Не умер… — И, не сказав больше ни слова, Ленька бегом бросился в свою каюту к матери.
— Ну и лопух, брат, ты… Ничего у тебя нет вот тут, в машинном отделении, — постучал сына по лбу капитан и, не сказав больше ни слова, недовольный, подался к себе на мостик.
…Никто не знает, о чем был разговор у Леньки с матерью, только после ужина — обыкновенно в это время они гуляли вдвоем на верхней палубе — они не показались из каюты. Не видно их было и назавтра.
Под вечер встретился мне понурый Алик.
— Где же твой приятель?
— Сам не знаю.
— Как же так?
— Не знаю… Я сказал, а он побежал…
— Ну, если сказал что нехорошее, попроси прощения — и все.
— Я не хотел плохого…
— Бывает и так, что не хотел, а обидел.
— Я пойду! — сразу как-то повеселев, не то спросил, не то посоветовался со мной Алик.
— Ну конечно!
И через полчаса у них уже был прежний мир и согласие. Они, сидели в капитанской каюте — голова к голове — около открытого окна и горячо что-то обсуждали. Я стояла на палубе неподалеку от капитанской каюты.
— А мой дедушка капитан!.. Я — внук капитана… — донесся до меня взволнованный голос Леньки.
Алик ответил тоном человека, которому известно все на свете:
— Дедушки не бывают капитанами.
— А вот и бывают! Мой дедушка… Честное октябрятское…
Алик был непреклонен:
— Спроси у моего папы!
— А может, твой папа и не знает… — Человек по натуре мягкий и тактичный, Ленька не мог заявить так безапелляционно, как сделал бы Алик, что папа его ничего не понимает.
— Не знает? Мой папа все знает! Думаешь, если у тебя нет папы…
Подслушивать чужой разговор нехорошо, я это знала. И все же я не выдержала:
— Леня! Иди сюда!
Он не убежал, как вчера. Он только приподнял плечо, словно намереваясь защититься. Скрывать и притворяться, что ничего не слышала, я не могла!
— Дедушки могут… Дедушки бывают капитанами! Я знаю!
Ленька остановился, глядя на меня с недоверием.
— А капитаны, которые в войну топили фашистские корабли!.. А капитаны дальнего плавания!.. Они плавали и сто, и двести лет назад… Так почему же дедушки не могут быть капитанами? Могут дедушки быть капитанами!
Это была целая речь. Без связи, без конкретных имен и исторических примеров… И все равно это была речь в защиту дедушек-капитанов.
И Ленька расцвел! Ленька поверил мне. Поверил потому, что я поверила ему. Потому, что мы поверили друг другу!
— Ага! — с видом победителя поглядел он на Алика.
— Подумаешь!.. — Алик был побежден.
…И вот мы пришли в Саратов. Теперь, прижившись и став на нашем теплоходе своим человеком, Ленька, наверно, мог бы плыть до самой Астрахани. Но дело было сделано, телеграмма в Саратов была отправлена еще из Москвы, и бабушка с дедушкой ждали Леньку на пристани.
Худой и загорелый, в пестрой тюбетейке и коротких штанишках, не оглядываясь, Ленька важно шествует по саратовской набережной. С одной стороны он держится за бабушкину руку, с другой — за дедушкину.
У дедушки черная форма морского офицера. На боку у дедушки кортик. На фуражке золотой якорь. А на золотых погонах три большие золотые звездочки — капитан первого ранга! Можно лопнуть от зависти.
А Ленька даже не оглянется на наш теплоход, на нашу палубу, на нас с Аликом.
И мне почему-то делается одновременно и грустно, и радостно.
Как все же хорошо, что у Леньки есть такой дед!..
Ночь припала к земле — и не то дремлет, не то прислушивается…
— Что ты молчишь, Наташа? Чего загрустила?
— А тебе не грустно?
Андрей окинул ее долгим взглядом, сильно, до боли, сжал руку:
— Будешь меня ждать? Замуж не выскочишь?
И самому стало смешно, когда представил, что Наташка, эта сероглазая его Наташка, как называл ее мысленно, может выскочить за кого-нибудь другого, не за него.
— А как же, обязательно выскочу. Посчитай, сколько ждать, пока училище кончишь, — страхота!
Они помолчали.
— Пошли, Андрей, поздно уже, — заторопилась Наташа, но глаза говорили совсем другое.
— Посидим еще. Завтра же уезжать.
— Ладно. Пять минут.
— Десять.
Когда они подходили к ее общежитию, совсем уже рассвело.
— Иди, Наталочка, спи. А я — в гостиницу. Тоже попробую вздремнуть — и за тобой на вокзал.
— Андрей!..
Давно это было. 1941 год. Учеба. Надежды. Андрей… Пять лет прошло с того часа. Скоро опять май. А как изменилось все! Изменилась жизнь. Остались только воспоминания. Нет, лучше не думать, лучше не вспоминать.
Наташа закрыла окно, подошла к столу. Надо готовиться к занятиям. В школе она преподает первый год. Всю войну, в эвакуации, чего только не делала: в колхозе работала, санитаркой в эвакогоспитале, даже счетоводом была. Многое после института забылось, и теперь Наташе приходилось нелегко.
В шестом классе повторяют Коласа «На просторах жизни». Степка и Аленка.
Как занятно получилось тогда, в день их первой встречи. Вокзал. Давка. Ни пробиться, ни сесть, ни встать. А очередь за билетами! Вдоль стены завернулась в два раза. Вспомнила, как нашлось наконец место. Парень, видно, студент, — потертый, набитый до отказа портфель, поношенные ботинки, когда-то желтые, рубашка в полоску с расстегнутым отложным воротом, — взглянул на ее измученное лицо, сообразил, верно, что тоже студентка, потеснился, предложил сесть. Разговорились. Оказался земляком, из соседнего района. Тоже поступает в институт. Сдавал экзамены. Ее почему-то не видел. Да разве запомнишь всех — такой ералаш.
— А я вас, кажется мне, приметила. Такой высокий. — Сказала и покраснела, даже ушам горячо стало.
Вспомнили вдруг, как Степка Барута шел пешком сто верст в Минск «за наукой», и оба сошлись на том, что лучше идти пешком, чем «душиться» здесь, в этой сутолоке! Еще и билета не достанешь. Наташа за свои семнадцать лет никуда из дома не уезжала. Ей было жутковато. И паренек, заметив это, успокоил:
— Ничего, все образуется. Еще как достанем и уедем. Вам придется посидеть с вещами, а билеты я раздобуду сам. Если встать в очередь, через неделю не выберемся.
И она успокоилась. Большего счастья после сдачи экзаменов — справки о том, что зачислена, ей и не снилось. Только бы скорее в поезд и скорее домой.
В вагоне разговор почему-то опять зашел о Степке и Аленке.
— Как мне эта вещь нравится! Хотела, чтоб на экзамене спросили, да где там, другой билет вытянула.
— Видать, вы поклонница Коласа. — И вдруг спохватился: — Что это мы? Сколько времени уже болтаем, а не знакомы.
Познакомились.
— Андрей.
И тут же мелькнуло: «Как у Толстого — Андрей и Наташа». И осеклась… Ох и глупая ты, Наталья. Увидела парня — и готова влюбиться… Глупая.
Так было все это и больше не повторится. Нет, нет, не вспоминать, не думать!
Она придвинула, школьные тетрадки, стала проверять. Неожиданно захрипело, зашипело в репродукторе, раздался мужской голос. Наташа обрадовалась: уже несколько дней радио молчало, и было совсем одиноко. Передача велась из Минска. Диктор читал сводку о ходе посевной. Наташа взяла красный карандаш, внимательно вчитывалась в неровные строки, написанные детским, невыработавшимся почерком. Вдруг как ударило. Сердце стеснило в груди, на какую-то минуту оно замерло. Диктор назвал район. «Как говорил нам председатель райсовета товарищ Березин, в районе полным ходом идет сев яровых…»
О чем дальше шла речь, Наташа уже не слышала. «Березин» — звучало в ушах, сердце словно выскочить хотело из груди. Хоть бы еще раз снова услышать это «Березин»…
Фамилия Андрея. Но разве у одного него такая фамилия?
Она встала, подошла к окну. «Андрей?.. Не может быть. Он ведь погиб в сорок втором. Мать писала, что даже поминки по нем справляли. Сергей, Галя — все, все писали, что нет его. А вдруг?.. Если он, что тогда? Сидеть тут и гадать? Надо поскорее выяснить».
Мысли подгоняли, опережали одна другую… Что делать? Что делать?
Наташа отворила окно. Теплый апрельский воздух ворвался в комнату. Девушка подошла к столику, где стояли какие-то коробочки, флакончики и несколько фотографий. Среди них Андрей. Глаза, как и обычно, глядят куда-то вдаль.
— Что же ты молчишь? — вырвалось у нее.
Наташа долго стояла, еще и еще раз всматриваясь в его лицо. И тут же возникло решение написать Сергею, его брату. Если это он, почему же не искал ее? А может, женат? Но голос внутри требовал: «Все равно… Ты должна узнать… Еще раз написать…»
Карандаш нервно бегал по бумаге, словно боясь, что уйдет время и не придут больше слова, которые надо сказать сегодня же, сейчас же.
И только надписав адрес на конверте и опустив письмо в ящик, Наташа испугалась — как долго еще до ответа.
— Павел Антонович, Павел Антонович, — в глазах медсестры Сонечки стоят слезы, — не пойду я в третью палату, хоть увольняйте, хоть что, все равно.
Уже свыкшийся с подобными заявлениями, Павел Антонович неторопливо поднял глаза от лежавшей перед ним книги и спокойно через очки взглянул на девушку.
— Очередная неприятность, Сонечка?
— Нет, вы только подумайте, — всхлипывала она, вытирая зареванные глаза, — целую неделю не слышу от него ничего, кроме как «оставьте меня». А сегодня так просто выгнал. Вы бы видели, какие у него глаза были…
Лицо старого доктора помрачнело: снова то же самое, и который уже день.
Палата эта и слышала, и видела столько всего. Не одно сердце остановилось навсегда в ее стенах. Усилия врачей и чудеса медицины не всегда могли поставить на ноги тех, кто попадал сюда.
Но в этот раз жизнь перехитрила смерть. Пока что она еще робко выглядывала из полузакрытых глаз раненого. Он был недвижим. На бледном, без кровинки, лице с накрепко стиснутыми зубами лежал отпечаток страшных мук. Казалось, это покойник слегка расплющил веки, чтобы еще хоть раз поглядеть, что творится там, где некогда жил и он, человек.
При раненом не нашли документов. Никто не знал его имени, фамилии, откуда он, из какой части. В левом кармане гимнастерки лежала только завернутая в белую бумажку фотография. Совсем еще юная девушка, девочка с длинными черными косами, с еле заметной усмешкой в глазах. На обороте написано просто и коротко: «Приезжай — буду ждать. 10 мая 1941 года». Должно быть, та, что дарила, знала: он помнит ее имя и без всякой подписи.
Состояние раненого было угрожающим. Гангрена поднималась вверх по правой руке. Левая нога раздроблена в колене, осколок засел глубоко в бедре. И руку, и ногу необходимо было срочно ампутировать.
Павел Антонович сделал на своем веку немало операций, но в этот раз, когда он подошел к столу, руки его дрожали.
— Боже ты мой, такого парня кромсать!..
Раненый пришел в сознание только на третий день после операции. Сухие губы шевельнулись:
— Где я?
— В госпитале. Не говорите, вам это вредно, — шепотом отозвалась сестра, склонившись над ним.
Он строго взглянул на нее, перевел взгляд на простыню, натянутую до подбородка, потом снова на сестру, и она прочла в его глазах мучительный вопрос…
Затем слабым движением левой руки он откинул простыню и, не увидев правой руки, стянул простыню вниз правой ногой. Взгляд остановился на бинтах, опоясавших тело. Прошло несколько минут тяжкого молчания. Наконец он снова закрыл глаза.
— Оставьте меня…
С того дня, кроме двух этих слов, ничего нельзя было от него добиться. Уговоры, объяснения даже Павла Антоновича, который был счастлив, что спас ему жизнь, — все натыкалось на глухую стену молчания. Он отворачивал голову и тихо повторял одно и то же:
— Оставьте меня…
После длинной бессонной ночи, когда в окно уже заглянуло серое зимнее утро, он забылся тяжелым сном. Снилось детство. Кажется, сидят они на печи все трое — Сергей, Галя и он, — а мать, молодая еще, прядет кудель и рассказывает сказку. Они жмутся поближе к ней, слушают. И жалко им девочку, что заблудилась в лесу и попала в хату, где живут медведи. И еще страшнее, когда мать показывает, как ревут медведи, увидев спящую девочку. Но девочка просыпается от медвежьего рева и удирает в окно, из этого темного леса домой, к матери. Дети счастливы. Он, Андрей, прыгает на печке, смеется и… просыпается.
— Ну, что снилось, голубок? — Старая женщина в очках с роговой оправой нагнулась над ним. Широкое доброе лицо улыбается. В руках быстро бегают спицы. Он даже испугался от неожиданности: как похожа на мать, особенно в тот вечер, перед отъездом в училище… Он складывал чемодан, а она спешила довязать носки ему.
— Дома был, — новым, незнакомым голосом ответил он и сам удивился.
— А я погляжу: спишь и улыбаешься. Пусть поспит, думаю. Завтрак не убежит, а добрый сон не словишь. Дома побыл — повеселел.
Он смотрел, как проворно двигаются ее пальцы, накидывая на спицу одну петлю за другой.
Что-то неведомое раньше заполнило все его существо. Видел седые волосы этой женщины, выбившиеся из-под белой косынки, лицо в морщинах и руки. Будто туманом, чем-то влажным заслонило глаза. А нянечка, словно не замечая, продолжала:
— Пришла сегодня в седьмую — там такие же ребятки лежат. Мишка и говорит: «Няня, я вроде рыбу сегодня ловил». А сам смеется, заливается. «Чего тебе так смешно, спрашиваю, и где ловил-то?» — «Снилось, что ловлю в речке и кладу в ботинок. А он драный. Вьюны через дырочку и удрали». Смеется, аж заходится… Добрый сон много значит. Веселей человеку — он и поест лучше.
Вслушиваясь в ее слова, он забыл про боль и улыбнулся, а она вдруг спохватилась:
— Э, да что ж это я… Надумала тебя, голубок, вьюнами Мишкиными кормить. Сейчас принесу. Не хотела раньше — остыло бы. А будить пожалела…
И, положив серый клубок и вязанье на тумбочку, быстро вышла. А когда вернулась, он лежал, закрыв глаза. Слезы катились по бледным, впалым щекам. Няня бесшумно поставила тарелки и бодро сказала:
— Ну, голубок, пора и завтракать. Люди скоро по второму разу захотят, а мы с тобой все еще сказки сказываем. — Его обезоружили ее ласковые и вместе с тем настойчивые слова. Знал, что перечить, отказываться, как прежде, уже не сможет. Понимая это и не желая так быстро уступить, еле сдерживая волнение, чтобы не выдать себя, молчал.
Няня подвинула табуретку к его кровати, села и мокрым полотенцем стала осторожно вытирать ему лицо. В доброй улыбке ее, как он ни старался, не мог найти даже следа той с трудом скрываемой жалости, которую видел на лицах всех, кто заходил к нему прежде. Она подняла его голову одной рукой, а другой поднесла ложку.
— Попробуй, голубок. Бульон крепкий. Дай бог, на поправку пойдешь, тогда и аппетит будет. А теперь ешь. Не хочется, а ешь. Через силу, а ешь.
И снова ему вспомнилась мать. Еще совсем маленьким побежал за Тодорово гумно по льду с ребятами прокатиться, разогрелся там и снегу съел. И не потому, что пить захотел, а просто так, побахвалиться: вот он какой, с добрых два отцовских кулака снегу, а ничего с ним не случится, он не то что Костик Иванов, простуды боится… А потом, когда провалялся в постели больше месяца и уже на поправку пошел, долгое время еще ничего в рот не шло. И тогда мать, как теперь вот няня, нагнувшись над ним, кормила с ложки и приговаривала: «Ешь, сынок, через силу, а ешь. Не хочется, а ешь. Скорей выздоровеешь — и опять на улицу». Няня заставила попробовать всего понемножку, выпить стакан кофе. Он был не в силах сопротивляться. А когда она пришла в столовую, где ее с нетерпением ожидали все — и врачи, и сестры, и санитарки, — те только ахнули:
— Ну и Арина Михайловна, ну и волшебница.
Она отмахнулась от них, как от мух:
— Тоже, нашли волшебницу! Вы вот умники-разумники. Чуть в гроб не вогнали хлопца, голодом заморили, — и быстро назад в палату.
Повыше взбила подушки, подоткнула простыню, села на стул — и снова за вязанье.
— Шарфик спешу связать, голубок, — объяснила она в ответ на его безмолвный вопрос. — Завтра Игорю домой ехать, так гостинец хочу в дорогу дать. И теплей будет. Завяжет шею — совсем другой разговор. Что эти ваши шинельки. Все насквозь продувает…
— Какому Игорю? — перебил Андрей. Он сам не ответил бы себе, почему где-то в самом затаенном уголке шевельнулась вдруг зависть: «Какому Игорю?»
— Да из девятой палаты. Намучился, бедный, слава богу, все минуло. Рад теперь. Домой же, к матери.
— А что с ним, с Игорем? — снова спросил, думая о другом, совсем не о том, что говорила няня.
— Теперь-то ничего, здоров. Сделали операцию в левомглазе. Стеклянный вставили. И не отличишь от правого. Черные глаза, как и были.
Он горестно усмехнулся. А она, отгадав его мысли: «Глаз. Разве можно сравнивать?» — продолжала:
— Теперь уже ничего, а сначала как мучился! Лицо все пожженное — рубцы и сейчас остались, — ногу ампутировали. «Куда я теперь? — кричит. — Хочу помереть!» Да кто ж помирает с этого, да еще по желанию. Теперь во какой молодчина. Совсем не видно, что прихрамывает. Протез хороший. Теперь смеется. Девчонка к нему приезжала месяца три назад. Как рассказали ей, что он тут вытворял, так она и скажи ему: «Не думала я, что такой ты дурень у меня». А теперь Игорь и говорит: «Поеду я, Арина Михайловна, к Наде, пускай что хочет, то со мной, дурнем, и делает». — Усмехнулась добродушно, а потом, минутку помолчав, с грустью сказала: — Так вот все мои голубки и разлетятся. Привыкну, как к своим, а они и полетят. Жалко. А на душе радостно: на своих ногах человек, не на койке. Полетишь, голубок, и ты, полетишь. А теперь спи, наговорила я тебе семь коробов. Прости старую.
— Я засну, няня, только приходите ко мне вы, а не кто другой…
Дни бежали, словно взапуски, один за другим. Раненый чувствовал себя намного лучше. На сестер, которые приносили лекарства, уже не бросал взглядов, от каких они готовы были выскочить из палаты, терпеливо отвечал на вопросы хирурга.
Но в этих ответах каждый раз сквозило все то же: «Когда наконец прекратятся они, эти вопросы? Ответил — и ладно, и уходите поскорее». Павел Антонович остро ощущал это и выходил из палаты, низко опустив голову, ссутулившись, с невольной обидой в душе.
Ведь он-то ни в чем не виноват перед ним. Сколько раз хотелось крикнуть: «Я вырвал тебя у смерти!» — но и умом, и сердцем понимал все выпавшее на долю этого замкнувшегося в своем горе человека, молчал, не давал себе воли.
Одна только Арина Михайловна чувствовала себя с ним просто. Не оставляла ни на час, каждый день находя ему новое занятие.
Покормив, обычно садилась на стул рядом с постелью с вечным своим вязаньем, которому, казалось, и конца не будет.
— С Клянчан, на́ мой клубчан, с Василинок, на́ мой пачинок, — приговаривала она и, ловко перебирая спицами, поворачивалась к Андрею: — Что это, голубок, все думаешь? Пора уже кончать, голубок. Поправляешься — радоваться надо, а ты хмурый, как осенняя ночка. Прочитай-ка лучше письмо, вчера Сонечка принесла. А темновато было, так я четырьмя своими глазами ничего и не разобрала.
Няня достала из кармана письмо и подала ему. Письмо она вчера прочитала и все поняла лучше не надо, — но сегодняшний маневр был продуман: оторвать «голубка» от мрачных мыслей. Он ласково взглянул на нее и усмехнулся:
— И хитрая же вы, няня! Ладно, давайте прочту. Поглядим, кто это вам пишет.
— А ты думал кто? Хлопец, да какой еще! Вот, читай, позавидуешь, — уже серьезно сказала она.
Сложенное треугольником письмо трудно было развернуть. Он нервно теребил его пальцами левой руки. Судорога исказила рот. Видя это, няня помогла, но он не сразу стал читать. Ждал, пока утихнет там, внутри, то, что каждый раз заново с болью вонзалось в сознание.
— Читай, голубок, читай!
«Дорогая нянечка!
Вчера получил твое письмо. Большое спасибо и за него, и за все доброе, что ты сделала для меня…»
— Э, голубок, — перебила она, — первые пять рядков пропусти, это я сама вчерась прочитала. Про него читай, это мне интересно.
— Нет, няня, не хитри. «За все доброе, что ты для меня сделала. Это же ты внушила мне, что жить еще можно и нужно. Живу я теперь хорошо, работаю и удивляюсь, как это хотел застрелиться. Ей-богу, и на костылях скрипеть не так уж страшно, если ты на своем месте, конечно! На днях получу протез, тогда поудобнее будет ходить в школу. Правда, она от меня недалеко. Если бы ты знала, каким счастливым я чувствую себя в школе. Я же тебе говорил, что историк. Помнишь, „Спартака“ и „Суворова“ с тобой по очереди читали (ты тогда рукавицы Сидорчуку вязала). И теперь, рассказывая детям про переход Суворова через Чертов мост в Альпах, вижу, как загораются их глаза, и вспоминаю наши походы, которые обошлись нам так дорого.
Видишь, няня, я уже разошелся, но пишу это тебе потому, что ты подняла меня на ноги (может, и доктора со своими лекарствами столько не сделали, как твои добрые слова). Да разве меня одного? И что же бы это было, если бы все надумали вешаться и стреляться? Это не так трудно. А вот жить и знать, что ты хоть немножко, а полезен людям, это трудней. У тебя, наверно, нет больше таких „перчиков“?»
— Ага, смеешься, голубок. Видать, и в твой огород камешек залетел? Смейся, смейся, не один ты такой на свете. Еще в ту войну нагляделась всего. Я тебе, голубок, не говорила? Мой-то, покойник, в пятнадцатом вернулся весь как решето. Места живого не было. Я его уговаривала-уговаривала. А он придумал себе, и пошло: «Зачем я тебе без руки и без ноги? Что со мной делать будешь? Найдешь другого». — «Ваня, говорю, разве можно так? Ну и что ж, что нету руки и ноги? Так у меня по две. Хватит на обоих». Куда там! «Чего, кричит, меня утешать? Что мне, легче, что не я один такой?» Уж не знала, что говорить, как на дорожку вывести. Дай, думаю, последнее попробую. Принесла сына, а ему второй год пошел. Шустрый такой! Тут побежит, тут зацепится — и об пол. И все смеется. Ну и принесла я ему в госпиталь Толика тишком от врачей. «Ваня, смотри, какой у тебя сынок растет. Про него хоть помни. А я, говорю, кем была для тебя, тем и осталась. Вместе будем горе горевать». Поглядел он на Толика да как заплачет, а мальчик как закричит. Сестры понабежали, врачи. Напали на меня, рассердились и прогнали. И что ты думаешь, голубок, — другой он стал человек, умом стал раскидывать.
— А потом что? — нетерпеливо спросил Андрей.
— Ну, а потом выписали из госпиталя. Работал в конторе. Он же грамотный был. А я пошла санитаркой. — Помолчав, няня добавила: — И жили как, голубок, — дай бог каждому. Богатства не нажили, а веселья и радости была полна хата. Сын рос, радовались, на него глядючи… — Голос у нее вдруг упал, голова поникла.
Занятый своими мыслями, он не заметил этого и спросил нерешительно:
— Няня, ну а как же ты? Он без ноги, без руки. Наверно, из жалости и жила с ним?
— Э, голубок, брось городить! Жалость, жалость… Была и жалость. Разве можно мужу с женой без жалости? Человек же остался, сердце у него то же самое, голова та же. Никто этого не отнял. Человек остался такой, как и был.
Он задумался, крепко, до боли, сжал губы.
— Что, голубок, может, постель поправить, может, на бок ляжешь?
— Нет, все хорошо, спасибо.
Как только няня вышла, он достал из-под подушки фотографию, пристально вглядывался в глаза Наташи. Они смеялись и будто спрашивали: «Все не веришь?»
А ночью опять не мог уснуть. Там, дома, у них еще немцы. Как знать, кто остался, будет ли к кому вернуться?.. И поймал себя на том, что впервые подумал о возвращении. Вспомнилась мать. Старая, слабая. А теперь, за эти годы, и совсем не узнаешь. Всю жизнь отдала им, детям. В молодости отец пил, не раз подымал на нее руку. А потом пошли дети. В них была вся радость, все надежды. Война разбросала детей по свету. Совсем осталась одна. До боли захотелось увидеть ее, и она чтобы посмотрела на него, такого. Она поняла бы все.
И в эту же ночь пришло решение: ехать домой. Наверно, фашистов скоро выгонят, и он вернется в свою деревню, пройдет по своей улице, заглянет в их сад, услышит привычное с детства неумолчное жужжание хлопотливых пчел. Увидит мать, брата, сестер. «Галя уже, должно быть, взрослая. — Вспомнил, как водил ее руку по тетрадке для чистописания, тщательно выписывая букву „ы“, которая ей никак не давалась. — У Кастуся, наверно, вечерки каждую субботу».
И вдруг снова: «Куда я поеду такой? Все жалеть будут. В глаза подбадривать, а за глаза: „Надо ж так искалечить парня. Прямо дуб был, а что осталось?“ Он услышал свой стон и прошептал: „Нет… ни за что“. Но другой, внутренний голос приказал: „Поедешь, обязательно поедешь“».
У Андрея отлегло от сердца, и он снова вернулся мыслью к своим. Какое-то чувство подсказывало, и ему хотелось верить, что они живы… И это спасало, становилось легче от одной надежды на встречу…
…Над ним пролетела стайка птиц и ниже всех — чайка белая, с черными крыльями. Он попытался поймать ее — так низко взмахнула она крылом, — а чайка перевернулась в воздухе и крикнула над самым его лицом: «Жду! Жду!» Он протянул руки — и Наташа в белом платье, с расплетенными черными косами вдруг очутилась рядом. Поезд отправлялся, он стоял на подножке вагона. Она улыбалась, что-то говорила. Стук колес заглушал ее слова, долетело только: «Жду! Жду!»
Назавтра Андрей сказал няне, что решил ехать домой, и та нисколько не удивилась.
— Вот и хорошо. Давно жду, когда ты это скажешь. — И, не дав ему возразить, перевела на другое: — Знаешь, голубок, грех, если б сделал иначе. Как ждут всех вас матери! Не знаете, да и не больно думаете об этом. Если б думали, хоть бы раз в месяц написали ей, матери… А она все глаза выплакала, все дороги проглядела вас ожидаючи. Разные вы, и хорошие, и плохие, а для матери все ровные. Материнская молитва со дна моря достанет. Каждому свое дитя мило. Дороже для нее ничего нет. Ох, голубок, голубок, беречь надо мать!
Он виновато опустил глаза, словно и вправду сделал что-то плохое. А в ее глазах были слезы. Она вытирала их рукавом халата.
Андрей слышал от соседей по палате, что единственный нянин сын долго не писал ей, чуть ли не больше года. Бог знает что передумала, и вдруг нежданно-негаданно письмо. Сообщал, что жив и здоров, получил боевую награду, а вестей не подавал — некогда было. Сейчас отправляется вперед, на запад. Письмо было бодрое, веселое, но мать плакала. Оттого, что снова распростерла над сыном свои крылья смерть, плакала, что не нашлось у него за целый год времени написать ей несколько строк. А потом снова писем нет и нет… Только через полгода пришла похоронная.
Андрей смотрел на заплаканное нянино лицо.
Он неумело притянул ее руку к себе и поцеловал, прошептал еле слышно:
— Нянечка, простите…
Андрей выздоравливал. Раны затягивались. А когда весна полноправной хозяйкой ступила на землю, почувствовал в себе силы снова начать жизнь. Домой он так и не дал знать о себе, хотя немцев там уже не было. О том, что он пережил и что произошло с ним, писать не хотелось. Расскажет, когда встретится, если есть кто в живых. А посторонним к чему все это?! Поахать, поохать еще успеют, а пока лучше пусть думают, что нет его… Наверно, так, собственно, и думают, свыклись с этим…
Он ничего не знал о домашних, и они о нем тоже.
Сначала передвигался в кресле (на костылях с одной рукой ничего не вышло). А потом, когда привезли протез, тихонько, поскрипывая, стал выходить в коридор, а потом и вниз, в сад. Когда спускался по ступенькам крыльца, все чудилось — вот-вот свалится. Пустой рукав синего халата легко раскачивался на ветру. Виновато улыбаясь, Андрей засовывал его в карман.
Время шло. До конца лечения оставались считанные дни. Он часто наведывался к Павлу Антоновичу, слушал его рассказы о том, чего только не навидался тот на своем веку. И каждый раз, перед тем как войти в кабинет хирурга, говорил себе: «Сегодня скажу обязательно. Вот так войду и сразу все выложу». Но дни бежали. Однажды Андрей все же не вытерпел:
— Павел Антонович, выставили бы вы меня отсюда или хоть раз отругали. Легче было бы…
— За что? — искренне удивился тот и с любопытством взглянул на Андрея. — Не очередной ли это номер вашей программы, молодой человек? Поздновато вроде…
— Нет, Павел Антонович! Не очередной. Виноват я перед вами, перед Сонечкой, перед всеми…
— Ладно, ладно… Вот расцелуемся, когда будешь в вагон садиться, тогда проберу за все чохом… А сейчас иди… Гуляй, — отвернувшись как-то очень поспешно, ответил Павел Антонович.
Ясным июньским утром Андрей оставлял госпиталь, где пролежал больше года. Растревоженный ходил он по палате, почти не дотронулся до еды, а потом стал прощаться.
Арина Михайловна обняла его, поцеловала, перекрестила на дорогу.
— Пиши, голубок, не забывай… — И заплакала.
В самый разгар прощания в палату почти вбежал Павел Антонович:
— Не ел ничего, уважаемый. Не пойдет так, оставлю на неделю. Уезжать не значит нарушать порядок. Быстрей, без разговоров!
— Павел Антонович, я это нарочно, иначе за что бы вам ругать меня на дорогу? А так, видите, и причина есть. В вагоне поем. Смотрите, какой тюк! — Андрей засмеялся и добавил: — Спасибо вам, спасибо. За все.
Постояв на крыльце добрых десять минут (сердце билось так, что казалось — в комнате слышно), чтобы хоть немножко успокоиться, Наташа отворила дверь в приемную председателя райсовета и чужим, дрожащим голосом, которого никогда раньше не слышала у себя, поздоровалась с секретарем. Та окинула ее удивленным взглядом с ног до головы и неприветливо спросила:
— Вам кого? По какому делу?
— Мне?.. Я хотела поговорить… Мне нужно видеть… Березина. Председателя райсовета. — Последние слова она произнесла уже быстро, решительно.
— Председатель занят, видите, очередь. Ждите, если надо, — сухо сказала секретарша, не услышав точного ответа на свой вопрос.
— Хорошо, обожду… До конца, пока всех не примет. Я успею… — Наташа запнулась и, как обычно бывает в таких случаях, еще больше смутилась.
Она встала у окна и прислушалась. Из-за тонкой фанерной перегородки доносился мужской голос. Тон, которым он громко излагал свою просьбу, неприятен был всем сидящим в приемной.
— Так, товарищ председатель, прошу вас, отсрочьте недельки на две. Сами знаете, как с лошадьми в сельсовете. После войны что осталось, да и тех…
— Что «да и тех»? Короста заела? — перебил спокойный голос.
Проситель умолк. А другой, видно, встал (слышно было, как отодвинули кресло) и сделал несколько шагов, неровных, со скрипом, — наверное, протез.
Сердце у Наташи замерло… Его голос! А из-за перегородки доносилось ровно, чуть глуховато:
— Ни дня, не то что «недельки две». Твой сельсовет, Работько, на последнем месте. — В голосе председателя зазвучали новые, твердые нотки: — На войну нечего сваливать. Прошло время. Отгремело все. Строиться надо, жить. Пахать, сеять. Ясно? Ну, а короста… — Он на минутку замолчал. — Если, брат, не вылечишь коней, как все добрые люди сделали, не жди милости.
Наступила тишина. Потом снова раздался голос председателя:
— Сегодня понедельник, в субботу совещание. Доложишь, как идет посевная. А в среду гостей ожидай. Посмотрю, как идут у тебя дела. Вот так, товарищ Работько. Бывай здоров!
Последние слова Березина вызвали у Наташи странное чувство, которое она и сама не могла бы объяснить. «Где научился он этому начальственному тону? Неужели иначе нельзя объяснить, что невозможно откладывать посевную?!»
Дверь отворилась, из кабинета вышел мужчина лет тридцати пяти, вспотевший и красный как рак. Понуро, с надвинутой на глаза шапкой, он вышел на улицу. Дошла очередь до женщины, сидевшей на скамейке возле Наташи. Желтоватое лицо ее с разбегающимися морщинками у глаз свидетельствовало о трудной жизни. «Вдова, наверно», — подумала Наташа.
Женщина быстро встала, поправила рябенький платок, стянутый под подбородком, одернула черный стеганый ватник и пошла в кабинет.
Несколько минут за дверью ничего не слышно было. Потом Березин спросил:
— Какой группы инвалид?
— Безногий. Правой совсем нет. В хате без костыля двинуться не может. Какой из него работник? А я скажу слово, так председатель наш: «У тебя мужик пришел. Есть бабы, у которых никого нет, никто не вернулся к ним. А твой пускай колупается помаленьку во дворе, бревна строгает». А какие там бревна! В прошлом году с хлопчиком своим — от школы оторвала — свалила шесть елок, так покуда выпросила коня, три елки украл кто-то. А что из трех сделаешь? «Пускай бревна строгает». — Женщина заплакала и сквозь слезы продолжала: — Другим так и коня даст, и людей лес вывезти, и подводы — все. А я что могу? Четверо детей, и сам никуда. Знаете ведь, все спалили, все отобрали, окаянные. И где искать права, куда кинуться?
— Потерпите еще месяца два. Дело к лету идет. Я вам вот что скажу: в сельсовет мы пошлем строительные роты, солдат. Будут все делать тем, у кого пожгли. С этой бумажкой пойдете к председателю в сельсовет, он знает, что и как. Будет вам хата. Не скажу, что через неделю или десять дней. Подождать придется, а к осени в своей будете.
— Спасибо вам на добром слове.
— А что муж инвалид, ничего не попишешь. Сейчас много таких. Найдется и ему дело. Только протез надо заказать, с ним лучше, чем на костылях. Я дам адрес, куда вам обратиться…
Женщина вышла порозовевшая, глаза смотрели веселее.
— Прочитайте, пожалуйста, что он тут написал, — обратилась она к Наташе. — Сама вроде и читала, и писала трошки, а теперь плохо вижу, ничего не разберу.
Наташа взяла из ее рук заявление. И слова запрыгали у нее перед глазами. «Инвалиду Холоду строить хату в первую очередь. Наложить взыскание на председателя колхоза. Доложить 18-го. Березин».
Женщина забрала бумажку обратно и снова повернулась к Наташе:
— Ай-яй, какой человек! Ни крику, ни гонора. А сам, бедный, левой рукой пишет. Правую из кармана так и не вынимает. Не своя, верно…
«И руки нет!»
Посетители входили один за другим. Некоторые не задерживались, другие оставались дольше. Из комнаты доносился ровный, спокойный, знакомый голос Андрея. Люди выходили от него кто пристыженный, растерянный, а кто с поднятой головой или озабоченный неотложными делами.
Наташа сидела неподвижно, слушала… От напряжения пересохло в горле. Она пропускала и тех, кто пришел позднее, чем она, — ждала конца приема.
«Вот еще чудачка!» — удивлялась секретарша, но спросила мягче, чем раньше:
— Чего же вы ждете? После вас сколько уже прошло, а вы сидите.
— Н-ничего, я подожду, — глухо отозвалась Наташа, словно пробудилась от сна.
Секретарша еще раз взглянула на девушку и про себя решила: «Наверно, личное дело. А может, просить хочет о чем-то и так, чтобы не слышал никто, не помешал вдруг…»
В приемной уже никого не осталось. Наташа видела удивленный взгляд секретарши и понимала, что теперь уже можно и необходимо войти. И не могла.
За дверью чиркнула спичка, отодвинулось кресло. Шаги приближались. Наташа сорвалась с места. На пороге стоял Березин.
— Андрей!
Он обнял одной рукой ее плечи и, не сводя с нее глаз, только и повторял:
— Наташа! Не изменилась, такая же, как была. А я… Наташа…
На другом конце провода — за шестьсот километров — никто не отзывался, и телефон настойчиво звенел там в гулкой ночной тиши. Страхов сидел в кресле у телефонного столика и ждал: вот вскочит с постели, вот набросит поспешно что-нибудь на плечи… Сейчас снимет трубку. Он точно, до мелочей, представлял хорошо знакомую комнату: на таком же почти, как у него, полированном журнальном столике такой же неустойчивый модерновый телефон, рядом пианино с кипой нот на нем, книжные полки и тахта с торшером. Ну и, конечно, телевизор. Стандартный современный интерьер, стандартная современная квартира. Странно только, что в такой поздний час там никто не откликался.
— Абонент не отвечает, что будем делать?
И впрямь — что было делать? Страхов машинально перевел взгляд на часы: половина первого ночи.
— Пожалуйста, — заторопился он, опасаясь, что телефонистка повесит трубку, — позвоните через час. Мне необходимо дозвониться…
— Ждите, повторим, — равнодушно перебила дежурная и положила трубку.
Ощущая глухое раздражение, Страхов встал с кресла и закурил.
— Интересно, где можно пропадать до такого времени… И всей семьей.
Он подошел к окну и настежь распахнул его. Курил и полной грудью вдыхал настоянный на липовом цвете, теплый, густой воздух ночи и с высоты своего пятого этажа смотрел на улицу, на мраморных львов по обеим сторонам высокой лестницы, поднимавшейся к тяжелым дверям Музея восточных искусств. И львы, и громада музея — через дорогу от его дома, — и мохнатые вековые липы — все было тускло подсвечено прожекторами, залито мягким, рассеянным зеленоватым светом. Он прожил в соседстве с этими львами более двадцати лет, с того времени, когда вскоре после войны демобилизовался и получил квартиру в этом доме. Сколько раз глядел он и никак не мог наглядеться на эту, словно заколдованную, ночную красоту. Ему казалось, что он просто сник бы и зачах, отними вдруг у него возможность вот так, как сейчас, бездумно подойти и постоять, посмотреть на все, что и привычно, и каждый раз по-иному открывалось ему из этого распахнутого окна. Ни на что другое не променял бы он вот этих минут, так представлялось ему всегда.
Так думалось и сейчас.
В коридоре раздался пронзительный телефонный звонок, и Страхов мгновенно бросился на этот зов.
— Алло! Алло! — кричал он в трубку.
— Я слушаю, — не замедлили ответить теперь оттуда, за шестьсот километров.
— Маргарита?
— Сейчас позову. — Было такое чувство, словно это произнес кто-то здесь, у него за стеной. — Рита! Рита!
Страхов ждал. Он знал: вот-вот в сердце его ворвется и захлестнет волнение от голоса, который еще не прозвучал в трубке.
— Слушаю.
— Добрый вечер! Где ты пропадаешь? Кто это у тебя?
— Тамара.
— Скажи, что я прошу у Тамары Владимировны прощения за то, что не поздоровался. Не узнал ее.
— Ничего, она не обидится. — Голос был ровный.
— Где ты была? До тебя не дозвониться.
— Ты откуда?
— Из дома, конечно.
— Из дома? А что, Антонины Ивановны нет?
— Тебе нужна Антонина Ивановна?
— Нет, зачем же. Просто ты обычно не звонишь, когда она дома.
— Она ночует у Виталия. Тебя это устраивает?
— Что-нибудь случилось?
— Ничего особенного. Заболел Алик.
— Серьезно?
— Подозрение на корь. А мать на курорте.
Она знала всех, всю его семью. Все обо всех знала.
— Чего же ты молчишь?
— Ты давно не звонил. И вдруг…
— Не рада?
— Да нет, просто…
— Я писал тебе. Ты не ответила.
— Прислал поздравительную открытку. (Неужели правда не писал после той открытки? Думал ведь. Сколько раз собирался написать…)
— Где же ты была все-таки?
— Мы с Тамарой только что с вокзала.
— Ее встречала? — Он тоже знал все о ней, о всех ее близких.
— Нет, провожали.
— Ребят? Кстати, куда ты отправляешь их на лето?
— Их уже не надо отправлять, они уже сами! — В ее голосе была и улыбка, и гордость.
— Саша на второй перешел?
— Саша уже на втором, уехал со стройотрядом в Казахстан.
— И форму, значит, получил?
— А как же! Форма и эмблема на рукаве: «Студенческий стройотряд».
— А Микола где?
— Коля со своим классом на практике в колхозе.
— Они у тебя молодцы!
— Молодцы, — охотно подтвердила она.
— Так кого же ты провожала? — И не услышал ответа. — Кого провожала так поздно?
В трубке заспорили два голоса, потом прозвучал твердый Тамарин:
— Мы провожали мужа Риты.
— Какого мужа? Какой… — Страхов запнулся на полуслове.
— Мы… провожали… на вокзал… мужа… Маргариты, — четко, словно диктуя, повторила Тамара.
— Ради бога, Тамара Владимировна, дайте трубку Рите… Что все это означает, ты можешь объяснить?
— Виктор… Ты давно не писал и не звонил мне.
— Забыла, что я делал это и делаю почти уже двенадцать лет? — Стараясь не сорваться, Страхов протянул руку за сигаретой. — Забыла?
— Нет, Виктор, я ничего не забыла. И, если хочешь, напомню: последний раз ты писал мне — это та поздравительная открытка — три месяца назад. А не звонил полгода. И не виделись мы с тобой около двух лет. С твоей последней командировки.
— И кто же он, твой избранник?
— Человек! Мужчина.
— Исчерпывающая характеристика. И тебе хорошо с ним?
— Я уважаю его. И верю ему.
— Спасибо за правду.
— Я всегда была правдива с тобой.
— Это серьезно или просто… так?
— «Так»? «Такого», Виктор, с меня хватит.
— Другого захотела?
— Я устала, Виктор.
— А я? Я как же? Обо мне ты хоть вспомнила?
— Я тебя никогда не забывала.
— Сегодня убедился в этом.
— Я устала, Виктор.
— И это все, что ты можешь мне сказать?
— А что еще ты хотел бы узнать?
— Уверен, что далеко не все знаю.
— Ты говоришь неправду. И знаешь это.
— Зато ты правдивая. Ну что же, прощай.
— Прощай.
— Кончили говорить? — спросила телефонистка.
— Кончили.
— Говорили тринадцать минут.
Она опустила трубку, и на Страхова, как при стихийном бедствии, навалился вдруг весь разрушенный мир.
Он так и не тронулся с места, так и продолжал стоять с этой безмерной тяжестью на плечах, не сводя глаз с телефона, словно в этом непрочном пластмассовом аппарате воплотилась вся чудовищная несправедливость того, что в одно мгновение, как землетрясение, разрушило, разметало не только стены, но и фундамент, на котором держалась вся его жизнь. В одно мгновение. За тринадцать минут («Говорили тринадцать минут»).
Дрожащими руками Страхов вынул из пачки сигарету, похлопал по карманам, спичек не оказалось, и, еще не точно уяснив себе, что произошло, не смирившись с этим, вернулся в комнату. Спички лежали на подоконнике. Страхов, ломая их, прикурил и сразу же несколько раз подряд затянулся. Угнетала духота в комнате, и он по пояс высунулся в растворенное окно.
Львы даже не шелохнулись. Как притворились, что дремлют, так и продолжали дремать. И глыба музея не раскололась. И деревья по-прежнему изнемогали от духмяной тяжести липового цвета.
Где-то у парка, на повороте, прозвенел запоздалый трамвай. Внизу, под окном, дробно процокали каблучки и послышался сдержанный мужской смех.
Оказывается, ни каменным львам, никому на этом закаменевшем свете не было никакого дела до Страхова.
Он не находил себе места: то ходил по комнате, то присаживался к письменному столу и машинально выводил на его зеркальной полированной глади: «Говорили тринадцать минут… тринадцать минут… Говорили…»
Так и не заметил, как выкурил пачку сигарет. Вышел в коридор, постоял у телефона, даже снял трубку. В какую-то минуту, утратив всякую власть над собой, одержимый только одним желанием снова услышать голос, решил еще раз набрать междугородную, позвонить, разбудить, сказать… Поломать все, что она придумала там без него, против него — словно и нет его на свете… Но тут же, остыв, понимая всю бессмысленность, безнадежность этого звонка, измученный, опускал трубку. Кому он позвонит? Кому нужен его звонок? Теперь?..
Последний раз он говорил с ней… полгода назад.
Страхов снова прошел на кухню, открыл кран с холодной водой и подождал, пока не сойдет теплая. Жадно глотал почти ледяную воду, но и вода не способна была залить сжигавшее его пламя.
«Я уважаю его… И верю ему»… «Его». «Ему». Эти слова словно оплеуха его мужскому самолюбию. «Отлично, Маргарита Владимировна! Отлично! Уважайте. Верьте. Правда, мы это слышали тоже. И не только это. Слышали и читали. В устной и письменной форме. Могу повторить и вам, и тому, кого сейчас вы так уважаете и кому верите. В наше время расстояние не мешает до конца выяснить отношения. Стоит только заказать, как, скажем, сегодня, телефон: „Добрый вечер… С кем имею честь?! Ах, это вы теперь в чине мужа Маргариты Владимировны? Разрешите представиться: в некотором роде ваш предшественник…“»
Постой, погоди! Ты с ума сошел! Шантажировать женщину! Вести себя как последняя скотина… Да еще в твои-то годы…
Холодный пот выступил на лице и руках. Он взял в ванной полотенце и стал вытирать лицо, шею, руки.
«Что же это со мной такое?»
Мстить — и подобным образом? Мстить за то, что она должна была сделать давно и не делала только потому, что любила тебя? Ты же прекрасно знаешь: ее вины нет, а если и есть чья-либо вина, то прежде всего твоя.
Последний раз он звонил ей полгода назад. Что и говорить, в его возрасте эти разделяющие их шестьсот километров, необходимость писать, звонить, ездить в командировки… С годами потребность во всем этом постепенно ослабевала и, наоборот, крепла уверенность: что может измениться в жизни женщины, если на руках у нее двое детей — мальчиков-подростков, а сейчас уже юношей.
И вот, оказывается, может измениться, изменилось.
Но как же так? Не написала, не позвонила, не спросила. Ну и глупец же ты, брат! Хоть и голова седая… Кто это у кого и когда спрашивал, если такое налетит, случится. И он снова и снова распалял себя, обдумывал всевозможные способы покарать за предательство. Вернет бандеролью галстуки, которые дарила ему (дома сказал, что купил в командировке). Могут пригодиться тому…
«Снова ты за свое? Ну и паскудник же сидит в тебе…»
Сидит и не собирается подставлять правую щеку. Галстуки будут отосланы. И запонки из янтаря тоже. «Возвращаю с признательностью».
«Еще верну…
Что верну? Хватит! Выпей валерьянки, раскис, как истеричка.
Нет, не хватит! Есть еще… Есть письма. Полный портфель. „Стихи и проза, лед и пламень“ — почти за двенадцать лет. Теперь, когда история начнет раскручиваться в обратном направлении, каждую неделю… нет, каждый день — по одному — будут возвращаться крылатые посланцы в гнездо, из которого они вылетели!
Вам это придется по вкусу, Маргарита Владимировна? А ему, тому, кого вы сейчас так уважаете, кому верите? А он будет вас уважать, будет верить вам, встречая каждый день этих вернувшихся перелетных птичек?»
Старый, отслуживший свое и давно уже непригодный, облезлый портфель в самом нижнем ящике письменного стола. Им никто не интересуется. (Как давно уже никто не интересуется ни бумагами его, ни его душою, ни им самим.) И все же, если не лгать самому себе, если как на исповеди перед самим собой, вспомни: когда ты перечитывал, когда дотрагивался до этой трепещущей в руках, долетевшей до тебя белой стаи, затворенной, запертой на маленький ключик?
Так чего же ты хочешь?
Ничего он не хочет.
Хочет только выпустить эту стайку, пусть летит себе назад, туда, откуда прилетела.
И пока Страхов вытряхивал из портфеля на стол, пока вызволял из постыдного плена дни, месяцы и годы этого безоглядного угара, обманчивых надежд и невольной лжи, постоянного малодушного умолчания — все эти затаенные взлеты и падения собственной души, которая уже столько лет была исполнена ожиданием вот этих розовых, голубых, белых, а сейчас пожелтевших уже конвертов (до востребования) — все это время на лице его отражалось одно только чувство, одно желание — отмщения, мести.
Он поднял и еще раз тряхнул опустевший уже портфель, чтобы, не дай бог, не осталось, не укрылось в нем ни строчки, ни буквы даже.
Последним выпал засунутый на самое дно, в самый уголок, пластмассовый Памятник затопленным кораблям, купленный когда-то в Севастополе, куда они ездили с Маргаритой. У нее дома такой же, на ее письменном столе. У него же в квартире он сочтен был дешевкой. Антонина Ивановна даже замахнулась на то, чтобы вообще выкинуть. Квадрига чугунных коней — именной письменный прибор, белопенная Афродита — настольная лампа и эта копеечная пластмассовая безвкусица… Пожалев это милое его сердцу напоминание, Страхов запер и его вместе с Ритиными письмами на маленький ключик в облезлом портфеле.
Теперь он держал его в руках, и эта стандартная, дешевенькая безделушка обрела вдруг символический, пророческий смысл: памятник затопленным кораблям.
Все пошло ко дну в одно мгновение. Затонуло за тринадцать минут.
Ему вдруг отчетливо припомнился тот пестрый киоск в Севастополе, битком набитый разной мелочью, где они с Маргаритой и купили эти сувениры. Она впервые попала в Севастополь, и ей хотелось привезти оттуда что-нибудь на память друзьям. И ему купила груду всяких буклетов и проспектов, но больше всего приглянулась ей эта пластмассовая фигурка. И хотя она была лишь жалкой копией того Памятника минувшему, в ее глазах это не имело никакого значения. Скорее всего потому, что здесь, в Севастополе, в морской пехоте воевал и погиб в мае сорок четвертого ее старший брат.
Они купили розы, и Маргарита положила их у подножья обелиска Славы на Сапун-горе.
— Может, и он тут… Мама до самой смерти все не верила, все ждала.
Возле Графской пристани снимали для кино массовку, и они тоже постояли в толпе среди любопытных. Цокали по асфальту брички с кучерами, теснились какие-то пожилые дамы в облысевших горжетках и шляпах с вуалями, растерянно суетились распаренные и расхристанные господа в котелках, цеплялась за руку старого усатого генерала и кудахтала обрюзгшая генеральша в дорогих мехах. Мелькали в толпе офицеры с золотыми николаевскими погонами.
— Га-а-спода! Га-а-спода! — истерично кричал, пытаясь навести порядок, молоденький поручик, размахивая маузером.
Шла обычная киносъемка, и было интересно наблюдать за киношной кухней.
Они отстали от туристской группы, и Страхов сам показывал Рите город. Он служил до войны в Черноморском флоте в Севастополе. Страхов и Рита гуляли по Приморскому бульвару, долго стояли у настоящего Памятника затопленным кораблям. Риту на каждом шагу потрясала и приводила в восторг новизна впечатлений. Страхову же вспоминалась его молодость, служба в этом городе. Им обоим в тот день больше хотелось молчать, чем говорить. И они рады были избавиться от беспокойной туристской братии.
А когда вернулись из Севастополя, Рита достала из сумки эту маленькую пластмассовую игрушку и, отдав ее Страхову, попросила:
— Пусть стоит у тебя на столе. Пусть напоминает…
В ту осень на редкость долго и бурно цвела японская мушмула. Уже и декабрь стоял, — правда, удивительно сухой и солнечный, — а грузные желтоватые гроздья цветов в тугих, словно восковых, ладонях листвы все набирали и набирали силу, все буйствовали…
Тогда, той осенью в Крыму, ни он сам, ни она ни за что не поверили бы, что когда-нибудь может настать день, когда этот пластмассовый сувенир обретет такой горестный, вещий смысл.
Страхов и не заметил, как очутился опять у раскрытого окна. Он представил себе, как час тому назад вернулась с вокзала Рита. Как прощалась в вагоне с тем, другим… Как глядела ему в глаза (у него сжалось сердце — он так живо видел этот ее взгляд). Как поправляла галстук и, легко касаясь пальцами, проводила по вискам. А то еще была у нее привычка: когда на прощанье он вглядывался в ее лицо, закрывать ему глаза ладонями. От этих ее прохладных ладоней долго оставался на лице еле уловимый запах духов. Она всегда боялась: а вдруг поезд отойдет без предупреждения и она останется в вагоне… Но страшнее всего были минуты расставания… И вот уже поезд трогается, она быстро целует его еще раз на перроне, а затем идет все быстрее и быстрее рядом с вагоном. Потом отстает и наконец оказывается на платформе одна. Стоит, пока не скроется последний вагон. И лишь тогда не оглядываясь, медленно направляется к зданию вокзала. Там, в киоске, покупает конверт и открытку, посылает вдогонку — до востребования — с одним-единственным вопросом: «Как мне быть без тебя?..»
Сколько таких открыток-вопросов догоняли его следом… Получая их, он был счастлив, чуточку тосковал вместе с нею, гордился своей властью над ее сердцем. И никогда не писал ответ тут же, на почте. Ему требовалось для этого и соответствующее настроение, и место. Он считал, что грусть (тем более женская) обладает одной счастливой особенностью — быстро проходит. Иное дело, что сам он без этой ее грусти ощущал себя одиноким, что ее тоска о нем словно делала его лучше, добрее, чище — так, во всяком случае, думалось ему.
И все же настолько ли становился он лучше, добрее, чтобы все понять, избавить ее от этой горькой тоски? Он не обманывал себя, свою совесть — пойти на большее было не в его силах.
Ему было хорошо так, как оно все сложилось, как и шло само по себе.
Заходила ли сегодня она в киоск, купила ли открытку и послала ли вдогонку?
А зачем, собственно, ей это сейчас, если он вернется и останется с нею? Навсегда.
Страхову стало холодно и зябко. Он взял со стола из груды конвертов первый попавшийся под руку. Вытащил сложенную вдвое страницу из школьной тетрадки и сначала бегло, не вникая по-настоящему, а затем постепенно вчитываясь, незаметно перенесся туда, в ту жизнь, которой еще дышала эта давняя тетрадная страница.
«Ты даже не представляешь, какую гору я свалила с плеч! С января в нашем доме идет капитальный ремонт. А сейчас уже сентябрь… Все мы за это время переболели, никто не был в отпуске. Наш гастроном ежедневно перевыполнял план: наперебой, один перед другим, скупали все спиртное, все „коленвалы“ и „чернила“ (видишь, как далеко я зашла), лишь бы угодить нашим мучителям — мастерам. Чего они только не вытворяли! Водопроводчики, к примеру, явятся и ни с того ни с сего на неделю выключат воду, приходилось таскать ее ведрами из колонки, за полверсты. А штукатуры и маляры разведут краску, все заляпают и исчезнут. Велели — и я купила двенадцать банок белил. Половину из них тут же перепродали соседке с верхнего этажа. А я побежала прикупила опять, иначе грозили, что бросят все, уйдут в соседний подъезд. Попробуй тогда дождись… Мой сосед по площадке, прокурор, смеется. „Что это вы, Маргарита Владимировна, будто не в Советской стране живете…“ Конечно, его прокурорша живет иначе… У нее ремонт начался одновременно со мной, в январе, а в феврале уже все было закончено. А я… А у меня… Хорошо быть прокуроршей. Как твои дела? Последнее письмо, как всегда, милое и нежное. Спасибо. Ну вот, ломятся в дверь мальчишки. Забыли ключи от дома. (А звонок почему-то не работает.) Пойду открывать и кормить своих зверенышей.
Целую. Маргарита».
Ему легко было представить себе те давние ее заботы. Усмешку над самой собой. Страхов еще раз пробежал письмо. Как нужна была ей тогда мужская поддержка, помощь. А не жаловалась ведь, не ныла. Написала, когда все уже кончилось. Ну а если б пожаловалась? Даже позвала? Он тоже был не волен уйти от собственных дел и от собственных забот.
Взял еще конверт. Подержал в руках, раскрыл, стал читать.
«Сегодня ровно шесть лет с того самого дня, как мы с тобой вместе. Вместе, хотя у меня никаких абсолютно прав называть тебя моим. Да и ты не отважишься сказать обо мне так же. По совести — я чувствую порой такую усталость от этой безнадежной нашей дороги. Если что-нибудь ты придумаешь, напиши. Да и что тут можно придумать?
Какой срок у Виталия? Не будут ли пересматривать его дело? Бедный ты мой, бедный человек».
И приписка внизу: «Ничего не надо искать и придумывать. Я с тобой…» О чем он мог думать тогда, что искать? Три года не знал, на каком свете живет, пока Виталий отбывал тюремное заключение. Людям в глаза не мог смотреть: сынок только что назначенного главного инженера завода — соучастник угона «Волги».
Жена не пошла на суд, отказалась. («Там и без меня все решат».) А он прошел все круги ада.
Маргарита приехала на другой день после суда. Как она была нужна ему в то время! Те черные дни его жизни были бы еще чернее без этих ее конвертов. Он просунул руки в глубину бумажной горы, словно взвешивал на ладонях, что таила она в себе.
И опять так же машинально взял и развернул первый, который попался ему, листок.
«Я хочу посмешить тебя. Сегодня мы ходили с Эммой Михайловной на концерт в филармонию (ты знаешь Э. М. — это моя сослуживица, я знакомила вас в прошлом году возле нашей проходной). Концерт заменили. Заболел Рейзен, и обошлись собственными знаменитостями. Но мы решили не возвращать билеты, пошли…
После первого отделения, в антракте, Э. М. и говорит мне:
— А вы невнимательно слушали.
— Разве?
— Улыбались все время своему соседу.
(Рядом действительно сидел мужчина.)
— Соседу?
— Я наблюдала за вами.
— Это совсем не к нему относилось.
— А к кому же?
— К его костюму. Мы с ним знакомы…
— Знакомы с костюмом или с соседом?
Я не успела ответить, потому что в эту минуту на свое место вернулся и сел он, мой сосед. На нем был серый польский костюм… Э. М. только пожала плечами. А на меня такое вдруг напало, так весело стало…»
Страхов обернулся и невольно положил руку на спинку кресла, где висел его пиджак. Тоже серый, тоже польский. Он был не новый уже, но Страхов любил его: отлично сшит и очень удобен в носке. Покупали они вместе с Ритой. И даже не так он, как она радовалась, что нашли такой прекрасный костюм. И к тому же совсем не дорогой.
Сколько было у них таких общих радостей… У Риты просто талант: и самой получать удовольствие, и другому передать это свое настроение. Даже когда оснований, на первый взгляд, не так уж много. У него же в доме, чтобы всерьез кого-либо обрадовать, прежде всего нужно было определить, во сколько обойдется это твое благое намерение.
«Я хочу посмешить тебя…» — горько улыбаясь, повторил он вслух эту первую строчку письма.
Он раскрыл еще конверт.
«Сегодня Колин день рождения, и чтобы не толочься на кухне и не устраивать банкета (по этому поводу в прошлом году мы „банкетовали“), взяли с собой еду и все втроем на целый день закатились на озеро. Ребятам это не в новинку, а я, представь, за всю жизнь впервые здесь — можно сказать, в десяти шагах от дома. Конечно, отстояли часа полтора в очереди за лодкой, зато когда до нее дорвались, не выпускали из рук до самого вечера. Радости было! Прежде всего я научилась грести (они оба это давно умеют). Мы причаливали и высаживались на необитаемых островах, устраивали в джунглях охоту на тигров и диких слонов, утоляли жажду соком кокосовых орехов, а по скальным рисункам и раскопкам угадывали происхождение древних цивилизаций, открытых, конечно, нами! Кончилось дело тем, что меня, белую женщину, похитили туземцы и привели к своему вождю. Обвязанный ниже пояса листьями папоротника, он сидел в своем вигваме среди зарослей малины и решал мою судьбу: даровать жизнь или бросить живьем в костер? Но поскольку вождем был наш добрый Сашка, судьба моя решилась милостиво. Это событие мы отметили, как и требовал ритуал, дикими прыжками и плясками вокруг костра. А потом навалились на еду и умяли все до крошки.
Мне кажется, что за сегодняшний день с этими моими дикарями я помолодела на десять лет. Я все-таки счастливая! Правда же!»
Страхов знал это. Она была счастливой матерью. Его жена такого счастья от своих детей не имела, как, впрочем, она не была счастлива и с ним, со своим мужем. В их отношениях давно не существовало ни тепла, ни искренности. Зато был достаток, удобный, налаженный быт. Он никогда не проверял, не ревизовал ее расходы. Она же, не нуждаясь ни в чем, умела вести дом с размахом и вкусом. Оба любили жить удобно, с комфортом. И, глядя со стороны, все было у них «как у людей»: мой муж, моя жена… Даже за границу вместе ездили. В то же время жили каждый своей собственной жизнью, отделенные друг от друга стеной молчаливого понимания того, что стены этой не разрушить, да и смысла уже не было разрушать.
Может, потому и дети у них, обо всем догадываясь, выросли такие. Сыну, кроме денег, от родителей ничего не требовалось. Дочь тоже, хоть и была уже замужем, имела детей, смотрела на мать, немолодую женщину, занятую на службе, лишь как на домашнюю работницу. Дети не уважали родителей, а они, родители, не могли понять, почему такими оказались их дети. И завидовали другим, счастливым родителям.
Страхов завидовал Маргарите. Всегда, с той первой, случайной их встречи, когда ее сыновья были совсем маленькие.
…Как-то в командировке воскресным днем он забрел пообедать в летнее кафе городского парка. Как и обычно, все столики оказались заняты. И только в уголке у окна он высмотрел свободное место. Правда, на сиденье лежала сумка. Как видно, принадлежала женщине, сидевшей за столиком с двумя мальчиками.
А если это не ее сумка? Страхов остановился, раздумывая, спросить или нет. Женщина и ребята заметили его неуверенный взгляд, мать что-то сказала старшему и показала глазами на пустой стул. Мальчик поднялся, взял сумку. И оглянулся на Страхова. Все трое как-то очень доброжелательно, приветливо улыбались.
Он быстро подошел и, обращаясь к ней, попросил разрешения сесть за столик.
Поначалу его присутствие сковывало, мальчики умолкли и только переглядывались. Глаза у обоих темные, и подстрижены одинаково — коротенькие густые челки. Светлые костюмчики тоже одинаковые, и сандалии и гольфы у обоих белые. Разница в возрасте также невелика: было им, наверное, одному лет шесть, а другому восемь.
Когда подали мороженое с клубникой, оказалось, что Страхову и старшему мальчику положили по четыре ягоды, а матери и младшему только по три. Ягоды были большие, красные, с ярко-зелеными хвостиками. От этой пестроты — белые, розовые, желтые шарики мороженого, а сверху клубника — глаз было не отвести.
И младший не вытерпел.
— Мама, у Сашки четыре… — шепнул он ей на ухо.
— Да? — удивилась она, переводя взгляд с одного сына на другого. И остановила на младшем.
Тот опустил глаза.
— Это маме! — может быть, слишком уж поспешно отозвался старший и подвинул ей свою порцию.
Лицо младшего прояснилось. И мать не отказалась, не стала возражать. Поблагодарила Сашу.
— Может, мы с Колей поменяемся? — понимая всю силу искушения, повернулся к ней Страхов.
— Нет, нет! Взрослым по четыре, а детям по три. Пока не взрослые.
Чувствовалось, что таков неписаный закон семьи. И нарушать его никто не имел права. Страхов даже растерялся. В его семье царили совсем иные порядки: взрослые все уступали младшим только потому, что они младшие…
Из кафе вышли все вместе. По дороге в цветочном павильоне она купила белые нарциссы, Страхов распрощался с ними у автобуса: они ехали на кладбище. Он не осмелился тогда спросить, кто похоронен там у них и кому эти цветы. И они тоже ничего не сказали.
Автобус тронулся, и мальчики замахали ему из окна руками. Она тоже еле заметно кивнула головой.
Страхов постоял, поглядел вслед автобусу и медленно пошел в гостиницу.
А на другой день встретил эту женщину в кабинете главного инженера завода, на который приехал в командировку…
«Вчера мне до того захотелось видеть тебя. Помнишь, мы когда-то условились встречаться ежевечерне… у телевизора. Когда передают „Время“. („Вы смо́трите информационную программу „Время““.)
Я никогда раньше не говорила тебе и не писала, что к этому свиданию готовлюсь каждый раз как к свиданию настоящему: бросаю все дела, какие бы неотложные ни были. Переодеваюсь, смотрюсь в зеркало и делаю все, что должна делать женщина, которая спешит на встречу с любимым и хочет быть красивой.
Вчера „Время“ я смотрела в старом халате, на голове нераскрученные бигуди. И квартира не прибрана. Вчера „Время“, как и я сама, показалось скучным, неинтересным. И, не дождавшись конца, выключила телевизор».
Он давно уже забыл про ту их давнишнюю — сто лет назад — договоренность. Вернее, не то чтобы забыл или никогда не вспоминал. Нет! Не раз думал и даже про себя усмехался: вот и она, Рита, в эту самую минуту — «Московское время двадцать один час» — сидит в кресле у телевизора. Думал. Вспоминал. Но не видел в этом ничего исключительного, не священнодействовал. Вспомнил, что это сравнительно недавнее письмо и рассмешило его, и вызвало невольное раздражение: женские причуды… Не хватало, чтобы и он каждый вечер переодевался перед программой «Время». На глазах у жены…
Теперь же суть этого письма прочитывалась по-иному. Значит, это уже тогда началось. Или это уже было тогда, когда она попробовала еще раз встретиться с ним. Попробовала, хотя встреча эта, как призналась сама в письме, не вдохновила ее. Он попытался представить ее себе в бигуди, в халате из фланели, хотя точно знал, что не любила халатов и носила дома простенькие платья. Не мог представить ее в неубранной квартире… Нет, на свидание с ним такою и так она прийти не могла. А если пришла, значит… значит, это уже было тогда…
Ему захотелось отыскать самые первые ее письма, прочитать, что писала она когда-то. Нервничая, торопясь, он открывал один конверт, другой, третий… И никак не мог найти в этой груде того, первого ее письма, тех писем. Взгляд его приковал синий листок бумаги. «„Только любовь дает в этом мире утешение и силу жить дальше, а без нее эту силу взять неоткуда…“ Это не мои слова, они принадлежат писателю, которого я очень люблю. Мне кажется, что они сказаны обо мне».
— «Они сказаны обо мне», — вслух повторил эти слова Страхов. — Про нее? А про меня разве нет?
И совсем уже вне всякой связи возбужденная память словно высветлила из той дальней дали самые первые шаги их сближения, те первые минуты, когда они понимали друг друга с полувзгляда, полуслова, словно были совсем еще юными, без опыта лет и жизни.
…Он дождался конца рабочего дня и пришел, чтобы встретить ее у проходной. Боялся не узнать, потерять в толпе. Боялся, что могут возникнуть у нее дела, которые задержат, или, наоборот, окажется, что ушла раньше.
Она была в белом полотняном платье. Стоя в стороне, у проходной, он с надеждой высматривал светлые женские костюмы. Лицо в этой шумной, движущейся толпе разглядеть было трудно. Да и не было в ее лице ничего особенного, бросающегося в глаза. И пока этот людской поток, шумя, протекал мимо, он невольно спрашивал себя: а что скажет он ей?
Она вышла, когда поток уже схлынул. И почему-то показалась ему не похожей ни на себя вчерашнюю, ни на ту, встреченную в кабинете главного инженера. Может быть, оттого, что на ней была летняя шляпа с опущенными вниз полями. Она изменила что-то в ее облике, прибавила какую-то загадочную притягательность.
Вместе с ней были мужчина средних лет и молодая стройная женщина.
На Страхова никто из них не обратил внимания, и он пошел за ними немного отстав. На первом же перекрестке они распрощались, и каждый пошел своей дорогой. Страхов догнал ее.
Она оглянулась, сначала даже испугалась, а потом лицо ее вспыхнуло, засветилось улыбкой. И в этой улыбке — Страхов успел заметить — была радость.
— Простите, но… я должен был вас увидеть, — не узнавая своего голоса, только и сказал он.
Улыбка сошла с ее лица так же мгновенно, как и краска, внезапно залившая лицо.
— Я сегодня уезжаю… Только два часа осталось. Я вас больше… — Страхов не договорил. — Я должен был вас увидеть, — поправился он. — Я иначе не мог.
— Но почему? — удивленно спросила она, не замедляя шаг.
— Сам не знаю.
Она засмеялась.
— Вы же рисковали опоздать на самолет или на поезд. Я могла задержаться, могла уйти раньше.
— Я тоже думал об этом.
— А все-таки ждали? — Ей было приятно это.
— Ждал. Мы не должны были разминуться.
Она молча качнула головой. В его голосе звучало нечто не позволившее свести этот странный разговор просто к шутке, да и не хотелось, чтобы это была шутка.
— Я хочу спросить вас только об одном: я имею право звонить и писать вам домой?
Какое-то время она молчала. Потом ответила коротко:
— Можете.
Он проводил ее до самого дома. Она показала ему свои окна. Он попросил, и она дала номер своего телефона. Они распрощались, и он поехал в аэропорт.
А назавтра вечером позвонил. И с того времени звонил и писал почти каждый день.
И она тоже писала ему каждый день. Встретились они только через год, когда он опять приехал в командировку. С той поры минуло уже почти двенадцать лет…
К реальности Страхова вернул телефонный звонок. От усталости, от напряжения, от неожиданности он вздрогнул так, что в левом боку словно кольнуло чем-то острым. Он бросился к телефону.
— Я слушаю! Слушаю… Слушаю… — с надеждой повторял он в телефонную трубку.
— Господи, можно подумать, что ты всю ночь не ложился, только и ждал моего звонка…
Страхов ухватился свободной рукой за спинку кресла.
— Алик разбил ночью термометр. Выйди на работу пораньше и купи по дороге в аптеке. Занеси Виталию.
Страхов молчал.
— Ты слышишь меня?
— Слышу.
— До работы купи и занеси.
— Куплю и занесу до работы.
В тяжелом, словно каменном, сне приходила к Ивану Волька.
— Смени, батька, сорочку. Вот, возьми чистую.
Прокатанная на скалке полотняная рубашка только что со двора, с мороза, отдавала еще влажным холодком, запахом ветра. Волька держала ее в руке и трясла за плечо мужа.
— Чуешь ты, батька, или нет?
— А с чего это я не чую? — разозлился во сне Иван. — Давай, сменю. — И потянулся к Вольке.
Рука его искала в остывшем воздухе, но рубашки не находила.
— Где она у тебя? — окончательно проснулся Иван.
Но ничего не было. Ни Волькиной руки на плече, ни чистой рубашки. Была только нахолодавшая за ночь хата.
И хата тоже не отзывалась.
— Боже ж мой… — Рука Ивана беспомощно опустилась на одеяло. — Когда ты заберешь меня к ней?..
Но бог не желал забирать его и отпустил ему в этой промерзшей, онемевшей хате долгий срок жизни с того самого дня, как схоронил он свою Вольку и остался один на свете. Правда, с ним тогда еще были дети. Две младшие дочери. Вечно ссорились они из-за пустяков, не ладили. И все равно даже при них без Вольки хата казалась ему пустой.
Первые годы она хоть снилась ему, Волька. Все никак не хотела умирать, все просила спасти. Так же, как и тогда, когда лежала в районной больнице, в отдельной уже палате.
— Отвези меня, Иванка, в Минск. Может, там доктора знают больше этих…
На какое-то время болезнь отпускала, перед тем как снова наброситься, и, когда ей становилось легче, все тревожилась она о хате, о дочках, о нем самом.
— Подай, Иванка, председателю заявление на шифер. Чтоб до осени, до дождей, перекрыть. А то опять как польет…
— Ох, да не хлопочи ты о крыше, забудь. Никуда она, та крыша, не денется, — уговаривал Иван.
— Она-то правда не денется…
Исхудавшей, темной, как дерево, рукой (а давно ли были они налитые, белые, как у молодой) смахивала слезу. Эти ее слезы разрывали сердце Ивана. А надо было держаться и виду не подать, что никакой уже Минск и никакая крыша не понадобятся ей, не помогут…
— Скорей бы ты поднималась, скорей домой воротилась…
— Кабы поднялась… кабы воротилась, Иванка.
— Воротишься, голубка. Мы еще с тобой… Нам еще детей пристроить надо…
— Девок ты не держи. Хлопцы и у той, и у другой ничего, пусть себе выходят. Даром что молодые…
Знал — беспокоится о младших, об Ире и Гале. Как и любая мать, опасается, чтоб не засиделись, чтоб вышли замуж. Но дочки еще не засиделись. Ире только пошел двадцатый. После курсов в школе работала счетоводом и жила дома. А Галя, самая младшая, по болезни осталась на второй год в восьмом классе. Десятилетку ей кончать надо. Но у обеих уже были — как не быть — неплохие хлопцы.
— Сама еще свадьбу им справишь…
Но она уже не слушала его, рассуждала скорее сама с собой:
— Трудно Гале придется с ее характером. И тебе с нею будет трудно. Она ведь не позволит… Она на порог не пустит…
Иван понимал: подразумевала ту, другую, которая может появиться после.
— Про что ты говоришь?.. Опомнись, голубка!
Он неловко проводил по ее лицу рукой, шероховатой, задубевшей от извечного крестьянского труда, и плакал.
…Пересказывал Иван свой сон соседкам, и каждая толковала его по-своему. Но вообще-то сводилось к одному: обижается Волька, что памятника ей не поставил, вот и снится поэтому. Крест крестом, но, что ни говори, по нынешним временам одним деревянным крестом и на том свете не обойтись… А какая-то из баб не удержалась, подколола: слава богу, директора совхозов и майоры у нас по́ миру с торбами не ходят.
Директором совхоза был Алесь, сын Ивана. А за майором замужем старшая дочь, Катя.
С памятником нелегко было. Поблизости ничего подходящего не найдешь, а в районе лишь бы что слепят. Дети же хотели поставить матери хороший. А хорошего заказать негде было. Вот так и тянулось все.
Наконец Иван настоял: «Поставлю, какой сумею». И тогда Алесь поехал на Украину. Потом еще съездил. И только на третий раз добился-таки по знакомству, привез памятник. Из отличного камня, не то что эти цементные, перезимуют и к весне рассыплются.
Камень был черный, с блестящими голубыми прожилками. Даже сразу не выговоришь — лабрадорит. Только и добывается на Украине да еще на Урале. Говорят, и в Америке он есть.
И вот памятник этот — на всем кладбище другого такого не сыскать — все равно как ножом отрезал: перестала сниться Ивану Волька. Будто и не было ее у него. Будто и на свете никогда не было. А он словно прожил (так казалось ему теперь), может быть, сто, а может, и двести лет один, как в пустыне.
Дочки, о которых так ныло сердце у матери, выскочили замуж в тот же год обе. И свадьбы дочерям уже справляли тетки, Волькины сестры. И радовались они, и плакали, что не дождалась покойница этой радости. Галю с Ирой и выдавали в один день, и свадьбу справляли за одним столом.
И сразу же дочки, как ласточки из гнезда, вылетели. Младшая куда-то за мужем на Урал уехала. О том, чтобы школу кончать, и слушать не желала. А Ира хоть и поблизости жила, в соседнем районе, но имела уже собственный угол, мужа, а через год и ребенка. Отца проведывала изредка, ну, а летом на ягоды и на фрукты всей семьей к нему приезжали.
В отпуск приезжала и старшая. Катя, что была за майором. И у той рос мальчик. Так что летом Иван меньше чувствовал одиночество.
Пригонит с выпаса коней, а в хате уже все прибрано, сготовлено. Все как было когда-то, при матери. В нее пошли дочки.
Когда только она успевала все, Волька? И четверо детей, и хата, и огород, и хозяйство, и в колхозе работа. А никогда на улицу в чем попало не вышла и ни мужа, ни детей не выпустила. У других баб совсем не то — вышла замуж, родила и обабилась сразу.
А его Волька!..
И теперь, когда пасет он коней в леске, все норовит пройти мимо той самой елочки у прогалины, где стояла когда-то старая сушильня. Раньше в ней, еще до колхоза, мяла лен вся Дуброва, откуда и привез Иван Вольку. Послужила эта сушильня и колхозу, пока не стали сдавать лен на завод, пока не пришел комбайн. Потом сушильню перевезли к речке — на баню. А елка осталась. Из молоденькой, кудлатой вымахала прямо до неба.
В первые годы после женитьбы Иван на опушке, под этой елкой, обычно и встречал Вольку, когда бежала та домой от матери. А бегала она к ней сначала почти каждый день, хоть на полчасика, сделав по дому все, что свекруха велела. И дороги-то всего чуть побольше версты было. Свекруха у Вольки крутая была, недолюбливала невестку. Высватал красивую, а она шастает где-то. Сиди теперь, поджидай. И добрую жену воля портит.
А Иван не обращал внимания: пусть бурчит. Жена у него всем взяла: и лицом (лучше всех в округе), и поет, и пляшет, и, за что ни возьмется, все горит в руках.
Дочки походили на Вольку — и проворные, и справные. А все равно, видел Иван: похожи-то похожи, а нет… Ничего поделить меж собой не могут. Без конца свары. Волька и своих четырех имела, да еще воспитала и замуж выдала племянницу-сироту, от двоюродной сестры. А потом взяла к себе и приглядывала за Ивановой дальней теткой, пока та не померла. И жила старуха у них как родная мать. Только все просила у Вольки: «Ты мне, дитятко, не жалей работы. Покуда руки еще служат да глаза видят…» И за зиму спряла почти всю кудель Волькину.
Волькины родные сестры понимают все не хуже Ивана. Вдовец деткам не отец, а сам круглый сирота. И как-то года через три после смерти ее подыскали сами, по своему выбору, неплохую женщину, вдову бездетную. И та, в няньках живя, в служанках у племянников, согласилась за Ивана пойти, чтоб и самой угол иметь, и за ним присмотреть. И сестры Волькины, и сама Настя — так звали женщину — принимали жизнь такой, какая она есть: живому надо жить.
Один только Иван глядел на старания своячениц своих, которые не чурались его, заботились, насколько позволяли собственные заботы, — только один Иван глядел на будущую свою жизнь с той чужой женщиной, словно и не его это касалось, словно кого-то постороннего. Какое место она займет в его хате, и представить себе не мог. Вольку он никогда не забывал. Она неизменно была с ним, вернее — не она, а само присутствие ее в прошлой его жизни. Оно заполняло все его существо, даже и тогда, когда делом занят был, когда с людьми разговаривал.
«Если б жива была моя Волька…» — в первое время эти слова он не мог вымолвить без слез, не мог сдержать их.
Постепенно слезы высохли, и, вспоминая Вольку, он теперь только тяжело вздыхал. Слезы приносили хоть какое-то облегчение, постоянная же молчаливая тоска ложилась на душу камнем.
Один, не спросившись у детей, Иван не решался на такой шаг. И только после долгих сомнений написал наконец сыну, что хочет повидаться с ним, посоветоваться и просит выбрать время приехать навестить. О чем речь пойдет при встрече, даже не намекнул. Но сын или догадался, или что-то почувствовал в словах отца — приехал сразу, как письмо пришло. По дороге заглянул к теткам, и те все ему выложили. Вы, мол, теперь и выучились, и семьи завели, а отцу от этого не легче: один, как волк, в хате. Хозяйство, какое было при матери, и сейчас такое, чтобы сала вам да колбас послать на зиму да чтобы летом, когда съедетесь, чем кормить было. А про то вы не думаете, как такое хозяйство старику поддерживать?
— Так зачем ему оно, хозяйство это? Мне, что ли, надо или Катя не обойдется? Или Ира с Галей? Не сидят же голодные? А Гале оттуда, с Урала, не близкий свет добираться сюда, за батьковым молоком и салом.
— Очень уж умно рассудил ты! А рубашки старику кто стирать будет, а еду готовить, а в хате прибрать? — наседали тетки. — Мы тоже старые. Не набегаешься к нему.
— Так вы что, помощницу уже ему нашли? — И Алесь в упор взглянул на теток.
— Жениться надо отцу, — перешла в открытое наступление одна из них.
— Если находится подходящая, — уточнила другая.
— Это он думает или вы за него? — поинтересовался Алесь.
— Ничего отец сам не решит без вас. Ему эта женитьба на черта сдалась. Да надо же как-то век доживать.
— Ладно, — бросил Алесь и, коротко и сухо простившись, вышел из хаты, сел в свой совхозный газик и поехал дальше.
Когда-то в детстве он всегда ходил с матерью в гости к этим своим теткам. Были они молодые, пригожие. И мать еще молодая. И так весело в гостях бывало. Тетки любили его, мальчика, припасали, чем полакомиться. И внезапно он, давно уже взрослый человек, ощутил всю непоправимость, бесповоротность того, что вошло в его жизнь. Словно тот же он мальчик, что бегал по этой самой улице, держался за материнскую юбку. Он давно отвык и никогда особенно не заботился об отце с матерью. Наведывался с женой и детьми в гости и так же с легкой душой уезжал, даже злился еще, когда хоть и редко, да упрекнет мать — не пишет им. За все эти почти три года утрату ее, как ни странно, он впервые так остро ощутил сейчас, на этой чужой, затоптанной скотом, узкой улочке… И впервые явственно представил одинокую, неприкаянную жизнь старика. Один, всегда один, день за днем — и в праздники, и в будни. Не с кем словом перемолвиться, не от кого ответ услышать. Один, как в лесу. А они, четверо его детей, живут каждый своей жизнью, своими радостями и бедами и редко когда найдут минутку среди этой сутолоки, чтобы вспомнить отца. А он, что там ни говори, брошенный, ждет сейчас и боится (конечно, боится) их суда и гнева.
Алесь первый завел речь, когда сели они в тот вечер за нехитрый, приготовленный отцом ужин:
— Заезжал я, отец, сегодня к теткам… Ну что ж, если ничего она женщина, ладно уж… Надо же, чтобы кто-нибудь еще был в хате.
— Мне, сынок, никого не надо. Да боюсь, под конец не быть бы вам в тягость. Клаве твоей я нужен буду, развалина такая? Или зятьям? Да и один все это хозяйство не потяну я.
«А этой женщине, — хотел спросить сын, — а ей вы будете нужны, отец?» Но сказал другое:
— А ей нужно это ваше хозяйство?
— Хату ей отпишу. Она ж без угла мыкается. Негде голову приклонить. Живет по людям… А вам эта хата старая уже все равно…
— Мне она не нужна, — решительно отозвался сын.
— И у девчат, слава богу… Галя вот только далеко забралась. На край света.
— Ну, Галю вы в этой хате не удержите! — словно подвел итог Алесь.
Он остался на ночь, — может быть, в последний раз в отцовской хате, — и рано утром уехал к себе домой, к своей семье и к своим заботам.
А Иван недели через две съездил с младшей Волькиной сестрой и привез к себе ту женщину…
И сам Иван, и вся родня, и соседи видели: неплохая женщина Настя, но не Волька. И моложе, и не сказать, что неумеха или там пустошель. Но не Волька! Таков был окончательный приговор этой женщине.
Привез Иван Настю за две недели до покрова. Она успела еще всю его картошку выкопать. И в колхоз на свеклу сразу стала ходить. И хату прибрала.
При дочках, когда прошлым летом гостили, Иван остерегался, в сапогах на чистую половину не входил (уже и внуки муштровать стали: «Дед, дед, тапочки забыл!» — и наперегонки за этими его тапочками), и ватник на лавку не бросал — в сенях на крючок вешал, — и корыто с картошкой посреди хаты не оставлял. А как уехали, как остался опять один на один с собой, так и махнул рукой на уборку ихнюю, на чистоту, которую навели перед отъездом. Кто теперь придет к нему? Разве что сватья Миколиха забредет или старый Кастусь заглянет, посидит на пороге и, не выпуская изо рта самокрутку, похвалится, какого «Москвича» справного купил себе зять в Минске. Приезжали на прошлое воскресенье всей семьей.
А так — кому это интересно ходить к нему? Это при Вольке-покойнице дверь не закрывалась. То одна соседка за водой пойдет, забежит утром, то другая — занять что-нибудь, а то с шумом и смехом чуть не целой бригадой ввалятся: на поливку бабы идут, бывало, или за соком березовым. Еще и так случалось: кто рубашку хлопцу скроить попросит, кто в лавке не то себе выберет, теперь перешить надо. Она ж, Волька, обшивала не только семью свою, и соседок. И не как-нибудь, тяп-ляп. «Работницу» получала с выкройками и модами. Бывало, из другой деревни прибежит девчонка: «Тетечка, на выпускной вечер, пожалуйста…» И Волька ночь просидит, когда все уже давно спят, а сошьет той девчонке платье к выпуску.
Откуда у нее бралось все? Каждому угодить хотелось, добро сделать. Иван не раз сердился: «Тебе больше всех надо! Пускай в Слуцк везет, в мастерскую». А Волька со смехом: «Когда ж она в мастерскую ту пробьется? Теперь там полно таких выпускных. А ей как без нового платья? Не абы какая вечерка. Бал!» Ей очень нравилось само это круглое, как молоденький арбузок, слово «бал».
Дети спали на чистой половине в «новой хате». А себе с Иваном Волька стелила на широкой, еще от свекрови оставшейся, деревянной кровати за цветастой ширмой, в первой половине, где печка. У Вольки и в этой «старой хате» — с чугунами, умывальником, со всеми деревенскими причиндалами, — у Вольки и здесь чисто было и уютно.
Они спали всегда вдвоем на этой старой некрашеной кровати. На ней родились их дети… Иван укладывался и ворчал: «Опять ты не спишь?» — а Волька придвигала поближе к лампе машинку и садилась дошивать то самое выпускное платье.
…Над деревней давно уже стояла ночь. По небу медленно проплывала луна. Безмолвно обступал хату сад. И если бы на окне не висела занавеска, к этому бессонному окну, наверное, прильнула бы любопытная сирень: «А кому это не спится в такую добрую ночь?..»
Волька любила такую вот сонную тишь, такое вот ночное шитье под негромкий говорок швейной машинки. За шитьем успевала она передумать все про детей своих, и про старших, и про младших. В такую ночь приходила ей на память молодость, та, что давно уже отлетела, отоснилась.
Поддавшись воспоминаниям, она вполголоса, чтоб не разбудить мужа, чуть слышно, напевала те песни, которые певала когда-то, когда была еще девушкой.
Она сроду не видела, как выглядит та чинара. Наверное, такая же могучая, густолистая, как была когда-то Иванова липа. Все равно что под крышей сидишь под ней на скамейке. Под золотым месяцем… «Сидишь»? Ой, старая ты, старая баба!
— Скоро ты свою чинару там кончишь?
Ой, и правда, надо кончать. Скоро развиднеется, скоро корову вставать доить.
— Кончаю, Иванка. Иду, ложусь.
Вольку не вернешь. А жить-то надо. Иван и жил теперь, как присужденный к этому «надо». Смирился с тем, что ничего не изменишь.
Ну а Настя — она тоже знала, что не сладкое ее житье ждет. Но все-таки хоть надежда: будет под старость куда приткнуться. Племянник и племянницы очень охотно, то тот, то другой, звали ее к себе, пока дети были маленькие. Но подрастали дети, и чужой человек становился в доме лишним. И этим чужим и лишним человеком всегда была она, тетка, которую так охотно звали и еще охотнее теперь провожали.
И вот сейчас не поглядела Настя, что стар уже Иван. И ее молодость тоже бог знает где. Задевало, конечно, по-женски, что никак не забудет жену-покойницу. Но все же, что там ни говори, она была теперь жена его.
Дочки Ивановы — вот что больше всего тревожило и пугало. И тут Настя не преувеличивала. Дочки не признавали ее, и первое лето ни одна к отцу не приехала, хоть и звал он, и ожидал, и скучал по внукам. «Кабы Волька жила… родная мать… При ней звенела бы хата от голосов детских, а так и письма не шлют».
А еще через год, видать сговорившись, приехали дочки, все три, вместе с детьми.
И пошло! И дурень ты, батька. И слепой. И ничего ты не видишь, ни о чем понятия не имеешь. Этой аферистке только хата твоя нужна, а как свалишься с ног, тогда поплачешь. Будешь звать детей, да поздно… Как вода капля за каплей точит камень, так ежедневная грызня и бессердечие сделали свое дело. Надо бы вмешаться Алесю, как старшему, как мужчине, — цыкнуть, заткнуть рот бабам, чтобы не шипели. Но он счел: лучше не связываться, отойти в сторону. А сам Иван, растерянный, растревоженный, все пытался примирить дочек с Настей, а потом и сам стал с ней ссориться.
— А божечка ты мой, пускай она огнем сгорит, эта ваша хата, — доведенная до отчаяния, не выдержала та однажды.
— Ага, слышал?! Она еще спалит твою хату. — Слепая женская злость не знает границ.
— Мою хату?! — вскипел Иван. — Да я всех вас! Вон отсюда! Все вон!
Ушла из его хаты только Настя.
А дочки после всей этой свары успели наварить варенья, насушить фруктов, а когда подошло время, когда кончились отпуска, разъехались каждая к себе.
Родня ругала Ивана, называла дураком, и он соглашался. Ездил, звал, упрашивал Настю, чтоб вернулась назад. Но она не согласилась.
— Не надо мне твоей хаты, Иван. Не хочу я знать твоих дочек. Живите себе с богом.
От людей до Ивана дошло, что той же осенью Настя пошла санитаркой в больницу и даже получила там комнатку.
А Иван так и остался опять один.
И вот уже скоро год, как снова стала приходить к нему во сне Волька. То зовет его, то просит о чем-то, то сорочку принесет на смену. Полотняную, только прокатанную на скалке. Он уже забыл, когда надевал такую. Катя, старшая его, все шлет, все привозит зятево. Тот не снашивает. Где ему, майору, сносить все, что выдают, — и белье, и одежду, и обувь. Вот дочка и везет, и посылает. Только носи, батька. Если б оно носилось… И опять думки улетают невольно к тем давнишним дням и вечерам в войну и сразу после войны, когда Волька, чтоб хоть как-то одеть семью, не отходила от прялки. Целую зиму при коптилке — ни керосина, ни стекла для лампы не купить было — пряла, а к весне ткала. Дочки ни одна этого не умеют. Да и зачем им теперь? Все лавки мануфактурой да готовым платьем завалены. Еще носом вертят: капрон подавай им, балонью…
И правду сказать: какая им нужда прясть либо ткать или на карачках в огороде по земле ползать, раз другая жизнь пришла? Если б Волька жива была… Никогда б не поверила, кабы встала да узнала, что теперь люди в космос летают, как раньше на возах ездили… Шагу пешком сейчас никто не сделает. Баба, чтоб в лавку подскочить, полдня на остановке проторчит — зато автобусом! А раньше бы уже два раза на своих двоих обернулась, и в лавку, и домой успела.
Если бы Волька… Только и жить сейчас. Ему, Ивану, председатель колхоза прошлый год путевку привез: «Езжайте, дядька Иван, подлечитесь там, отдохните. На людей посмотрите и себя покажете. Вы же у нас заслуженный…»
Иван даже руками замахал: «Куда я, старый, поеду?» Но председатель настоял, и родня в один голос заладила: «А что, не заслуженный?!» Оно и так: с первого колхозного дня, еще с тридцатых, с самой первой колхозной борозды, ни плуга он, ни лукошка, ни косы из рук не выпустил. Сколько дел переделал! Кабы ссыпать всю ту землю, что он перепахал и засеял, ей-богу, гору бы наворотил. Потом молодые перешли уже на машины. За машинами, известно, не угнаться ему. А вот за конями, что остались еще на развод, доглядеть тоже кто-то должен. Так он, покуда не перевели этих коней к соседям в бригаду, и был при них целый год. Летом пас, а зимой доглядывал.
Теперь уже и коней не осталось, а путевку колхоз все равно раздобыл ему. И ездил он по той путевке во дворец, в хоромы самого Радзивилла в Несвиже. Вот чудес насмотрелся! Это ж подумать только, в тех хоромах, где раньше один человек разгуливал — пусть себе и князь, — сейчас их четыреста, колхозников. И за каждым присмотр — и лечат их, и кормят в тех князевых покоях.
Вон как далеко летят от старой, захолодевшей хаты думки Ивана, и он все невольно возвращается к тому своему сну про Вольку, про сорочку чистую… Бывало, молодая, поставит в печь чугуны, простирает белье ночью, а утром на речку полоскать, колотить вальком (и зимой на речке полоскала, в полынье). А уж как развесит во дворе рубашки, да полотенца, да скатерки — прямо глаза ломит, такое все белое, слепит даже. Потом с ветра, с мороза, в хату, да прокатает на скалке… Что эти исподники трикотажные майоровы — ни холодка от них, ни радости!
Радости не было, хотя и забот тоже, хотя и хуже могло быть, как у других бывает. Его дети — грех жаловаться — и пишут ему, и каждый раз везут что-нибудь. Да зачем ему одному? И пенсия есть, и колхоз помогает. Все равно привозят… Здоровья вот только никто не привезет. И если ты остался один, так уж и один…
В прошлом году Катя, та, что за майором, надумала взять его к себе в город. Им двоим с парнишкой (на одного только и расщедрились) трехкомнатная квартира в самый раз. Ивану поставили кушетку у внука в комнате. Где там прилечь днем, на этой кушетке? Он же, внук, все вверх дном переворачивает. И ты, дед, не суйся. А в столовой как придут с работы, так за телевизор. И если вдруг хоккей, или футбол, или на коньках катаются — за полночь смотрят. Конечно, свободные городские люди. И он всю ту зиму и днем и вечером только и делал, что телевизор смотрел. Копейки за все время ни на что не истратил. Дочка сразу сказала: «Нам твоей пенсии не надо. Можешь класть на сберкнижку». А зять еще пошутил: «Можете, отец, в ресторан ходить». Чудаки!
Всю зиму посылал он эту пенсию младшей своей, Гале. Грех, можно сказать, но не раз он думал: счастливая Волька, ничего-то она не видит, ничего не знает. Все ему досталось — и стыд, и боль, и заботы. Не окончив школы, замуж выскочила. И пусть бы уже жила. Так нет, оказалось, не нужно ей оно, это замужество. Ребенка мужу оставила, а сама завербовалась, уехала лес пилить куда-то в Карелию. Близкий ли свет — где Урал, а где Карелия? Будто на Урале леса мало, если так ей без него не обойтись уже. Дома в руках пилы не держала. В кого такая пошла, — как былинка, слабая. Мать дыхнуть на нее боялась. А там же, в той Карелии, в том лесу непролазном, там же планы, там кубометры… И конечно, свалилась. И не сама даже, а какая-то девчонка, что бедовала там вместе, письмо прислала. И он, отец, ездил искать ее в ту Карелию. Нашел, привез на свое деревенское молоко и сало. И ничего — за лето окрепла, поздоровела. А к осени опять за свое:
— На черта сдалась мне и деревня эта, и твой колхоз? Что мне тут делать?
— А что твоя мать всю жизнь делала? А я что? А брат твой, директор совхоза, что он делает в деревне?
— Вы сознательные, а я нет! — И хохочет, ей, видите ли, смешно.
— А дитя свое зачем мужу бросила? Какая ты мать… Забери и сама воспитывай. Хата есть, может, и человек подходящий найдется…
Так она что?
— Поеду учиться. Как встану на ноги, так и заберу.
И поехала. Почти год ни слуху ни духу. Через милицию искали. Оплакали уже… И на́ тебе, письмо из города Иваново. «Работаю на фабрике ткачихой. Живу в общежитии. Забрала дочку». Поэтому и отсылал он свою пенсию в то Иваново, где нашлась его пропавшая дочка, где внучка жила. С кем беда не случается. Умел родить, умей и вскормить. И посылку собрал, послал ей к Восьмому марта. Тут уж Катю заело:
— Зачем это делаешь? Ты знаешь, как она там живет? Может, и дочки с ней никакой нет… Тоже мне, мамаша нашлась! Для чего по свету мотается, не живет, как люди живут?
Конечно, в чужом рту зуб не болит. Хорошо жить, как люди живут. Только попробуй и ты, моя милая, так жить. Тебе за твоим майором, да еще таким мужиком завидным, можно «как люди» жить. Не живешь ведь, как твоя соседка-вдова? Ты за мужней спиной да с мальчишкой в трехкомнатной. А у нее в одной комнате сын с невесткой да дочка с зятем. И дети еще у них. А был бы жив соседкин муж, наверно бы, как и твой майор, расстарался, выхлопотал что-нибудь получше, чем эта комната, где ей самой уже и места нет. А теперь ответь ты мне, дочка: согласишься ты жить, как все люди живут? Ой, вряд ли. Так и сестра твоя не смогла вытянуть тот билет, на который сразу все выпадет: и человек хороший, и деньги, и квартира.
Как умел, заступался Иван за свою младшую. Нескладная уродилась, да что поделать? Еще Волька-покойница говорила: «Пять пальцев на руке, который ни укуси, все больно».
Вернулся Иван к себе домой и впрягся опять в работу. Попросил лошадь у бригадира, и племянник с женой посадили ему картошку. Своячки грядки вскопали. Потом купил поросенка и наседку посадил на яйца (когда к дочке ездил, куры у невестки зимовали).
Так еще лето минуло. Не сказать, что очень уж хлопотно было. Но постоянная, непроходящая боль не покидала его. Навещала изредка Ира. Приезжала автобусом раз в три-четыре недели. Постирает белье, хату приберет. И у самой время в обрез.
Сын с женой уехали в отпуск, лечиться. А что это за лечение у таких молодых да здоровых? Мода, что ли, пошла?! Катю с майором Иван тоже не ждал: налюбовались на него за зиму — и хватит. Все втроем махнули куда-то к морю.
Ну, а про Галю и речи нет. Не выбрала времени, чтобы приехать, взглянуть на старика, показать внучку. Писала, что на курсы какие-то поступает. Взялась, видно, за ум наконец. Да и нелегко разъезжать с ребенком.
Так что и к матери на могилку, кроме него, сходить некому. Сам он там бывал каждое воскресенье, не считая праздников. Волька любила цветы. Хата при ней как в венке была, вся цветами обсажена. Теперь под окнами только сирень да розы одичавшие. Он носил их туда, к ней, на кладбище.
Женщины-соседки, сидя на скамейках, каждый раз провожали сутулую Иванову спину сочувственными взглядами.
— Надо же, такую память человеку бог дал…
— А говорят, мужик жену помнит столько, сколько горшок на шестке кипит…
— Вот же помнит…
— Ой, бабоньки, ее, Вольку, и чужой не забудет!
И все сходились на том: что правда, то правда. Никогда — за всю свою жизнь — ни с кем она не ссорилась, не обошлась по-плохому, никому не позавидовала. После Волькиной смерти словно опустел тот конец деревни.
— И Настька ничего была баба, если б не заели ее дочки Ивановы.
— Нашли, сравняли! Только что «ничего». Настя и близко не стояла.
— Настя не Волька, — подводила черту какая-нибудь из женщин.
— Все же был человек с Иваном, а теперь что?
— Теперь дети на курорт поехали, а ты, батька, ходи себе на могилку…
— Галя который уже год не показывается!
— Иван сказал, что забрала дочку.
— А что Ивану сказать?
— Может, другого нашла себе?
— Ага, так и ждет ее тот, другой! Не очень-то теперь просто.
— Ой, бабы, как это узнать, кто из них плохой, а кто хороший?
— Какая же это дура хорошего бросит?
— Бросила же! Теперь пускай найдет лучшего!
Люди со стороны всегда все видят и знают о нас больше, чем мы сами.
Потом пришла осень, такая же неуютная, как старость Иванова. Без конца моросил дождь, расквасил остывшую уже землю. Набрякшие тучи висели так низко, что граблями зацепить можно. И хотя давно пришла пора, так и не подмораживало, не наступали заморозки.
Однажды поутру, собираясь вставать топить печь, Иван как-то повернулся неловко в кровати, и словно стрельнуло в поясницу. Будто иглой кто проткнул. С этой болью, охватившей все тело, так и пролежал он один до вечера, пока не зашел к нему случайно старый Кастусь.
Тот испугался: так осунулся, изменился в лице Иван, не узнать. Кастусь сразу же вернулся домой, послал сына в школу вызвать по телефону «скорую».
— Не приведи господь, один, без всякой помощи, человек в хате.
«Скорая» отходила Ивана. Сделали ему уколы, увезли в больницу. А недели через две на автобусе он вернулся домой.
По морозу уже, по снегу.
Вернуться-то вернулся, да все равно добра не было, как будто надорвалось, надломилось что-то внутри, какая-то пружина лопнула. И ходил он, и делать пытался что-то, и есть принуждал себя, а сил не было.
Приезжала Ира, хотела забрать к себе. Иван и слушать не стал. Трое детей — как горох рассыпался, — и работа, и хозяйство, — только его не хватало там. Ира поругала отца, поплакала, написала Кате и ее майору. А те сразу письмо в ответ: если согласен, то приедут тут же за ним. Иван в этот же день отписал, что ему полегчало, пускай живут себе спокойно. Где-где, а на их четвертом этаже умирать он не собирался.
Алесь навестил отца после больницы и недолго разговаривал.
— В следующее воскресенье приеду на машине, чтоб в автобусе не трястись, и поедешь, отец, ко мне зимовать.
И вот минула эта неделя. И вот пришло это воскресенье.
И вот приснилась Ивану Волька.
— Смени сорочку, батька. Вот, возьми чистую…
Это же она собирала его в ту последнюю зимнюю дорогу.
Все произошло так внезапна, будто выстрел из ружья. Дробыш обменял квартиру и под Октябрьские праздники переехал жить в Алупку. А где-то вскоре уже после Нового года давнишний — еще с партизанских лет — приятель его, главный врач больницы, получил от него коротенькую открытку:
«Никита Иванович, старый друг, разреши приехать, предстать пред твои ясные очи. Навалилась на меня какая-то немочь: не ем, не сплю, еле ноги таскаю…»
Никита Иванович (старый коновал, как он называл себя) пробежал глазами открытку и только головой покачал: кого-кого, а Дробыша он знал лучше, чем себя самого. В сорок третьем еще, в партизанах, когда сидели в блокаде в Бронецком болоте, он чуть ли не кухонным ножом полосовал Дробыша. И после войны тот побывал у него на операционном столе… Хотя вообще-то Дробыш отнюдь не слабак. То были рискованные обстоятельства, но он выкарабкивался из них не только с помощью медицины. Спасал и собственный характер: выдержал под ножом, значит, ничего не станется, значит, буду жить… И если вдруг такая открытка, выходит, действительно припекло. Никита Иванович ответил телеграммой: «Валяй!..» И Дробыш — он и не сомневался, что получит такой ответ, — самолетом с женой назавтра же вылетел в город, где прожил лучшие годы своей жизни. Город, который недавно оставил — теперь он сам это хорошо понимал — так легко и безрассудно.
Дробыш уснул сразу, как только самолет набрал высоту и выровнялся. А проснулся, когда Вера Калядка из сборного цеха бросила на его директорский стол белый сверток и сверток этот покатился, покатился и, все разворачиваясь и разворачиваясь, вдруг стал голеньким ребенком. Мальчиком.
Сверток-мальчик беспомощно сучил в воздухе синими ножками и жалобно пищал. Сама же Вера Калядка только хлопнула дверью, будто ее здесь и не было. Дитя брызнуло теплой струйкой на зеленое сукно стола, на бумаги, на колени Дробыша… И тут вдруг пронзительно закричала секретарша его Нэлочка, бросилась спасать положение… Смуглая нежная щека и свежие губы ее были так близко, что Дробышу захотелось поцеловать Нэлочку. Он повернулся в кресле, чтоб обнять ее, и действительно проснулся. Не совсем, конечно, потому что все еще чувствовал себя здоровым и сильным, чувствовал, что неудержимо хочется поцеловать Нэлочку… И ребенок будто был здесь же, рядом. Дробыш невольно провел рукой по обрызганным коленям. Не понял сначала, где находится. Сколько спал? Который теперь час? Окончательно проснувшись, он вспомнил, что летит в самолете, вспомнил, что тот его директорский стол и кабинет, и та Вера Калядка из сборного с ребенком были сто лет назад.
Сто лет! Тогда был и завод. Его завод. Известный на всю страну. И он, Дробыш, директор завода, носил серый габардиновый макинтош (по тем временам он как бы определял общественный вес его владельца) и неизменно красовался во всех, даже самых почетных президиумах.
Нет, нет! Он не только сидел в президиумах. После партизанства, можно сказать, собственными руками строил этот завод. И даже тогда, когда завод уже надежно стоял на ногах, когда во всю силу размахнулся, он, директор, не стыдился, если была в том нужда, в ватнике и кирзачах, с ломом в руках вкалывать вместе со своим кожушно-бахиловым пролетариатом. Только так называл он тех послевоенных мальчишек и девчонок, что шли и ехали из деревень по набору и без набора поднимать испепеленные города, ехали и шли, не имея представления о том, как они будут поднимать их.
Это потом уже стали открывать разные технические училища, начали готовить квалифицированных рабочих. А когда он, Дробыш, пришел директором, его рабочие имели на вооружении только лопату и деревянные носилки.
И они тогда не только построили завод, они еще и прославили этим заводом свой город и даже свою республику.
У него тогда еще был надежный запас сил. И знаний ему тоже хватало. Возможно, не самых новых, возможно, не совсем тех, которых требовало стремительное время. Однако об этом дефиците, еще почти не ощутимом в общем балансе его деятельности, никто даже не догадывался, не то чтобы говорил. И единственный, кто не давал ему спокойной жизни, был он сам, Дробыш…
…Новый директор, присланный из Москвы, оказался, во-первых, намного моложе (деталь немаловажная). Во-вторых, инженер и по образованию и по роду своей деятельности. А Дробыш от должности к должности рос как выдвиженец.
Самым обидным было то, что на его заводе, где Дробыш знал в лицо почти каждого человека от инженера до рабочего, этой замене — старого директора новым — как будто никто особенно и не удивился. Его, конечно, жалели, но не удивлялись тому, что вот прислали нового, когда он, Дробыш столько лет здесь работает и способен еще и работать и руководить.
Это был удар. Неожиданный. Как из-за угла в спину.
Да, он знал в лицо почти каждого… Он никогда не забывал, что и сам только к тридцати годам окончил рафбак. Потом уже послали учиться в авиационный институт, и к началу войны он успел окончить только три курса… Памятуя все это, Дробыш по-отцовски вникал в то, как учатся его рабочие. Сразу после войны было еще и голодно, и холодно, и не много находилось охотников высиживать часы на пустой желудок в промерзлом классе или в аудитории техникума (про институт заводили речь только самые отважные — единицы на весь завод). Дробыш сам ходил в общежития и к себе в кабинет вызывал тех, у кого недоставало пороху осилить учебу, ругал воспитателей: «А вы куда смотрите? Молодые же девчата и хлопцы, должны учиться!»
Сколько наслушался он жалоб, нагляделся женских слез! Матери-одиночки… Каждая, надеясь на свою женскую долю, верила, хотела верить… А кончалось тем, что ласковые слова и поцелуи очень быстро забывались и она, дуреха, оставалась одна. Да если б одна. А то с дитем на руках. Без квартиры, без яслей, без мужа. И дитя не имело права на отца даже в метрике. Прочерк!
И все они, матери-одиночки, шли к нему. Он — директор — должен был им помочь, дать какой-то совет. И он не только жалел, он ругал их, стыдил. И, как разгневанный отец, когда видел, что больше, чем беды, здесь бабьей глупости, выставлял из кабинета («Идите в завком. Это председателя забота»). Но они все равно возвращались к нему, и решать их судьбу должен был он, а не председатель завкома.
Дробыш и жалел, и ругал, и помогал. У самого дочери, хоть и директорские дочки, а тоже с неодинаковой женской судьбой.
Прощаясь с директором, на заводе огорчались те, кто начинал здесь вместе с ним. Новая же смена, молодежь, пришла на готовенькое, села за конвейеры в белых косынках и халатах, для этих он был немолодым, а если точнее — просто старым директором.
Новый — молодой! — был им ближе, интереснее. Все правильно.
Конечно же Дробыша не оставили без работы. Как раз начали образовываться совнархозы, а в совнархозах возникали бесчисленные отделы. Придумали отдел и для Дробыша — как-никак числился в номенклатурных. И он заведовал этим отделом (пока не ликвидировали совнархозы), так и не представляя, чем же конкретно должен заниматься его отдел и что должен был требовать от своих подчиненных он, заведующий. Люди, правда, ездили в командировки (и сам он изредка ездил, но больше посылал тех, кто помоложе), и отчеты составляли, и сдавали эти отчеты по инстанции выше, и там их принимали, и заседали, и писали протоколы. В свободное же время — а его было предостаточно — играли в шахматы…
Дробыша, привыкшего на заводе к железной дисциплине, к ритму, определенному заводским конвейером, холостой ход совнархозовских колес на первых порах прямо-таки изматывал. Но постепенно — к чему только не привыкнешь, особенно если рассудить, что попахал ты на своем веку, слава богу, достаточно, — постепенно он привык к своей новой должности.
Совнархозы кончились. И теперь, уже по возрасту, Дробыш обрел право почивать на лаврах персональной пенсии. Сто двадцать чистеньких — без вычетов — рублей! Друзья его, которых еще благословляли выговорами и предупреждениями на всевозможных совещаниях, вслух завидовали Дробышу: «Чудак! Купи спиннинг и наслаждайся себе жизнью где-нибудь на речном бережку, на свежем воздухе!»
Дробыш вначале загорелся!
Купил себе резиновые сапоги, специальный плащ, даже палатку. Приобрел крючки, блесны и прочую рыболовную снасть, хотя до этого сроду не держал в руках удочки. Не понимал он этой страсти: день-деньской торчать, скрючившись, на одном месте ради каких-то двух-трех жалких плотичек.
Вскоре он свел компанию с асами рыболовного искусства. А уже те знали толк в одной лишь рыбе! Они и «белой головки» не чурались, так что Дробыш тоже время от времени прикладывался к этому «святому причастию».
Однако чего на роду не написано, того не написано. Не было у Дробыша интереса к рыбе, так откуда взяться ему теперь, когда его, энергичного и сильного еще человека, отправили на заслуженный отдых?
Очень скоро рыба опротивела Дробышу. Кстати, она у него и не ловилась. Не ловилась, и все тут!
Необходимо было настоящее дело. Чтобы состоял он в коллективе, чтобы нужен кому-то был. И он согласился на первое, что ему предложили. Пошел директором ресторана, который успел до него остудить не одного смельчака. Дробыш хорошо знал, что легкой жизни в тех микрорайонных «Березах» ожидать нечего. Хорошо знал он и другое: в жизни приходилось ему и потруднее, и поответственней. И он пошел и начал поднимать этот ресторан из руин почти с тем же чувством, с которым пришел когда-то на свой завод. Вокруг были люди, а с людьми он всегда умел найти нужные слова. И ничего удивительного, что не прошло и года, как те самые «Березы» ожили, зашумели. И внешне выглядели по-другому. Нашел он художников, и они на современный лад обновили все и заново перепланировали.
И он сам, директор, любил пройти по уютным залам, посмотреть будто со стороны на дело своих рук.
Но вечером, когда в ресторане было особенно людно, приходил на дежурство милиционер. И почти никогда не сидел без дела…
Так же, как и днем, Дробыш обходил оба зала, останавливался возле столиков — все они были заняты зеленой молодежью. Заводские, студенты, приезжали сюда даже из центра города.
Он пытался понять источник и стимул их веселья. И с сожалением убеждался — выпивка. Пили все одинаково: и парни, и девчата…
Дробыш попробовал — теперь это как раз входило в моду, об этом писали в газетах, говорили по радио — устраивать интересные встречи. Сам звонил поэтам, композиторам, звонил в театры. И все охотно откликались и соглашались. Приходили поэты и читали стихи про любовь, про космос, про его величество рабочий класс… Певцы пели… И какое-то время все это вызывало живой интерес. А потом — то ли поэтам надоело читать стихи перед загроможденными едой и бутылками столиками, то ли надоело слушать стихи — постепенно все пошло на спад, а потом и вовсе захирело. И осталось опять все как было.
Дробыш даже не пытался восстановить в памяти собственную юность. Обращался мысленно к тем — своим ребятам, с кем начинал после войны. Те словно были с другой планеты. Но и эти ведь тоже не бездельники. Не только же старики несли теперь всю тяжесть на своих плечах. Они, вот эти, сегодняшние, тоже несли ее…
Он никогда не приходил домой с работы раньше, чем за полночь. Выдержал в «Березах» два года. Страшно устал, изнемог просто. Да и во имя чего он, немолодой человек, тратил здесь столько сил? Чтобы потрафлять и прислуживать (иначе он уже не мог назвать свою караульную по вечерам службу в ресторане) этим юнцам. Ловил себя на противоречии: терпеть не мог, когда старики поносили молодых (только потому, что стали стары), а теперь вот и сам…
Он устал. И сам уже видел: сюда надо молодого.
Дробыш сдал свои «Березы», когда только начиналась эта миграция: сельчане, особенно молодежь, валом повалили в город. От земли, что родила и вскормила их. А город, наоборот, устремился на негодную селу землю, ринулся сажать сады, огороды, искать на тех пустошах необходимую человеку опору — общение с матерью-природой.
Как персональный пенсионер Дробыш без всякой очереди и ходатайств тоже взял себе надел желтопеска и пырея, какого свет не видел (в колхозе, когда сеяли на этих сыпучих песках рожь или пшеницу, колосок догонял колосок).
И вот здесь, в Подгорье — так назывались эти нерожавшие, бесплодные места, — показалось Дробышу, обрел он наконец дело, которое так ему необходимо, чтобы заглушить немоту одиночества и собственную ненужность, чтобы избавиться от горьких как полынь мыслей. А жена еще подливала масло в огонь:
— Все умные люди уже давно имеют дачи. А ты, когда у тебя были такие возможности, и пальцем не шевельнул…
— Чего ж сама не пошевельнула, сидела при тех моих возможностях на готовенькой государственной даче? — обрывал ее Дробыш. — Рассчитывала всю жизнь проваляться в тени под соснами на бережку озера?.. Нет, милая моя, ни дачи, ни сосны, ни персональные машины пожизненно не даются!
И жена смолкала. Она успела уже убедиться, что пожизненно не дается ничего. Которое вот лето в городе. Выехать куда-то в деревню и ютиться в чужой хате — дети об этом даже слышать не хотели. И он тоже не любил чужих углов. Сама-то она охотно отдохнула бы где-нибудь в деревне, даже поработала за милую душу и в поле, и на огороде (смолоду еще, как оставила школу, когда дети были совсем маленькие, так больше никакой другой работы, кроме домашней, не знала). Теперь столько разговоров про физический труд, будто он единственное спасение от напасти, от всех этих инфарктов, инсультов и гипертоний… Сама Зоя Амосовна, слава богу, никогда не болела. Может, потому, что, пока Дробыш директорствовал, каждое лето до глубокой осени и правда жила на даче в сосновом лесу, на берегу озера, обеспеченная всем необходимым. Если иногда чего и недоставало, то всегда на подхвате был Стась: позвони только в гараж или секретарше Нэлочке… Сам Дробыш терпеть не мог, чтобы ему звонили на работу, да еще насчет машины. Вообще не выносил бабьей суеты: достань то, привези это… Нужно вам, сами и доставайте! И Зоя Амосовна, женщина практичная, щадила самолюбие и авторитет мужа: богу — богово, кесарю — кесарево.
Она умела ладить с «младшим комсоставом», а как известно, «младший комсостав» тоже умеет ладить с женами начальства иногда лучше, чем с самими начальниками. И все шло лучше не надо, пока он был директором.
…Как на кровного врага пошел Дробыш в наступление на свой пырей и чертополох. Он копал и ворочал камни, а назавтра они снова будто вырастали. С азартом добывал кирпич, гравий, шифер, доски, гвозди, толь… Гонялся за шоферами-леваками, что промышляли торфом и навозом, перехватывал их для своего участка. И был почти счастлив, когда ему удавалось обскакать какого-нибудь тюфяка-соседа, который и знать не знал, с какой стороны подступиться ему к этой своей пырейной державе — к земле.
Вот тогда-то и пригодились резиновые сапоги, и плащ, и палатка, которыми запасался Дробыш в пору своего рыболовного увлечения. Когда наступило осеннее ненастье, он поставил палатку и, чтобы не тратить время на электричку, теперь даже ночевать оставался здесь, на этом совсем голом, как плешь, участке. Спешил посадить сад. В садово-ягодном питомнике работала его давняя знакомая, известная своими учеными трудами даже за границей. Дробыш и покупал саженцы в том питомнике по ее авторитетным рекомендациям. Теперь он сам не узнавал себя, удивлялся, откуда у него, сына потомственного рабочего (отец работал когда-то на тульском оружейном заводе), откуда у него вдруг эта жадность к земле, к этим собственным четырем соткам? Теперь он не уступил бы соседу и пяди! Откуда?
Случались дни — он газеты не брал в руки. Теперь его радостью на целую неделю могла стать удачно купленная у левака машина навозу. Можно сказать, из ничего (купил старую, обреченную на снос хату) построил он свою дачу — удобный домик с мансардой, по литовскому проекту. С газом. С душем. Соседи приспосабливали под душ железные бочки. А Дробышу знакомый механик где-то через третьи руки достал и помог взгромоздить какую-то фантастическую железяку, вроде летающей тарелки…
Минул год, второй, третий, и жена уже хвасталась, что с дачи она запасает и картошку, и свеклу, и огурцы, и помидоры соленые и закатанные в банки. Не говоря уже про варенье и всякие там компоты.
Все это, не упустив времени, надо было собрать, засолить, замочить, замариновать. Чтоб следующим летом начать все сызнова.
Думалось когда-то, в самом начале, что дача станет местом, где на вольном воздухе, в добром соседстве с птицами и солнцем можно будет дать разумное занятие телу и отдых усталым нервам. Думалось, и старых друзей можно будет собирать под сенью любовно ухоженного сада. Не так уж много их и осталось, с кем вместе и порох нюхали, и партизанской доли хлебнули.
На деле же получилось, что ни сам Дробыш, ни жена, приезжая на дачу, целыми днями спины не разгибали. Не то чтоб птиц послушать — на солнце некогда взглянуть было. До леса не более километра, а они за несколько лет и не собрались сходить в тот лес. Все копали, все терзали эти свои несчастные сотки.
Потом Дробыш затеял строить кирпичный подпол на веранде. Соседи приходили за опытом.
А зимой в том же году, когда снегом замело и завалило все тропы и дороги, какие-то хулиганы испоганили в Подгорье целую улицу. Испоганили дачу и у Дробыша. Ничего не взяли, ничего не унесли — переколотили и переломали все, что можно было ломать и колотить.
Дробыш не появлялся на даче до самой весны — не мог заставить себя. Так стало ему там все постыло. Будто в душу наплевали.
А весной вдруг на всех столбах расклеили строгие бумажки: выпалывать на участках сорняки, не оставлять ни единого цветка, ни одуванчика.
Дробыш прочел такое объявление и пошел к жене — она уже усердствовала наперегонки с тещей их соседа по даче.
— Какой это идиот расклеивает?
— Почему идиот? — набросилась на Дробыша соседка. — Я с Зоей Амосовной еще прошлый год ссорилась. С вашей межи разлетается эта пакость.
— Да чем же они мешают вам? В городе же, на тротуаре, не цветут одуванчики? А тут весна. Красиво!
— Мне красиво, когда я картошку на зиму запасу да огурцов насолю. А такой красоты мне не надо!
— Теперь, Алексей Михайлович, даже поэты выпалывают в своих стихах все эти одуванчики да ромашки, — здороваясь с Дробышем, дипломатично поддержал тещу сосед — доцент-филолог. Сам он здесь никогда не копал и не сеял, только приезжал дышать дачным воздухом.
— И вы думаете, что эти ваши поэты намного умнее, чем вот они? — Дробыш кивнул в сторону собственной жены и доцентовой тещи (та уже сражалась на меже с другим соседом). Взяли бы да выехали на овсяное совхозное поле. Пусть бы налегли на чертополох и сурепку, что весь тот овес заглушила…
Не желая больше толочь воду в ступе, Дробыш не очень вежливо повернулся и пошел в сарайчик.
…Как раз в то время, когда цвели одуванчики и с утра до вечера звенели неутомимые жаворонки, и случилось с Дробышем то самое, о чем все соседи в один голос сказали: «Рехнулся человек…»
Первой это произнесла жена.
И ей, и соседям муж сказал, что продает дачу.
…Дробыш торопился на электричку: пошел дождь, а он был без плаща. И чтоб не лилось за воротник, надел на голову целлофановый мешочек и прижал им воротник. А брюки, чтоб не заляпать грязью, подвернул. Его обогнали две молодые женщины, и одна из них оглянулась и громко рассмеялась:
— Какими пугалами мы на этих дачах сделались!
Сама-то она не была похожа на пугало, и смех звучал весело, безобидно. Дробыш не обиделся. Смех этот напомнил ему что-то забытое, кого-то из далекого далека. Если б она еще раз оглянулась… Но нет, не оглянулась. Послышался шум электрички, и женщины припустились бегом. Удивительно, только перехватила она из одной руки в другую сумку, как этот жест, будто молнией, озарил: Маша!
Вот на кого была похожа эта женщина, которая назвала его пугалом!
Он вспомнил: приехал тогда в Алупку после обеда, слез с автобуса, догнал ее, и они вместе дошли до его корпуса. Это была их первая встреча. Назавтра его вызвали на прием к врачу, и они опять встретились. Когда он приехал через год, они вместе объездили весь Крым. Той же осенью она погибла в автомобильной катастрофе. И вот сегодня — через столько лет — эта молодая женщина… Лил, будто нанялся, унылый дождь. Дробыш вымок до нитки и продрог… А где-то там, наверно, светило солнце и море плескало на берег теплой волной.
Дробышу нестерпимо захотелось на тот берег, к тем волнам. Захотелось уехать от своих четырех соток.
…Детей его — сына и дочерей — дача не занимала. У них давно уже была у каждого своя жизнь. Такая далекая сейчас от его, отцовской жизни. Теперь ему даже не верилось, что было время, когда он, молодой отец, гордый своим отцовством и своим первенцем, брал сынишку с собой в баню и мыл в глубокой деревянной шайке; что катал на велосипеде кудрявого белокурого мальчика с такими доверчивыми карими глазами; что был бесконечно счастлив, когда улучал редкий выходной и, желая доставить себе и сыну удовольствие, ходил вместе с ним на футбол… Ходил с ним зимой на лыжах.
Теперь у сына были свои дети, он давно обошел отца, преуспев в науках, и заметно тяготился его обществом. Даже на праздники или когда случались какие-то служебные события, которые следовало отметить, не приглашал отца. Опасался, что тот может произвести на гостей невыгодное впечатление: не то и не так скажет, а если и промолчит, то молчание его будет тягостно… У сына была умная жена. И приглашала всегда она. Но это совсем, совсем другое…
Дробыш никому, даже жене не признавался в этом, до конца опустошившем его жизнь открытии, которое он сделал для себя самого. Мать — она нашла бы тысячу оправданий (как и всякая мать!) своему сыну. Его же отцовской душой владело сейчас разочарование. Он мечтал, чтобы сын вырос и стал настоящим мужчиной. Прожив немалую и отнюдь не легкую жизнь, он в это понятие вкладывал тот главный смысл, который предполагал настоящего человека. А сын, как оказалось на поверку, вышел мелковат, не по-мужски суетлив.
Почему так случилось?
На дочерей он не обижался. Старшая сумела удачно вытянуть свой лотерейный билет. Жила в достатке с хорошим мужем, рожала здоровых детей и ничем другим не была озабочена.
У младшей же, хотя она была и добрее и умнее, все пошло наперекос: и мужа выбрала — глаза бы не смотрели на этот ее выбор (и пил часто, и бездельничал, и рукам волю давал), и дети без конца болели, и сама она без поры старела.
И сын и дочери заявили, что им все равно: решил отец продавать дачу, пусть продает. Они жили своей жизнью, и жизнь отца была так далека, так чужда им, что, казалось, уже ничего невозможно изменить. Ни ему, отцу. Ни им, его детям.
И это тоже было горчайшее открытие. Почему его дети оказались такими? Почему выросли чужими друг другу? Почему между ними не сверкнет даже искорка родственного тепла? Почему сам он, отец, не сумел, как в иных семьях, стать им нужным, необходимым?
И он снова и снова с болью в душе вспоминал, какие они были маленькими, как наперегонки бросались ему навстречу, когда возвращался с работы, карабкались на колени, обвивали ручками шею: «Папочка! Папа!..»
Теперь они звонили ему лишь по праздникам — в день рождения, в День Победы…
Всех объединяла, всех мирила жена. Все держалось на ней. Она ничего ни от кого не требовала, ни на кого не обижалась, не сердилась. Только делала все, чтобы им было удобно и хорошо — и мужу, и детям… Он так не умел. Его обижало безразличие. Он считал это неблагодарностью и, не догадываясь, что подошла старость, обижался и страдал все больше. В чем смысл его жизни, если она не нужна никому? Если даже следа не осталось от того огня, который сжигал когда-то, когда он способен был, казалось, свернуть горы и даже целый мир… Когда был бесстрашен и неутомим, был, казалось, бессмертен, необходим всему миру?
Дети не способны были понять его. У них это все еще было впереди. А жене хватало забот: внуки, болезни, дача…
Знал, что уже ничего не изменишь, не исправишь, жена тоже смирилась, махнула рукой: хорошо хоть, до осени дотянули, хоть успели сделать запасы на год. Ждала, что будет дальше. А дальше было то, с чего начался этот разговор: Дробыш поменял квартиру и переехал с женой в Алупку.
Он ступил на родную землю, посеребренную январским инеем, и почти физически ощутил, что́ потерял, оставив ее, эту землю. С каким счастьем променял бы он теперь все декоративные красоты юга, все эти клеенчатые пальмы и магнолии с их сладким приторным угаром на один только такой хрустальный день… На крыльях вернулся бы сюда назад. Но легко сказать — вернулся бы…
На одно лишь мгновение где-то в сознании мелькнуло, чего стоил ему этот переезд и обмен квартиры, вся пропасть бумажек, все очереди, объяснения и формальности в горсоветах, домоуправлениях, пока разрешили ему обмен и прописку. А хлопоты со всем многолетним скарбом, с вещами, которые можно было не брать с собой, даже выбросить и в то же время жалко оставлять, хотя и везти в меньшую квартиру не имело смысла, и все же приходилось везти, отлично понимая, как нелепы и напрасны эти старания.
…Дробыш не позвонил из аэропорта никому из прежних друзей, не попросил машину. Не выносил, когда его жалели. Не хотел слушать неизбежных в таких случаях укоров: дескать, зачем понесла тебя нелегкая на юг, зачем понадобилось тебе море. Всего этого, как и мудрых советов, он наслушался еще, когда собирался менять квартиру и переезжать. Тогда, будучи здоровым, он старался за шуткой скрыть обиду. Она ныла в нем, как старая рана: друзья очень охотно давали ему советы, но еще охотнее искали повода не встречаться с ним, когда ему нужна была их помощь.
Дробыш никому не стал звонить, и, пока жена битый час мерзла в очереди на стоянке такси, пока он ждал ее в необъятном, как ангар, модерном холле аэропорта, им постепенно снова овладели слабость и безразличие, которые навязала ему какая-то скрытая разрушительная сила. Эта сила изо дня в день крушила его, крушила всю его жизнь. Он никому об этом не говорил — раньше такого с ним, даже когда очень тяжело болел, никогда не случалось, однако теперь, прислушиваясь к себе, он нисколько не сомневался: это конец.
И когда они с женой наконец приехали, не заезжая даже к детям, сразу в клинику к Никите Ивановичу, Дробыш еле поднялся на второй этаж.
Никита Иванович в белой докторской шапочке, в хрустящем крахмальном белом халате, увидев его на пороге своего кабинета, откинулся на спинку кресла.
— Таким красавцем вернулся из теплых краев, — не здороваясь, встретил он товарища.
От болезненного, обостренного внимания Дробыша не скрылось выражение лица его давнего друга: уж кто-кто, а он этим своим тяжелым лицом умел владеть не хуже иного признанного актера. А сейчас не сумел…
— Такие мы явились к вам, Никита Иванович, — сдерживая слезы, ответила за Дробыша жена.
Никита Иванович встретился с ней взглядом и, ничего не сказав, грузно поднялся с кресла, закрыв собой полстены. В сравнении с ним Дробыш показался… Правда, никаких сравнений сейчас быть не могло, хотя, когда они были еще молоды, Дробыш не однажды укладывал Никиту Ивановича на лопатки…
— Давай, брат, раздевайся, садись и докладывай все по порядку, — приказал Никита Иванович, мало надеясь услышать что-нибудь обнадеживающее.
Он так мысленно ему и сказал: «Боюсь, брат, что опоздали мы…» Вслух же обратился к жене Дробыша:
— А вы, Зоя Амосовна, как вы цветете там под сенью пальм?
— Не напоминайте мне о тех пальмах, Никита Иванович, — не сдержалась она, помогая Дробышу раздеться. — Может, если б не они, ничего бы этого и не было.
Ей и правда из-за тех пальм теперь хотелось в крик кричать. Она так противилась их переезду! Оставлять такой город… Такую квартиру… И ехать неизвестно куда и зачем — от детей и внуков, жить среди незнакомых людей, которым ни ты сам не нужен, ни они тебе… Сколько спорила с ним, и плакала, и грозила, что не поедет. Да как бы она не поехала? И что бы делала она без него, прожив всю жизнь за ним как за каменной стеной? Всю жизнь она знала: куда иголка — туда и нитка… Но такая иголка и такая жизнь ее устраивала. Даже когда она догадывалась или знала наверное, что иголка… Это тоже случалось… Потому-то к тем постылым пальмам потащилась она за ним, по-женски стращая слезами и угрозами. Но ее угрозы остановить его не могли. И ничто уже не могло остановить и удержать его тут. Тогда ему казалось только одно: чтобы жить, он должен как можно скорее уехать отсюда.
…Никита Иванович мыл руки, а Дробыш смотрел на его напряженную спину, могучую красную шею, и его томила щемящая боль: куда девалась его собственная сила? Где и в какой момент он споткнулся так несчастливо? И почему так ожесточенно и долго моет руки и молчит его старый друг?
Но теперь, когда Никита Иванович, привычно сосредоточась, выслушивал и выстукивал его на холодной жесткой кушетке, застеленной белой простыней, Дробыш уже, как ни пытался, ничего не мог ни прочесть, ни угадать — лицо Никиты Ивановича было непроницаемо.
Измучив Дробыша и сам измучившись, хотя со стороны этого никто и не заметил бы, Никита Иванович бросил скорее Зое Амосовне, чем самому Дробышу:
— Можно одеваться.
Когда Зоя Амосовна заслонила Дробыша, помогая ему одеваться, он отвернулся к окну. Отлично зная, что молчание может быть красноречивее слов, как будто и не было этого мучительного осмотра, как будто Дробыш и не летел к нему за полторы тысячи километров, будто так, между прочим (как только умеют опытные врачи), Никита Иванович сказал:
— Значит, мы так сделаем, Алеша… Подберу я тебе компаньонов, и полежишь ты у меня…
— Сколько? — перебил Дробыш. Его не так легко было провести. Не тот случай, чтоб составлять компании.
— А я что, по-твоему, бог всемогущий? Вот так, прямо и могу сказать тебе: неделю полежишь — и будешь здоров! — незаметно изменил тон Никита Иванович. — Не исключено, а скорее всего, что так оно и будет, на моем столе окажешься… Тебе ведь не привыкать, когда попадаешь ко мне в руки…
— Давай ищи компаньонов, — безразлично отозвался Дробыш.
Никита Иванович снял телефонную трубку, вызвал ординаторскую.
— Доктора Королеву! Тамара Борисовна, прошу ко мне.
И пока ожидали доктора Королеву, жаловался на жизнь. Одно наказание иметь дочерей! Дочь… Единственная. Вышла замуж, не прожила с мужем и года, развелась. Видите ли, ученой стать захотела! Поехала в Москву, в аспирантуру… А какому мужику нужна жена ученая. Мужику надо, чтобы вечером после всех своих ответственных дел жена не валилась с ног от усталости. Чтоб хозяйка была. Чтоб как следует вела дом, детей воспитывала…
— Но вы-то не разводились с Татьяной Тимофеевной, она тоже у вас ученая… — слабо усмехнулась Зоя Амосовна, заступаясь за дочь Никиты Ивановича.
— Какая там ученая моя Татьяна Тимофеевна…
Весь этот разговор был только тактикой, игрой. Все это хорошо понимали — и сам Никита Иванович, и Зоя Амосовна. Понимал это и Дробыш. И в то же время это была святая ложь — ложь во спасение…
В дверь постучали, и вошла доктор Королева.
— Тамара Борисовна, Алексей Михайлович — мой друг. Прошу вас взять его к себе. Хорошо бы в третью палату, — мягче, чем обычно, обратился к Королевой Никита Иванович.
Тамара Борисовна перевела взгляд на Дробыша.
— В третью — нет… В седьмой теперь спокойнее, Никита Иванович.
— Давайте в седьмую.
Поднимаясь с кресла и тем давая понять, что жизнь и дела не стоят на месте, Никита Иванович напомнил Королевой:
— А вы, миленькая, до сих пор не дали мне на подпись отчет за прошлый месяц.
— Не успела, Никита Иванович… — вспыхнула та. — Вчера целый день попусту провела в депутатской комиссии…
— Как это «попусту» в депутатской комиссии! Советская власть — и на тебе: «попусту»!
— У меня все готово, Никита Иванович. Вот только Алексея Михайловича устрою… и принесу на подпись. Идемте, Алексей Михайлович.
Королева мягко взяла Дробыша под руку, пропустила его вперед. Дробыш на мгновенье задержался в дверях.
— Тамара Борисовна, через полчаса чтоб отчет был у меня!
Никита Иванович повернулся к окну.
…Я пишу эти строки, когда еще кровоточит сердце. Когда всемогущее время еще не сделало свое дело и воспоминания, будто ножом, режут по живому. Когда, столкнувшись случайно где-нибудь на улице или в купаловском сквере, куда любил он приходить, или в издательстве, мы все, кто не однажды виделся с ним на этих перекрестках, теперь неизбежно сводим разговор к одному. «А Мележ здесь нам уже никогда не встретится…»
Часто мы не в состоянии постигнуть до конца, не в состоянии точно выразить словом наши чувства даже к тем, кого мы любим. И только тогда, когда настигнет утрата, только тогда мы будто прозреваем и — уже с опозданием — делаем эти признания.
Никому, в сущности, уже не нужные.
Мележ нам уже никогда не встретится…
Не встретится. Не пошутит с присущей ему мягкой насмешливой улыбкой, остановись на пороге среди шумной издательской толкотни. Никогда уже не спросит, прочитали ли вы в последнем номере журнала последнюю часть его последнего романа…
Только теперь постигаешь всю безысходность этого непоправимого слова «последний».
…Последний раз виделись и разговаривали мы с Иваном Павловичем за полтора месяца до его смерти. В июне. На Шестом съезде писателей в Москве.
Во время перерыва между заседаниями я как-то отбилась от своего белорусского гурта, была одна и чувствовала себя в том Вавилоне очень тоскливо и одиноко. Иван Павлович тоже встретился мне один. Двухчасовое сидение в зале утомило. Иван Павлович выглядел усталым и больным. Он был в светлом сером костюме, и это еще больше подчеркивало недобрую желтизну его лица с глубокими темными провалами под глазами.
— Зачем я приехал?.. Так скверно себя чувствую. А тут сиди слушай… — пожаловался он.
Как было отвлечь его, как вывести из этого угнетенного состояния? Я уже не знаю, как оно получилось, но я заговорила про «Завеі, снежань»[2]. Мне хотелось поблагодарить его за ту безмерную радость, которую я испытывала, читая роман.
— Вы уже успели прочесть? — Как всегда, когда речь шла о том, что он написал, Мележ сразу оживился, просветлел лицом.
Мне кажется, насколько я знала Мележа, интерес людей к его книгам, к его героям был величайшей радостью жизни Ивана Павловича. Человек давно и тяжело больной, (так давно, что и самые близкие, и те, кто понимал и сочувствовал ему, даже они привыкли к тому, что он болен: жил же и писал ведь… И еще как писал!), а это значит, что и лишенный тех обычных житейских радостей, которые дарит судьба здоровому человеку, он знал иную, наивысшую радость и счастье — счастье и радость могучего творческого здоровья. И поэтому так нужно было знать ему, что и тот, кто читал книги, чувствовал то же самое, и так же был счастлив и радостен от его книг.
Вот почему он так любил — кажется мне — говорить о своих героях. Они были его детьми. Они рождались у него здоровыми. И он радовался им и гордился ими. И это было совсем не то, что мы называем тщеславием.
…Я прочла последнюю часть его романа перед самым отъездом в Москву. Его герои — их чувствования, их судьбы, такие нелегкие, — были еще со мной, в моей душе, и я, волнуясь сама, говорила об этом Ивану Павловичу. Видела, что это ему необходимо, как необходимо бывает лекарство, способное если и не помочь, то все же приглушить боль, успокоить на какое-то время.
И он сказал мне тогда:
— Говорите… Говорите… Сейчас мне это так важно…
Я не склонна преувеличивать. Мележ и читал и слышал о себе и от своих друзей, и от критиков своих достаточно и доброжелательного, и глубокого, и исчерпывающего… В те же минуты, в том московском писательском водовороте, ему так требовалось внимание и интерес не только к некоему там «космическому» литературному процессу, но и к нему самому, к его собственной работе, к его книгам.
Он приехал в Москву с женой Лидией Яковлевной и младшей дочерью. Жили они в гостинице «Москва» и назавтра собирались уезжать в Крым, в Мисхор.
— Не хочется туда ехать. Жарища будет…
Но были уже на руках путевки, заказаны билеты до Симферополя.
Еще мы говорили тогда о том, что ему следовало бы съездить в санаторий под Бухарой, славящийся своим чудодейственным климатическим лечением почечных больных. Я рассказала, что там лечилась моя родственница и теперь ее не узнать. Туда, на тот курорт, приезжают за исцелением даже из других стран.
Он слышал об этом санатории, но как-то не придавал значения… Сказал, что вот вернется из Крыма, посоветуется с врачами и постарается достать туда путевку.
— Только туда ее, видно, трудно будет получить, — сомневаясь, заметил он.
Боже мой, кто бы ему отказал в той путевке, в ту Бухару.
…После звонка мы вместе с Иваном Павловичем пошли в зал заседаний. Хотели и сесть вместе: возле него как раз есть свободное место. Но место оказалось занятым, и я, огорченная, вернулась на свое прежнее.
Где-то в середине заседания Мележ поднялся и, как всегда он ходил, заметно склонив голову к плечу, неторопливо вышел из зала. Больной, усталый человек с недоброй желтизной на лице, с глубоко запавшими глазами.
Это была последняя наша встреча.
Филфак БГУ в 44–46-м годах размещался на улице Энгельса, во 2-й средней школе на четвертом этаже. В нашем пестром студенческом потоке подчеркнуто выделялась самоуверенная монолитная «Сходня» — студенты, которые в войну занимались под Москвой, на станции Сходня, где находился тогда БГУ. В августе 1944 года «Сходня» организованным эшелоном прибыла из Москвы в Минск. Начальником эшелона был студент 5-го курса филфака Иван Мележ (в университете он вел также военное дело).
«Не Сходня» и на лекциях, и во время перерыва скромно держалась в сторонке. «Не Сходня» и жила особняком — в общежитии на Немиге, 1, в то время как главная «Сходня» захватила Немигу, 21,— особняк во всех отношениях неровня нищенской Немиге, 1.
Филфак тогда состоял почти исключительно из одних девчат. На нашем 4-м курсе ребят было всего четверо: Гриша Шкраба, Толя Борушко, Вася Тарасов и Леня Григорьев.
И каждый из них — каждый по-своему — был известен всему филфаку. Гриша Шкраба, например, славился как знаменитость литературная: его статьи печатали уже в журналах!
Во время перемены чаще всего они бывали втроем: Гриша Шкраба, Микола Лобан и Иван Мележ. Мележ и Лобан — пятикурсники — тоже что-то писали и где-то уже печатались. Но что и где, нам, остальным, было не очень ясно — большинство из нас, в том числе и я, с литературной жизнью нашей столицы знакомы были очень отдаленно. Мы изучали литературу только «по программе».
А они, трое, стоят у окна, разговаривают, спорят, посмеиваются, провожая взглядом девичий хоровод…
Хорошо помню Мележа тех лет: высокий, красивый, женатый!
С его женой Лидой, девушкой редкой красоты (к ней никак не подходило солидное слово «женщина»), я была хорошо знакома. Она часто приходила в нашу комнату на Немигу, 1, к своим однокурсницам-географичкам. Они были очень красивая пара с Мележем. И конечно же счастливая… (Во всяком случае, так казалось всем нам, девчатам.)
С самим Мележем за два года учения на одном этаже я вряд ли разговаривала хоть два раза… От литературы «непрограммной» я была так же далека, как небо от земли…
Позднее, вспоминая университет, Мележ не раз говорил мне, что еще тогда, со студенческих разговоров, он заметил мою «склонность к литературе». (А я — хоть убей — не помню тех разговоров!) Думаю все же, что Ивану, Павловичу, в добром настроении очень щедрому на доброе слово, просто хотелось сказать мне приятное.
И тем не менее…
Вот я держу в руках читаное-зачитаное первое еще издание «Людзей на балоце». Иван Павлович когда-то сам принес мне эту книгу в «Работніцу і сялянку»…
«Алене — якую я помню яшчэ з тых дзён, калі мы абодва Сядзелі за партай ва ўніверсітэце, якой я сімпатызую з першага ае апавядання, якой я ўдзячны за добрую падтрымку і якой я жадаю самага вялікага шчасця у жыцці.
Іван Мележ.
18.5.62 г.
Мінск».
О «доброй поддержке» я скажу несколько ниже, а вот о том, что ему самому всегда приятно было сказать доброе слово другому человеку…
Ого! Иному просто заболеть — сказать хорошо о ближнем своем. И, как ни удивительно, этой болезнью наш брат писатель страдает не так уж редко…
Сколько раз приходилось мне слышать, как рекомендовал своих товарищей-писателей на каком-нибудь официальном представлении Иван Мележ. Как находил он для каждого характеристику, как умел в краткой аттестации нарисовать творческий портрет, подчеркнуть те особенности таланта, о которых сам писатель даже не подозревал. Мележ делал это без аффектации, без эпитетов в превосходной степени, делал не только «по случаю», а с удовольствием, с гордостью полномочного представителя белорусской литературы, которая создается большим отрядом неоднозначных имен и талантов.
Так было, помню, в Москве на Совете белорусской литературы, куда пригласили и прозаиков из так называемого тогда среднего поколения, где присутствовала и я.
Так было на встрече белорусских писателей с литераторами Вьетнама в нашем старом еще, уютном доме Союза.
Иван Павлович и как секретарь Союза писателей БССР, и как председатель Белорусского комитета сторонников мира познакомил гостей с белорусскими писателями, подробно рассказал о том, кто из нас что и когда написал или сделал доброе для Вьетнама.
От вьетнамцев ответно выступили поэты. Они свои стихи пели.
После заседания Мележ сказал, добродушно посмеиваясь:
— Не так должен был я представлять вьетнамцам белорусов. Надо было и нам тоже петь!..
И тут нам представилось, как вдруг он начал бы «петь» свои романы или рассказы — партию каждого героя…
Пел он, кстати, — мне не однажды приходилось слышать его — чудесно. У него был приятный, мягкого тембра баритон.
Ах, как, беззаботно смеясь, расходились мы после той встречи с вьетнамцами!
Однако не надо думать (тот, кто знал его близко, помнит это лучше, чем я), что Мележ был только улыбчивым или снисходительным.
Не один год возглавлял он Комиссию по приему в Союз молодых писателей. И все, кто работал с ним в той комиссии — я имею смелость это утверждать, — прошли истинную школу принципиальности, требовательности и человечности.
Он был неколебим и непримирим ко всему случайному, серому, что, как известно, удивительно способно ползти, влезать, карабкаться…
И в то же время Мележ не терпел недоброжелательства, пустой болтовни, безразличия («Давайте отложим до следующего раза!..» — «A-а, все равно, давайте сегодня рассмотрим, чтобы следующий раз не возвращаться!..»).
Тогда Мележ становился неузнаваем. Куда девались его обычное равновесие, сговорчивость!
— Мы решаем судьбу человека! И никто из нас не имеет права забывать об этом, — обрывал он тех, кому хотелось скорее отбыть, и тут же предупреждал: — Графоману или пройдохе написать новое заявление или десяток таких заявлений ничего не стоит. А честный скромный человек наше легкомыслие может воспринять как приговор его литературной судьбе.
Конечно же у него были и свои слабости: особая расположенность к тем, кто служил в армии. А если при этом еще и в артиллерии!..
Несправедлив он был один только раз. Обсуждали работу способного человека, который матросом на промысловых судах плавал несколько лет на Севере и на Дальнем Востоке, напечатал после того плавания две книжки рассказов. Случилось так, что Иван Павлович не читал ни одной из этих книг. И, молча послушав выступления («А зачем нам принимать в наш союз, пусть принимают там, о ком он пишет…» — «Почему это парню из Могилева обязательно понадобилась дальневосточная тема и обязательно море?..»), предложил… подождать с приемом, пока у К. не выйдет еще одна книжка. (Легко сказать!) Прошло время, и уж не знаю, кто напомнил, но заявление К. рассматривалось снова. И Мележ к этому заседанию внимательно прочел обе книжки и горячо отстаивал молодого автора, говорил, что в его книгах он открыл для себя писателя интересного и самобытного.
В перерыве, когда мы получили бюллетени для тайного голосования, он подошел ко мне.
— Не думайте, что я такой кровожадный, — пошутил он. — Видите, поддержал К. Он талантливый парень, и я согласен с вашей горячей защитой его.
Но К. снова «провалили»…
Человек, если он рожден быть писателем, будет писать… И К. пишет. Но что-то с ним все же случилось. Случилось, мне кажется, как раз то, о чем предупреждал не однажды сам Мележ:
— Наше легкомыслие и безответственность человек может воспринять как приговор. От этого не скоро выздоравливают…
…Вспоминается, как в том же старом здании нашего союза на улице Энгельса (вот уже который год, как есть у нас новый Дом литераторов — что и говорить, перед гостями похвалиться им и приятно и престижно… Но, думаю, в мыслях, особенно нас, старшее поколение, все равно влечет туда, в тот тесный, но такой уютный, наш старый Дом, где каждый чувствовал себя поистине дома) то ли после какого-то совещания, то ли ожидая его, на втором этаже, на тесной площадке у перил стоят Иван Мележ, Микола Лобан, Микола Аврамчик, Алесь Кучар, кажется… Не помню точно, в какой связи, а скорее всего как продолжение разговора Мележ читает на память:
И наивно удивляется и радуется, когда мы вдруг подхватываем:
— А ведь Пушкину было всего лишь тридцать пять, когда он писал эти стихи! — окидывает нас взглядом Мележ. Здесь, на этом тесном «пятачке», давно, давно нет уже среди нас тридцатипятилетних… И его, видать, сегодня особенно поражает эта наша такая очевидная «седина». — В тридцать пять такие стихи… — скорее сам с собой говорит он. — А мы… А я… Хотя разве мы старые? — с безобидной насмешкой как бы примеряется к каждому из нас Мележ. — «На свете счастья нет, но есть покой и воля…» — снова повторяет он и медленно направляется вниз по узкой деревянной лестнице, покрытой зеленой ковровой дорожкой.
Вспоминаю, так как сами по себе наплывают воспоминания. Не придерживаясь ни хронологии, ни какой-то тематической последовательности… Всем нам, кто знал его, и тем, кто будет встречаться с ним только в его книгах да еще в воспоминаниях современников, всем нам будет дорого — я уверена — увидеть и почувствовать живого Мележа.
…Королищевичи где-то в самом начале 50-х годов. Сюда еще приезжают отдыхать даже самые известные из известных. «Средних» — по случаю наезда «высокого» гостя — переводят и в комнату «среднюю»… Начинающим же или молодым вообще редко когда случается даже угодить сюда, а если уж такой случай и выпадал, то разве только в первую или пятую комнатку, где кое-как ютилась кроватка да маленький письменный стол со стулом.
В Королищевичах тогда, как, кстати, и сейчас в наших даже очень прославленных Домах творчества, существовала твердая «табель о рангах»…
Я жила в тот летний месяц, конечно, в пятой комнате. Иван Мележ с дочкой Людочкой (она еще в школу не ходила) занимал седьмую. Тогда он работал, по-моему, над «Мінскім напрамкам»[3] и страшно волновался, нервничал, потому что в седьмую комнату его поселили «временно»… должен был приехать Кондрат Кондратович Крапива с Еленой Константиновной, а они обычно занимали именно седьмую комнату. Во всяком случае, об этом был предупрежден Мележ. И, хотя Кондрат Кондратович с Еленой Константиновной приехали где-то уже к самому концу срока, рабочее настроение было нарушено ну и, конечно, самолюбие Мележа задето.
Мне хорошо запомнился тот молодой Мележ. Я ни разу не слышала, чтоб он когда-нибудь повысил голос, чтобы дочка его не послушалась. Слово его закон, но закон этот был не в тягость. Девочка вставала вместе с отцом, умывалась и, как взрослая, сама расчесывала и заплетала чудесные светлые косы с розовыми бантами. Глядя на них двоих со стороны, нельзя было не восхищаться ими, не позавидовать…
Помню, мы тогда часто ходили на прогулки в лес, ходили по землянику за Довнорову хату — там были тогда такие незапаханные полянки, окруженные дубняком и редкими кустами колючего шиповника. На тех прожаренных солнцем полянках как насыпано было зрелой душистой земляники… Теперь уже не осталось и следа от тех полянок, от дубняка, шиповника, земляники. Неумолимой железной поступью шагает линия высоковольтных передач…
Ходили мы туда с Лидой Киреенко, покойным Алесем Стаховичем и Мележем (никак не поднимается еще рука написать о Мележе «покойный»…).
Стахович неизменно шутил и флиртовал (иначе с женщинами обращаться он не умел), а Мележ срывал то для одной из нас, то для другой — чтобы лишнего не подумали! — душистые кустики земляники и напевал модную в те годы песенку:
И нам обеим, тогда еще совсем молодым женщинам, было приятно слушать его…
…В ноябре семьдесят четвертого года в Ялтинском доме творчества нас, белорусов, собралась целая колония. Микола Аврамчик, Лидия Арабей со своим мужем, художником Евгением Ганкиным, поэты: Кастусь Цвирка, Алесь Ставер, Иосиф Василевский.
Не помню, то ли заводной и компанейский Иосиф Василевский, а может, скорее, Микола Аврамчик — кто-то из них — подал мысль всем нам вместе навестить Мележа — он в это самое время как раз отдыхал в Мисхоре вместе с Лидией Яковлевной в санатории «Белоруссия».
И вот, не долго собираясь, на катере отправились мы в Мисхор. Приехали к «тихому часу». Зашли к дежурной сестре, сказали, кто мы и к кому. …Сестра, отнюдь не выразив радости по поводу нашего приезда, все же пошла к Мележам. Вскоре вернулась со словами: «Он сейчас выйдет», — и опять села за свой столик.
Чувствуя себя неловко, что явились, не предупредив — отступать было некуда, — мы остались ждать.
Прошло довольно много времени, и в глубине широкого светлого коридора опять открылась боковая дверь, и на пороге показался Иван Павлович. В знакомом всем нам сером пиджаке. Такой некурортный, такой непляжный…
Он шел к нам и приветливо улыбался.
— Прошу прощения, что заставил ждать… Сегодня у меня трудный день. Была тяжелая процедура…
У него и на отдыхе, и в санатории были «тяжелые дни»…
Нам надо было просить прощения: это мы, можно сказать, подняли его с постели, когда ему так нужен отдых…
— Нет, нет! Лучшего лекарства, чем вы привезли, не придумают никакие врачи! — Он действительно был искренне рад, что вот мы всей оравой захотели с ним повидаться, приехали и тоже бесконечно рады этой встрече. — Вон вы какие все молодцы… — поздоровался с каждым из нас за руку Иван Павлович. — Идем же, посмотрите мое жилье.
Микола Аврамчик спросил, работает ли он здесь, пишет ли.
— Пишу роман в предбаннике, — он усмехнулся, и лицо его как будто стало еще бледнее.
Он жил тогда в люксе.
Лауреат Ленинской премии. Депутат Верховного Совета. Народный писатель… У него было уже все: успех, признание, слава… Было все! Не было только здоровья.
Жилье действительно было люксовое. Телевизор. Ковер во всю комнату. Мягкая современная мебель…
Приглашая нас сесть, он так же шутливо пожаловался:
— А письменного стола нет…
Была в том люксе еще и спальня. А вот письменного стола действительно не было… Он повел нас показать, где пишет роман. Действительно в «предбаннике». В тесной комнатушке (без окна) перед ванной комнатой стоял небольшой столик. Даже не письменный, а позаимствованный по такому необычному случаю у кастелянши или сестры-хозяйки.
На столике горела настольная лампа и лежала рукопись. И еще на столике — это прежде всего бросилось в глаза — на подносе огромный разрезанный арбуз! Наверно, арбуз был и лекарством: врачи рекомендуют их почечникам.
Лидия Яковлевна поставила на стол вазу с яблоками. А Иван Павлович, будто оправдываясь, посетовал:
— Извините, что вина нет. — И с сожалением добавил: — Я уже давно не пью вина…
Мы с Лидой Арабей взяли по яблоку. Яблоки были душистые, сочные, вкусные. Мне захотелось еще одно… Тут и хлопцы наши протянули руки, и как-то незаметно разговор оживился, все мы вдруг почувствовали себя здесь в гостях просто и легко.
Трудно сейчас точно восстановить в памяти, о чем шел разговор. Конечно же прежде всего о здоровье Ивана Павловича, о его романе (все нетерпеливо ожидали продолжения «Полесской хроники»). И в печати и в частных разговорах он рассказывал, что пишет третий роман… Признавался, что пишется трудно.
Говорили о литературе вообще.
В разговоре с Мележем всегда удивляло, откуда при всей его занятости находились силы и время так внимательно следить за литературным процессом, досконально знать все, что происходит в литературе.
…Потом они с Лидией Яковлевной повели нас показывать санаторий.
— Здешние острословы прозвали его дворянским гнездом, — чувствовалось, что шутка эта понравилась Мележу…
Гневить бога было грешно — «гнездо» отменное… Как бы только чувствовала себя в этом гнезде милая его сердцу Ганна, если бы случайно оказалась здесь? Или ее отец Чернушка? Или какая-нибудь куреневская Сорока?
Под этой крышей, в этом его «предбаннике» витали только их души. Мы обошли все холмы, все залы, осмотрели солярий, бассейн…
В лоджии фотокорреспондент «Советского Крыма» П. А. Иванов снял нас всех на память. Он тоже приехал с нами, чтобы поместить в своей газете репортаж «Белорусские писатели в гостях у лауреата Ленинской премии Ивана Мележа». Иван Павлович попросил Иванова обязательно сделать всем нам снимки. Они хранятся у меня и сегодня.
Потом еще из лоджии полюбовались на море, что лежало под горою, будто под ногами у нас. Однако пришло уже время собираться назад в Ялту… Мы отговаривали Ивана Павловича, но он все равно пошел с Лидией Яковлевной провожать нас. И ждал, пока мужчины не остановили какое-то случайное такси.
Расцеловал всех нас на прощание, смотрел, как мы впятером, не обращая внимания на протест шофера, втискивались в машину.
Так и остался он с того вечера в моей памяти с поднятой рукой на обочине Севастопольской дороги.
А через несколько дней они с Лидией Яковлевной уже возвращались в Минск. Накануне отъезда приехали в Ялту, чтоб проститься. Мележ зашел к каждому из нас в комнату. (Мы его также не ждали.) В этот день и вид, и настроение у него были куда лучше. Он был в отлично сшитом костюме, в берете, с плащом, переброшенным на руку. Собранный, подтянутый, я бы сказала, по-дорожному деловой, что ли. И в то же время очень внимателен и деликатен.
Лидия Яковлевна терпеливо ожидала его внизу, в холле, пока он обходил всех нас…
В «Работніцу і сялянку» Мележ приходил часто. Все, что он писал, печатала ему Янина Болеславовна Шабуня (Яня) — первоклассная машинистка (ее машинка вывела «в люди» не одного писателя). В «Работніцы і сялянцы» Иван Мележ опубликовал всего лишь один рассказ «Сустрэча за горадам». Тогда в редакциях боялись страшно «аморальной» темы и «аморального» героя… (Герой рассказа изменил жене, или, наоборот, героя, женатого человека, полюбила молодая девушка…) Пришлось и нам с Иваном Павловичем — я работала тогда в «Работніцы і сялянцы» заведующей отделом культуры и литературы — выдержать «битву» с редактором и ответственным секретарем… Возможно, поэтому после он так ничего и не приносил и не предлагал в наш журнал.
Я вспоминаю, как обдумывал каждое свое слово Мележ. И в то же время — меня это удивляет и теперь — очень серьезно и внимательно прислушивался (скорее всего, проверял себя) к моему «женскому» мнению относительно поведения его героев и особенно героинь.
— А что, по-вашему, должна чувствовать в подобной ситуации женщина? Как должна себя вести? И что думает она в такой момент о мужчине?..
Он, возможно, как мало кто из писателей, верил и доверял прежде всего себе самому. Но и проверял самого себя!
…Мележ любил по дороге зайти в редакцию и после обычных приветствий незаметно перевести разговор на свою последнюю книгу, на свой роман, на своих героев, мог слушать о них без устали. Это было в его характере. (А куда ты от своего характера денешься?) Черта эта вызывала дружеские шутки и талантливые имитации. Имитации-шутки, и не только дружеские…
…Сколько раз в издательстве, куда приходил порой «как на войну», он повторял: «Очень скверно чувствую себя… Может, новой книги и не дождусь…»
Лучше всех врачей зная, что жизни ему отпущено уже немного, он все же надеялся, с такой верой жаждал услышать: «Ну как это не дождетесь! Кому же тогда и ждать новых книг?! Таких книг…»
А он не только не дождался. Не дописал даже. И вот невозможно поверить, невозможно смириться: умер Мележ…
Будто собор, чистый и серебряный, лес чуть слышно звонит вечную память его умолкшим шагам.
И его неисполненным замыслам, что отлетели вместе с ним…
Р. S. Время стирает надпись на камнях?
Еще в октябре прошлого года я писала первые страницы этих воспоминаний, и слезы застилали глаза.
И вот пришла осень и засыпала следы его золотым листопадом. И пришла зима. И также укрыла его сон снегом…
…Неоценимую дань памяти Ивана Мележа — фотовыставку его пути жизни и творчества устроил в Доме литератора Владимир Крук.
Каждый раз, приходя в этот дом то ли утром, то ли днем или вечером, я всегда поднимаюсь на второй этаж, останавливаюсь и, встретив глазами безмолвное ожидание его взгляда, тихо говорю:
— Добрый день, Иван Павлович!
И мне так хочется чуда — чтобы он улыбнулся, чтобы услышать от него, как когда-то при встречах:
— Подожди, задержись…
Андрей Протасевич покидал родные места с тем сожалением и тоской в сердце, которые знакомы только человеку, с детства связанному с цветением ржаных полей, с перезвоном душистых луговых трав, с каждой тропкой и грибными местами старого исхоженного леса.
Брат Николай хотел запрячь коня и подвезти его до полустанка, но Андрей отказался. До прихода поезда оставалось часа два, и он пошел пешком. Необязательно было добираться напрямик — через канаву. Можно было выбрать кружную дорогу — мимо камня. Андрей хорошо помнил этот круглый камень, поросший низеньким сероватым мхом и по форме своей напоминавший сыр, только-только откинутый из холщового мешочка.
К этому камню когда-то они, мальчишки Андреева возраста, ездили в ночное со своими конями — обыкновенными дубовыми посошками, на которых за день можно было обскакать полсвета.
Прихватывали с собой торбочки с едой, спички, сырую картошку и, как только солнце опускалось за Барецкий лес, раскладывали под камнем огонь, закапывали в горячую золу картофель и жарили на прутиках елкое, прогорклое сало.
Потом поспевала картошка. Ее выгребали из золы, вытирали о траву. Перекладывая с ладони на ладонь, нетерпеливо очищали, обжигая десны и язык, ели — горячую, рассыпчатую.
Навсегда уже распростившись с детством и уехав из деревни, Андрей никогда после не ел ничего более вкусного, чем это прихваченное легким дымком сало на прутиках, чем этот хлеб, весь в растопленном жиру и саже, чем печенная в золе картошка.
Домой возвращались вскоре после того, как было покончено с едой, когда и сами ночлежники и кони насытились. Оставаться дольше не получалось, потому что за это дома могли ожидать отцовский ремень или материны попреки.
Возвращались по холодной росе, оставляя за собой темный след. Позади, где-то из-за Даманского болота, выкатывалась огромная, с решето величиной кроваво-красная луна. Напрасно пытаясь поспеть за ребятами, она медленно поднималась все выше и выше, незаметно уменьшаясь и светлея.
Сейчас камня на прежнем месте не было. Говорили, в войну немцы подорвали его, увезли куда-то, где строилась дорога.
Миновав знакомые места, вспоминая свое детство, Андрей чувствовал себя так, словно, расставшись здесь давным-давно с добрым своим другом, он пришел сейчас сюда, чтобы встретить его, и узнал, что встрече этой не суждено быть. Он не смог бы объяснить, как пришла к нему эта мысль, возникшая в первый же день приезда к родным и к которой он возвращался не раз здесь, возле этого камня, как завладела она его сердцем.
Мысль эта была такая: вернуться в город на работу и сразу же подать заявление с просьбой послать его сюда, в свой колхоз.
То, с чем столкнулся Протасевич здесь, где жили его родные братья, не понравилось ему. Не порадовала и первая встреча в отцовской хате — старший брат, Николай, к которому он приехал в отпуск, выставил на стол самогону, да столько, что можно было споить всю деревню.
Никуда не спеша, словно бы в колхозе нет никакой работы, Николай и его жена устроили застолье, назвали гостей.
Самогонку пили стаканами. Видно, привыкли к этому давно. Андрея подняли на смех, когда он попросил налить ему в стопку.
Отодвинув от себя стакан, который тут же снова наполнили, не желая обидеть ни родню, ни соседей и не желая в то же время прослыть слишком уж важным, Андрей сдержанно поинтересовался:
— И часто у вас такое?
— В колхозе нельзя иначе. У нас, брат, только такую норму и признают, — то ли в шутку, то ли всерьез повернулся к Андрею прежний его одноклассник Сергей Михневич, невысокий, подвижный, заросший рыжеватой щетиной. — У председателя нашего учимся. Он, брат, у нас профессор по выпивке.
— Хорош у вас профессор, ничего не скажешь, — сдерживая себя, ответил Андрей. — И вы, ученики его, не лучше. — Он взглянул на брата. — Вот ты, Николай, старший из нас, помнишь, батька наш когда-то со своей полоски переводил вот этак все добро и пропивал его, как вы сейчас его переводите и пропиваете?..
— Что ты взялся за батьку? — обиделся Николай, понурый, как и Сергей Михневич, небритый, со всклоченной бородой. — Батька наш над каждым зерном трясся, знал, что он хозяин, что это зерно по́том ему далось и кровавыми мозолями. А председатель этот, Минченя, знает он, над чем ему трястись? Одна у него забота: как бы сплавить зерно поскорее да пропить с кем-нибудь… Спина у него не болит ни от работы, ни от этого зерна, ни от скота, что мы весной чуть ли не веревками вытягивали из хлевов, на выпас.
— А сами вы куда глядите? — Андрей уже не скрывал злости.
— Каков, брат Андрей, поп, таков и приход, — вытирая усы ладонью, ответил за всех Андреев шурин Алесь Корбут, мужчина уже в летах, рассудительный — слово его в деревне звучало как окончательный приговор. — Примерься-ка лучше сам, человече: скажем, ты, или другой, или десятый у вас в городе служит где-нибудь в учреждении, и вам говорят: «Подождите, хлопцы, мы вас не обидим, трудитесь, а за расчет не беспокойтесь…» И вы вот трудитесь, стараетесь. А приходит наконец пора рассчитаться, и пожалуйста: «Извиняйте, говорят, нечем нам платить: начальство все деньги пропило».
На мгновение живо представив себе такую картину, Андрей усмехнулся.
— Видишь, тебе смешно. Небось думаешь, как бы ты со своими хлопцами разнес кабинет начальника. А мы после войны терпим третьего уже такого лодыря. И скажу тебе про этого Минченю: мало что пьяница, дак вдобавок еще и дурак. Ему послушать такого вот, как я, мужика или другого кого, связанного с этой землей живой, можно сказать, пуповиной, где там — низко! Он сам начальник, он распоряжается! Прислали его укрепить колхоз! А в конце концов что выходит: сколько ты ни вкалывай, все это людское старанье в прорву летит. А мужик рассуждает: на кой леший мне надо это, кто мне заплатит за мой труд.
Алесь Корбут вынул из кармана кисет с махоркой, протянул мужчинам, скрутил себе цигарку и, прикурив от Андреевой спички, сказал:
— Поезжай-ка ты в «Калинин» или в «Красную смену», погляди, как там люди живут, как работают. У нас каждый так и норовит спрятаться от бригадира, рассчитывает, как бы на работу не выйти, как бы дома посидеть, нечего им за работу получать, так не из-за чего и работать, а там, брат, за провинность человека к работе не допустят… Вот в чем их сила. Работа — человеку награда! А в нашем колхозе нету на это силы. Вытекает она, как кровь из жил, вместе с самогонкой. Прислали б нам, скажем, человека с головой, да чтоб пил он ее, проклятую, этими вот стопками, а не квартами, как наш Минченя, и все мы, на него глядючи… Думаешь, не стали бы мы на ноги, не берегли б, как твой батька, каждое зернышко? Нету, брат, хозяина, нету и ладу.
Подсев ближе к Андрею и глядя на него требовательными, испытующими глазами, Корбут заговорил вдруг совсем о другом:
— Вот, скажем, ты, Андрей, и на агронома в академии учился, и потом за войну и после войны куда только не ездил, чего только не повидал, согласился бы ты стать председателем укрупненного колхоза? Тебе, брат, под силу был бы такой корабль… Или тебя сюда и бубликами не заманишь? Партийный-то ты партийный, но, брат, не откажешься от Минска — там как-никак спокойнее жить. А тут, брат, еще ухабы… И вот на эти ухабы, как ты ни прикидывай, если и пришлют кого из города, дак уж только такого, что и там не нужный, вроде Минчени нашего.
— Сейчас едут только те, кто по собственной охоте, — перебил Корбута Андрей.
— Мало что-то таких охотников, — хитро прищурился Сергей Михневич.
— Вот то-то и оно, — хмуро поддакнул Алесь Корбут.
…Андрей никому ничего не говорил о том, что запало ему в душу, ходил, приглядывался ко всему, знакомился с жизнью, с людьми. Познакомился с председателем, с тем самым Минченей, которого все, от малого дитяти до секретаря райкома, знали как горького пьяницу.
Впервые встретились они на колхозном дворе в воскресенье возле колхозного грузовика. Он шел в город, и Андрей надумал съездить туда, повидать старого приятеля, еще со школы, не последнего сейчас в районе начальника. Как и всегда, у машины собралось почти полдеревни, главным образом бабы. Особый интерес, считай, у каждой — базар. У одной — кошелка яиц, другая творог за неделю накопила, третья маслице сбила.
Те, кто раньше пришел, залезли уже в кузов, повернуться там негде было. Шофер, рыжий как огонь Федя, молча обошел вокруг машины и, сплюнув окурок, зычно скомандовал:
— А ну, бабки, которые попроворней, давайте слазьте!
Из кузова ни слова.
— Оглохли, что ли, все до одной! — спокойно удивился Федя.
В кузове кто-то тихонько поперхнулся смехом, кто-то на кого-то цыкнул. Послышался басистый голос жены Сергея Михневича:
— Тебе нас не лечить, хоть бы и оглохли. Садись да крути давай свою баранку.
— Не пойдет. — Видно было, что Федю со взятого курса не свернет никакая сила. Присев в тенечке под старой липой, он мирно предложил:
— Ну тогда закурим, если так…
В кузове этого не ожидали. В кузове готовы были принять любую словесную атаку и дать ей надлежащий отпор. Против этого же Фединого маневра у женщин брони не было. Вот если бы стал ругаться…
Андрей со стороны наблюдал эту сцену и от души смеялся.
Подошел Минченя. Он уже выпил и, видно, не хотел сегодня ссориться с людьми.
— А ну, Федя, доставь баб да скорее назад, — крикнул он, ни с кем не поздоровавшись.
— Куда я их повезу? Вон сколько насело, — нехотя бросил взгляд на машину Федя.
— А, насело, насело, вези, и весь разговор.
— Я свои права класть не собираюсь. Пускай слезет половина — повезу.
— Повезешь, ничего тебе не станется.
— Сказал, не повезу, — уже зло, настойчиво повторил Федя.
— А я сказал — повезешь, значит, повезешь, — мгновенно вскипел, утверждая свое «я», Минченя.
Протасевич решился вмешаться:
— Шофер правду говорит: лишаться прав ему нет никакого смысла. Надо сделать два рейса, а не пихать всех в одну машину.
— Чего ж там продашь — со второго рейса? — в один голос вскинулись бабы. Кричали особенно те, что повисли на бортах машины.
— А это не его, не шофера, дело. Надо было сговориться и раньше выехать. Я на месте председателя с первым рейсом отправил бы тех, кто целую неделю хорошо работал в поле.
Это еще подлило масла в огонь.
— А никто особо не вылеживается…
— Хватит у нас своих командиров…
— Одинаковые все работники…
— Одинаковые, да не одинаковые. Ты с Манькой в среду ездила на базар, вот и давай сегодня во вторую очередь, а с, первым рейсом пускай те, кто неделю из льна не вылезал!
— Тебе не отчитываюсь! Распоряжайся в своей хате.
Все споры прервал Минченя.
— Езжай, — все еще не сдаваясь, снова приказал он Феде.
— Сказал, не поеду — и не поеду! — Федя встал и бросил на председателя презрительный взгляд. — Ты, председатель, не пойдешь за меня под суд.
Несколько женщин задвигали свои мешки и кошелки. Нехотя стали вылезать из машины.
Еще через полчаса, когда споры затихли и в кузове можно было усесться, Федя завел машину.
Дожидаясь второго рейса, Андрей отошел с Минченей в сторону.
— Зря вы на шофера напали. Я на вашем месте отменил бы вообще эту поездку. Уверяю вас, после одного такого случая не пришлось бы в следующий раз уговаривать полтора часа.
— Приказ председателя есть приказ, и шофер обязан его выполнить!
Через несколько дней они снова встретились. Андрей шел утречком с косой помочь брату. Минченя на выгоне ссорился с невысокой приземистой женщиной.
— Чем я буду кормить их? Себя насеку да в корыто брошу?
И, ощущая беспомощность председателя, стегнула кнутом худую облезлую свинью. Та взвизгнула и подалась к кучке других таких же худых и облезлых.
— Найди чем, мы тебе за то трудодни выпишем.
— Пишите их себе, велика мне корысть от тех трудодней ваших.
Поравнявшись с ними, Андрей остановился, поздоровался за руку.
— Что это вы на все село так горячо обсуждаете? — Андрей попросил спички у Минчени — свои дома забыл.
— Да свиней, — неохотно ответил тот и достал из кармана коробок.
Зато тетка готова была выложить все от начала до конца.
— Это ж надо придумать: начальства сколько в колхозе, а свиней кормить нечем. Картошку в буртах сгноили, попробуй теперь выкрутись. Есть несколько мешков заправки, дак сколько я протяну с мешками теми!
— Вот и наболтай пойло, — посоветовал председатель. — Получи у кладовщика мешок гречки, той, что сопрела, и подсыпай в корыто. А главное, не ленись, гоняй, паси…
— Ага, наболтай пойла и не ленись, паси… — разогналась было опять тетка, но Андрей перебил ее:
— А чем вы своих свиней кормите? Неужели гнилой картошкой?
— Где она у меня, та картошка? — затарахтела тетка. — До праздника и хватило всего. Детям прикажу, нарвут крапивы, молочая, нарежу, насеку, полью чем-нибудь — вот так и кормлю.
— И ничего? — осторожно поинтересовался Андрей.
— Черт их не берет.
— Ну, видите. А почему же вам колхозных так не кормить? Еще горстку заправки туда — не отогнать бы.
— Где я столько крапивы да молочая наберусь?
— Хватает этого добра. Картошки вон из-за молочая не видать. Только не ленись, рви, — вмешался Минченя. — Неохота додуматься самой.
Свинарка не осталась в долгу.
— Начальству тоже не мешало б побеспокоиться, — однако вступать больше в споры не пожелала и, не сказав ни слова, подалась в свинарник.
— Вот так каждому на все председатель должен ткнуть пальцем, иначе никто сам ни до чего не додумается, — торжественно, будто он только что одержал серьезную победу, Минченя повернулся к Андрею.
…А тот забросил куда-то свой спиннинг, для которого отказался от всяких путевок и поехал на свой родной Случ. Целыми днями пропадал на сенокосе: укладывал стога, отвозил на гумно сухое душистое сено. Когда-то они, хлопчики, как только привезут первый воз сена, берут дома постилки и в тот же вечер отправляются спать на гумно…
Андрей, не дождавшись конца отпуска, вернулся домой с твердым, хотя никому еще не высказанным намерением и с глухой, далеко упрятанной тревогой: «А что скажет Лида?..»
Чтобы отметить приезд Андрея, Лида решила: обедать они будут в столовой (обычно Протасевичи ели на кухне). Купила цветы, достала из буфета бутылку грузинского вина, накрыла стол на шесть человек. Праздник же в доме!
— Вот ты что задумала! — обрадовался Андрей, выйдя из ванной.
— Тсс! — Лида приложила палец к губам и другой рукой показала на открытую дверь в соседнюю комнату, там спали дети — семилетняя Таня и девятимесячный Алик. Подошла к мужу и, глядя на него влюбленными глазами, шепнула торжественно: — Это я в честь возвращения твоего к родным пенатам!
Нельзя было удержаться и не поцеловать ее. Легкое палевое платье облегало ладную стройную фигурку и очень шло к смуглому лицу, к темным, коротко стриженным волосам, небрежно заколотым гребенкой. Коснувшись губами ее круглого прохладного плеча, Андрей обвел взглядом уютную комнату и, не выпуская Лидиной руки из своей, легонько оттолкнул от себя.
— Ну, рассказывай, какие тут без меня новости.
— Есть новости… Только ты сядь сначала. И подожди, застегни пижаму — окна настежь открыты.
Мягкий, приглушенный свет, льющийся из-под низко опущенного над столом абажура, сделанного умелыми Лидиными руками, придавал комнате какое-то особое тепло. Каждая вещь здесь, казалось, была поставлена так, чтобы радовать хозяев, чтобы жилось им тут удобно, бесхлопотно. Сидя с ногами на тахте, застеленной ковром, Лида пила чай с вишневым вареньем и рассказывала мужу о том, что и как здесь было без него.
— Бегу вчера утром с рынка и догоняю Марью Антоновну, идет в ателье (Заметь: идет! Больше не ездит в машине, боится потолстеть). Что-то шьет там опять. Меня это ничуть не трогает, хотя и злит страшно. Наше так называемое первоклассное ателье обшивает только жен больших начальников. И то с черного хода. Ну так вот, слушай дальше.
— Подожди, подожди, — перебил жену Андрей, смеясь, взял ее за руку, — да ты, кажется, завидуешь Марье Антоновне? Раньше ты не была завистливой и оговаривать никого не умела.
— А что это за оговор? Разве неправда, что, если обыкновенному человеку надо сшить пальто или костюм, ноги нужно отбить, бегая в это ателье, подстерегать, когда наконец «выкинут» то, что уже не требуется Марьям Антоновнам и их мужьям!
— Это, Лидок, всего только ухабы… — вспомнив Алексея Корбута, повторил Андрей его слова, сказанные за столом у Николая.
— Ухабы? Какие ухабы? — не поняла Лида и уже жестко приказала: — Не перебивай меня… Ну, мы поздоровались, я и спрашиваю, как ее здоровье, как Харитон Анисимович. Здоровье, говорит, ничего, а вот на работе большие неприятности. И она рассказывает об этом так, с ходу, на улице. Чудно! А Марья Антоновна повторяет: да, неприятности. Не успел Харитон Анисимович выйти из больницы, как звонок из министерства домой к ним. Вызывает министр. Поехал туда, а ему там выговор: какое право имел самовольно подать заявление ехать председателем в колхоз? Что, некому кроме тебя, ехать? А завод на кого оставишь? И вынесли ему взыскание.
— Лидок, не слушай ты эти глупости и не повторяй их, — снова перебил жену Протасевич. — Просто дела нет другого у Марьи Антоновны, вот она и придумывает «выговоры» своему мужу после того, как он сам их себе придумал.
— Нет, этого не может быть. Кто захочет такие слухи про себя распускать? — не согласилась Лида. — Конечно, не подходит директору крупного завода должность председателя колхоза. Ничего странного в том нет, что его вызвали и… — Андрей, не дослушав жену, стремительно поднялся.
— А парторгу завода, не крупного, а так, среднего, эта должность как раз?
Лида задержала на полдороге руку со стаканом чая. Ее строгий, требовательный взгляд встретился с твердыми глазами мужа.
— Ты это всерьез или, как Харитон Анисимович, только в «Звезде» сообщишь о своих благородных замыслах, а потом в больницу ляжешь лечиться?
— Нет, Лидок! Ничего в газете я сообщать не собираюсь. Лечения тоже пока не нужно. Чувствую себя здоровым.
— А мы? — только и спросила Лида, и в холодном глуховатом голосе ее он услышал металл, после чего, знал Андрей, обрушивается тот искромет, против которого не уверен, какую оборону лучше занять.
— А вы? — стараясь говорить как можно мягче и спокойнее, переспросил Андрей. — Вы тоже поедете со своим председателем в колхоз.
— Тебя что, выдвинули на партийном собрании?
Протасевич не хотел грозы. Однако на этот раз она надвигалась, и как-то особенно грозно.
— Никто меня не выдвигал. Я сам решил просить, чтобы меня послали. Знаешь, такого нагляделся сейчас в своем колхозе, душа болит. Председатель — пьяница и бестолочь, хозяйство запустил, дисциплину развалил. В то время когда по соседству, на той же самой земле, есть колхозы-миллионеры.
— Ну что ж, тогда действительно поезжай ты, ангел-спаситель, исправлять эти разваленные дела, добывать колхозу миллионы.
Лиде хотелось побольнее уколоть Андрея, обозлить его, вызвать на ссору и тогда просто в лицо высказать все: только такой глупец, как он, захочет бросить обеспеченную жизнь, квартиру, семью и тащиться черт знает куда… И пусть тащится. Она не станет его удерживать, не побежит за ним. Пускай едет! Пускай!
До войны Андрей не успел окончить Горецкую сельхозакадемию. В сорок шестом после демобилизации райком партии направил его сначала секретарем райисполкома, а потом там же три года он был председателем. Через некоторое время Андрей снова стал подумывать об учебе. Лида тоже соглашалась с тем, что надо ему подучиться. Когда же у Протасевича появилась возможность поехать в партшколу, она охотно проводила его в город. Работала Лида медсестрой в инфекционном отделении райбольницы, и к ее заработку Андрей каждый месяц должен был добавлять, выкраивать сотни две-три из своей стипендии, чтоб не так уж трудно приходилось ей сводить концы с концами. Тане, дочке их, было тогда полтора года.
После партийной школы Протасевичу предложили место парторга на одном из минских заводов, дали новую хорошую квартиру в центре города, и он вскоре привез туда семью.
К удивлению Андрея, Лида восприняла удобства столичной жизни с тем чувством, присущим женщинам, на долю мужей которых выпадают только повышения, персональные ставки и машины, с той заносчивостью, которая не всегда останавливается на первой своей ступеньке.
Андрею смешны были Лидины жалобы, вызванные новыми ее заботами. Часто, придя с работы, он мог услышать от нее:
— Я скоро подам заявление, чтобы телефон у нас отключили.
— Зачем?
— Потому что света не вижу из-за соседок. Целый день двери не закрываются.
— Ну?! — добродушно посмеивался Андрей. — Неужели тебе не хочется обсудить с ними новый журнал мод или такую популярную сейчас книгу о вкусной и здоровой пище?
— Ему шутки! А люди не понимают, что вызывать врача к больному ребенку надо не от соседей, у которых тоже есть дети, а в поликлинику идти.
— Лидок, ты же у меня сама медицина и отлично понимаешь, что перебарщиваешь. Если так рассуждать, всех вас, медиков, надо было бы держать под стеклянным колпаком и к нам, смертным, не подпускать ни на шаг. Вы же все имеете дело с больными людьми.
— А ты думаешь, я не дрожала за Таньку, когда работала в инфекционном?
— И зря, как видишь, дрожала. Все эти страхи одолевают тебя сейчас потому, что дома сидишь и потихоньку жирком обрастаешь.
На эти шутливые его слова Лида отвечала со всей серьезностью:
— Думаешь, лучше было бы взять домработницу, изводиться, крутясь между домом и работой? А Таня?
— Ничего я не думаю. Отдыхай, — успокаивал ее Андрей. — Хватило с тебя крутни, когда жили вы одни, без меня. Проживем и на мою зарплату.
Через год тяжело заболела Таня. Лида не успевала справляться с домашними делами и выхаживать больного ребенка. Пришлось-таки взять домработницу. А когда девочка поправилась, Лида опасалась сразу оставлять ее без материнского пригляда, и работница Оля продолжала жить у них. Постепенно привыкли и убедились, что так удобнее: и в театр можно пойти, и в гости — есть на кого оставить и ребенка и квартиру. Ну а когда родился Алик, без Оли им было никак не обойтись.
Поглощенная своими домашними делами, которых, однако, никак не омрачали заботы, как бы сэкономить и дотянуть до зарплаты, она и не вспоминала больше о прежней своей работе.
У самого же Протасевича хлопот было предостаточно. Но и зарабатывал он так, что о деньгах не думал, и служебную «Победу» имел, и на общегородских собраниях сидел часто в президиуме.
И вот над жизнью этой, которую сам Андрей в шутку называл тихой заводью, вдруг нависла угроза. И отвести ее, изменить что-либо — Лида чувствовала это по твердому голосу и закаменевшему лицу Андрея — было невозможно.
Назло Андрею Лида ярко намазала губы и, демонстративно позвонив своей приятельнице Дине Игнатьевне, что билеты в кино уже взяты, ни слова не сказав мужу, не взглянув даже на малыша, который спал в коляске, хлопнула дверьми и вышла.
Андрей медленно отложил газету, которую держал в руках, ни слова он сейчас не мог разобрать из того, что там было написано, и ощутил, как с этой громко хлопнувшей дверью навалилась и пригнула его неведомая ранее тяжесть. Вот мелко простучали по ступенькам ее каблуки, грохнула входная дверь, и настала тишина, до звона немая.
«И тут ухабы!» — попробовал пошутить над собой Андрей, вспомнив так точно найденные Корбутом слова. Но засмеяться не смог. Ломая одну за другой спички, закурив и жадно затянувшись, встал из-за стола, широко шагая, измерил из угла в угол комнату. Потом, держа папиросу за спиной и осторожно ступая, подошел к коляске, где спал Алик. Так же осторожно, боясь разбудить, вытянул у него изо рта пустышку, положил рядом на подушку. Сколько раз говорил Лиде — бросай эту дурную привычку затыкать рот ребенку.
Вглядываясь в личико его, словно впервые заметил Протасевич с каким-то смешанным чувством удивления и удовлетворения у своего девятимесячного сына мужские черты. Четко очерченный рот с чуточку оттопыренной нижней губой придавал лицу мальчика какую-то милую смешную серьезность, которую еще больше оттеняли сведенные в одну линию темные бровки, будто и во сне Алик искал ответ на какой-то вопрос. И в то же время сквозь эти «мужские черты» проглядывало что-то другое, бесконечно мягкое, как у Таньки, как у самой Лиды… Правда, Танька была толстуха, «кадушка», как, посмеиваясь, дразнили ее они с Лидой…
На полу у дверей притулился кое-как, наспех уложенный чемодан и сверток с постелью Андрея. Наверно, Лида приготовила, Андрей обычно забывал половину того, что надо взять с собой. До отхода поезда оставалось два часа, и он подумал, а успеет ли она вернуться из кино. Поймав себя на этой мысли, Протасевич круто повернулся и снова заходил по комнате. Какого черта он должен высчитывать, когда кончится сеанс? Зачем ему ждать ее, если в эту минуту она могла так легко бросить и его и ребенка и пойти в кино.
За дверьми послышались быстрые шаги и раздался громкий стук в дверь. Таня! Никак не приучишь ее не греметь так.
— Папка! — повисла на шее у него дочка. — Уже собрался? А когда за мной приедешь? Через месяц? А сегодня нельзя?
— Сегодня нельзя. Потом, когда я приеду домой. Потом обязательно.
— А я хочу сегодня…
— Сегодня нет… Тогда, когда я получше устроюсь… — неуверенно повторил Андрей. — А впрочем, подожди… И правда, дочушка, почему тебе не поехать со мной сейчас? Где твое пальто? Где ботинки? Давай скорей собираться!
— А маму и Алика здесь оставим? — мечась по квартире и хватая что под руку попадется, беспечно спросила Таня.
Укладывая ее вещи в небольшой чемоданчик, Пратасевич вдруг почувствовал себя так, как чувствует командир, получивший перед решающим наступлением мощную поддержку. И он совсем спокойно ответил ей:
— Заберем и их. Пускай только поживут здесь немножко одни, без нас с тобой. Заберем и их, колхозница ты моя золотая!
Прошел месяц, как муж уехал, забрав с собою на время Таню, и Лида вынуждена была одолжить у соседки двести рублей на расходы, а потом, чтобы рассчитаться с ней, перехватить еще у кого-то. За этим и обратилась она к своей приятельнице Дине. Перед ней особенно не хотелось обнаружить нехватки. Замашки у Дины и возможности куда шире Лидиных: жена «денежного» мужа, Дина и сама метила никак не ниже, чем в кандидаты наук. Диссертация, над которой корпела уже несколько лет, бесконечно дописывая и переписывая ее, должна была распахнуть перед ней двери в недосягаемый храм науки и, кроме того, ежемесячно класть в ее карман те свои тысячи, от которых не отказывалась никогда ни одна ученая «жрица».
Хорошо понимая положение подруги, Дина безо всяких выложила десять серых хрустящих бумажек.
— Когда сможешь, тогда и отдашь.
Пока Протасевичи жили всей семьей в Минске, они не знали нужды в самом необходимом. Однако сбережений никаких не было. И Андрей, и Лида относились к этому как и все те, у кого впереди неисчерпаемый запас здоровья и молодости.
Неопределенность ситуации, когда Протасевич уехал, нервировала Лиду, портила настроение, раздражала.
Это сказывалось и на Алике, которого она кормила грудью. Мальчик плохо спал, плохо спала и Лида. Ее раздражала Оля. Не зная, чем заняться, она, как считала Лида, целыми днями бездельничала или занималась вышиванием. На самом же деле Оля делала то же, что и раньше: и на рынок ходила, и обед стряпала, и пеленки стирала… Да и что нужно им двоим, если в доме сейчас нет мужчины?
Неожиданно Лида обнаружила в себе скупость. То мнилось ей, Оля тратит продукты зря, лишь бы скорее управиться, то не торгуется на базаре, то берет первое попавшее под руку. Наконец, только и делает, что все время жует что-то.
Временами Лида спохватывалась и приходила в ужас от этого открытия в самой себе. А потом, когда тоска, раздражение и злоба вновь охватывали, заслоняли все, придиралась к любой мелочи, хваталась за все дела, и получалось у нее никак не лучше, чем у Оли, которую и допекала она за то, в чем повинна была сама.
Пошел уже второй месяц, а от Андрея ни слова, кроме телеграммы, которую счел невозможным не послать. Пожелтевший телеграфный бланк и сейчас лежал на буфете. «Доехали хорошо. Устраиваемся».
На эту телеграмму в тот же день Лида отправила тоже несколько слов, только письмом: «Привези ребенка домой и делай что хочешь».
Никакого ответа на этот ультиматум не последовало.
Тогда Лида решила переупрямить его упрямство теми же методами. «Ты не пишешь, и я тоже не буду…» А с Таней он там просидит недолго.
Настойчивая и самолюбивая, она ни в коем разе не хотела сдаваться. Если так, если может жить и обходиться без нее, почему ей не поступать так же? Обойдется. Обойдется даже без его денежных переводов. Пусть не думает, что пропадет одна. Не пропадет, нет… Прежние сослуживцы мужа помогли ей найти работу, и к концу третьего месяца, после долгого перерыва, Лида снова стала работать медсестрой в яслях. Чтобы сократить расходы и освободиться от лишнего рта, она рассчитала Олю и отдала Алика в те же ясли.
Для начала лучше не придумать было.
Взяв свой собственный, вполне скромный бюджет под самый жесткий контроль, Лида собиралась все денежные переводы отправлять ему обратно.
Однако сделать это сразу было немыслимо. Прежде всего надо вернуть долги. И потом — на бланке перевода, который пришел на другой день после принятого ею решения, рукой Андрея было написано:
«Родная моя злюка! Вы там с Аликом сидите совсем без денег, а отец и не думает о вас. Думаю, без конца думаю. И скоро приеду. Танька стала толстая и красная, как помидор. Съедает в день полбуханки черного хлеба! А вот у папы ее не всегда есть время пополдничать. Но ничего. Целую вас. Скучаю. Люблю».
Он уже забыл о той ссоре перед отъездом. И Лида не смогла вернуть перевод назад. Проплакала весь вечер, представляя, как он там один бьется словно рыба об лед, в этом своем несчастном колхозе, как голодает (не бросит же он дел, с его характером, чтобы сбегать поесть…). И ходит, наверно, в грязных, заношенных рубашках. Спит как попало, может, на матраце из сена или просто на голых досках… И если бы не Алик или хоть Олю не отправила, кажется, ночью бросилась бы на вокзал — и к нему… А там? Кто знает, осталась бы мучиться с ним вместе или он вернулся бы домой… Правда, в последнее Лида не очень верила.
Ночью она проснулась не то от стона, не то от плача. Вскочила с постели, кинулась к кроватке и помертвела: раскрывая ротик, как рыбка, Алик горел, словно в огне, и тихонько стонал.
Начиналась скарлатина в тяжелой форме.
Нужны были лекарства, уколы, врачи. Лида сидела дома по бюллетеню. Нужны были деньги. И снова в сердце заползла злоба, точившая со дня отъезда Андрея. Ему-то что! Героем себя чувствует, да еще соболезнования принимает: как же, не захотела жена расстаться с городскими удобствами, одного отправила — ни забот ей теперь, ни хлопот. А то, что она, эта самая жена, бьется здесь одна с такой напастью, это никого не интересует, об этом никто не знает.
…Протасевич появился, когда Алик уже выздоравливал. И Лида могла по ночам прикорнуть теперь возле него. Приехал под вечер, и, когда переступил порог, Лида подалась назад — так похудел и почернел он за эти три месяца.
— Ну что, мамка (он всегда так называл ее), не узнала?
Она молча припала к нему. Тут было все: и что он настоял-таки на своем, оставил семью и уехал, и что она не поехала с ним, не поддержала, не помогла в такое трудное время (и вот каким стал он за этот короткий срок), и что Алик без него так болел, и что ее в эти страшные дни было некому подбодрить.
— Ну-ну, не надо, — гладя ее волосы и целуя мокрые щеки, тихо просил он. — Что Алик? Никак не вырваться было раньше.
Она взяла его за руку и повела в спальню.
Исхудавший и бледный, с росинками пота на лбу, на подбородке, под носиком, Алик спал, дышал глубоко и ровно.
Протасевич вздрогнул. Он оставил сына здоровым, крепким ребенком.
— Ему уже лучше, — прошептала Лида и вышла из комнаты.
Андрей тихонько последовал за нею.
Теперь, конечно, и речи не могло быть, чтобы ехать с ним. Протасевич попробовал рассказать жене о колхозных делах, о планах, но она, измученная болезнью мальчика, всем, что свалилось на нее за эти три месяца, лишь махнула рукой. И этот жест означал: «Хватит с меня и того, что есть…» Он не стал докучать своими рассказами. И впрямь, это недолгое время было таким трудным для обоих. Но самое тяжкое то, что ни один из них не сумел по-настоящему почувствовать и понять состояние другого. Лида жила только интересами семьи, и до остального, особенно после болезни Алика, ей дела не было. Он же, Андрей, обидевшись на нее в начале своей новой жизни, когда ее присутствие и поддержка были так важны, не мог разобраться теперь во всех этих сложных, противоречивых ощущениях, расценивал ее поведение как недоброе женское упрямство.
Не мог понять и всего того, что пережила она у постельки Алика.
Уехал он на другой день. Лида опять осталась одна. К осени привез Таню, которая действительно поправилась, загорела и напоминала румяное, крепкое яблочко.
Девочку отдали в детский сад. Алика, который подхватил еще и воспаление легких, забрали из яслей, и Лида выписала мать, жившую у бездетной дочки. Поручив ей внучат, Лида нашла еще одну, дополнительную работу. Теперь ее зарплаты и денег, присылаемых Протасевичем, им вполне хватало.
Свою поездку к мужу она все откладывала и откладывала на неопределенный срок.
В конце концов, матери дороже всего дети. Алик такой болезненный. Тане через год в школу. Сама она работает, место хорошее и зарплата тоже. Кто же посмеет упрекнуть ее? И за что?
Вырывался к семье Протасевич редко — кое-когда на выходной или в праздники. Октябрьские и Новый год провел в Минске. На майские же остался в колхозе. И сам понимал, и люди обижались: нехорошо председателю такие дни проводить без тех, с кем делил он радости свои и невзгоды, уезжать в столицу, развлекаться там. И Протасевич не поехал. На правлении загодя обсудили, что может дать колхоз на праздничный вечер. Выписали молоко, сделали сами сыр и сбили масло. Намололи муки, роздали по хатам — испечь пироги и булки. Нажали на заведующего фермой, выбраковали кабанчика… Не все, конечно, было соблюдено по форме, но Протасевич смотрел на это сквозь пальцы, всю ответственность взвалил на себя. Неужели за десять послевоенных лет не заслужили люди хоть раз собраться все вместе, за одним столом, выпить по чарке водки, закусить?..
Правда, выделить деньги на эту «чарку» было куда труднее, чем выбраковать кабанчика. За колхозом числились старые, еще не оплаченные долги и государству и соседям.
Обдумывая все это, Андрей пригорюнился. Какой же без чарки праздник?
— Вот что, хлопцы, — объявил он правленцам, — даю вам из своего председательского жалованья, а не хватит — придется в складчину подкупить самим…
Но его перебили:
— О чем голову ломаешь?!
Андрей знал, что кое-кто в деревне гнал самогонку, и, как мог, сражался с этой «самодеятельностью», которая до него достигала «массовых масштабов».
Конечно, «производство» это надо искоренять. Но когда и как, если на сон с трудом выкраивал несколько часов в сутки?
Еще до праздников Андрей через бригадиров довел до каждого: побелить и прибрать хаты, подмести дворы и улицы, посыпать желтым песком. Такой задачи в «Победе» приказным порядком до сих пор не ставилось. Однако никто не уклонился.
Наоборот, возвращаясь вечером с поля — в самом разгаре была посадка картофеля, — при свете керосиновых лампочек, женщины, одна перед другой, белили стены, скребли полы, вытаскивали из сундуков вышитые полотенца, скатерки и покрывала — на иконы, на столы и постели.
Навел порядок Андрей и во дворе своего хозяина: прибил оторванные доски забора, сменил на крыльце прогнившие ступеньки, наказал шоферу своему, Феде, привезти песка… Подмести двор и посыпать песком, слава богу, было кому. Костик и Тома так подмели двор и улицу, что хоть разбегайся и катись, как по льду.
Протасевич смотрел на все это и вспоминал детство. Вот так и он с братьями чистил свой двор и улицу к большим праздникам — троице и покрову. В покров на Мир-гору съезжались на ярмарку живущие не только в окрестных деревнях, но и дальние, верст за тридцать — сорок. С ярмарки родня и знакомые, те, что издалека, заезжали к своякам, жившим по соседству с Мир-горой.
Вот тут-то и нельзя было спасовать.
…Когда определилось, что он остается на майские дни в колхозе, Андрей телеграфировал Лиде: «Приезжай праздновать сюда».
Она знала, как ехать: до райцентра автобусом, а туда он приедет за ней на мотоцикле.
Андрей ждал ее и, не в силах скрыть свое нетерпение, не удержался, похвастался сначала кому-то в правлении, а потом в поле бабам: на Май приедет жена.
Женщины сочувственно улыбались, а мужчины по-своему, по-мужски, подшучивали. Но не очень-то верили.
Протасевич, окрыленный предстоящим свиданием, сначала не обратил на это внимания, ждал и дождаться не мог встречи.
Накануне праздников, когда в школе были уже накрыты столы, он на мотоцикле помчался встречать ее. Но Лида не приехала.
Четвертого мая пришла открытка, датированная тем самым днем, когда он ждал у автобуса. Лида писала, что Таня простужена, температурит, не решилась оставить ее, опасаясь осложнений. Он знал: она не обманывала, когда говорила, что болезни детей отняли у нее добрых десять лет жизни. Знал, что ей нелегко с ними. Но никогда не думал, что она может так не понять, не почувствовать, как тяжко ему одному без них.
Правда, козырь был у нее в руках. Сам хотел, сам добивался, наперекор всем ее уговорам и слезам.
Однако она ошиблась — он тоже не предвидел, что может случиться такое, когда вдруг неведомо откуда выползет и войдет в их жизнь это одиночество вдвоем…
Приехала Лида только в июле, в отпуск, с детьми. Протасевич не ждал ее и утром пошел в правление, а потом в поле, так и не улучив минутки забежать домой поесть. Подвернулось дело в районе, и он на мотоцикле махнул туда, рассчитывая перекусить в столовке.
Ей не в новость были сельские дороги. Потому и не очень огорчилась, оставшись на остановке автобуса одна с детьми и двумя чемоданами. «Проголосовала», и они забрались в попутную машину, шедшую в соседний колхоз, дала шоферу десятку, и он за милую душу подбросил «председательшу» до самого дома, где жил Андрей.
Протасевич ехал в колхоз с твердым намерением остаться там навсегда. И чтобы не затруднять жизнь брату, у которого большая семья, решил найти хату, где и жить, пока не построит дом, даже с Лидой с детьми.
Но семья не приехала, а хаты такой, как представлял себе Андрей, в деревне не нашлось. Не тратя времени на долгие поиски, он поселился у Василия Булата. Старики, оба уже пенсионеры, жили в трухлявой хате, обрабатывали свои сотки и воспитывали двух внуков-сирот после смерти дочери. Старая Василиха страдала от ревматизма, но целый день топала своими распухшими ногами по хате, молча, без жалоб, а дед копался на сотках. Костик и Тома пасли на выгоне двух подсвинков, помогали, чем могли, деду и бабке по дому, лазили в колхозный горох, бегали в лес поглядеть на птичек. И дел у них набиралось не меньше, чем у стариков.
А те ни зимой, ни летом не расставались с печкой, так и жили на кухне. Дети спали в «новой хате» — так называли они половину, отделенную от кухни фанерной перегородкой.
В этой-то «новой хате» на деревянном топчане, у окна, и поселился новый председатель.
Подъехав к знакомому дому и сразу же увидев во дворе любопытные замурзанные мордашки своих прошлогодних друзей, Таня еще из машины скомандовала:
— А ну, открывайте ворота!
Тома и Костя со всех ног бросились выполнять приказ, а Лида, перехватив горделивый взгляд дочери, не удержалась от горького вздоха:
— Вот оно, имение нашего батьки!
— Ничего, обживетесь, — подбодрил ее шофер.
Лида не отозвалась и молча стала вытаскивать из машины вещи.
«Имение» было такое же, как и все остальные в колхозе. Низенькая хата, потемневшая от времени, пухлая, как подушка, зеленая, замшелая крыша, четыре подслеповатых оконца — два на узенький дворик, два на огород, отгороженный от улицы частоколом. На дворе под завалинкой, подрыв ее, развалились два поросенка. В теплом, как зола, песке копались куры. В палисаднике бушевало «разбитое сердце», а по соседству с ним торчал чахлый кустик сирени и синели башмачки.
Хватило бы и калитки, но хозяева размахнулись во всю ширь своего гостеприимства — отворили ворота. Лида не успела и оглянуться, как Костя схватил чемодан, а Тома и Таня вцепились в другой.
Молча, не проронив ни слова больше, Лида забрала его у девочек, взяла за руку Алика и пошла к крыльцу.
На пороге ее поджидала Василиха.
— А боже ж мой, какие до нас гости приехали! Заходьте скорее в хату. Наверно, притомились с дороги? И есть хотите…
Лида не успела ничего ответить, а Василиха уже целовала, обнимала Таню и все приговаривала:
— А как же рад будет ваш татка! Он же так скучает по вас, бедняга. Все Томочку да Костика голубит и про Танечку, про Алика им рассказывает. Худенький хлопчик у вас, да ничего, мы его тут молочком отпоим. Уж как татка-то будет рад! Хорошо, детки, что выбрались, что приехали, — это относилось уже непосредственно к Лиде. — Тоскует, бедолага, тоскует, хоть и часа свободного у него нет. А тоскует, я-то все вижу.
Лида принадлежала к тем женщинам, которые инстинктивно чувствуют, где и когда важно не испортить первое впечатление, понравиться. Она хорошо знала все деревенские обычаи и нравы, и потрафить бабке не представляло для нее трудности.
Превозмогая себя, сердечно поблагодарила старуху и вошла вслед за ней в комнату.
Василиха в этот день пекла хлеб. На скамейке стояла не вынесенная еще в кладовку дежа. Рядом с кочергой и всей прочей утварью притулилась деревянная лопата для хлеба, на столе и на полу валялись зеленые кленовые листья. Такие же бабка подстилала под буханку перед тем, как всунуть на лопате в печь. В углу громоздилась невымытая посуда — какие-то чугунки, миски, старая глиняная макитра. Словом, все в полной красе, как обычно у бабки поутру.
За перегородкой, в новой хате, было почище: постели детей и Андрея прибраны, пол подметен. Не касались лишь председательского стола, заваленного газетами и журналами, да вешалки, где вперемежку висела детская одежка, полотняные дедовы портки и бабкины юбки.
Надо было с чего-то начинать, и прежде всего накормить детей.
В два часа дня Лида дала им пообедать, несколько ложек супу проглотила сама и, уложив детей спать, прилегла рядом, ожидая, что вот-вот к полднику явится Андрей.
Но он пришел поздно вечером, когда они все уже крепко спали.
…До приезда жены Протасевич не обращал внимания ни на еду свою, ни на быт вообще. В пять утра уже на ногах. Сначала несколько минут физзарядки, упражнений, которые он выполнял не очень уж точно, затем у колодца обливался до пояса ледяной водой. Его утренний туалет, как подшучивал Андрей сам над собой, завершала третья фаза: из дому выходил обязательно в свежей рубашке, начищенных ботинках или сапогах (смотря по погоде) и, конечно, чисто выбритый. Глядя на председателя, и правленцы стали почаще расчесывать бороды, сельчане стеснялись уже приходить по делам или на сходку заросшие, в белых полотняных портках.
Завтракал Протасевич после того, как все текущие срочные дела были обмозгованы с бригадирами, обо всем договорено.
Дома его ожидала незатейливая Василихина стряпня: как всегда, картошка, молоко, а если не картошка, то блины со шкварками. Чаю, как ни любил он его и как ни склонял бабку к этому не принятому здесь «зряшному» занятию, так и не дождался. Не пришлось ему здесь «чаевничать». То забывала бабка вскипятить, то котелок, в котором она готовила это «пустое питво», внезапно дал течь, то, вообще не вдаваясь в объяснения, ставила перед Андреем литровую кружку и сурово внушала:
— Чего там перебирать! Лучше молоко пить. Гроши с вас колхоз высчитывает, так зачем же воду хлебать?
И Протасевич, который не любил молока (и дома стакан не заставить было выпить), теперь выпивал его литрами — и что греха таить, чувствовал себя неплохо.
Человек покладистый, он даже не мог обидеться или разозлиться на старуху за самоуправство, только добродушно попугивал:
— Ей-богу, удеру я от вас…
Лида решила изменить распорядок его дня. Возмущалась, что он уходит из дому, не взяв ничего в рот (хотя и сама не завтракала никогда в пять утра). Первый раз поест только в полдень да при такой работе?! Она будет вставать вместе с ним и кормить завтраком. Но такого не мог допустить уже Андрей. Приехала как-никак в отпуск и без привычки (он и сам не скоро привык вставать в это время, самого шатало в стороны от недосыпа) замучится, а не отдохнет при таком режиме. Тогда Лида настояла на своем, с вечера оставляла на столе вареные яйца, свежий творог и масло, а в термосе, привезенном из дому, заваривала чай.
Он с удовольствием утречком осушал стакан крепкого горячего чая и на цыпочках пробирался в сени, обувался там, стараясь не задеть ничего, и тихонько выходил из дому.
За месяц, проведенный в деревне, наверно, и нескольких часов не посидели они вдвоем, не поговорили. Все он спешил куда-то, все где-то ждали его, все какие-то были неотложные дела.
Однажды он надумал повести их всех троих за околицу: показать ржаные поля, полюбоваться, как цветет лен, на который и он, и все колхозники возлагали столько надежд — рассчитывали положить в колхозный карман первый миллион.
Лида надела детям легкие трусики, сама нарядилась в милое ситцевое платьице. Андрея тоже заставила скинуть парусиновый пиджак и остаться в голубой шелковой тенниске. Они вышли из дому совсем как порядочное «святое семейство» — сострил Протасевич. Но не успели пройти и километра, как на тропе среди жита их нагнал на мотоцикле колхозный учетчик Филипп.
— Андрей Иванович, с леспромхоза прибыли, запрещают нашим лес валить. Я только что оттуда…
— Как это запрещают?! У нас же наряд, договоренность: лес на индивидуальные стройки для вдов, для тех, у кого в войну погибли…
— И слушать не хотят. Хлопцы побросали пилы, сидят, вас дожидаются.
— Вот сукины сыны! — не удержался Протасевич. — Я же только в пятницу целый день проторчал в этом леспромхозе, обо всем условились…
И тут же, забыв про свое «святое семейство», красный, рассвирепевший, коротко бросил:
— Слезай с мотоцикла!
— А мы, папочка? — напомнила о своем существовании Таня.
— А вы, дочушка… А вы, Лидочка… Погуляйте сами… Нарвите цветов, венки сплетите. А я — одна нога здесь, другая там. Вот гады! У меня каждый час, каждый человек на счету, а они решили тут ваньку валять…
Он дал полный газ, рванул с места и скрылся за поворотом среди высокого, густого жита.
— Мама, а папа скоро вернется? — не очень кстати спросила Таня.
— Отвяжись! — сердито отмахнулась Лида.
Еще несколько раз пытались они устроить такой «коллективный поход», но все срывалось, как и в прошлый раз. То догоняли и просили вернуться в правление — приехали из района; то на стройке сорвался и сломал руку старик плотник Данила; то на выгоне, где паслось колхозное стадо, вдруг столкнулись с секретарем районной двухполоски Дороховой.
Они виделись с ней только один раз, и разговор длился минут тридцать, не больше, но встреча эта испортила Лиде настроение не на один час и не на один день.
У секретаря районной газеты кроме блокнота и обыкновенного карандаша были еще пытливые, внимательные глаза. От них нельзя было укрыться. Зеленые, острые, как осока, они могли, казалось, ранить до крови.
Высокая, худощавая, не по-здешнему одетая в простенький полотняный, хорошо сшитый костюм, эта рыжеволосая женщина в соломенной шляпе с полями сразу вызвала у Лиды недоброе чувство.
А Протасевич хоть бы что. У них разговоров и шуток хватило б на целый день. Он и не заметил, как полоснул Лиду этот зеленый взгляд. Не заступился, ни слова не сказал, когда этому секретарю захотелось поддеть:
— A-а, наконец-то и председатель из «Победы» свою столичную жену выписал!
Она считала, что имеет право на такой насмешливый, покровительственный тон, которого Лида никогда и никому не прощала. Тем более — женщине, с которой так свободно держал себя ее, Лидин, муж.
Неудивительно, что встреча эта надолго отравила Лиде отпуск.
И все же отпуск этот, как нескладно он ни сложился, пролетел незаметно. Пришло время возвращаться домой, в город.
Накануне, улучив минутку, Протасевич забежал к себе и, увидев, что Лида пакует вещи, сел на кровать и, закурив, не то в шутку, не то всерьез спросил:
— Может, все-таки, жена, передумаешь, может, перейдешь на колхозный харч? А?
Лида подняла глаза от чемодана и ничего не сказала, только вздохнула. Эти сборы ей тоже были нелегки.
— Я не говорил тебе до этого, что уже место облюбовал для нашего с тобой дома. В конце деревни, над речкой. Гусей заведем, уток. Вышку смастерю, будем по утрам сигать прямо в воду. Тренироваться…
— Он еще смеется! — возмутилась Лида.
— А что же мне делать, плакать? — На этот раз голос его звучал серьезно, строго: кому-кому, а ему было очень не по себе.
— Ну, так смейся! — не заметила или не хотела заметить его состояния Лида.
— А-а! — Он ткнул окурок в вазон и нервно прошелся по комнате.
На другой день Протасевич отвез жену и детей к автобусу, а сам, вернувшись в колхоз, не захотел пойти ни домой, ни в правление. Без всякой нужды ушел далеко в поле.
— Ой, гляди, женка, я женюсь, ей-богу, женюсь. Пожалеешь тогда…
За этот трудный год Протасевич похудел и казался еще выше. Он стоял на пороге и, держась за ручку двери, смотрел на Лиду. В глазах его плясали хорошо знакомые ей огоньки, которые и поддразнивали, и пугали одновременно. Чтобы не выдать этого своего испуга, стараясь говорить спокойно и независимо, она небрежно кинула:
— Не женишься на колхознице. Ты своих землячек перерос уже. — В голосе звучала издевка.
— Чудачка! А если на учительнице?
К этому она была не готова и, едва владея собой, не выдержала:
— А может, секретаря районной газеты выберешь?
Он тоже не ждал такого и ответил не сразу. Помолчав, а потом, должно быть желая поддеть, отозвался:
— Что и говорить, женщина она интересная.
И выдержал взгляд, в котором ядовитой змеей вскинулась ревность к той, другой, незнакомой, но в какой инстинктивно угадывала опасность.
Что-то подсказывало, что ее, Лидино, место в сердце Андрея может занять, если еще не заняла, именно та.
— И человек славный.
— Успел уже убедиться? — Лида пристально вглядывалась в его, как ей казалось сейчас, совсем чужое лицо.
Загорелое дочерна, с глубоко запавшими глазами, оно лишь отдаленно напоминало того худощавого, подтянутого парня, с которым она случайно познакомилась десять лет назад на попутной машине, когда ехала к сестре в гости… Только тогда он был демобилизованный офицер в старой, поношенной уже форме. А сейчас в отличном, «люксовском» костюме. Стоял в дверях, как чудилось Лиде, посторонний уже и ей, и детям, и дому, готовый в любую минуту с легкой душой захлопнуть за собой дверь.
— Кстати, она тут, в Минске. Возможно, поедем домой вместе.
Он нарочно не ответил на вопрос, нарочно сказал: «Поедем домой вместе», чтобы отомстить за все: и за подозрительность, и за злость, и за этот последний год, превращенный ее упрямством в каторгу.
— Счастливого пути.
— Благодарствую. Схожу еще по делам, а ты, пожалуйста, в пять постарайся быть с детьми дома. А то опять уеду, не повидав их.
«Не повидав их…» Только уже «их». Чтобы не дать обиде прорваться наружу, Лида сказала тоже чужим, враждебным голосом:
— Не думаю, чтобы они очень тебя тревожили. — Она имела в виду детей. — Тебя больше теперь беспокоят дела. — Она с нажимом произнесла это ненавистное ей «дела». — И встреча с секретарем газеты…
— Зря ты так. А секретарю я позвоню. Обо всем сговоримся по телефону.
Он знал, что этих слов уже сверхдостаточно. И чтобы не слышать, что еще она скажет — хорошо представлял себе, — Протасевич действительно с облегчением нажал на ручку двери, закрыл ее за собой.
Это было, несомненно, не по-мужски: довести до такого состояния. Но как мужчина, как муж другой «выучки» он не мог придумать.
Седых волос за этот год у него прибавилось и не без ее помощи. Пусть теперь подумает. Пускай делает что хочет… Весьма кстати вспомнила про секретаря. Сам бы не сообразил. Протасевич закурил и с жадностью затянулся. Чудесно. Надо будет поехать домой вместе с Дороховой. Он задумался, но не о ней, а о том, как это странно звучит «домой». Из дому и домой. А собственно говоря, где теперь его дом? Куда сильней его тянет? В этот теплый, уютный, с тяжелыми, дубовыми дверьми, где неслышно ступаешь по ковру, где звенят голоса детей — его детей? Или в тот, под старой соломенной крышей, покрытой зеленым мхом, тот, с громадной, на полхаты, печью и холодным земляным полом? В тот, где мальчик всего на два года старше его Тани и девочка, однолетка ее, не ждут, чтобы за столом их уговаривали поесть, сами уже знают цену хлеба, едят так, что за ушами трещит? Не обронив и крошечки.
Вспомнив про детей, Протасевич почувствовал, как сразу отвалились от сердца и злоба на жену, и мужское самодовольство, и та легкость, с которой он захлопнул за собой дверь. Без них не представлял своей жизни. И в то же время в пору особенно горячую, когда и минуты не было свободной подумать о чем-то еще, по нескольку дней не вспоминал их.
А если и вспоминал, то лишь столкнувшись с чужими детьми: когда умывался и Костик поливал ему на руки или когда просил Томку подмести веником хату.
Эти чужие дети любили его и старались угодить. И он тоже полюбил их, частенько называл сынком и дочушкой. Они воспитывались у стариков — деда и бабушки: мать умерла, а отец завербовался, уехал куда-то в Карелию и не подавал о себе вестей. Не привыкшие к лишнему куску хлеба, к заботам о себе, дети больше всего тянулись к ласке.
Понимая это, как бы ни был он занят, Протасевич всегда выбирал минутку, чтобы приласкать их, похвалить за сделанное. И в таких случаях всегда вспоминал своих детей — Таню и Алика.
У подъезда Протасевича ожидал колхозный газик. Рыжий Федя, откинувшись на спинку сиденья, храпел во всю мочь.
— Га! Куда? — вскинулся Федя и, растирая ладонью заспанное лицо, пожаловался: — Ну и пекло, как в Сахаре! И как они в этих стенах выдерживают здесь, люди?
Усаживаясь рядом с ним, Протасевич усмехнулся:
— Выдерживают, брат. И ничем их отсюда не выкуришь.
— Куда? — Федины руки уже привычно легли на баранку.
— Давай, брат, в Министерство сельского хозяйства.
Как он и предупредил, Андрей заявился домой ровно в пять. И не один.
Лида открыла дверь и остановилась как вкопанная перед высокой рыжеволосой женщиной с зеленым, как осока, острым взглядом и спокойной улыбкой, на тонком насмешливом лице. За спиной ее стоял Андрей, а за ним полыхал Федя.
«Господи, как на пожаре», — успело мелькнуть, когда Лида увидела этих двух рыжих. Но ей было не до шуток.
— Ну, жена, принимай гостей, накорми, чем бог послал, бедных колхозников.
— Незваный гость хуже татарина, — пробасил Федя.
— Пожалуйста, проходите.
Лида молча накрыла на стол, без особой радости пригласила садиться и заставила себя улыбаться. Сама села на ручку кресла, как-то боком, совсем не как хозяйка дома.
Чтобы рассеять общую неловкость, Андрей поспешил налить всем по рюмке и громче, чем обычно, сказал:
— Ну, хозяюшка, за твое здоровье и за эту вот гвардию, которой командуешь!
Он погладил по головке Таню, сидевшую с ним рядом, и поцеловал Алика, залезшего к нему на колени.
— Позвольте внести предложение, — улыбаясь и сощурив глаза, подняла руку Дорохова. — Выпьем сразу же за то, чтобы гвардия недолго еще оставалась в арьергарде.
— У меня нет воинской специальности, — сухо, не глядя на нее, парировала Лида и поднесла рюмку к губам. — За здоровье всех!
Выпили, закусили, посидели столько, сколько требовало приличие, и встали.
Все еще не спуская с рук Алика, Протасевич пересел на тахту, притянул к себе Таню, стараясь не выдать волнения, потрепал по тугой розовой щечке.
— Будешь, дочушка, письма слать?
— Буду, — охотно пообещала Таня. — Только ты почаще приезжай, нам без тебя скучно.
Протасевич перевел взгляд на окно. Крылатое облачко подплыло к солнцу, заслонило его, и от набежавшей мгновенно тени и на улице, и в комнате вдруг стало хмуро, пасмурно.
— Обязательно приеду, обязательно, дочка.
Он не стал звать ее к себе, не стал допытываться, приедет ли она в их новый дом, который построит в «Победе». Ни о чем не спросил, ничего больше не обещал, повторил только:
— Приеду, как же я без вас буду?
Понимая сложность обстановки, Федя неловко поблагодарил и заторопился к машине. Дорохова тоже сказала: «Спасибо», — и вышла в бывший кабинет Андрея.
Протасевич и Лида молчали.
— Ну что ж, — наконец поднялся он. — Мне пора. Танька, не забывай, пиши (Таня кивнула головой: своих обещаний не забываю). Ты, Алик, тоже будь молодцом, мужчиной, не хворай. Я тебя на машине прокачу. (Алик, кроме слова «машина», ничего не понял, запрыгал на руках у отца, потянулся к дверям, к машине).
Лида не трогалась с места.
— Ну что ж…
Андрей опустил на пол Алика, подошел к жене.
Она не могла его обнять, не могла даже заплакать. Двери в кабинет по-прежнему были открыты. Там, облокотившись на подоконник, курила Дорохова, выпуская тоненькие струйки дыма.
— Ну, — Протасевич сам обнял и поцеловал Лиду.
В этом обязательном прощальном поцелуе она не почувствовала ничего, кроме семейного долга, ни ласки, ни тепла. Выполнил свой долг и, повернувшись к двери, позвал:
— Рита Аркадьевна, вы готовы?
— Всегда готова! — Остановившись в дверях, Дорохова понимающе заторопилась. — Ну, я пойду, а вы прощайтесь.
— Мы уже попрощались. — Лида не могла скрыть ненависти ни в голосе, ни во взгляде.
Дорохова сделала вид, что ничего не заметила.
— Не сердитесь. — Она протянула Лиде узкую холодную руку, как-то очень мягко и ласково взглянула в лицо.
— Счастливого пути, — сказала Лида.
И когда дверь закрылась за Дороховой, перевела взгляд на Протасевича:
— Иди, беги за ней…
— Прости, но я считал тебя умнее.
И, не желая ссоры перед отъездом, да еще при детях, с сухим, недобрым выражением лица, только пожал плечами. Еще раз поцеловал детей и уже с порога полуобернулся к Лиде:
— Тебе больше нечего сказать мне?
— Нет.
…В открытое окно она видела, как Андрей закурил, стоя у машины, как сел рядом с Федей, как, не поворачиваясь назад, подал знак — тронулись!
На окно он взглянул только, когда Таня, вскарабкавшись на подоконник, крикнула:
— Папка, приезжай скорей!
В ответ он помахал рукой — одной только Тане.
День в колхозе начинался как и всегда.
Первым приковылял в контору счетовод Василь Забела. Сильно налегая на палку, прежде всего подошел к председательскому столу и поздоровался с Протасевичем за руку. А потом уже направился к своему месту — возле шкафа, в углу, где ютился его стол. Повесил на крючок куртку, аккуратно расправил на себе поношенный китель, тыльной стороной ладони пригладил волосы и повернулся к председателю:
— Погода, чтоб ее…
Примяв окурок в стеклянной пепельнице, Протасевич отозвался так же коротко, озабоченно:
— Да, Павлыч, подкузьмила погода…
— Ума не приложу: как быть?
— Женщины попробовали вчера граблями выдирать лен из-под снега, — закурив новую папиросу, с какой-то надеждой в голосе сказал Протасевич.
— Пустое. Все в кострицу пойдет. Если б не такая холодина, если б не лило перед этим… А то квашня квашней, и сразу мороз схватил. Зряшняя работа, все в кострицу.
— Обидно знаешь как! Сколько добра и труда ухнуло. Столько планов.
Протасевич резко поднялся с места и быстро из угла в угол смерил небольшую комнату конторы. Остановившись у стола Забелы и глядя куда-то поверх его головы, признался с болью в голосе:
— Если б ты знал, Павлыч, как рассчитывал я на этот лен! Сколько тысяч положил бы он в колхозный карман, как бы отплатил людям.
— Ничего не поделать, Андрей Иванович… Люди сами все видят, все понимают. Кто тебя попрекнет? Или слово скажет обидное? Люди знают, брат, когда к ответу призывать председателя.
— Да не этого я боюсь, не ответа. Ты же представляешь, что такое для нашего колхоза эти шесть рублей на трудодень, которые мы планировали и обещали…
Протасевич еще договаривал, когда в контору ввалился бригадир первой бригады Григорий Дорожко, грузный, что редко среди людей физического труда, человек лет под шестьдесят, с пучком почерневшего льна под мышкой.
Вслед за ним загремел сапогами, сбивая с них снег в сенях, щуплый мужичонка с хитроватыми глазами — Сергей Михневич.
Не здороваясь, Дорожко швырнул лен на пол и тяжело сел на табуретку, стоявшую у соседнего с Протасевичем стола. Табуретка от неожиданности ойкнула, но устояла все-таки под тяжестью груза.
— Что, Григор Апанасович? — отлично понимая состояние бригадира и вкладывая в это «что» свой смысл, ясный и для всех присутствующих, обернулся к Дорожко Протасевич.
— Вот, полюбуйтесь… — Будучи явно не в духе, Дорожко носком сапога отбросил пучок льна в угол. — Баба моя на печке парила. А так черт бы с ним справился. Печь прямо подплыла за ночь…
— У меня тоже ребята из дома смылись, к деду ночевать пошли. Так вчера этим льном хату выстудили, — все с тем же хитровато-насмешливым выражением лица, вздергивая по привычке плечами и подхихикивая, словно речь шла о чем-то никого не затрагивающем, не огорчающем, вмешался в разговор и Сергей Михневич.
— А толк от этого будет какой или так, зазря, все? — подняв пучок, брошенный в угол, и пробуя волокно на крепость, обратился больше к Дорожко, чем к Михневичу, председатель колхоза.
— Чудак, от чего корысти ждет, — рассмеялся Сергей. — Кабы сразу, как повыдирали да высушили бы то, что разостлали перед снегом еще, тогда, может, не все пропало бы.
Дорожко встретился глазами с настойчивым, еще исполненным надежды взглядом председателя и не отвел глаз в сторону.
— Сегодня снова пошлю баб. Быть не может, что-нибудь да вырвем из горла у напасти этой.
— Григор Апанасович, ты и мужиков направь в подмогу им.
— А как же! И мужики пойдут. Я так соображаю, Андрей Иванович: развезем лен по дворам, пусть бабы, кто как может, и сушат, и трут каждая у себя в хате. Что-нибудь да вырвем, говорю же!
— А ты как решаешь? — Протасевич взглянул на Сергея.
— Я что. Я, как Суворов, всегда готов. — Протасевич все чаще и чаще ловил себя на том, что Сергея, его давнего друга и однокашника, надо снять с бригадирства: очень уж легко, сквозь пальцы, относился он ко всем неполадкам, которых хватало еще на каждом шагу. — Скажу только тебе, брат Андрей, — по лицу Михневича пробежала его обычная беспечная улыбка, — что вся эта затея, все старания наши не что иное, как артель напрасный труд.
— Ты же ничего еще не пытался сделать, — с трудом сдерживая себя, сухо отозвался Протасевич. — А сдаваться, в атаку не сходив, как фронтовик, сам знаешь, что это такое.
— Знаю, — беззаботно согласился Михневич.
— Вот и все. — Подчеркивая этим резким «все», что разговор окончен, Протасевич отодвинул на край стола пучок темного волокна и взял рабочий блокнот.
Пришли девушки — счетовод Зоя Колядка и бригадир-учетчица Маня Машчицкая.
Миловидная Зоя, похожая на цыганку, капризно фыркнула и, ни на кого не глядя, медленно, рассчитывая каждое движение, стала снимать пальто, развязывать платок.
Добродушная толстуха Маня сразу же накинулась на мужчин:
— Не успели работу начать, а дыму хоть топор вешай! Когда запретите эту курилку, Андрей Иванович?
— Не сердитесь, девчата, только, ей-богу, я сегодня ее сам начал.
— Вам еще можно. Вы председатель. — Маню нисколько не смущало это ее наивное подхалимство.
Зоя, которая больше надеялась на силу своих чар, только бросила гневный взгляд на подружку: болтай, сколько влезет, все равно ничего не изменится. Разве с ними так надо разговаривать?
Ее взгляд тут же перехватил Забела, и если бы кто-нибудь со стороны проследил за ним, то увидел бы, как смягчилось его лицо, как виновато затушил он свою только что прикуренную папиросу.
Старый холостяк и человек практичный, в конторе Василь Павлович курил хоть и дешевые, но не иначе как привезенные из города папиросы.
Девушки заняли свои места, и Забела — его стол стоял против Зоиного — все с тем же просветленным выражением лица отгонял дым от Зоиной территории.
День начался, и все шло своим чередом. Бригадиры горячились и объясняли друг другу причины, по которым лен остался под снегом. И действительно, трудно было сейчас найти и причины эти, и виноватых.
Зима нагрянула внезапно, неожиданно. В середине октября — и вдруг морозы. Выпал снег и так и остался лежать. Осень попробовала сопротивляться, попугать оттепелью и дождями, но так и не смогла одолеть зиму.
В «Победе» под снегом оставался почти весь лен. Накануне женщины поднимали его, и о беде никто и не помышлял. Еще неделя тепла — и все было бы в порядке. А проснулись утром — чуть ли не по колено снегу навалило.
Так и осталась под этим снегом надежда на первый колхозный миллион.
Летом в тесную комнатку конторы редко кто заглядывал, все наряды и дела обсуждались на дворе. Теперь же все нужды и вопросы решали в канцелярии.
Протасевич, который завтракал не раньше одиннадцати-двенадцати (когда люди добрые обедать собираются), уже несколько раз делал попытку встать и пойти домой, но каждый раз это у него срывалось.
Распахнулась дверь, и, похлопывая кожаными рукавицами, в контору вошел седенький старичок, сосед Протасевича.
— A-а, Иван Фотиевич! И у вас наконец дело к властям? — шутливо приветствовал его председатель.
— Дело, Андрей Иванович, дело. Телушку отвел на ферму. Ваньке Булату сдал. Дак квиток хочу, чтобы по закону.
— По закону, все по закону надо оформить, Иван Фотиевич. А кроме квитанции, ничего получить не желаете?
— Как это? — Старик растерялся.
— Товарищ Терешко, за каждую живую голову, сданную по контрактации, в зависимости от веса, колхоз компенсирует владельца деньгами или натурой, — обстоятельно разъяснял деду Василь Павлович.
— Вот накрутил: «За каждую живую голову»! — захохотал Михневич. — Этак дед жинку молодую захочет получить в компенсацию, раз уж случай такой представился сбыть старую «живую голову».
Сострил Михневич не так уж удачно, но дед не обиделся.
— А что, и взять бы… Такую вот, как эта или вон та. — Старик по очереди кивнул Зое, а потом Мане.
Зоя покраснела и сердито надула губы, а Маня и Михневич от души смеялись.
— Ишь ты, живо облюбовал! — подзадоривал Сергей деда.
Когда смех утих, Забела строго взглянул на старика и повторил:
— Так, товарищ Терешко, чем вы хотите, чтобы оплатили вам — деньгами или натурой? И когда — сейчас или потом?
— А сколько нам со старухой надо денег тех или хлеба? Этот год, слава богу, с хлебом будем. А не хватит — сыны подмогут. Подкинут старым кочерыжкам мешок муки. Ешьте, скажут, тата с мамой, да поскорей домой собирайтесь…
Старик по натуре был шутник — и сам посмеется, и людей потешит. Но не терпел, когда пустой разговор затягивался надолго.
— А насчет оплаты тоже куда спешить. Погожу еще в березняк. (В березняке было кладбище.) До конца трудового года. Вместе со всеми получу, что положено: то ли хлеб, то ли гроши… Телушка-то хороша была, гладкая.
— А не боитесь, дедушка? — спросил Протасевич.
— Чего бояться-то? Не пропьешь же ни ты, ни вот он, — дед повернулся к главному бухгалтеру, — ни они обе… А вот этому веры нет, — желтым от курева пальцем он ткнул в сторону Сергея Михневича.
— Правду говоришь, дед, пропил бы, ей-ей, пропил бы. — И, обращаясь ко всем, кто был в комнате, Сергей чистосердечно признался: — Как отхватили мы его председателем, — поднял глаза на Протасевича, — так, не вру, не валялся ни разу… Ну, выпьешь так, что мозги ходуном ходят. А вот чтобы по-пластунски… этого не было.
В сенях громко стукнула дверь, и вместе с клубами пара на пороге встала завязанная платком до глаз женщина.
— Здравствуйте вам, — поздоровалась она, обивая снег с красных бахил.
— Добрый день, тетка Марыля, проходите, — ответил за всех на ее приветствие председатель. — Какая забота вас привела сюда, как дела на ферме?
— Ой, черт их не возьмет, те дела, — бойко отозвалась тетка, направляясь прямо к председательскому столу. Это была та самая свинарка Дятлиха, с которой встретился Протасевич на колхозном выгоне, приехав в отпуск. — Человека накорми три раза в день да в тепле держи, дак ничего больше не захочет, а то свинья… чего ей бояться…
Все засмеялись.
— Ну а вам, тетка, чего бояться, чего пришли сюда с самого утра?
— А божечка мой, чего мне бояться, — зачастила Дятлиха. — Коня пришла у бригадира просить, чтоб дали съездить в амбулаторию или в аптеку. Меньшому хлопцу пелициллин надо. Катя-докторка приказала. Так стреляет в ухо, что горит бедняга огнем. Дак Катя будет колоть пелициллин.
— Если такая беда, какой может быть разговор…
Но Дятлиха не дала председателю договорить.
— А больший обносился, в школу ходить не в чем. Дак, может, корт на штаны попадется. И у самой…
Дятлиху, если не остановить, до вечера не переслушаешь.
— Ну, так надо ехать, — Протасевич взглянул на бригадира.
— У меня сегодня все кони в расходе, — потушив окурок, отвернулся от окна Михневич.
— Где это они у тебя в расходе? — зная нрав Михневича, сказал Дорожко. — Возьми, Марыля, у меня Сойку.
— Дак она ж жеребая.
— А ты не погоняй!
— Дак неужто погонять буду? Может, вы, председатель, выписали б еще рублей полтораста авансу? За что ж я тот пелициллин и корт покупать буду?
— Как там у тебя, Павлович? — больше для порядка осведомился Пратасевич.
— Найдем полтораста, — пообещал счетовод.
— От же спасибочка вам, председатель! — поклонилась Дятлиха, запахивая ватник.
Зазвонил телефон. Протасевич снял трубку.
— Алло, алло!.. Что такое? Ничего не слыхать… A-а, Адам Андреевич? Добрый день!.. Что?.. Да нет, не бушую. Ничего не слышно… Куда?.. В Минск? Так недавно собирали же нас, председателей… Опять?.. Делать им там нечего… Передовиков? Так какой я передовик? Смех один!.. Ну, выбиваюсь… Выбиваемся. А как тут выбьешься, когда почти весь лен под снегом остался?.. Ладно… Завтра, значит? Хорошо…
Звонил секретарь райкома Баруков: завтра в одиннадцать утра быть в Минске, на совещании. А Протасевичу было вовсе не до совещания. Вспомнил про лен, и словно резануло по сердцу, чтоб не растравлять себя, решил поскорее уйти домой, подошел к деду Терешке и пожал старческую, но еще сильную руку.
— Спасибо, Иван Фотиевич, что доверяете… А за телушку получите то, что вам захочется, и тогда, когда удобнее. Схожу и я, братцы, подкреплюсь.
Он вышел. Вслед за ним встали оба бригадира. За бригадирами дробно заковылял дед Терешка.
Во внезапно наступившей тишине слышно было только, как тикают часы.
Протасевич назвал девушке-секретарше свою фамилию, получил у нее блокнот, пригласительный билет с пометкой «президиум» и решил постоять в фойе, поискать знакомых. Сразу же такой и попался.
— Андрейка! Привет, полещук! — облапил его силач с лицом и шеей, словно налитыми свекольным соком.
— A-а, Пилипенко, здоров, чертяка! — напрасно пытался вырваться из этих железных объятий искренне обрадованный встречей Протасевич. — Ты уже тут со своим пулеметом? Кружишь, как ворон, добычу ищешь? С вечера еще?
— Ты-то мне как раз и нужен. Первого возьму на мушку.
С Пилипенко, фотокорреспондентом республиканской газеты, Протасевича познакомил его друг, журналист Алеша Зайчик. Без Пилипенко Алеша не ездил ни в одну командировку.
— Ну как там шуруешь? Нормально? — У Пилипенко свой особый лексикон и своя манера вести беседу.
— Нормально, — не желая входить в подробности, в тон ему ответил Протасевич.
— Значит, лады. Значит, завтра тебе, Андрейка, быть распятым, как Христу, в доверенной мне прессе.
— Ну тебя, — отмахнулся Протасевич. — Скажи лучше, как старик мается, как Зайчик наш скачет? В тот раз не успел даже позвонить ему.
— У старика, брат, дела… — Пилипенко сделал выразительный жест, означавший, что дела плохи. — Сам Пярковский, профессор, сказал, что долго не протянет.
— Да ну их, этих Пярковских, послушаешь их так…
— Нет, брат Андрей, точно. У старика дела швах!..
— Подожди, — перебил вконец растерявшийся Протасевич. — Неужто так серьезно? Неужто все?..
— Все, брат. Эскулапы так считают. Ну, бывай! Зайди к Зайчику домой, там тебе рады будут. А я смываюсь.
Эта короткая встреча с Пилипенко страшно огорчила Протасевича, однако долго раздумывать над всем этим не пришлось. Прямо на него, опираясь на протез, шел Герасим Степанов, прогремевший на всю Белоруссию председатель-миллионер. До сорок первого он был партработником, а сразу же, как окончилась война, решил стать председателем колхоза. Степанов был лет на пятнадцать старше Протасевича и относился к Андрею с доброжелательным участием.
— Уже здесь, землепроходчик? — словно клещами он сжал руку Протасевича. — Не ясно только, в какой связи передовики и ты? — загрохотал он, но Андрей Иванович не обиделся: обычная степановская манера подъялдыкнуть приятеля. — Вот «Авангард» — совсем другой, как говорится, коленкор, пять миллионов годового дохода, — похвалился Степанов, но даже это, казалось, откровенное хвастовство не могло испортить радости общения с ним и было, что называется, к лицу ему.
— И сам не ведаю, Герасим Иванович, для чего сюда вытянули. Срамота одна… Какой там передовик?! Вы не представляете, какая беда у меня со льном.
— Представляю. Под снегом остался.
— Ну, не весь.
— Поднимать надо. — И эти слова звучали как приказ. — Пусть сортом ниже пойдет, все равно лучше, чем в поле сгниет. Пускай тресто́й идет — хоть какая-то корысть!.. А! Привет Миколе Апанасовичу! — Он пожал руку седому жилистому человеку. — Как оно там, в Слуцке? — гремел уже где-то слева от Протасевича степановский бас.
— В Слуцке все по-лю́дски, — протянув руку Степанову, а затем Протасевичу и глядя куда-то в сторону, спокойно, чуть даже свысока, отозвался седой человек.
Андрей Иванович был знаком с ним. Известный на Случчине, да и не только на Случчине — во всей республике, — председатель, тоже «миллионер», Микола Кот, или Котов, как переиначил он когда-то сам свою фамилию. Депутат Верховного Совета БССР Котов уже разменял седьмой десяток, но силы и энергии в его крепком, мускулистом теле хватило бы на двух тридцатилетних. Седой, коротко постриженный ежик над красноватым, словно обожженный кирпич, удивленно-настороженным лицом.
Микола Котов твердо и уверенно шагал по земле, ничему не удивляясь и ничего не остерегаясь. Наоборот, говорили, что его самого побаиваются даже местные власти.
Побаивались и колхозники (особенно те, кто не чурался лишней чарки). Те же, кто трудился, просто молились на своего председателя: тебе не даст проспать, но и сам не проспит, свояков не признает и спиртного в рот не берет.
Насчет водочки ходил, правда, про Котова анекдот — шутка то или на самом было деле, кто разберет. Лет десять назад случилось это. Пригласили как-то председателя на свадьбу. И не абы как пригласили — самую красивую молодицу к нему послали в гости звать. Дал он согласие. «Приду, сказал, только с выпивкой пусть не пристают». Пускай графин с водой поставят перед ним. Ну, ясно, как председателя, посадили его за стол среди почетных гостей, рядом с той же молодицей. Суд да дело — молодица эта так успела его заговорить, что и сам не заметил, как опрокинул первую стопку, и не из графинчика с водой, а из соседнего. И вторая под эти чары молодицыны прошла еще незаметнее. А на третьей спохватился… Наливал только из своего графина. Но все равно, когда вылез из-за стола, ноги подвели, такого «русского» отплясывал да так, что потом, после той свадьбы, с неделю жене в глаза совестился взглянуть.
Позднее Микола Апанасович говорил: была бы та молодица из его колхоза, на другой же день выставил бы.
«Красный Октябрь», или «Ко́товский», как именовался он среди председателей колхозов, объединял шестнадцать деревень, разбросанных до пятидесятого года почти на полрайона. Некоторые из них, пока не влились в «Красный Октябрь», досыта и хлеба не видели. Теперь же, по общему признанию, «Красный Октябрь» сила! Поэтому у Миколы Котова и были все основания ступать по земле уверенно, а тем, кому этой уверенности не хватало, ему завидовать.
— Силен старый Кот. — Степанов восторженным взглядом проводил скрывшегося в толпе Котова, прямого, стройного, в защитного цвета пиджаке. — Генерал! — И тут же повернулся к Протасевичу: — Но все-таки кулак! Колхозники у него — ничего не скажешь, засыпал он их и деньгами, и пшеницей. И того, и другого куры не клюют. Девчат и хлопцев не отличишь от слуцких модников: бостоны, крепдешины, чернобурки, каракуль… А клуба нет. Приехал я в прошлом году к ним — дай, думаю, погляжу, как у «Ко́товского» стройка идет. (Мы, брат, с этого года все деревянные строения долой, на слом — саман выводим на сцену!) Так, что ты думаешь, до чего додумался этот старый Кот? Начали они и не кончили там какой-то не то овин, не то амбар с окнами. Правда, потолок еще не стелили и печей не сложили, только и всего, что половину окон застеклили, а половину забили досками. И это у них клуб называется. Ты что думаешь? Взял он и на день открыл этот овин, клуню свою, — воскресенье было. А вечером запер. «Что ты, говорю, делаешь, Микола Апанасович? Дай ребятам натанцеваться на неделю». — «Нет, говорит, еще пожар устроят». Слыхал ты такое? — Степанов залился на весь вестибюль. Отсмеявшись, сказал с присущей ему насмешкой: — Так вот, молодой председатель, прими во внимание: разбогатеешь, заведутся у тебя миллионы — пекись не только о кадках с салом да о жите и пшенице, смотри, чтобы человеку еще весело было, когда он это самое сало ест. Чтобы было ему куда пойти в новом костюме и чтоб новый сапог не увяз в навозе на колхозной ферме… Стройся по-хозяйски, не на год, не на два. Саманом и черепицей запасись. Это, брат, наглядевшись и поучившись у людей, не так трудно и у себя сделать. А «Ко́товский» этого не признает. У него встретишь еще довоенную ферму. Вся как решето. И по двору не пройти доярке без сапог охотничьих… Вот почему Микола Апанасович и не захотел тогда ехать со мной в «Дзержинск» на экскурсию. Вот где, брат, строительство. Там фермы! Доярки, как в институте Склифосовского, в белых халатах. Дорожки толченым красным кирпичом посыпаны. Корыта для воды, баки для молока, подойники прямо сверкают, даже глазам больно! Мы, брат, против них, как погляжу, еще младенцы в пеленках… Езжай, брат, поучись у Конопельки. Интересно, пригласили его на совещание?
Они стояли неподалеку от книжного киоска. Мимо прошла, что-то горячо доказывая светловолосому мужчине, высокая женщина в сером шерстяном платье с ниткою бус на шее, с золотой короной кос вокруг головы.
— Царица! — восторженно бросил вслед Степанов. — Вот это да!.. Интересно только, как этого гомельского инженера муж отпустил от себя?
— А сам вместе с ней приехал. — Протасевич проводил ее глазами. — Работает там же, в МТС, главный инженер.
— А ты откуда знаешь?
— Знаю, как не заинтересоваться такой женщиной!
— Хороша. Даже я, старый пень, и то, когда увижу…
— Вам известно, как проучила она там, у себя в колхозе, своих умников? — спросил Протасевич.
— Нет, не в курсе я. А как?
— О, это здорово! В колхозе ее в штыки встретили… Сменилось, мол, восемь мужиков-председателей, так теперь еще бабы нам не хватало. Взбаламутил всех тот, на чье место пришла. Как-то собрались они пойти покосы смотреть. Она, Голубова, этот самый экс-председатель, ну и бригадиры. И задумали негодники: проучим ее сначала мы, прежде чем она нас обучать примется, белоручка из города, с маникюром. Ну, и пошли болотом. Черт знает по какой дороге. Дошли до канавы. Они босиком, а она в туфлях. «Ну, спрашивают, товарищ председатель, как будем перебираться?» А она поглядела на них так это уничтожающе и говорит: «Вот что, кто из вас вслед за мной вот так же не сможет, тряпкой его сочту». Размахнулась, босоножки через канаву на ту сторону швырк, а сама, как была, в платье в воду — и поплыла. Ну, после этого ультиматума, да еще такой женщиной предъявленного, и лапоть захочет доказать, что он сапог. Полезли и они. Первым этот поганец, председатель бывший. За ним остальные. Он-то не умел плавать, чуть не захлебнулся, еле вытащили. Еще не раз брали они ее на испытку — баба, мол, и баба, — да все-таки быстро дошло, с кем дело имеют. Она им там дала прикурить.
— Царица! — снова воскликнул Степанов.
Держа в руках только что купленную книгу, все с тем же полным мужчиной снова поравнялась с ними Голубова. Окинула обоих внимательным, холодноватым взглядом. Степанов почтительно поклонился ей.
…Ровно в одиннадцать началось совещание. Открыл его, как и положено, старший по возрасту из председателей — Микола Апанасович Котов. Пригладив защитный пиджачок и надев очки, по бумажке, с трудом разбирая, что в ней написано, сообщил о цели этого совещания. А затем, отложив бумажку в сторону и вытерев лысину огромным платком, с привычной властной ноткой в голосе уверенно объявил повестку дня.
Докладчик, плечистый, в отлично сшитом костюме, человек лет под пятьдесят, подошел к кафедре и раскрыл объемистую кожаную папку.
Распахнулась маленькая дверь сбоку, и официантка в белой наколке и вышитой кофточке ловким движением незаметно поставила слева от докладчика стакан крепкого, янтарного чая с лимоном и так же бесшумно исчезла за маленькой дверью.
Протасевичи еще не встали, когда в соседней комнате зазвонил телефон.
— Кому-то уже не спится, — без раздражения, а даже, наоборот, с удовольствием услышав этот требовательный голос города, Протасевич потянулся к пижаме.
— Папка, — не ты, — воспротивилась Таня (оба они с Аликом, радуясь, как празднику, приезду отца, уже давно перебрались к нему в постель и сейчас сидели на нем верхом). — Пусть мама послушает.
— Пусть мама сушает, — вслед за сестрой повторил Алик.
Лида недовольно набросила на плечи халат, вышла за дверь.
— Слушаю, — донесся в спальню такой же недовольный ее голос.
— Мамка злюка, — пользуясь случаем, не преминула наябедничать Таня.
— Мака-зюка, — как эхо, подтвердил и Алик.
— Он еще спит. Не знаю, что вам делать, только прошу в следующий раз звонить людям домой, когда они встанут.
— Погоди, Лида… — Протасевич натягивал брюки. Наверно, у человека случилось что-то, если звонит. И, не дав жене повесить трубку, громко сказал: — Алло! Я слушаю… Надя, это ты? Что такое? Голос у тебя не твой… Что? Что ты говоришь?.. Алеша?.. Когда?.. Быть не может! В два ночи… Подожди, не плачь, Надюшка, подожди…
Услышав рыдания в трубке, Протасевич вдруг заплакал сам.
— Что с тобой? Что там? — побледнев, схватила его за руку Лида. — Кто умер?
— Алеша. Алеша Зайчик… Ночью сегодня… Второй инфаркт.
— Надя… Надя!.. — кричал в трубку Протасевич. — Я сейчас приеду к тебе. Что-то надо делать. Надо позаботиться… — Позаботиться, отправить в последний путь своего верного старого друга.
…Протасевич ехал в остывшем за ночь утреннем трамвае. Никого вокруг не видел, не слышал разговоров, которые вели рядом такие же здоровые, как и он, люди.
…Умер Алеша Зайчик. Еще до войны, студенты Горецкой академии, они по-братски делили посылки, изредка получаемые из дома. А потом на войне… И там, в промерзших солдатских окопах и землянках, делились цигаркой-самокруткой, твердым, как железо, сухарем и последним запасом душевной силы. Может, эта дружба и хранила их от смерти.
После войны они тоже сидели за одним столом в Республиканской партийной школе. Окончили, и Протасевич пошел на партийную работу, а Зайчик, у которого еще на фронте объявился талант журналиста, — в газету… И не кто иной, как он, Алеша, два года назад возил его «сватать» в председатели колхоза в «Победу». Были с ними еще представитель обкома партии и другой корреспондент, Алешин друг из московской газеты.
Словно вчера было это, в памяти Андрея всплыли минуты его прощания с приятелями минчанами. Вот уже сели в машину и нетерпеливо машут Алеше обкомовец Погодко и корреспондент Бандура: быстрей, мол, ты уже здесь ничем не поможешь.
А он, Алеша Зайчик, обеими руками крепко держит руку Андрея и тихо говорит:
— Ну, Андрейка, бывай, браток! Верю, что не согнешься ты подо всем этим… — Он обвел рукой вокруг себя, словно включая в этот круг все то серое, унылое, доставшееся Протасевичу в наследие, что именовалось здесь колхозом «Победа». — Помнишь: «Отступать некуда — позади Москва».
Отступать было некуда: позади его собственное добровольное предложение на партийном собрании, горячие проводы и дружеские подарки — золотые именные часы, как второй пульс, отсчитывали они время на его руке. И главное — устремленные на него доверчивые взгляды на колхозном собрании.
…Алеша Зайчик приезжал уже в его, протасевичскую, «Победу» и этим летом.
Колосилась рожь. Синей волной колыхался лен, цвели клевер и картофель, в пояс косцам кланялись травы. И Алеша, который имел привычку свои журналистские наблюдения, как утверждал он, получать, только идя пешком и никак иначе, жадно, полной грудью, вдыхал запах трав и цветов, прислушивался к шепоту ржи и, похлопывая Протасевича по плечу, с пафосом восклицал:
— «Жизнь прекрасна и удивительна!»
Невысокий, коренастый, с очень обыкновенной внешностью, в разговоре он никак не мог обойтись без этого пафоса… И странно — у другого это звучало бы нарочито, фальшиво, а вот у него, Алеши, все было иначе, по-настоящему. И представить его себе другим невозможно.
Встретив, например, Протасевича с годовалым Аликом, он стискивал в своей руке маленькую ручонку и обращался к малышу только так:
— Ну, старик, как дела? Позволяешь своему папаше думать или начисто отучил его от этих пустых забав?
…В дороге, пока Протасевич ехал в Дворец профсоюзов на похороны, память выхватывала и восстанавливала один за другим эпизоды, связанные с Алешей.
Вспомнилось, как года три назад все они, старые друзья с женами, закатились под Новый год в лес. Прихватили с собой и выпить, и закусить, развели костер на полянке, перекликались на разные голоса с лесным эхом, пели и с разгона прыгали через огонь, который длинным горячим языком почти доставал до ветвей соседней елки.
Тогда уже не очень здоровый человек (он давно жаловался на сердце), Алеша сам не мог прыгать через огонь, но задором своим умел зажечь всех, кто стоял рядом.
— А ну, старики, докажите, что есть еще порох в пороховницах!
Чтобы доказать, что порох еще сухой, он, Протасевич, разогнался и, совсем не чувствуя своих лет, как мальчик, перемахнул через двухметровое пламя.
От страха и восторга на весь лес завизжала Лида:
— Андрей, ненормальный, брюки сожжешь…
А Зайчик, удовлетворенно потирая руки, приплясывал вокруг костра.
— Молодцы, старики! Не перевелись еще на Руси рыцари.
Пил он охотно, но самую чуточку и умел это сделать как-то особенно, по-своему. Словно зафиксированный в кинокадре, перед Протасевичем возник Алеша снова там же, на пикнике в зимнем, новогоднем лесу.
Вот он пригубил шампанского из бокала и, не поворачивая головы, как-то по-особенному красиво, через плечо, бросил бокал в снег. На какое-то одно мгновение бокал этот засиял, заискрился на лету в морозном, солнечном воздухе и сразу же слился с кристаллами снега.
…В красном гробу, засыпанный свежими цветами, лежал кто-то совсем посторонний, даже отдаленно не похожий на того Алешу, который так любил повторять: «Жизнь прекрасна и удивительна!»
Даже вчера вечером, когда смерть отступила от него и на несколько последних часов даровала облегчение, он повторял эти слова жене, рассказывая о планах, которые возникали у него, уже прикованного к больничной койке.
Она гладила его высохшие руки и, веря в его жизненную силу и не веря докторам, тоже надеялась повидать еще вместе с ним так много.
С этой надеждой он и отправил ее поздно вечером домой. А в два часа ночи умер.
И вот теперь, обвиняя себя в том, что оставила его одного в эти последние часы, в безмолвном рыдании — только руки и плечи выдавали это рыдание, — она припала к холодному и уже чужому ей телу… Молодая вдова.
Кто-то из женщин мягко оторвал ее от гроба, заставил понюхать нашатырный спирт. Она безвольно соглашалась со всем, что ей говорили. Отказалась только пойти в соседнюю комнату, отдохнуть.
— Я буду с ним… до конца.
Может, только эти слова вернули ее к действительности. Она снова припала к нему, снова прижалась губами к немым, холодным рукам.
Лились скорбные звуки шопеновского марша. И сердце Протасевича сжалось от боли. Не в силах скрыть нахлынувшей горечи, он вдруг спросил сам себя, задал себе вопрос, может, и странный и эгоистичный сейчас: «А плакала бы так обо мне Лида?»
С новой силой ощутив боль в сердце и страх, что такое же страшное и непоправимое, такой же красный гроб, такие же цветы и траурный марш — все это может произойти и с ним, Протасевич почувствовал такую жалость к самому себе, что заплакал и не стыдился своих слез.
Это горькое чувство стало глуше, когда они шли на кладбище, когда произносились речи. В таких случаях обычно тот, кто особенно остро ощущает сердцем утрату, не в силах произнести ничего. Говорят те, кто умом, а не сердцем, понимают то, что произошло.
Когда настали минуты прощания (Андрей почему-то не мог оторвать глаз от толстой веревки, которую нетерпеливо крутила в руках могучая женщина, наверное, кладбищенский сторож), Протасевич, который при жизни Алеши столько раз ел из одной с ним миски, спал на одной подушке, не смог одолеть себя, принудить проститься с покойником так, как его родные. Он любил того, живого Алешу… Этот же, что лежал в гробу, этот был не он… И как ни боролся сам с собою Андрей, не в силах был победить это странное чувство. Не в силах подойти, поцеловать.
«Бывай, брат Алеша, прощай, друг…»
Гроб как-то поспешно — так казалось Протасевичу — накрыли крышкой. Со скрежетом впился в доску первый гвоздь, второй, третий.
— Не надо! Ему же больно! — ударил в сердце истерический женский крик.
— Папа! Папочка! — вцепились в мать две светлоголовые Алешины дочки.
…Опоясанный толстой веревкой гроб медленно опускался вниз, в открытую могилу. Гулко упала на крышку первая горсть земли. Затем яму быстро закидали землей, сровняли, пригладили лопатами, и на ее месте вырос небольшой холмик.
Все было кончено.
Выходя с кладбища, Андрей услышал негромкий разговор двух женщин. Та, что помоложе, сочувственно вздохнула:
— Как она убивалась, бедная…
А другая, постарше, с лицом, иссеченным сухими темными морщинами, ответила:
— Она поплачет, да и будет жить. А вот он уже из этой хаты не выберется.
И Протасевич ужаснулся жестокой правде этих слов. Он возвращался домой один, выбирая тихие, безлюдные переулки. Темнело. К вечеру мороз усилился. Снежинки роем кружились в воздухе и, ласково касаясь лица Андрея, незаметно приносили успокоение.
Внезапно в мирной тишине сзади послышалось резкое, оглушительное: «Тр-р-р!» — и мальчишка Таниного возраста скомандовал ему в самую спину:
— Дяденька, берегись, перееду.
Обхватив мальчика за худенькие плечики и заглянув в его румяное от мороза, озорное лицо, Протасевич впервые за весь день рассмеялся:
— Ах ты пострел! Это ты меня переедешь?
И почувствовал, как властной волной залила сердце живая радость: дома на дворе вот на таких же салазках катаются и его Танька и Алик…
И ощущение того, что вот-вот сейчас он может увидеть их, несказанно обрадовало.
Он шел и был счастлив этой предстоящей встречей, наступающим морозным вечером, своей долгой дорогой, которая виделась ему сейчас в этом искрометном, мягком снегу.
«Жизнь прекрасна и удивительна!» — повторил мысленно Протасевич слова, которые так любил Алеша.
Ехали молча.
Газик, подаренный Степановым еще в первое лето, когда Протасевич стал председателем, безотказно нес свою службу, и особых хлопот у Феди с ним не было. Человек неразговорчивый, он предпочитал молчание и к пассажирам очень уж словоохотливым относился как к болезни, от которой не избавишься, пока сама она не отвяжется.
Сегодня дело иное. Федя понимал состояние Андрея Ивановича и, чтобы переключить его на другое, попробовал сам завести беседу. О том, что новый «Москвич» Миколы Апанасовича прошел всего восемь тысяч и уже разулся (полетели покрышки), что Герасим Иванович на такой «Победе» приезжал, что ему, Феде, хотелось бы хоть раз в жизни прокатить его, Протасевича, на такой же машине, что, наконец, какого-то председателя-прохвоста, который отхватил себе за колхозные денежки «ЗИС», уже отправили куда следует.
Протасевич, вполуха выслушивая Федины новости, отвечал коротко и невпопад. Всю дорогу не мог сосредоточиться: перед ним вставали то вчерашние похороны, то жена Алеши, измученная, состарившаяся от горя, то вдруг Лида.
За последнее время она пополнела, лицо казалось мягче, моложе. Похоже было, что ей легче переносить одиночество, чем ему. Как прибавили ему седины эти два года… Отчего это? Неужели правда, лучше ей одной, без него? А может быть, и впрямь легче, меньше хлопот: за детьми приглядывает мать, а она на работе, на людях, к ней хорошо относятся.
Это была уже не обида, не разочарование — это было открытие. Когда-то он считал себя богачом. Считал, что владеет богатством, которому цены нет. А выяснилось, что ценности, которые он так берег, так гордился ими, — не поддельные ли?
Подъезжая к району, Федя, человек на редкость простосердечный, совестливый, в этот раз не смог все же побороть, приглушить в себе человеческой слабости и, браня себя за это в мыслях на чем свет стоит, не очень твердо сказал:
— На нуле едем, Андрей Иванович.
— А… Куда, говоришь, едем? — очнулся не то от мыслей своих, не то от дремоты Протасевич.
— На нуле, говорю, едем.
— А-а…
В темноте Феде показалось, что Протасевич усмехнулся, и от этой усмешки Федино лицо залилось краской.
— Может, и дотянули бы, да вот эти двадцать километров отсюда, по дороге нашей распрекрасной…
Протасевич взглянул на прибор:
— Не совсем еще на нуле. Еще можно ехать.
— Как же — доедем, — нахмурился Федя.
Минут пять ехали молча. Протасевич все понимал. В районе Федю ждали. Хотя сам он в этом бы не признался, даже под страхом смерти. Чудак, надеялся, что хранит тайну своего сердца на редкость тщательно.
Протасевича же никто и нигде не ожидал — ни тут, ни дома. Из Минска он уехал, а здесь хозяева хаты, где он жил, не рассчитывали, что вернется так быстро..
— Ну что ж, если не доедем, давай заночуем в районе, — прервал молчание Протасевич. — Лучше провести здесь ночь, чем где-либо в поле.
Они свернули на улицу. Было уже почти двенадцать, и в райцентре спали. Слепо мигали лампочки уличных фонарей, изредка кое-где звездочкой светилось одинокое окно, то тут то там залает вдруг собака…
— Вас куда? В гостиницу? — намного теплее, чем еще несколько минут назад, прозвучал голос Феди.
— Давай в гостиницу. Куда же еще? — отозвался Протасевич, однако, издалека еще приметив освещенные окна редакции, изменил первоначальное намерение. — Подожди, дело у меня есть к редактору. Всю неделю собираюсь, и никак не выпадет времени. Давай туда.
Он произнес это и удивился сам себе. Дело, которое он хотел обсудить с редактором, было уже решено добрых две недели назад.
И когда он увидел светящиеся в темноте окна, то совсем не с редактором захотелось ему встретиться.
Машина остановилась, и Андрей Иванович не успел даже поразмыслить насчет этой неразберихи в собственных ощущениях.
— А ты где будешь обретаться? У знакомых?
— Я завтра буду вас ждать у гостиницы. В котором часу подъехать? — вопросом на вопрос ответил Федя.
— В восемь.
— Ну, я поехал.
Протасевич отворил первую дверь в коридорчик, а затем постучал в другую — кабинет редактора.
— Войдите.
Чувствуя страшную слабость в ногах и руках, пошатываясь, как пьяный, — наверно, от долгой езды, — он с силой потянул на себя дверь и, не снимая шапки, стал на пороге:
— Простите, Рита Аркадьевна, что в такой час. Не испугал вас?
— Господи, твоя воля! Откуда вы? — и вправду испугалась она, тоже вдруг как-то слабея и задыхаясь от внезапного толчка в сердце.
— Из Минска.
— Но что с вами? Не узнать прямо.
— С похорон еду.
— Кто умер? — Протасевич увидел, как побледнело ее лицо, расширились в испуге глаза.
— Друг.
— Ох! — Во вздохе было облегчение.
Это обидело Протасевича.
— Настоящие друзья не так часто встречаются…
— Не сердитесь, — дотронулась она до его руки. — У вас такой вид, что я…
Она не договорила, но Андрей понял, и со всей искренностью признался:
— Не поверите, как тяжко сейчас. Передать не могу… Словно родного брата лишился.
— Понимаю, — тихо промолвила она. — Как вы добирались, что оказались здесь? — Она обвела взглядом комнату.
— У Феди бензин на исходе. И вот прежде, чем пойти в гостиницу, потянуло к вам на огонек… — Он с трудом улыбнулся.
— Знаете что, Андрей Иванович! Чем тащиться — не близкий свет — в гостиницу (а вдруг места нет?), пошли лучше ко мне. Вам надо скорее лечь, отдохнуть. У меня две комнаты, тепло. Чаем горячим напою. Отоспитесь, а завтра утречком домой.
Он на какой-то момент заколебался:
— Беспокоить вас…
— Нашли о чем говорить! Номер я уже вычитала. Печатается. Сидела, слушала последние известия. Пошли!
И Протасевич кивнул:
— Пошли.
…Он сидел на старом мягком диване, за маленьким круглым столиком с накрахмаленной салфеткой на нем и с наслаждением пил крепкий горячий чай.
— Как у докладчика на совещании, — вдруг улыбнулся Андрей, разглядывая на свет янтарный напиток.
— Что это вы такое припомнили? — не преминула заметить Рита эту еле уловимую усмешку. — Небось критикуете мой патриархальный уклад, как Адам Андреевич? — пошутила она.
— А у секретаря райкома есть основания… Действительно, патриархальный. — Протасевич внимательно оглядел комнату. — Еще бы клетку с канарейкой.
— Не выношу!
— Клавикорды сюда, в угол…
— Клавикорды есть в той комнате.
— И рыжиков маринованных да настоечек на травках от живота и дурного глаза.
— Этого ничего не умею, но если будете приезжать в гости, научусь, — пообещала, смеясь, Рита.
— Вот тогда совсем старосветская помещица Пульхерия Ивановна…
— Бог ты мой, сидеть у меня за столом — и не придумать лучшего сравнения!
— Славная была женщина — хозяйка отличная, преданная жена, — полушутя-полусерьезно вздохнул Протасевич. И совсем уже всерьез похвалил: — Нет, у вас, правда, очень приятно и уютно.
— Это пока мои «академики» в Москве. Приедут на лето — тогда весь мой патриархальный быт полетит вверх тормашками.
— А почему дети в Москве?
— С бабушкой они. С моею свекровью. Она считает, что тут нельзя по-настоящему воспитать детей.
— А вы сами как считаете? — Протасевич встретил Ритин несколько озадаченный взгляд.
— Было время, когда я разделяла ее мнение. А теперь… Теперь я считаю, что детей обязательно должна воспитывать сама мать. Даже если она не играет, как вы говорите, на клавикордах. Моя свекровь в прошлом известная пианистка.
— A-а, понятно. — Однако Протасевич счел излишним продолжать беседу на эту тему.
Невольно еще раз окинул взглядом комнату и обнаружил не без удивления: на всем и правда лежал отпечаток «патриархальной» уютности, которая не очень соответствовала строгому и в то же время изменчивому облику самой хозяйки. Пол застелен старым, потертым ковром. Мебель мягкая и очень удобная — такую можно теперь найти только случайно, в комиссионке. Даже белый с зеленым фарфоровый абажур принадлежал, конечно, раньше не этой лампе, а какой-то старинной, газовой.
Все было не здешнее, привезенное откуда-то, наверное, из большого города, из некогда богатой квартиры.
«Ну да, свекровь известная пианистка, — вспомнил Протасевич. — Все ясно. И то, почему дети в Москве. А муж?» Но про мужа он ничего не спросил. И сама Рита никогда не касалась этой темы.
Она вернулась из соседней комнаты, принесла одеяло и белье для него.
— Таких перин, как у Пульхерии Ивановны, у меня нет, но вот на этом диване и без них будет мягко и тепло.
— И еще в соседстве с такой чаровницей.
— Не смейтесь, — это моя свекровь в молодости. Портрет сделан в Санкт-Петербурге знаменитым художником…
— Даже страшно становится…
— Хватит шуток, — нарочито строго сказала она. — Вот вам мыло, полотенце, идите на кухню, умойтесь как следует после дороги.
— Не могли предложить сразу. Теперь от вас всего можно ждать — ославите за дурное воспитание.
— Ладно, что там воспитание. Рада, что хоть повеселели.
— Жив курилка, — откликнулся из кухни Протасевич.
Если бы он видел лицо Риты в эти минуты. Если бы кто-нибудь видел… Она стояла посреди комнаты и, крепко стиснув холодными руками пылающие щеки, беззвучно, одними губами, повторяла вслед ему одно только слово.
Лежа в постели в соседней комнате, Рита слышала, как он раздевался, как сбрасывал ботинки. Пожелав через стенку ей доброй ночи, заснул сразу же, как только голова коснулась подушки.
А она не могла спать. Смотрела в раскрытую книгу и ничего не видела. Невольно по давней привычке потянулась рукой к столику, на котором всегда лежали папиросы и спички. Но на полдороге остановилась.
«Не надо курить…»
«Почему?» — и сама удивилась.
«Не надо, — мягко, но настойчиво повторила другая Рита, не та, что удивленно спросила сейчас: „Почему“? — Не надо — и все…»
«Но что все-таки случилось?»
«Пока еще ничего не случилось…»
И первая Рита послушалась второй, покорно вернула руку на место — на подушку, под голову.
«Правда, не надо больше курить», — не понимая еще, чем обрадовало ее это решение, согласилась она.
Через тонкую перегородку было слышно ровное дыхание Протасевича. Неодолимое желание увидеть его спящим пересилило протест разума. Накинув легкий халат, еле сдерживая дыхание, Рита неслышно толкнула дверь.
В окно глядел и заливал комнату серебряным светом месяц. Протасевич спал, как спят люди после тяжелого, утомительного труда, беспомощно раскинув руки, дыша глубоко, полной грудью.
Сон разгладил на его лбу морщины и смахнул с лица то мучительное выражение, с которым он переступил порог редакции. Теперь лицо его было спокойное и не такое усталое.
Постояв еще минуту и боясь, что он может проснуться, Рита выскользнула из комнаты так же неслышно, как и вошла.
«Победа»-такси вырвалась из веселого молодого лесочка и врезалась в золотящийся клин ржи.
— Пить охота, — вытер потный лоб таксист и остановил машину. — Надо у баб спросить, наверное, есть вода.
Вслед за ним вылезли и пассажиры: кто тоже попить, а кто просто размять ноги.
— Пожалейте человека, плесните водички студеной, ключевой…
Шофер, городской разбитной парень, видать, в любых обстоятельствах умел найти нужный тон. И сам он, и его певучая русская речь-присказка сразу пришлись по вкусу жнеям. Они и сами не прочь были поболтать с этим веселым хлопцем.
— Не диво, что упарился, полную машину баб насажал.
— А, что с них за корысть, с этих моих баб… — вытирая губы, махнул он рукой.
— Оставь их тут, нам от них будет корысть… — подошел к жнеям бригадир с косой.
— Да они ж никто серпа в руках не держали, — окинул испытующим взглядом своих пассажиров водитель.
— Ишь ты, пани какие! — ехидно подхватила языкатая бабенка, втыкая серп в сноп жита.
— Дайте мне. — Лида ловко взяла серп из ее рук и, сплюнув на ладонь, взмахнула им.
— Гляди ты, вроде и ничего, — удивился шофер.
— Вот ее и оставь нам. — Бригадир рассчитанным движением бывалого сердцееда подкрутил черный, просмоленный табаком ус. Он не отрывал глаз от Лидиных оголенных до плеча смуглых рук, ее статной фигуры и лица, разгоряченного и общим вниманием, и работой, от которой давно отвыкла. А Лида, не слушая, что говорилось вокруг, или только делая вид, что не слушает, не обращая внимания на эти подначки и взгляды, захватывала в горсть пучок густого, высокого, как тростник, жита, взмахивала серпом и, укладывая на жнивье срезанные колосья, не распрямляясь шла дальше.
Нажав сноп, она свила тонкое крепкое перевясло и, словно поясом, туго его скрутила.
— Ого, эту можно нам! — согласились и женщины.
— Не забыла, как серп в руках держать.
…Нет, она не забыла этого.
Воспитываясь в сиротстве, Лида не знала работы, с которой бы она не справилась. Когда-то, еще девчонкой-подростком, вместе с восходом солнца выходила со старшей сестрой на «сотки». Мать топила печь, хлопотала по хозяйству, а они, материна подмога и опора, изо всех сил старались не отстать от соседок, от взрослых женщин.
Управившись дома, приходила на загон, на узкую их полоску, мать, приносила завернутый в полотенце завтрак: миску творога со сметаной, горку душистых ржаных блинов и «варенье» — вишни, перетертые с сахаром.
Мать составляла в кучу несколько снопов, устраивала тень и, постелив на землю полотенце, звала дочек. Их не надо было долго упрашивать — дожинали наперегонки и в охотку за еду.
Чтобы не терять даром времени, мать не сидела с ними — она завтракала дома, — брала серп и быстро принималась за дело. Соседки завидовали доброй, слаженной их работе:
— Ты, Реня, со своими девками все колхозные трудодни огребешь. За вами не угонишься.
А Реня, тогда еще молодая, красивая, прямо расцветала от гордости.
— А кто их, эти самые трудодни мои, огребает? Все они, девчонки, в них моя сила.
А эта ее сила тем временем сидела за снопами, в тенечке, уминала все подчистую.
Надя, на год постарше Лиды, после еды любила полежать, понежиться. Но младшая не позволяла и минуты упустить. Расправившись с вареньем, тут же принималась тормошить сестру:
— Вставай, Надька, живее. Вот Степаниха уже едет, а за нею не угонишься, как полетит…
Потягиваясь и не разжимая век, Надя лениво бормотала:
— Принес ее черт. Тарахтит уже с этими своими сметанниками (так прозвали в селе детей Степанихи — толстощеких, словно лоснящихся, румяных погодков Галечку и Колечку).
Соседки по загону недолюбливали Степаниху: редко кто мог осилить ее в поле.
Надя, позевывая, поднималась и лениво следовала за тоненькой, гибкой, как лозинка, Лидой.
На ходу поднимая оброненный колосок, Лида выговаривала сестре:
— Смотри, сколько люди уже нажали, пока мы с тобой баклуши бьем. А ты еще бы не прочь.
Они очень разные были во всем. Надя — рослая, беленькая, с толстыми, до колен косами, светлоглазая, кровь с молоком. Лида — смуглая, худенькая, с беспокойными темными глазами. Румянец не окрашивал ее щек, а словно подогревал изнутри тонкую, нежную кожу.
Старшая — безотказная, медлительная. Младшая — непоседа, мгновенно загорается, особенно если видит, что привлекла к себе внимание, всегда во всем забегает вперед.
Так и росли они: зимой — в школе, летом — на поле. Самый младший из детей, братишка, тоже даром хлеб не ел — либо телят колхозных пас, либо в конюшне помогал.
Жили не хуже других, и порой люди им еще и завидовали.
— А что ей делается… — «Ей» — то есть матери. — Дети такие до работы хваткие. И саму еще на коне не обскачешь.
Надя стала учительницей, вышла тоже за преподавателя, работала в той же школе, где когда-то училась. Детей у них с мужем не было.
Лида сразу, как вышла замуж, обзавелась дочкой. И пока муж учился, натерпелась всего — и забот, и хлопот, и нехватки. А потом жизнь словно на взгорок выскочила — перебралась в Минск, к мужу, получал он достаточно, и оделись, и квартиру обставили. Родился сын, о котором мечтал Андрей, еще когда ждали Таню. Избавившись от постоянных забот, как бы экономнее прожить день, получив возможность не работать, заняться детьми, Лида не столько почувствовала, сколько внушила себе, что истинное предназначение женщины вовсе не в том, чтобы вечно, спеша и опаздывая, носиться из дому на работу и с работы домой. Ее подлинное призвание — воспитывать детей и следить за порядком в доме.
Вспомнить обо всем этом Лида не успела, конечно, за тот короткий срок, пока дожинала второй сноп.
— Ну что? — Возвращая серп разбитной бабенке и сделав шаг к машине, Лида бросила взгляд на бригадира.
— Такие руки, хоть и с маникюром, нам сгодились бы. Ты, милка моя, и наших баб кой-кого за пояс заткнешь, — похвалила пожилая женщина, наблюдавшая эту сцену.
— Такую дамочку я бы первый в свой колхоз взял, — с искренним сожалением вздохнул бригадир. И тут же, чтобы доказать, мол, и мы не лыком шиты, пружинисто, по-молодому, шагнул к Лиде и, приложив руку к сердцу, учтиво склонил голову. — Преклоняюсь перед вашими золотыми руками.
Лида, словно в нее бес вселился, только сверкнула озорно глазами и пошла к машине.
— Ах ты черт старый! — не удержалась бойкая бабенка. — Гляди как сомлел перед молодою да городскою…
— Вот женке скажем…
— Пусть бы нам когда так поклонился, так нет этого… Видали вы его?..
— Бывайте здоровы! — уже из окна машины крикнула Лида.
— По коням! — скомандовал водитель.
Бригадир снял шапку и помахал вслед такси. Лида тоже махнула ему рукой.
…Только теперь в такси разговорились.
— Интересно, куда вы едете? — видимо решив, что в обществе этой женщины можно будет приятно скоротать остаток пути, спросил, повернувшись вполоборота к Лиде, единственный пассажир-мужчина, капитан.
Она уловила в его голосе этот не безобидный для нее оттенок, и мгновенно лицо ее стало холодным, безразличным.
— Куда? К мужу, — ответила, глядя ему в глаза.
— А-а… — неопределенно протянул капитан. Однако, быстро преодолев замешательство, задал второй, не очень уместный вопрос: — А где он, если не секрет?
— Почему секрет? Председатель колхоза.
— Не может быть, — так и не поняв, шутит она или правду говорит, почему-то обиделся капитан и отвернулся к окну.
Лиде был неприятен его тон.
— А почему не может? — сказала это с вызовом, всем видом своим давая понять, что продолжать в таком духе разговор не намерена.
Человек искушенный, опытный, капитан понял, что дал маху: орешек попался такой, что сразу и не раскусишь. Он тоже замолчал и не без высокомерной иронии отметил про себя, что с этим колхозным идальго она явно кокетничала.
И опять же, как человек бывалый, не без оснований заключил: «А впрочем, этих женщин сам черт не разберет».
Третье августа было днем рождения Протасевича. В прошлые годы к этому дню Лида готовилась заранее. Приглядывалась, выбирала подарки мужу от себя, от детей, даже от Оли — домашней работницы (покупала этот подарок Лида, но вручать должна была сама Оля).
Так было торжественнее. И Лида старалась эту торжественность подчеркнуть без нажима, тонко.
Потом устраивали званый ужин, приглашали гостей.
Лида понимала — Андрею это приятно. И, не жалея ног, бегала по магазинам, на рынок, убирала квартиру, придумывала какие-то новые блюда.
Словом, этот день бывал жданным семейным праздником, тем более что и Протасевич тоже готовился к нему: сам делал подарки всем домашним — забавные, неожиданные сюрпризы.
Традиция установилась милая и очень уютная.
…И вот третье августа приближалось. Что делать, как отметить его? Лида думала, гадала и не знала, как поступить. После последней ссоры твердо решила никак на эту дату не откликаться. Пусть отмечает ее там с рыжей…
Потом, когда прошло время, злобу против него постепенно сменило глухое недовольство собой, оно грызло ее: все-таки не дело так взять и ни с того ни с сего отказаться от годами устоявшейся привычки. Нехорошо и потому, что Таня, которая все время заглядывала в календарь и обвела «папин день» красным карандашом, настойчиво приставала: а что они подарят отцу, а как вообще проведут его, этот самый день? Лида заколебалась. На Таниной стороне была и мать Лиды. Как и Таня, она раз по десять в день вносила самые разные предложения, связанные с тем, как отметить день рождения Андрея.
Алик ничего во всем этом не понимал, однако и он тянул:
— А я что подарю папе?
Лиду раздражала их назойливость и, как ни странно, примиряла с Андреем, гасила то недавнее, что словно огнем опалило сердце.
«Ладно, справлю я ему этот день. Пусть знает… Пусть и та рыжая поймет, что не так-то легко его оторвать от нас».
Странное дело — все возмущение свое Лида переключила сейчас именно на нее, на «рыжую», на Дорохову.
…Тогда, когда первый раз Андрей сказал, что хочет ехать в колхоз, Лида в сердцах назвала его идиотом и наотрез отказалась ехать с ним, ссылаясь на неудобства жизни в деревне, хорошо известные ей еще с малых лет.
Ныне же нежелание свое объясняла только «рыжей»… Хотя отлично знала, что никаких оснований у нее нет, кроме того, что с первой же секунды невзлюбила ее. Непереносим был ей независимый, пытливый взгляд умных зеленых Ритиных глаз. Сразу оценила Лида и вкус Дороховой, ее умение одеваться, даже голос, низковатый, грудной, какой-то изменчивый.
Женский инстинкт мгновенно подсказал — в такую можно влюбиться, такая опасна.
А что, если Андрей?..
Рана, которую нанесла эта мысль при первой же их встрече, не затягивалась, не заживала со временем, а, наоборот, оттого, что Лида, сама того не желая, все чаще и чаще растравляла ее, становилась все чувствительней, все больнее.
Сейчас Лиду угнетало другое (результат ее непомерного самолюбия и болезненной недоверчивости): не хватало еще явиться туда и стать посмешищем, чтобы люди вслед тыкали пальцами, подхихикивали: «Дура она все-таки, жена его…» Это было страшней всего.
Давно уже утерял над нею власть тот первоначальный страх перед неудобствами сельской жизни. Теперь побеждало другое — самое оскорбительное для женщины.
…Поразмыслив, поспорив сама с собой и не раз обозвав себя дурищей, Лида все же пришла к выводу: пусть будет все, как и было. И виду не подаст, что ее задевает это (под «этим» подразумевались отношения Андрея и Дороховой).
…В соседней комнате раздался телефонный звонок, и заведующая детсадом крикнула:
— Лидия Михайловна, вас! Междугородная.
Значит, Андрей. Кто же еще?
Лида бегом кинулась к телефону.
— Алло! Алло!.. Это ты, Андрей?.. Добрый день!.. Добрый день, говорю. Ну что у тебя там? А?.. Когда будешь?… Не знаешь? Я так и думала. Ну, хоть на свои именины выберешься?.. Забыл! Дети мне уже голову задурили.
Видно, он не разобрал, и она повторила раздельно каждое слово:
— Дети, говорю, каждый день спрашивают, когда приедешь.
По голосу его она уже поняла, что он не сердится на нее за последнюю их размолвку, что снова такой же, как всегда, что тоскует по ней, по ним…
— Андрейка! — В голосе ее прорвалась вся та нежность, которую она скрывала теперь все глубже и глубже, которую маскировала нарочитым безразличием, даже суровостью. — Андрейка! Ну, как же отложить? А если я приеду?.. Почему не отпустят? Пустят, да ты не зовешь… Зовешь? — Она, как девчонка, покраснела, отвернулась к окну. — Кто у тебя там? Один? Ну ладно, ладно… Я тебя тоже. Дети целуют, помнят… Будь здоров… Приеду, раз сказала. Только ты не встречай, я сама. Ну, все. Все. Ага. Прощай. — Она хотела положить уже трубку, как вдруг вспомнила: — Алло! Андрей! Алло!
Трубка ответила далеким пустым гулом.
— Ах! — огорченно опустила на рычаг трубку и усмехнулась. — Самое главное забыла.
— А вы это самое главное скажете ему самому, — понимая Лиду, сочувственно улыбнулась заведующая.
— Придется уж…
Лида пожалела, что просила не встречать ее: день был жаркий, вещи заняли обе руки, она очень устала и никак не могла сообразить, как быстрее добраться до «Победы».
И все же это не мешало никак тому доброму чувству, которое завладело ею там, дома, и еще сильнее стало, когда по пути, на остановке, она шутя решила показать сноровку свою на поле.
Лида вошла в скверик, положила вещи на скамейку и присела отдохнуть, подумать, как ей быть. Вот если бы догадался, — мало ли, что велела… И в то же время хотелось приехать ненароком, неожиданно. Потому и решила на день раньше… Жаль, не договорилась с таксистом. Каких-нибудь рублей двадцать — и подкатила бы прямо к дому.
Она встала, чтобы взглянуть, не стоит ли еще такси у чайной, и ахнула: прямо на нее шла Дорохова.
В белом, спортивного покроя, легком платье, в белых туфлях и широкополой соломенной шляпе с букетиком полевых цветов, высокая, стройная, она показалась Лиде (как плохо ни относилась к ней) очень молодой и красивой.
Лида невольно присела на скамейку, а Дорохова, узнав ее и в свою очередь удивившись, торопливо направилась к ней.
— Смотри-ка, о волке помолвка, а волк и тут, — улыбаясь, сказала она и протянула узкую, суховатую руку с перстнем, в котором горел ярко-красный камень. — Легки на помине. Только что говорили о вас… Андрей Иванович был в редакции, сказал, что ждет на свое рождение завтра.
Она произнесла это так дружелюбно, искренне, что сама удивилась себе. Ведь хорошо знала, что Лида не любит ее, знала и то, что говорить то, что сказала сейчас, не следовало.
Лида тоже улыбалась, что-то отвечала, изо всех сил стремясь придать голосу спокойную независимость.
Они стояли друг против друга, говоря одно, а думая и чувствуя совсем иное.
— Где же Андрей Иванович? — принудила себя спросить Лида.
— Поехал в райком.
«Сперва в редакцию, а потом в райком… Ну, ясно». Лиде стало не по себе.
— Пойдемте туда, я помогу донести вещи.
— Спасибо, я сама, — уклонилась Лида, — тут же близко.
— Ну вот еще. Не так ведь и близко. А подарков на все четыре руки, — Дорохова, смеясь, взяла из Лидиных рук чемоданчик и сетку, — с вас тоже хватит.
Рита старалась говорить и держаться как можно проще, естественнее, но в глубине души злилась на себя за то, что ей плохо удавалось это. Какая-то излишняя суетливость была в движениях, натужливая веселость в голосе.
Лида все заметила и тоже досадовала, почему не отказалась решительно от ее услуг, не нашлась, не сумела ответить иначе.
Во дворе райкома их обеих первым заметил Баруков. Они стояли с Андреем у машины — Баруков лицом к улице, Протасевич спиной.
— Оглянись, Андрей, — прервал на полуслове себя секретарь райкома.
Тот быстро, через плечо, повернул голову и, как мальчишка, залился краской.
— Лида? Я не ждал тебя сегодня…
— Как видишь, я, и сегодня, — как-то очень твердо подчеркнула она последние слова.
Протасевич пошел ей навстречу и, как показалось, слишком уж поспешно обнял и поцеловал.
По его растерянному лицу Лида поняла, что приезд ее и эта их встреча здесь, во дворе райкома, да еще при таких обстоятельствах, для него действительно неожиданность, и, как ей почудилось, не такая уж приятная.
— Ну, так что же, Андрей Иванович, мы сейчас больше не понадобимся друг другу. Бери, отвози жену домой… — поздоровавшись с Лидой и отметив про себя какую-то странность ее поведения, сказал Баруков. — Федя где? А вам, Рита Аркадьевна, не по дороге со мной? Я — в «Первое мая».
— Нет, мне не туда. А вот, если по пути, подкинете в «Червоную смену».
— Пожалуйста. Ну, друзья, всего вам. — И, пожав руки Протасевичам, Баруков открыл дверцу машины.
Андрей и Лида остались вдвоем, один на один.
— Ну? — словно опомнившись, первый обратился к жене Андрей. — А я тебя завтра ждал. Собирался ехать встречать.
Он протянул к ней руки, хотел обнять, искренне обрадованный приездом. Лида видела это, но не находила в сердце своем и следа той нежности, которая переполняла всю ее по дороге сюда. Она легонечко отвела его руки и, как-то неопределенно усмехнувшись, сказал:
— Вот видишь, а я взяла и сегодня нагрянула.
— Ну и отлично, что сегодня. Чудесно, что сегодня.
— Чудесно, не чудесно — ничего уже не изменишь.
От Андрея не ускользнул ни этот чужой ее голос, ни жест, которым она оттолкнула его руки. Он настойчиво взял ее за плечи, повернул к себе:
— Лида, ты опять? В чем дело? Что произошло?
— Ничего не произошло. Все как было, так и есть. Где, правда, Федя? Не будем же мы тут, во дворе райкома, справлять твой день рождения.
Воскресенье. Баруковы и встали, и завтракали поздно. А теперь, поскольку никаких срочных дел не было, все вышли во двор.
Сыновья готовились к сдаче спортивных норм. Меньшой, дошкольник еще, Сашка и средний, десятилетний Коля держали туго натянутую веревку. Старший, Игорь, брал высоту.
Отец, Адам Баруков, сидя на последней ступеньке крыльца, по собственной инициативе выполнял судейские обязанности. Как и сыновья, он из-за своего неугомонного характера не мог усидеть спокойно. Как и они, вскакивал, снова присаживался на минутку, сам показывал, как берут высоту взаправдашние прыгуны.
Евгения Ивановна сидела на крыльце на… лобном месте — так окрестили хлопцы это высокое, добела выскобленное крыльцо. И тоже, не привыкши сидеть без дела, штопала дырки, которые ребята старательно готовили ей каждый раз к выходному.
— Отставить! — скомандовал Баруков-старший. — Игорь, на старт! Николай, Саша, веревку! Начинаем сначала.
Снова устанавливалась высота, снова Игорь возвращался «на старт», и покуда он брал разгон, отец сидел как на иголках. Если высота была в меру, плотный, даже толстоватый Игорь, одолевал ее. Но стоило поднять чуть повыше, как задевал веревку ногой и летел носом в песок.
Свыкшаяся уже со всем Евгения Ивановна, не меняясь в лице, поглядывала на это и не кричала нервно: «Игорь, кончай, говорю тебе!» Не бранила она и мужа, который впал в детство и сам помогает детям сворачивать шеи. Изредка, отрываясь от шитья, наблюдала за соперниками и высказывалась не как отец многословно, а кратко и выразительно:
— Экий ты мешок, Игорь! — когда дела у него не ладились.
Если же прыжок вызывал общее одобрение, мать тоже не оставалась в стороне:
— Игорь в люди выходит!
Тренировка шла с переменным успехом, и отец вынужден был выступать не только в роли судьи, но и тренера.
— Глядите, хлопцы! — Секретарь райкома показывал сыновьям, как берется разгон и как прыгать через веревку. — Упор на правую ногу, сильнее оттолкнуться всем телом, левую заносим вверх, напрягаем, р-раз — и в воздух.
Баруков объяснял, и его крепкое тело, не утратившее еще прежней, молодой упругости, пружинисто рвалось повторить все, что так отлично (с его точки зрения) он знал и объяснял.
И действительно, он легко, по-молодому, разбежался по широкому, поросшему зеленой муравой двору, с силой оттолкнулся левой ногой, занес вверх правую и… как вкопанный замер перед веревкой.
— Сашка, ниже! — еще на бегу скомандовал он.
Сашка и Коля дернули вниз. Все было проделано мгновенно, но момент упущен. Тот момент, когда как бы само собой, словно на крыльях, взлетает в воздух натренированное тело.
— Папка сдрейфил! Папка сдрейфил! — без всяких скидок на авторитет вопил Сашка.
— Ага, как у нас, так… — Видно, у Коли тоже были свои счеты с отцом.
Не желая быть заодно с хамсой, Игорь, уже опытный спортсмен, спокойно предложил:
— Давай, папа, сначала.
— Только с условием, — вытирая мокрый лоб и отдышавшись, повернулся к своим судьям Баруков, — ниже веревку, хлопцы. Еще пониже.
— Хитрый какой! — Саша был неумолим и неподкупен. — Как всем, так и тебе!
— А ну, сынки, помуштруйте батьку. Не только ему других муштровать, — довольная ходом дела, подзадоривала ребят Евгения Ивановна.
— Он же без тренировки. Давайте спускайте, — приказал братьям Игорь.
Приказ был выполнен.
— На старт! — подал команду Игорь.
Чтобы не снижать своей марки в глазах ребят, Баруков снова разбежался. За этим занятием и застала его секретарь районной газеты Рита Дорохова.
— Вот лучшее занятие для руководителя района, — не здороваясь, остановилась она у калитки. Как и всегда, в словах ее таилась усмешка. Не обидная, но понять это могли только те, кто хорошо знал Риту.
— Отставить! — охотно скомандовал Баруков, тяжело опускаясь на судейскую ступеньку. — А что думаешь, Аркадьевна, недурно бы ввести в административном порядке вот такую практику на всех предприятиях.
— Идея гениальная, особенно если представить такую линейку, районную физзарядку сейчас, во время уборочной…
— Не забудь, секретарь, когда станете составлять списки, включить и председателей совхозов. Нынче вы их маринуете только на заседаниях, а так будут они еще скакать через веревочку или на турнике висеть, — поддержала Дорохову Евгения Ивановна.
— Шутки шутками, а еще год назад я брал такую высоту, а вот сегодня — нет.
— Стареешь. — Дорохова поднялась на крыльцо и села рядом с Евгенией Ивановной. — Знаешь, Адам Андреевич, кого я встретила в Минске? Корреспондента Лемешонка. И знаешь, что он про тебя сказал? «Нетипичный, говорит, секретарь райкома».
— Почему? — захохотал Баруков. — Почему «нетипичный»?
— Не знаю. Может, ты при нем прыгал вот так через веревочку? Или еще что вытворял?
— Да нет, не прыгал. Мы с ним полрайона, можно сказать, пешком обошли. Газик мой, как это часто с ним случается, застрял, и вот мы с Лемешонком и передвигались целую неделю где пешком, где на попутных — на грузовике или на подводе.
— Довольно для того, чтобы столичный корреспондент сделал такое умозаключение.
— Т-так, нетипичный секретарь, значит? — повторил Баруков.
— Почему? А это я сама тебе объясню: неужто необходимо, чтобы жена первого секретаря занималась вот этим, — Рита кивнула на шитье в руках Евгении Ивановны, — даже в выходной?
— Я ей говорил: «Брось! Сходим в кино. Или просто так посиди, отдохни…»
— И вместе с тобой прыгай через веревочку, — засмеялась Евгения Ивановна.
— А что такое? И приятно, и полезно. Ты, Ивановна, тоже стареть начинаешь.
— Конечно, состаришься: днем школа, утром и вечером домашние дела, до полночи тетрадки… А в выходной — штаны ребячьи.
— Я же говорю, сто раз просил: «Брось». Ни в какую!
— Тебя жалею. Иначе бы тебе тыркаться с этими штанами.
Уловив подвох в словах жены, Баруков пожал плечами:
— С вами не сговоришься.
Он в самом деле убеждал ее: «Отложи все это, посиди, отдохни». Как будто придет кто-то и сделает за нее. А у него вечно райком, бюро, совещания, люди, командировки. Конечно, тяжело ей. Нужно, обязательно нужно придумать что-то. Баруков искренне давал сам себе обещание придумать, но очень быстро забывал о нем в ежедневной сутолоке. Да вряд ли и смог бы «придумать» реальный выход из положения.
— Сушай, Рита, — как и всегда, когда ему хотелось что-то сказать, немедленно, он в спешке проглатывал «л» перед гласными, — все еще пытался оправдать себя Баруков, — повторяю тебе: сколько раз просил ее — подыщи человека, старушку какую или девушку, пускай помогает.
— Говорил, но не искал.
— Да нет, Риточка, я сама не хочу, — вступилась за мужа Женя. — Теперь с нами мама живет моя. Старенькая уже, но все же хоть какая-то подмога. Зачем же чужого человека в дом? Не привыкла я к этому. На лето мама уедет — свекровь приедет. Так что ни к чему.
— Ну вот, сама видишь и слышишь, — заступничество жены подбодрило Барукова, — а тебе лишь бы нападать, лишь бы подрывать авторитет ответработников.
— Еще бы — главная моя цель в жизни! — засмеялась Рита.
— Что у тебя слышно? — поинтересовалась Евгения Ивановна. — Когда ребят ждешь?
— Нынче. С вечерним поездом. Сашка, иди сюда! — позвала Дорохова.
Сашка, стриженый, белоголовый бутуз в голубой маечке и черных трусах, загорелый и румяный, как яблоко, не спеша подошел к Рите и остановился, недовольно глядя на нее, как человек, вынужденный бросить важное дело неизвестно зачем.
— Залезь в этот карман. — Дорохова повернулась боком к нему. — Выгребай что есть.
Сашкины руки не надо было уговаривать. Им уже были знакомы такие приемы. И одновременно с тем, как рука нащупывала что-то, глаза его светлели, выражение их было уже совсем другое, а рот расплывался чуть не до ушей.
— Быстрей! — видя, как медленно расправляется с карманом брат, крикнул Коля.
— Давай и ты, — повернулась к нему Дорохова.
Понимая, в чем дело, и стараясь превозмочь искус, Колька не очень, правда, решительно отверг приглашение:
— Не хочу.
— Ну-ну, живо!
В эту минуту Саша набрал уже полные руки конфет и, хвалясь, поднял их, несколько штук упало на землю.
— Коля, во!
И Коля не выдержал, сдался.
— А тебе этот карман.
Коля орудовал быстрее и ловче, выгреб конфеты и тут же вернулся на место.
— Дикари! А где ваше спасибо тете Рите? — крикнула Евгения Ивановна.
— Пасибо, — еле мог произнести Сашка, набив себе полный рот. Так же нечленораздельно выразил свою благодарность Коля.
— Ну, а тебе, Игорь, согласно давнему уговору. Получай.
Игорь взял из рук Риты красную с золотым тиснением книгу и сам засиял, как золото на обложке.
— «Два капитана». Спасибо, тетя Рита!
— Зачем ты? — с упреком покачала головой Евгения Ивановна.
— А что такое? Это, Игорь, я в Минске откопала. Облазила все книжные магазины — нигде. И вдруг в киоске увидела.
— Известно, такие книги не залеживаются, — поддержал ее Игорь.
А малыши тем временем вовсю обменивались:
— Дай мне эту, с мишкой, а я тебе с белочкой.
— Ага, «дай», а что еще добавишь? Хитрый какой!
— Будто в жизни конфет не видели! — возмущалась Евгения Ивановна.
— Дети как дети, — оторвавшись от газеты, взял их под защиту отец. — Что вы, девчата, скажете, если я пойду и часок сосну? Почему-то страшно в сон клонит. Так разморило солнце, что еле газету проглядел…
— Пойди вздремни. Приехал же чуть свет.
— Пойду. А вы тут посидите, поболтайте, женихов вспомните.
— Ступай, ступай, жених! Поседел уже, а все одно на уме, — откликнулась жена.
— Ребята, а вас чтобы я не слышал, — приказал отец.
— Не услышишь. Я читать буду, — помахал книгой Игорь.
— А мы футбол пойдем гонять. Пошли, Сашка.
— Пошли. — Переваливаясь, как медвежонок, Сашка двинулся за длинным, словно удочка, Колькой.
— Не подеритесь только! — крикнула вдогонку Евгения Ивановна. — Слава богу, разбрелись. Можно хоть посидеть спокойно. Не поверишь, до того доходит, что не помнишь, на каком ты свете, — пожаловалась она, но в жалобе этой не звучали ни злость, ни укоризна своей судьбе.
— А мои приезжают, — задумчиво сказала Рита, — не представляю даже, какие они стали за эти полгода, что я их не видела.
— Я, наверно, столько не вытерпела бы.
— Знаешь почему? Потому, что у тебя Адам Андреевич. И все у вас хорошо.
— Правда, — согласилась Евгения Ивановна. — Всегда заодно мы.
— Вот видишь. И ты горда, что находишь в сынах мужние черты. А я… У нас так не было. Вот уже сколько лет его нет на свете, а я все равно помню, как вытравлял все самое лучшее, что у нас с ним было.
— Ты сложная натура, Рита, — попробовала смягчить ее слова Барукова, — поэтому и приходится тебе тяжко.
— Тяжко? Думаешь, мне теперь тяжко? В сто раз легче одной, чем вдвоем и всегда ощущать одиночество.
— Еще встретится тебе настоящий человек.
Давние приятельницы по институту, они не скрывали друг от друга своих горестей и мыслей. Риту не задевали замечания Баруковой, не обижало ее откровенное сочувствие.
— На днях был у нас Протасевич. Я спрашиваю, почему жена не переезжает, а он: «И сама она не ответила бы на этот вопрос», — перевела речь на другое и вздохнула Барукова.
— Не вздыхай, Женечка, — вдруг обняла ее за плечи и засмеялась Рита, — я принадлежу к женщинам со счастливым характером: они способны любить и страдать, только когда уверены, что их тоже любят. А если нет этого, всякие чары утрачивают власть над сердцем. Посмотри мне в глаза — не так разве?
— Ну и слава богу, — с облегчением обняла подругу Барукова.
— Пойду готовиться к своим гостям, а вечерком вы с Адамом берите ребят и приходите.
— Обязательно, Риточка. Пусть познакомятся дети. Адам отдохнет, а после обеда соберемся — и к тебе. Понимаешь, он только на рассвете домой вернулся. Опять в «Пятилетке» выбирали нового председателя.
Рита понимала ее желание поделиться своими заботами, услышать искреннее сочувствие беспокойной жизни ее мужа — их общего друга, сокурсника. Но сегодня Рите было не до этого. Распростившись, она сразу же собралась уходить.
— Ну и отлично, пусть поспит, пусть отдохнет.
Газик швыряло с ухаба на ухаб, как мячик. И Барукову, как ни старался он задремать и не вспоминать больше о вчерашнем собрании в «Пятилетке», никак это не удавалось. Он с силой сплющивал веки и всячески пытался отмахнуться от мыслей, но на каждой выбоине глаза снова открывались и впивались в густую черноту ночи, а мысли вновь упорно сверлили тяжелую голову. Она болела, и все тело ныло.
«Черт подери, старость, что ли… Могли же в институте просиживать ночи напролет…» И, припомнив, как проводил он собрания, когда был в институте секретарем комитета комсомола, впервые за весь вечер Баруков улыбнулся.
«А Панасюк этот здорово похож на Кольку Хазана», — снова поддался воспоминаниям Баруков. С Колькой Хазаном он жил в одной комнате и сидел за одним столом в институте. Друзьями были. Но Хазан не вернулся с войны. И перед мысленным взором Барукова внезапно предстал Панасюк, высокий, неуклюжий, с какой-то странной застенчивостью в лице.
— Приехали снимать, Адам Андреевич? — с вымученной улыбкой спросил он. И в голосе его было какое-то смешанное чувство — скорее всего просьба простить за то, что все так случилось.
— Тебе виднее. — Баруков был на «ты» со всеми председателями колхозов.
— Мне видней, ваша правда. Только я хотел бы, если выберете час, поговорить до собрания. — Он, как провинившийся школьник перед суровым учителем, переминался с ноги на ногу и мял в руках шапку, взрослый мужчина с бледным, истомленным лицом и глубоко запавшими глазами.
Можно было что угодно думать о нем и осуждать, но считать, что он сознательно не хочет ничего делать, нарочно завалил работу и хозяйство, невозможно было. Удивительное сходство этого тощего, неуклюжего человека с Колькой Хазаном, старым приятелем, изменило настроение Барукова и планы, с которыми ехал в «Пятилетку».
— Есть у меня для этого время. Пошли к тебе в кабинет, что ли.
В кабинет председателя нужно было пройти через контору, и контора эта удивила Барукова: тут не висел дым от табака, не валялись под ногами окурки, как это наблюдал он не раз в колхозных канцеляриях, даже там, где на эти самые канцелярии начальство не жалело денег.
В кабинете председателя стоял маленький столик (даже не письменный, как того, казалось, требовали обстоятельства) и стул. Посетители могли здесь только стоять.
На этот раз роли изменились: секретарь райкома, еле протиснувшись в угол, занял председательское место, а сам хозяин комнаты остался стоять, опершись о стену.
Казалось, и сейчас, в густой темноте ночи, Баруков видел измученное лицо этого человека, угнетенного стыдом.
— Адам Андреевич, ваше дело верить мне или не верить, но, как бы там ни было, я хочу, чтобы вы знали: плохой вышел из меня председатель или, вернее, никакой не вышел не потому, что я не хотел, не старался.
— А почему? — Панасюк интересовал Барукова в эти минуты уже не как председатель колхоза, просто как человек. В глазах Панасюка засветилась надежда: должен же найтись человек, который поймет и его, и положение дел, которые он так безнадежно загубил.
— Поверьте, Адам Андреевич, я не стану говорить как коммунист или член партии — эти слова, когда их часто и громко произносят, кажутся мне не очень искренними. По-моему, нельзя с ними расставаться, но где-то там, в себе… И тем более я не имею права произносить их, потому что как коммунист не оправдал себя.
«Ну, сейчас пойдет самобичевание, а затем…» — недовольно поморщился Баруков.
— Поверьте, я надеялся и рассчитывал, что смогу что-нибудь сделать. Не получилось. Не сумел я. Не представлял, как все это сложно. Выяснилось — не могу даже отличить ячмень от пшеницы. И там усы, и там.
Это было сказано так простосердечно, так по-городскому, что Баруков не удержался от улыбки.
— Вы что, родились в городе? — неожиданно для себя он перешел на «вы».
— Горожанин. Коренной ленинградец. И надо же так случиться — в детстве никогда не был в деревне. Мать овдовела, и вывозить нас, детей, на дачу средств не было. Да и росли здоровяками. Ничем не болели никогда. После школы пошел в армию — службу проходил тоже в городе. На войне опять, как и все, не сеял и не жал. После войны окончил институт и работал на заводе. Инженер.
— А я, брат, знаю одного ленинградца, председателя колхоза. О-го-го!..
— Давыдова? И я знаю, Адам Андреевич. Кто о нем не знает! Мне бы таким…
— Гляди, куда целишься! Давыдову действительно можно позавидовать. — Баруков закурил. — Но не все же председатели колхозов — и очень даже хороших — Давыдовы. А тебя, брат, сегодня снимать придется. И я убежден, что общее собрание не поблагодарит тебя… — Он говорил не с той официальной суровостью, которую диктовала обстановка, скорее с невольным сожалением.
Панасюк и сам не ждал благодарности от собрания. Не так уж много собрали зерна и картофеля, а главное — «ноль целых и ноль десятых», как издевались колхозники, кормов для скота — таков был грустный итог, с которым встретил Панасюк свой второй отчетный год в колхозе.
Панасюка сняли.
И вот теперь, по дороге домой, секретарь райкома в чем-то не соглашался сам с собой. Не мог признать, как ни убеждал себя, что Панасюк размазня, которому только в канцелярии бумажки строчить и на подпись начальству подкладывать.
В глубине души сомневался и не давал Барукову покоя другой голос: «Неверно, секретарь. Переборщил ты, чтобы оправдать себя… Разве Панасюк чинуша или подхалим? Нет. И разве виноват он, что родился и вырос в городе?»
«Усы, — рассмеялся вдруг в темноте Баруков, вспомнив выражение его лица, когда Панасюк поминал эти пресловутые усы. — Подними с таким председателем колхоз…»
«Ну вот, видишь, сам согласен: что не председатель, сплошное недоразумение… А колхоз не игрушка. Был призыв? Правильно, был призыв послать в колхоз тридцатитысячников. Умелых, инициативных. Но панасюков посылать — такого призыва не было», — попытался отмахнуться от докучливых мыслей Баруков.
Однако мысли эти не покидали его. И все-таки ехал на постоянное житье… Жену привез. Сдал квартиру в городе. А за квартиру держатся подчас и весьма стойкие товарищи. Придет сниматься с учета, потолкую с ним. Жена беременна, скоро родит. Надо подумать. Инженер-строитель со знанием и опытом не помешает в районе. Будет работать, ничего с ним не сделается.
Такой поворот дела успокоил Барукова. «Будет работать».
С этим он и задремал, но снова просыпался, подскакивая на ухабах в этой ночной дороге из «Пятилетки».
Мысли эти завладели им вновь и теперь, когда, сморенный солнцем, он пошел вздремнуть в своей прохладной, с задернутыми занавесками, комнате.
Вспомнилось, что рассказывала про Панасюка Рита Дорохова. Он принес ей однажды исписанную тетрадку в клеточку — пьесу. Пьеса была никудышной, но Рита говорила с ним уважительно, подробно, сделала замечания. Он, как ребенок, обрадовался и уверял, что сделает все, что она ему посоветовала. Конечно, добросовестно переписал. Но пьеса так и не получилась.
«Не хватало еще, чтобы предколхоза стал стихи сочинять и романы, — усмехнулся Баруков. — И все-таки надо что-то придумать с ним, с этим Панасюком. Не ждут его там, в городе. Квартиры нет уже, а жене родить пора. Славная, видать, женщина. Не сводит со своего Шекспира влюбленных глаз. Не всякая пошла бы на такое собрание. А она до конца высидела. Такая поддержит… — с приязнью вспомнил Баруков скромную, молчаливую жену Панасюка. — Как и моя Женя. — Тут мысли внезапно перескочили на самого себя. — Женя тоже пойдет за мной на край света… Всюду пойдет за мной».
И ему захотелось немедленно, в эту же минуту, увидеть Женю: чем заняты сейчас ее руки, о чем сейчас думает?
— Женя! Женя! — заранее радуясь ее улыбке, ее легким шагам и мягким, теплым рукам, громко позвал он.
— Не спишь? — Женя неслышно возникла на пороге комнаты. Лицо ее было озабоченным, руки в муке, но улыбка, которой он так ждал, сразу же осветила лицо, смягчила чуточку суровые черты, сделала моложе, нежнее. — Почему?
— Не спится. Присядь, — отодвинулся он к стенке.
— Я же вся в муке, — засмеялась она, подходя и садясь возле него на кушетке.
— Ну и пускай себе. Скучно мне без тебя.
— Ты же спать пошел, откуда вдруг скука напала?
— Не могу. Панасюк не дает покоя. Вижу, что снял правильно, а…
— Не ты же один снимал, — мягко поправила она.
— Ясно, не один, — обрадовался поддержке Баруков, — собрание сняло!.. Но знаешь, так он похож на Кольку Хазана, что…
— Жалко тебе его? — догадалась жена. — Ну, конечно, жалко. Тем более все вы, и ты, знаете, что был не на месте. Ну, а раз так, похлопочите, подумайте, и пусть займет свое место. Надо же помочь человеку.
— И я так же думаю, Женечка. Он инженер-строитель, по всем отзывам отличный. Зачем нам отправлять его в область? Строительство и у нас, слава богу, не последнее дело.
— И хорошо сделаете.
— Жена у него славная. Характер надо иметь, чтобы вытерпеть такое собрание. А когда все кончилось, она на крыльце взяла его под руку, и вместе пошли домой.
— Может, и ей чем-то помочь, работу найти?
— Родить ей скоро.
— Тем паче райком должен подумать о них.
— Подумает, Женечка, райком, не бросит. Ты у меня тоже мой домашний райком. — Баруков притянул к себе и обнял жену. Только теперь заметил, что руки у нее в муке. — Ты что, будто с мельницы?
— Да пирожки к обеду задумала.
— Пирожки? — протянул он. — Пирожки — дело стоящее. А кроме пирожков?
— Это надо обсудить.
Баруков поглядел в Женины глаза, лукавые, смеющиеся, вскочил и закружил ее по комнате.
— Обсудим, обсудим!
Утром Протасевичу позвонили из райкома: в два часа вызывает Баруков.
Протасевич знал уже, зачем вызывает. Проборка будет за «самосуд» над Митькой Моциком. Однако оправдываться не собирался — не видел такой уже вины за собой.
В тот вечер Андрей был дома, сидел у только что протопленной печки, проглядывал газеты, когда к нему прибежали: выручайте, посоветуйте, как быть! Что делать?
Как быть? Что делать? Откуда он знал, что там приключилось и что надо делать.
Протасевич быстро оделся и пошел с хлопцами туда, где разыгрались события. «Герои дня» со связанными руками сидели в разных углах и, как затравленные волки, взирали один на другого, готовые в ту же минуту, только отпусти их, вцепиться снова друг в друга.
— Ну, что здесь у вас? — В задымленной, прокуренной хате главных действующих лиц Андрей сразу не разглядел.
— Подрались, — откуда-то из-за печи со смехом объяснил ломкий мальчишеский голос.
«И эти тут. Получают образование», — промелькнуло в голове.
— Из-за чего подрались?
— Из-за того, что не умеют у нас гулять… — не выпуская папиросы изо рта, задиристо выставил вперед плечо губастый краснолицый паренек.
— Брось курить! — чувствуя, как мгновенно, словно горячим железом наливаются мускулы, шагнул к нему Андрей. — Ты куда пришел и зачем?
А тот не спеша сплюнул окурок на пол и растер сапогом.
— Умный какой тут нашелся, — брезгливо кинул Протасевич и подошел ближе к тем, кто сидел по углам. — Ты откуда? — кивнул он растрепанному окровавленному хлопцу с распухшей верхней губой.
— Из Хорошева.
— Хорош, ничего не скажешь!
— Андрей Иванович, они не дают нам гулять… Сами командуют, — рванулся из другого угла свой, из «Победы», Митька Моцик. Его красный нос распух, как картофелина, и свернут был куда-то в сторону. Скособоченный руль.
— Не дают гулять?! Командуют?! — едва сдерживая бешенство, наступал на него Протасевич. — Сейчас вот я скомандую… Ты и ты, — показал он на краснолицего и на того, с расквашенной губой, — сейчас же вон отсюда, и чтоб ноги вашей больше тут не было! Слышите! Завтра же сообщу о вас правлению колхоза. Скажу — сам выгнал их. А ты! — повернулся он к Моцику. — Ты сию минуту марш за мной… Посидишь в холодном амбаре, может, разберешься на вольном воздухе, как надо «гулять». А вы! — так же пренебрежительно обратился он к девчатам. — Полюбуйтесь, с кем вы тут «гуляете». С этими пьянчугами! Противно взглянуть на них, а вы… Не срам ли на порог их пускать? Кавалеров нашли себе!..
Девчатам было стыдно. Лучше сквозь землю провалиться, чем слушать эти безжалостные слова председателя.
— Ну нечего отираться тут… Вон! — гневно повторил Протасевич вконец уничтоженным хорошевцам. Не попадая в рукава поддевок, те утратили уже всякую охоту к «гулянью» и, не вымолвив ни слова, один за другим поплелись к дверям. Только на улице очнулись: мол, не все еще потеряно, они еще покажут себя…
Митька Моцик, окруженный своими дружками, плелся покорно вслед за Протасевичем.
Когда дошли до амбара, где лежали колхозные ободы, хомуты, дуги, Протасевич приказал сторожу — деду Терешке — отпереть.
Неизменный герой всех пьянок и драк Митька Моцик заискивающе ловил взгляд Протасевича, надеясь разжалобить председателя. Но Андрей был неумолим.
— Отдай спички и нож!
Митька на потеху провожающим его вывернул карманы. Кто-то из хлопцев поднял с земли упавший коробок.
— А теперь марш! — не повышая голоса, но по-прежнему жестко скомандовал Протасевич.
Обернувшись к своим друзьям и единомышленникам, Митька сообразил: полная победа за председателем. Не хватало еще, чтобы его связали и, как щенка, бросили в этот промерзший амбар. Нет, профессиональная гордость (Митька был лучший шофер в колхозе) не дозволяла ему опуститься до этого. И он, высоко вскинув голову, с видом человека, который свою идею готов пронести через любые испытания, бесстрашно переступил порог.
Звякнул замок. Ключ Протасевич сунул себе в карман. Оглянулся. Подростки, весьма довольные представившимся им зрелищем, поеживались от холода, те, кто повзрослее, отводили глаза в сторону.
«Председатель дал показательный урок молодежи», — злясь на себя подумал Протасевич. Однако вслух произнес другое:
— Вот так буду учить каждого, кто вздумает «гулять», как вы сегодня гуляли. — И тут же прикрикнул на ребят: — Вы чего тут болтаетесь? Учителя посылают вас на такие прогулки?
Круто повернулся и скрылся за углом. Услышал, как грубо выругался вслед кто-то из хлопцев. Как оборвали его другие. И тут же донеслось:
Это, желая продемонстрировать, что мятежный дух его не сломлен, распевал в амбаре Митька. Хлопцы за животы хватались от смеха.
«Веселится молодежь… — горестно покачал головой Андрей. — Разве мы когда-то могли бы так… — И сразу жестко спросил сам себя: — Ты вот сейчас такой рассудительный, опытный, ты хоть раз до этого дня, пока самолично не увидел кровь, полюбопытствовал, чем она занимается, молодежь? Все на совещания ездишь. В президиумах заседаешь, с большими начальниками за ручку здороваешься, известный председатель!..»
От этой неожиданной «самокритики» Протасевич даже остановился. И впрямь, где они собираются? Где они эти свои вечеринки устраивают? У тетки Дятлихи… Заплатят ей тридцатку и толкутся там всю ночь. Им же если б клуб, да если б кинопередвижка, если б книгу хорошую кто посоветовал прочесть или в шахматы научил играть. Взять хоть того же самого Митьку. Он же способный, черт. Любую машину поставь перед ним, сядет тебе и повезет, будто весь век на ней ездил. И отремонтирует еще. Не надо ему никакого механика. А так бездельничает, глушит эту проклятую самогонку да свалки затевает. И не он один такой. Мало разве их значится еще комсомольцами в списках райкома комсомола?!
Ночь Митька проспал в амбаре. И назавтра, когда Протасевич пришел, чтобы отомкнуть и выпустить его, словно ничего и не случилось, вытянулся перед председателем в струнку:
— Служу трудовому народу!
«Тьфу ты, собачий сын», — беззлобно выругался про себя Протасевич. И как можно суровее приказал:
— Иди и на глаза мне в таком виде не попадайся.
— Есть, — только щелкнул каблуками Моцик и, не торопясь, руки в карманы, подался в свою сторону. А председатель в свою.
В райком партии об этом происшествии написал не Митька. Пьяница и дебошир, за свою вину он умел отвечать сам и на других ее перекладывать считал подлостью. Протасевич знал это.
Проборка первого секретаря райкома отличалась тем, что он не создавал для провинившихся уничижительно-торжественной обстановки, не обсуждал сразу на бюро, не собирал «аудитории» для неприятного разговора. Обходился, как говорили, без психической атаки.
Так было и в этот раз с Протасевичем. Секретарь сидел за столом, как и всегда, чисто выбритый, подтянутый, в гимнастерке. Строгий и на первый взгляд неприступный, сидел и что-то записывал карандашом на листке настольного календаря.
Протасевич еле сдерживал возмущение. Райком сам наконец обязан был проверить факты на месте, а не гонять председателя колхоза в метель и холод двадцать километров туда и обратно, словно у этого председателя других дел нет, кроме как участвовать в таких кроссах.
Закипая от этих мыслей, Протасевич встретил взгляд секретаря и утерял нить своей обвинительной речи.
— Сушай, Протасевич, — встал из-за стола секретарь. — Слушай, говорят, ты в своем колхозе нововведениями занялся?
— Какие еще нововведения? — не понял сразу Андрей.
— Ну как же, — протянул Баруков. — Тюрьму вроде бы строишь или построил уже.
— Ах, вот оно что! — не удержался и вдруг захохотал Протасевич. — И какая это собака, какой сукин сын донес уже вам, хотел бы я знать.
— Ого, скажи тебе, так ты сразу его в каталажку свою загонишь! Не зря я, значит, тебя вытребовал. Есть у тебя чем поделиться — опытом своим.
Поведи этот разговор Баруков иначе, Протасевич тоже выложил бы немало своих претензий к райкому, просчетов, которые он знал не хуже таблицы умножения и которые тоже сыграли свою роль во всем. А так… В том, что случилось в его «Победе», была общая вина и председателя колхоза, и райкома.
Они долго сидели, спорили, не соглашались друг с другом, ощущая взаимное недовольство.
Однако недовольство это шло не оттого, что секретарь вызвал председателя, категорически предупредил: больше райком не потерпит такого, примет свои ответные меры… И не оттого, что председатель явился в райком признать свои ошибки и пообещать исправить их все до одной… Как это часто заносится в протокол и далеко не всегда осуществляется.
Обе стороны в этой встрече чувствовали себя равноправными, хоть и не всегда имели равные основания. Обе стремились доказать неопровержимость собственных доводов.
Секретарь райкома, если говорить без утайки, в душе не осуждал Протасевича. Кто его знает, человек, по натура своей горячий и не всегда владеющий собой, он и сам, попадись ему в ту минуту под руку, надавал бы такому типу оплеух. Мало разве их, таких разгильдяев, шатается тут, под самыми окнами райкома, возле той пресловутой чайной или забегаловки, как они сами ее перекрестили.
Протасевич, пожалуй, не так уж не прав… Однако для подобных Моцику тоже существуют законы, и, хочешь не хочешь, нужно их держаться. Эта же, Протасевичева мера пресечения никуда не годится. Во-первых, недолго такому Митьке и спалить амбар. Кто тогда будет виноват и кто отвечать? А во-вторых, пора искать иные пути в борьбе с этим. И не только среди зеленой молодежи.
— Искать и помнить, что не хлебом единым жив человек!
— Надо искать, — не стал спорить Андрей.
— Вот-вот… Ты все это прекрасно понимаешь, — первый раз за все время разговора Баруков закурил и протянул папиросы Протасевичу. Но тот уже перешел в наступление:
— Короче, клуб надо строить! А теперь вы, Адам Андреевич, как главная наша власть в районе, ответьте мне на такой насущный вопрос: где взять для стройки кирпич, цемент, железо, стекло, гвозди и все прочее? Где и кто продаст это колхозу? Или председатель сам обязан изловчиться и достать, сам же и препроводить все на строительную площадку?.. Ответьте, пожалуйста, мне на этот вопрос.
— Прежде всего остынь и не бери всю ответственность на себя одного. Кроме тебя есть еще правление, есть колхозная строительная бригада. И потом, райком тоже не имеет складов с цементом и железом. Райисполком…
Но Протасевич не дал ему договорить:
— Как же! Заикнись там только про клуб! «У вас еще фермы для скота нет, а уже культурно жить захотели!» — очень похоже передразнил он председателя райисполкома Цыбульку.
— Здорово ты его… — засмеялся Баруков.
— И кончится тем, что Цыбулька настрочит в райком, а райком опять…
— С вами, председателями из городских, не сговоришься. Чуть что, учите секретаря райкома, — не то пошутил, не то всерьез выговорил ему Баруков.
— Потому что нам, Адам Андреевич, когда ехали мы сюда, насулили прямо-таки златые горы. Всем поможем: и стройматериалами, и удобрением, и машинами. А на деле обернулось как? Все эти красивые слова, все обязательства у тех, кто их давал, чуть ли не силой вырывать приходится. Отшибло у людей память. «Откуда вы? — спрашивают. — Кто?» — «Из колхоза». — «Так подождите». Вот и подумаешь, часом, грешный, что многие из этих самых «обещалкиных» щедрыми такими были тогда потому, что тряслись, а вдруг самих возьмут да пошлют в колхоз. Запляшешь тогда! Лучше уж за чьей-то спиной, сподручнее…
— Похоже на то, Протасевич, что и сам ты теперь иначе глядишь на все, — всерьез огорчился Баруков.
— Нисколько, Адам Андреевич, не иначе! — запротестовал Андрей. — Только вот тут временами печет — в то место, которое называют «под ложечкой».
Баруков внимательно посмотрел на него.
— Вот что, Андрей Иванович. Составьте там у себя смету, прикиньте, что вам и сколько чего надо, и давайте браться за клуб. Надо и фермы строить, и про людей не забывать. Когда все разметите, подскочи сюда к нам в райком или исполком… Посадим рядом Цыбульку и не слезем с его горба, пока не вырвем все, что можно у него вырвать для стройки. Я за вас горой встану.
— Спасибо, Адам Андреевич. За сметой дело не станет. Схожу еще в исполком, посоветуюсь со строителями.
— Вот-вот. Все учтите, все взвесьте. Чтоб не с бухты-барахты… — Баруков встал, чтоб размяться. — Ага, сушай, Протасевич, чуть не забыл. Приходила к нам сегодня учительница. Получила назначение в вашу школу.
— В нашу школу, теперь? Посреди зимы? И при чем тут я?
— Именно теперь. Кто-то у вас идет в декрет. А при чем тут ты? — Баруков хитро прищурился, готовый переключить разговор с делового на шутливый. — Ну, как тебе сказать: дивчина молодая, красивая. Подкинь ее. Не пешком же ей в «Победу» тащиться.
— Ах, вот что. С удовольствием. Где она сейчас?
— Видишь, откуда прыть взялась. Ясно: молодая, красивая. А с женой как у тебя? — Баруков был осведомлен о семейных обстоятельствах Протасевича.
— А! — махнул тот рукой, давая понять этим коротким «а», что не о чем речь вести.
— С характером она у тебя женщина, — чувствовалось, однако, что характер этот не по душе секретарю райкома. — А моя, поверишь, — неожиданно ему захотелось похвалиться своей женой, — моя хоть на край света за мной. Браток ты мой, куда только не кидали меня после войны, когда из леса, из партизан вернулся. И она хоть бы слово когда! Женя, только скажешь ей, готовься в поход. Так что ты думаешь: через два дня, смотрю, все сумки-клумки связаны. Сидят хлопцы мои уже на узлах. Их у меня трое. Хоть бы одну девчонку матери на подмогу.
Понимая, что его слова не утешают Протасевича, а скорее, наоборот, бередят сердце, Баруков подошел к нему, сочувственно положил руку на плечо.
— Не поддавайся, браток, слабости. Умная женщина, она не сможет не понять.
— Не понимает, Адам Андреевич! — как отрезал Андрей, побледнев. — Не понимает!
Баруков беспомощно потер лоб.
— Ну, раз такая она, позвоню сейчас в районо. Пускай приходит эта молодая учительница.
— Только, видно, и остается, — усмехнулся Протасевич.
Через час он, уже окончательно покончив с делами, собрался в колхоз.
Ухоженная лошадка, кажется, не бежала, летела, словно пушинку несла легкий возок. Сзади рядом с Протасевичем сидела молоденькая девушка в пуховом белом платке.
Прислоняясь на ухабах к нему, она быстренько отодвигалась на край сиденья и, краснея, отводила в сторону глаза.
Это и была та учительница, о которой шел разговор в райкоме.
Весна пришла дружная и веселая. За несколько дней кончился ледоход. Пролился первый спорый дождик. И нахолодавшая земля умылась, грелась сейчас на солнце.
На лужайках и обмежках выскакивала травка, проклевывались из почек клейкие листочки. И скоро уже все вокруг звенело, сливалось с голосами жаворонков. Грохала, гремела колхозная кузница, ремонтировались последние лемехи, натужно буксовала, взбираясь на горку, пятитонка Митьки Моцика, груженная саманными блоками, звонкими, как обливные крынки: с утра допоздна шипели и свистели на лесопилке пилы, укладывали доски для строительства.
На взгорке по соседству с новой конюшней и коровником красовался только-только сооруженный из саманных блоков гараж — на пять колхозных грузовиков и председательский (подаренный еще три года назад колхозу на бедность) газик.
Протасевич каждое утро начинал с приветствий этому доброму шуму и гаму. Заходил сперва на стройку, где что ни день все более и более отчетливыми становились контуры будущего клуба.
«Вот тут, — чертил он на земле забытым кем-то с вечера метром, — будет библиотека. Вход сделаем отдельный — с улицы. Рядом, ясное дело, читальня».
Минуя коридор в противоположном углу, он отводил комнату для настольных игр: «Купим шахматы, шашки, домино. Хорошо бы бильярд, ну, это, может, излишки… Это для городских лодырей — гонять шарики».
Протасевич теперь уже ясно представлял себе зрительный зал с широкой ковровой дорожкой и, может, даже паркетом. Однако от паркета, как и от бильярда, тут же отказывался: «Нет, брат, это дело не для колхозных сапог… С этими деликатесами не будешь знать, что потом и делать. Мыть его нельзя, набухнет — и пиши пропало. А натирать — все равно затопчут. Выкрасим за милую душу — отличный пол будет…»
Протасевич уже видел сцену с бархатным занавесом. Такой тяжелый, бордовый, складками, как в театре Янки Купалы. Такие же шторы на окнах. А кресла закажем в районе, в промкомбинате. Зрительный зал должен быть приятен глазу. Тут человек отдыхать должен. Ну а насчет души… Организуем свой драмкружок, хоровой, танцевальный. Как пела недавно у них на школьном вечере новая учительница Валентина Антоновна. Какие способные учителя есть у них. И хлопцы с девчатами не отстанут, конечно.
Как пела Валентина Антоновна!
Чувствуя, как невольная улыбка пробегает по его лицу, как встрепенулось вдруг сердце, Андрей еще раз окидывает взглядом клубную сцену, что поднялась над землей не выше чем на метр, и в самом добром настроении выходит на дорогу.
Утро началось — лучше не придумаешь. Так пойдет и весь день.
…Столяры уже навешивали в гараже широченные двери. Алесь Корбут, бригадир, стоял рядом и, как каждый довольный своей работой человек, не спеша сворачивал цигарку. Поздоровавшись с председателем, он сдержанно поинтересовался:
— Ну, как думаешь, хозяин, стоящее строение?
— Строение, брат, знатное! Не придерешься, — председатель и вправду был доволен.
— А как тебе кажется, Андрей, — Корбут приходился Протасевичу шурином и обращался к нему по-свойски, на «ты», — цементировать пол начнем сразу или подождем, перебьемся лето и так?
— Зачем откладывать? — Протасевич прошелся из конца в конец гаража по неразровненному песку. — Разве за лето что само собой сделается или осенью сохнет лучше? Подвези еще песку, поднять чуточку низ — и цементируй. Как броня, аж звенит! — Согнутым пальцем он постучал по оштукатуренной уже стене. — Сохнет же сейчас, черт возьми, отлично. Солнце и ветер. Печет прямо.
— Я тоже думал, только вытянем ли с цементом? На клуб надо, на ферму надо.
— Вытянем. Я в Минске наладился с одним торгашом… Ну, не торгашом, служит он в этой строительной конторе… Обещал тонн пять выписать. Так соображаю: доведем гараж до конца, а там «в порядке очереди» снова начнем клянчить…
Настроение у Андрея было прекрасное. Весна пока что не мешала ни строиться, ни сеять. В поле, останавливаясь только для заправки, трудились два эмтээсовских трактора. На взгорке сеяли уже ячмень и овес. В буртах женщины отбирали и готовили к посадке картофель-скороспелку.
Весенний воздух, казалось, пронизан был какими-то могучими токами. Они, эти беспокойные токи, будоражили Андрея, настойчиво влекли, куда-то, уносили на своих невидимых волнах.
С утра до вечера он пропадал в бригадах, сам вместе с бригадирами замерял глубину вспашки, сам садился за сеялку и, сделав большой круг, с сожалением пересаживался в газик — поглядеть на коров, выпущенных на вольную уже траву. Коровы не очень радовали председательское око: кормов не хватало, и скот пришлось вывести из хлевов еще в заморозки, как только открылась Черноголовка. Теперь надежда только на удачное лето: не вымокнет от дождей, не сгорит от жары — будет трава, будет сено. А если, как в прошлом году, дождище с утра до вечера?
Протасевич не вытерпел, и газик остановился посреди ржаного клина. Густая, как щетка, озимь уверенно подымалась над землей. В детстве, когда Андрей был еще мальчиком, поздней осенью, как только морозы сковывали землю, выгоняли они на озимь скот. Это было увлекательное занятие. Раскладывали костер, к которому тянулись добрых два десятка посиневших детских рук и носов, замерзшие ноги в лаптях; тот, кто побогаче, жарил сало на прутиках.
Медлительно, в охотку, коровы щиплют зеленую озимь. По всему полю, как окинуть глазом, разбрелись лошади, кучкой трутся возле коров овцы. Но ни земле, ни озими это никак не мешает. Землю скотина не разобьет. Озимь тоже, если зима бесснежная будет, легче перенесет ее, ниже будет, не такая гонкая, как с осени.
А весной, на Юрия, сюда, на озимь, на ржаное поле, приходили люди. Женщины брали с собой детей, приносили закуску, пироги, крашеные яйца, колбасу домашнюю, прихватывали горелку и в сумерки уже, под вечер справляли праздник. Пили, ели, славили Юрия… А потом каждый нес к себе на свою ниву, клал туда кусок пирога или хлеба, яйца, сыр, чтобы уродилась рожь.
И долго, до ночи слышалась над полем песня:
А неплохие были обычаи, пожалел, что они забываются, Протасевич. Хотя Юрий, собственно говоря, здесь ни при чем. Труд человеческий, вот что при чем! Выходит после долгой зимы человек в поле и, радуясь делу своих рук, какой бы тяжкой ни была эта зима, здесь, на живой, зеленой озими, словно черпает из земли новые силы.
Юрий, бедолага, состарился, конечно, как гриб, а вот новые праздники во славу труда хорошо бы придумать. Очень было бы хорошо.
Ржаной клин остался позади, и машина, взяв вправо, выскочила в березняк. Протасевич родился и вырос, можно сказать, тут и все равно, хоть убей, не мог понять, почему это место так называется.
В бесконечный, казалось, пустырь, который с незапамятных времен служил выгоном, небольшим островком вторгался хохолок леса: десятка два-три вековых дубов и столько же, если не меньше, хмурых, кудлатых елок. И только за полем действительно несколько берез. Но березняк, и не иначе!
Каждое дерево включалось здесь в местную летопись, обретало свое особое значение.
Так, помнил, например, Андрей, на том толстенном дубе, что стоял поодаль от березняка, водились когда-то шершни. И дуб поэтому являлся ареной самых жестоких сражений, которые происходили здесь с этими бархатистыми черно-желтыми рубашечниками.
На дубах, что выстроились, будто в почетном карауле, возле дороги, прежде столько бывало желудей. Они, мальчишки, сначала сшибали их на землю, а потом уже собирали в мешки, в корзины, сушили, мололи и зимой давали свиньям вместо заправки.
Под теми дубами, у которых «урожай» был меньше и лазить на которые не имело смысла, пасли свиней. О них заботился уже ветер, сбрасывал им желуди.
А в елках детское воображение чего только не создавало, целые поместья. Сколько потайных ходов и выходов среди могучих корней елей они знали и скрывали друг от друга.
Березы весной выпускали сок… Сладкой живицей стекали по лотку березовые слезы в глиняные кувшинчики. Березовый сок пили с таким удовольствием, с каким не пьют сейчас самое дорогое вино.
Газик въехал в березняк и замер. Протасевич выскочил из машины.
— Видишь? — Милые сердцу детские воспоминания как ветром сдуло. — Видишь, что творится! — Он возмущенно грозил кому-то кулаком. — Пастухи! Пастухи! А ну давайте сюда! — громко, на весь выгон закричал он двум хлопчикам, которые неподалеку разглядывали и обсуждали стоимость покрышки, забытой каким-то шофером-недотепой.
Хлопчики оторвались от своего занятия и бегом кинулись к председателю.
— Что вы тут делаете? — грозно спросил он.
— Что? Свиней колхозных пасем, — переглянулись те, удивленные такой недогадливостью.
— Пасете?
И вдруг один из них, тот, что поменьше, обернувшись к своей «пастве», понял все… Молниеносно рванувшись в сторону, где вверенное им поголовье выворачивало рылом землю со старательностью, которой мог позавидовать иной незадачливый тракторист, хлопчик всего только и успел бросить:
— Ты, Митя, тут один уже…
— Я спрашиваю, что это такое? — не унимался Протасевич.
— Освоение целинных земель, — подал реплику из машины Федя.
Малый, которому Федины слова показались исключительно меткими, не выдержал и фыркнул.
— Вот ты у меня посмеешься, поставлю вопрос на правлении, и взыщут с твоей мамки пятнадцать трудодней за вред, который вы тут наносите. — Председатель пошел к машине.
— Так это ж не мы роем, — видно, этого упрямого парнишку не так легко было пронять: за словом он в карман не полезет.
— Считай, что вы.
Меньший брат, не выпуская кнута из рук, не осмеливался даже приблизиться к тому месту, где происходила расправа над старшим.
Хлопчики были сыновьями той самой свинарки Дятлихи, которая когда-то зимой приходила в правление просить денег на пенициллин одному, а другому на кортовые штаны.
…Так вот в малоприятных стычках, в незаметных на первый взгляд победах и текло время.
грустно посмеивался над собой Андрей, имея в виду другую сторону своей жизни. Ту, которую мы обыкновенно называем личной, и, называя ее так, наверно, немало ошибаемся: вот «личной»-то жизни у Протасевича и не было.
Он часто, как только выпадал случай побывать в районе, встречался с Ритой Дороховой.
Она принадлежала к тому счастливому числу женщин, чья серьезность, поглощенность своим делом никак не мешает той неуловимой женской притягательности, без которой женщина словно перестает быть женщиной, становится нудноватым «синим чулком», и которого так чураются мужчины.
Протасевич сам никогда не задумывался об их отношениях, даже не подозревал о Ритином чувстве к нему. Они могли просидеть и проговорить — только бы время было — хоть целый день, и никогда бы им это не наскучило. А поговорить хватало о чем — они были единодушны и в оценке событий жизни, и в оценке людей. Протасевич очень дорожил их дружбой, ему было просто и легко с нею, не надо приноравливаться, делать в разговоре скидку — а вдруг да не поймет.
И все же он мог уйти и прийти снова только через месяц, ни разу не вспомнив о ней.
Она не вошла в его сердце, не закрыла на свой ключик. Оно не принадлежало ей.
Рита все это видела и не строила для себя воздушных замков. Встретившись с Протасевичем и узнав его ближе, сказала себе: «Это он». Но, давно уже не будучи юной пушкинской Татьяной, вынуждена была сказать себе и другое: «Сердцу не прикажешь!..»
Пять лет назад Рита овдовела. Беда свалилась на нее внезапно и самым ужасным образом. Муж ее, известный спортсмен, упал и разбился на лестнице в ресторане. Его привезли домой без сознания. Так, не приходя в сознание, он и умер.
Нельзя сказать, что Рита не любила своего мужа. Он был и мужчина видный, и человек неплохой. Однако ей всегда казалось, что они два совсем разных человека, которые силой обстоятельств вынуждены ехать в одном купе длинную-длинную дорогу. Как-то сразу все они переговорили, прочитали друг друга и, не зная о чем вести разговор дальше, деликатно отворачиваются или прикрывают рот читаной-перечитаной газетой, чтобы скрыть зевоту.
Самым трудным в подобном уже не соседстве, а семейном симбиозе было то, что муж и жена не находили ничего общего, ни о чем не могли думать одинаково.
Вечно поглощенный своими делами, муж совсем не интересовался Ритиной жизнью. Бесконечно одни и те же у него были хлопоты: в четыре часа дня футбол, и ему никак нельзя опоздать; в девять вечера на вокзале проводы какой-то там сборной команды хоккеистов; после проводов дружеский вечер; а назавтра командировка куда-нибудь в Казань или Таганрог на лыжные состязания.
В такой вот круговерти обязанностей он и встретил свою неожиданную смерть, не прожив и тридцати пяти лет.
На руках Риты оказались двое детей. Старшему мальчику было семь лет. А меньшему два года. С ними жила Ритина свекровь, пожилая уже, некогда известная пианистка.
Таким образом, у Риты осталась немалая семья и очень ограниченные средства (пенсию детям выхлопотать не удалось).
Трудно было. Но еще труднее принимать соболезнования. Даже искреннее сочувствие Рита воспринимала теперь как-то напряженно, подозрительно, как намек на не очень благовидные обстоятельства смерти мужа.
Чтоб не выглядеть в глазах своих недавних приятелей жертвой, Рита сразу резко отшатнулась от всех, замкнулась и на дружеские предложения помочь чем можно, облегчить ее положение отвечала категорическим отказом — обойдется без их забот.
Это было непонятно и сперва расценивалось как моральная депрессия, обычная после свалившегося на нее горя. Но постепенно люди стали свыкаться с Ритиным поведением и перестали обременять себя хлопотами о ней.
Изменило ее жизнь неожиданное обстоятельство. Рита получила письмо от своей довоенной еще подруги по институту. Письмо вроде как письмо. Ничего особенного в нем не было.
Женя Барукова, теперь учительница и жена секретаря бывшего ее и Ритиного однокурсника, случайно увидела в газете очерк, подписанный «Р. Дорохова», и послала ей письмо, пригласила приехать, если не в гости, так хоть за материалом. Материала этого обещала Рите целые горы. «Если, — писала Женя, — не захватят тебя дела нашего района, мы с Баруковым познакомим тебя с такими интересными, бывалыми людьми — партизанами, что тебе не на один очерк — на целый роман хватит!..»
В конце письма от своего имени и от имени А2Б (так они прозвали в студенчестве Адама Андреевича Барукова) Женя сообщала, что Ритин очерк им обоим очень понравился.
Последнее обстоятельство не вдохновило Риту, не заинтересовало (сама она этот свой очерк считала самым обычным, посредственным), однако то, что старые друзья так горячо, так настойчиво звали ее к себе, обрадовало.
Она перечитала письмо еще и еще раз, и словно повеяло, донеслось до нее смолистое дыхание тех далеких приднепровских сосен, под которыми они собирались тогда почти ежевечерне.
Встреча с Баруковыми разворошила все. И совсем неожиданно для себя Рита с благодарностью и облегчением душевным приняла предложение Барукова остаться у них секретарем районной газеты.
Потом, уже близко столкнувшись со сложностями и особенностями работы в двухполоске, Рита ни разу не пожалела о том, что осталась здесь. Она часто бывала в «Победе», может быть даже немного чаще, чем надо было. Часто в редакцию, а то и просто к ней домой заезжал Протасевич.
Она поила его чаем — знала, что любит крепкий, горячий. Иногда Андрей прихватывал бутылку вина. Они сидели за столом и час, и другой, когда Протасевич не очень спешил. У них хватило бы разговоров на весь день.
Однако, если у кого-то появлялись неотложные дела, говорили об этом просто.
— Ну, дорогая моя Рита Аркадьевна, мы тут с вами тары-бары развели, а мне давно пора собираться. Сегодня у нас общее собрание.
Или:
— Ну, вы уже, как видно, заскучали, Андрей Иванович… Сядьте почитайте газету, а мне срочно надо кончать обзор писем.
С ним можно было так. Он не обижался. Он, наверно, был бы очень удивлен, если б она ему сказала… о другом.
Но нет, этого она никогда бы не сказала. Он мужчина, если б чувствовал то, что чувствовала она, должен был сказать первый.
Трезвый советчик — разум напоминал ей: «Сердцу не прикажешь…» Она знала это по себе.
С того времени, как Протасевич привез из района новую учительницу, прошло месяца два. Он редко встречался с нею, а если и встретятся, то лишь поздороваются, перекинутся словом, и все. Никаких других разговоров ни о чем они не вели. Да и что за разговоры могут быть у него с этой девчушкой, как называл он ее про себя с того самого дня, когда привез в колхоз, в школу. Впервые близко встретились они незадолго до выборов — Валентина Антоновна была агитатором у доярок.
Случилось так, что в то время, когда Валя проводила беседу с женщинами, пришел на ферму председатель колхоза. Не очень смелая вообще и совсем уж стеснительная с малознакомыми людьми, особенно с начальством, Валя в тот раз окончательно перепутала все, о чем собиралась рассказать дояркам, с трудом дотянула беседу до конца. Смущенная, с дрожащими губами, она стала собираться домой.
Протасевич понимал ее состояние и не вмешался, не сделал ни одного замечания. Наоборот, похвалил за то, что речь велась о насущных делах, и полюбопытствовал, сколько раз в неделю она приходит сюда на занятия.
От фермы до дома, где жила учительница, надо было идти километров пять полем.
В окно уже заглядывал зимний вечер, на дороге, словно чуя что-то недоброе, подвывая, лаяла собака.
— Подвез бы вас, да конь мой не на ходу, — пожаловался на неисправный газик Протасевич.
— Ничего, я привыкла.
— Ну, в таком случае пойдем вместе пешком, буду вам вместо кавалера до самой хаты.
Валя покраснела и попробовала не вполне, правда, искренне отказаться, но доярки зашумели: близкий ли свет идти девушке одной в такую пору.
— Чуть не забыл, зайдемте еще к бригадиру. Мне он нужен ненадолго, — вспомнил уже в дверях Протасевич.
На улице сначала он пустил ее вперед по узкой дорожке, но, видя, что вокруг все замело и ей придется протаптывать для него тропку, приказал идти следом.
Время от времени останавливаясь, чтобы отдохнуть, они незаметно разговорились. Протасевич узнал, что ей пошел двадцатый год, что два года назад она кончила педучилище, что дома у нее отец и мачеха. А здесь она живет с младшим братом (от родной матери). Забрала его к себе, как только закончила ученье. Он тоже учится. Трудновато двоим. Но и ему так лучше, и ей спокойнее за него. Если б дома их мама была… Через два года он кончит десятилетку, и тогда они посмотрят, что ему делать дальше. Скорее всего, пойдет в МТС. Способный очень и охочий до машин. А после десятилетки и на такой работе заочно будет учиться в институте. Погулять, конечно, любит, но она держит его в руках. Распусти сейчас, потом поздно будет. Как шелковый у нее…
Протасевич обратил внимание, как заинтересованно и с какой строгой заботливостью говорила она о брате. Чувствовалось, что, заменяя брату мать, весь нерастраченный запас нежности Валя переносит на него.
Когда они остановились, чтобы отдохнуть, Протасевич увидел, как вздрагивали ее тяжелые от инея ресницы, как порывисто поднималось на груди засыпанное снегом пальто, как жадно она ловила ртом воздух. Из-под платка на лоб, покрасневший от ветра, упала поседевшая от инея прядь волос.
Валя была невысокая, в «румынках», в пальто с черным каракулевым воротником. Мимоходом окинув всю ее беглым взглядом, Протасевич вдруг подумал: «Наверно, сама все это купила себе. Навряд ли такая попросит помощи у мачехи, если отец не догадается».
Он проводил ее до хаты, где она квартировала. От ворот, когда они подошли, отделилась темная фигура и двинулась им навстречу.
— Валька, как тебя долго нет! — сказал паренек по-мальчишески грубовато, но за его словами Андрей чувствовал беспокойство, тревогу.
— Задержалась немного. Видишь, какая метель.
— Если бы не пришла еще через десять минут, я поехал бы искать.
— На чем бы ты поехал? — удивился Протасевич, видя, что мальчик после того, как кивнул коротко, не обращает на него никакого внимания.
— А вот! — и тот махнул варежкой на забор, к которому прислонил лыжи.
— Он часто меня встречает, — похвасталась Валя.
— Молодец! — поддержал его Протасевич: мальчик ему понравился.
— А дрова нарубил?
— Все в порядке. «Мартэнка» жухает уже. Иди грейся.
— Ну, ты гляди, хозяин… «Жухает». А сам на улице, — строго, но незлобиво упрекнула его сестра.
— Дак я же за тобой хотел…
— Ладно. Спасибо вам, Андрей Иванович, что проводили. Простите, надо идти, посмотреть, как там наша «мартэнка» топится…
Протасевич пожал ее заиндевевшую рукавичку, как взрослому, протянул руку Лене и пошел в свою сторону.
Ему очень хотелось зайти, поглядеть, как живут эти ребята, но они не пригласили его, а сам он не осмелился напроситься в гости.
Пройдя несколько хат, оглянулся: два окна, те, у которых он только что прощался с Валей и ее братом, приветливо глядели ему вслед.
Снова увидев ее и как бы заново открыв, Протасевич уже безошибочно знал, что тянуло его к Вале, что приносило сладкую муку ожидания, когда надеялся встретиться с ней, что по-молодому потом целый день жило в его сердце, если удавалось им перекинуться хоть несколькими самыми незначительными словами.
Всюду была она…
А догадывалась Валя об этом? Чувствовала ли это? Кто знает.
Не раз Андрей встречал ее, когда она шла в школу или возвращалась назад с портфелем в руках и стопкой тетрадок под мышкой. Несколько раз заходила и к нему в хату, к Костику, который был у нее в классе. Хлопчик не отличался ни особой старательностью, ни способностями, и молоденькая учительница немало хлопот имела из-за него.
Если Протасевич бывал в это время дома, он обещал ей проследить за тем, чтобы Костя дома делал уроки как следует. И зорко следил за этим, помня свое обещание, искренне желая помочь и мальчику, и его учительнице. Но времени не хватало, и через несколько дней Валя снова приходила увещевать своего незадачливого ученика.
Она задерживалась у них столько, сколько требовалось, чтобы рассказать про все его вины, чтобы еще и еще раз растолковать деду с бабкой, как наладить Костин домашний распорядок.
Андрей догадывался, что она и сама этот распорядок «устойчивого» двоечника представляет не очень ясно. Он предлагал ей свежие газеты и журналы, которых она не выписывала, давал книги, которые сам любил перечитывать. Она брала книги и журналы и каждый раз старалась уйти побыстрее. Он не настаивал, не удерживал ее, хотя самому так хотелось посидеть с ней, поговорить. Приятно было слушать ее не бог знает какие уж глубокие, но всегда очень непосредственные суждения, о жизни, о людях, о школьных и колхозных делах.
Читала она быстро и возвращала книги, как школьница, в аккуратной газетной обложке.
Протасевичу все нравилось в ней. И свежесть незаемных мыслей, и естественность поведения. И… молодость ясная, как весеннее утро.
Валя услышала сзади шаги и шорох колосьев, остановилась, чтобы посторониться, дать человеку возможность миновать ее.
Он поравнялся с ней, и взгляды их встретились. Оба испуганно и обрадованно воскликнули:
— Валя!
— Андрей Иванович!
Протасевич догнал ее на той самой полевой стежке, где полгода назад в снег и метель они шли вдвоем с политзанятий.
Оба не ждали этой встречи, и тем радостней она была обоим.
Не надо было слов — говорили глаза. Ее застенчиво-счастливые и его ласковые, добрые.
— Я не видел тебя сто лет!
— Андрей Иванович, мы же в воскресенье виделись.
— В воскресенье? А сегодня?
— Сегодня пятница…
— Завтра ты к отцу едешь…
— Да, Андрей Иванович, еду…
— На два месяца?
— На два, — ее губы вздрогнули.
— А я?
— А вы… А вы тут останетесь.
Ржаное поле пересекал небольшой лесок — сосенки, молоденькие березки, кусты крушины и боярышника.
— Давай посидим недолго, — в голосе его была мольба, и девушка не смогла отказаться.
— Поздно уже, — только сказала робко, останавливаясь у невысокой елочки.
— А мы недолго. Мы же с тобой когда теперь увидимся?
Валя молчала.
— Давай посидим, — повторил он, снял пиджак, постелил его на траву, и она, чувствуя и боясь, что вот сейчас он скажет такое, что навсегда изменит ее жизнь, покорно села на этот его расстеленный пиджак.
Он прилег рядом, положил голову на траву и долго молчал.
Она сидела не шевелясь, не дыша. Только сердце билось, чуть не вырывалось из груди.
— Валечка… Если б ты знала, Валечка, как… — словно огнем, опалил он ее жарким шепотом.
— Андрей Иванович, родненький, не надо.
— Почему не надо?
— Вы же сами знаете, почему… У вас жена… дети…
Он долго молчал.
— Это невозможно объяснить, — сказал потом. — И ты не поймешь меня. Но за три года… Когда она там. А я тут.
Он и правда не мог этого объяснить. А она ждала настороженно.
— Я уже не люблю ее так, как прежде любил… (Валя с облегчением вздохнула.) Я знаю, я стар для тебя… Тебе встретился бы хороший молодой хлопец. Но я ничего не могу сделать, не могу пересилить себя.
— Андрей Иванович, но дети же… — снова напомнила она.
— Дети… Да, дети…
— Я сама жила с мачехой. И теперь понимаю, как часто сама плохо поступала. Дети, если б она и отдала их вам, никогда не будут любить меня, — и вдруг заплакала.
Он взял ее руки в свои, гладил крутые темные завитки волос.
— Пойдемте, — наконец опомнилась Валя.
Протасевич поцеловал ее заплаканные глаза. Накинул пиджак и, взяв ее сильную маленькую руку, снова, как полгода назад, повел через ржаное поле домой.
— Давай будем решать, Лида, — глядя на жену, Протасевич вдруг словно увидел ее впервые и удивился: неужели столько лет любил он эту чужую женщину с недобрым взглядом?
Куда же делась та тоненькая смуглая девушка с длинной косой, которая повстречалась ему десять лет назад на автобусной станции в Валерьянах? Куда она девалась?
…Лида ехала с подругой на зимние каникулы к тетке на случайном грузовике, который шел в Минск и высадил их в Валерьянах. А им надо было в Узду. В Валерьянах в те годы автобусной станцией служила длиннющая землянка, где люди, если не попадалась попутная машина, просиживали дня по два, по три. Протасевичу запомнилось, что на пол в землянке был брошен тогда еловый лапник и люди сидели и спали на том лапнике, кто где сумел приткнуться. Он только что демобилизовался, не сумел уехать и, дожидаясь машины, тоже заночевал в тот раз в Валерьянах и там познакомился с Лидой.
Кружил голову запах свежего ельника, клонил ко сну. Они втроем — Лида, ее подружка и он, — захмелевшие от того елового запаха, тоже спали, сидя на лапнике и прислонившись друг к другу. Лидина подружка — к Лиде, Лида — к нему, а он — к стенке землянки.
И вот в той землянке в Валерьянах, с того елового хмеля и началось все: сначала письма, потом встречи, а где-то через год они поженились. Обоим казалось, что тому еловому хмелю конца не будет…
— Давай будем решать, Лида, — повторил Андрей.
— Ты что, подготовился уже? — ее глаза враждебно сузились.
Она давно поняла, что добром все не кончится. Сколько вокруг одиноких женщин, вдов и незамужних! Она знала, она видела, как ведут себя в таких случаях мудрые жены — закрывают на все глаза, делают вид, что ничего не произошло и сами первые преграждают дорогу: «Не отдам! Мой!»
Лида так не могла. Тем более сейчас, когда он сам уже больше не звал ее. Сейчас она не обманывалась, встречая его отчужденный, незнакомый ей взгляд, это его равнодушие к себе — к жене, к женщине.
— Подготовился, значит?
— Почти. Я хочу тебе сказать… Хочу, чтобы ты знала: эту нашу неопределенность, это бессмысленное одиночество я дальше терпеть не желаю. Довольно!
— Нашел утешительницу?
Протасевич не отвел глаз.
— Нашел.
— Очень хорошо. А дети? — она тоже умела владеть собой.
— Дети? — Сколько он ни думал о предстоящем разговоре, но и теперь не знал, что ответить на такой вопрос.
Андрей отшатнулся от окна, на мгновение закрыл глаза и вспомнил в эту самую минуту Валю. «А дети?» — тоже спросила она тогда. Усилием воли Протасевич очнулся от забытья, которое сковало его на одну только секунду, и увидел в дверях своих детей — Таню и Алика.
— Папа, Вовка Фоменко бил нашего Алика, так я ему так дала! Мы с Аликом дали ему!
— Мы дали ему с Таней, — удовлетворенно повторил вслед за сестрой Алик.
Вид у обоих был воинственный. Они вывалялись в снегу, щеки на морозе раскраснелись, глаза горели.
— Ах вы мои аники-воины! — чувствуя, как оттаивает его сердце, не сумел удержаться, пошел навстречу им отец.
Этот и следующие три рассказа переведены Г. Ашаниной.
«Метели, декабрь».
«Минское направление».