Эта книга – сборник моих интервью за несколько лет работы журналистом. Некоторые из них были опубликованы в печатных изданиях Кубани и на сайте АиФ, какие-то я писала для себя. Спасибо всем моим героям. Почти все остались анонимами в книге – так лучше, правдивее. В каждом из интервью – человеческая история, радость и боль, счастье и отчаяние. Отражение жизни… ведь она действительно разная.
Интервью с человеком, который не хотел быть тем, кто он есть.
Будьте собой. Все остальные места уже заняты. Оскар Уайльд
Сегодня в нашем городе живет несколько десятков трансгендеров, хирургически изменивших пол и стоящих на учете у эндокринологов в обычных поликлиниках. Возможно, вы не раз встречались с такими людьми в магазинах, кинотеатрах, очередях в банк… и даже подумать не могли, что…
Один из таких людей согласился дать мне интервью – по обыкновению, анонимно. Мы встретились в кафе, чтобы выпить лимонада и поговорить. Я шла и волновалась – покажу ли я свои эмоции? Будет ли видно на моем лице недоумение, брезгливость или страх? Точно ли этот человек захочет общаться? За столиком я увидела женщину, которая когда-то была… мужчиной. Пока этот человек не до конца стал женщиной (половые органы его пока остаются мужскими), но это лишь вопрос времени. Операции по смене пола весьма дорогостоящие. И вообще весь этот процесс занимает довольно много времени.
Назовем эту женщину Алисой. Алиса не оставила во мне сомнений, что она женщина. Она говорила, как женщина, двигалась, как женщина, смущенно дула на брови при 37 градусах жары, как женщина, убирала прядь волос, как женщина и то и дело теребила застежку на сумочке, как это делает женщина. И у меня уже не оставалось никаких сомнений, что это и есть женщина…
«Для меня это не было так… бах и я поняла, что не хочу больше жить в мужском теле. Я с этой мыслью жила лет с 5-7… И она меня вечно мучила, не давала нормально жить. Я не играла с мальчишками. Мне были неинтересны футбол, пистолеты, какие-то активные игры, какие любят мальчишки. Мне казалось они такие агрессивные. Мне больше хотелось петь, танцевать – мама отдала меня в музыкальную школу. Я любила смотреть как мама красит волосы, делает макияж. Несколько раз я тайком надевала мамины платья и красила ногти. Но я переживала и не хотела это никому говорить. Это стало такой приятной запретной игрой. Хотя мама мне кажется это видела. Папа поначалу ничего не замечал, но, когда мне было лет 9… я впервые влюбилась в своего одноклассника. И вот это он почему-то сразу почувствовал. Он это воспринял весьма жестко, отлупил меня. И через полгода родители развелись. Думаю, это в большей степени произошло из-за меня».
Сейчас Алиса до сих пор испытывает непонятные чувства.
«Мне иногда бывает и страшно, и стыдно. Все окружающие потихоньку втягивались в эту мою перемену. Сначала захотелось носить женскую прическу, потом одежду. Конечно, незнакомые люди не знали, как ко мне обращаться сначала – девушка я или парень. И, когда я вижу это смятение, я до сих пор испытываю дискомфорт. Хочется, чтобы все встало на свои места. Неопределенность просто сводит меня с ума. В голове она есть, а там – еще непонятно все», – Алиса показывает указательным пальцем на свой пах.
В образе Алисы меня смущает разве что предательский кадык. А так вполне себе женщина – с крепкими запястьями и объемными лодыжками. Но ведь и настоящие женщины разные есть. Алиса вкусно пахнет цветочными духами, на ее руках браслеты, на лице яркий макияж, на голове красивая укладка…алое платье подчеркивает бедра, а из декольте выглядывает привлекательная грудь на вид размера третьего…
«Операция по увеличению… вернее, созданию груди обошлась мне в 120 тысяч рублей».
Всего…думаю я… Может подкопить и тоже удивить мужа?…
«Примерно половина этой суммы ушла на гормоны. И их нужно пить еще. Сменить пол весьма затратно. Поэтому сейчас я коплю на операцию на половых органах. Я работаю консультантом в юридической фирме. Я закончила юрфак… У нас такая операция стоит порядка 600 тысяч рублей. Но говорят, что лучше ее сделать в Таиланде – там врачи более опытные и профессиональные. Они уже набили руку, в этой стране смена пола – обычная операция. Стоит она около 10 тысяч долларов. Все зависит от клиники… Сейчас я как раз занимаюсь изучением этого вопроса», – моя собеседница аккуратно берет трубочку и вставляет ее в стакан с содовой.
«В Таиланде люди более терпимы, нежели у нас… там буддисты. Они считают, что каждый человек имеет карму, свое предназначение… Это означает, что осуждать других людей бессмысленно и безнравственно. А еще там совсем нет работы для мужчин. А вот для женщин – есть, в сфере отдыха и туризма, высокооплачиваемая. Кто-то совершает переход там лишь из меркантильных соображений. Хотя, я не представляю себе такого – менять себя ради денег… я это делаю только лишь по зову сознания».
«Что тебе нужно, помимо денег, чтобы совершить трансгендерный переход?»
«Почти все уже есть. Заключение психолога у меня на руках. Там стоит диагноз – трансексуализм. Еще мне нужно будет предоставить клинике сертификат, подтверждающий прохождение годового курса принятия гормональных препаратов. Получить такое подтверждение можно у акушера-гинеколога – оно вот-вот будет готово. Мне осталось две недели гормонального курса».
«Немного осталось…»
«По сути – да. Теперь только деньги нужны. Мама обещала помочь мне – взять кредит. Так как у нас таких людей осуждают и сами люди, и церковь – рассчитывать здесь можно только на себя. В Иране, например, операция по смене пола стоит около пяти тысяч долларов, но если пациент не имеет указанной суммы, то государство оплачивает до 50% стоимости. После операции, если такие люди испытывают проблемы с трудоустройством, то государство предоставляет им кредит на развитие собственного бизнеса. Вы можете себе такое представить у нас? В России таких поблажек нет. У нас вообще в отличие от Европы к таким людям относятся брезгливо, настороженно. Наше общество весьма консервативно».
В этом Алиса права. Я шла на интервью именно с такими чувствами, не скрою.
«Жизнь показывает, что «восстановив» свой пол, не все транссексуалы становятся счастливыми. Известны случаи, когда, изменив пол и прожив некоторое время в новом образе, человек снова ложился под нож, чтобы вернуть пол, данный ему от природы. Я слышала историю про мужчину, который стал женщиной… а потом через время передумал и снова стал мужчиной. Не боишься ли ты такого же исхода?»
Моя героиня задумалась.
«Не знаю я, что будет завтра. Сейчас я уверена. У меня есть мужчина, которого я люблю. Он меня тоже поддерживает. Надеюсь, мне не придется жалеть»…
После интервью внутри остался странный осадок. Я сразу вспомнила шокирующие для меня новости из Европы, где целая семья поменяла свой пол. Папа стал мамой, мама – папой, дочь – сыном, а сын – дочерью… Какой-то ад на земле, гендерное безумие. Я шла домой, чтобы поскорее записать все, что мне сказала Алиса, попутно продолжая переваривать все сказанное ей. И мозг мой ну никак не хотел воспринимать эту информацию. Было чувство будто я поговорила с несчастным человеком, хотя я не скажу, что общаться с Алисой было неприятно. Она была звонкая, нежная, искренняя. Но в глазах ее-его я не увидела счастья, ни капли. Может оно появится в них после перехода?…
О том, что сплочает людей
Единственное, что непереносимо – это то, что перенести можно все. Артур Рембо
«Какую работу на свете Вы бы стали делать бесплатно?» – вопросительно смотрят на меня бирюзовые глаза молодого мужчины.
«Даже не знаю, наверно, никакой… ну, или что-то что заставило бы меня сильно сопереживать…».
«Вот и весь секрет таких поисковых отрядов, как наш. Все люди в нем – чьи-то дети или родители, чьи-то братья, сестры, тети, дяди. У всех есть сердце. И все задают вопрос себе – а что, если завтра мой родной человек вдруг пропадет. Банально, не придет домой из школы, магазина? Никогда не переступит на порог дома…»
У меня двое детей и от такой постановки вопроса мне становится не по себе. Я будто чувствую состояние подвешенности. Сразу вспомнились все эти жуткие аудиосообщения в группах WHATS APP «Моя дочь…сын пропали. Помогите»… эти дрожащие голоса матерей…и мольбы разослать это сообщение всем…
«Это люди, которые не нашли своих детей…родителей, любимых людей… живут много лет в полной безысходности, потому что они не знают, что с их родным человеком – страдает ли он, плохо ли ему… что он чувствует… мертв он или жив. А, если мертв, они даже не имеют возможности попрощаться с ним, как следует. Понимаете? Это сводит с ума невероятно. Это невозможно… мимо этого нельзя пройти мимо. Поэтому инициативная группа всегда пополняется новыми людьми. Люди умеют любить, люди умеют сопереживать, сострадать и приходить на помощь. Это инстинкт».
М.М. – волонтер известного всем в России поискового отряда. За минувший год туда с просьбой найти потерявшегося человека обратилось 13000 людей. Удалось найти – 10000. Думаю, даже нет необходимости указывать здесь его название. Он существует в России около семи лет, в нашем крае – с 2013 года. Здесь в поисковый отряд входят около сотни человек… но постоянно появляются новые люди, которые хотят помочь – это не значит, что они должны быть здесь постоянно. Люди помогают по мере возможностей. Работа разная, кто – то ищет человека на местности, кто – то размещает объявления в интернете, кто – то расклеивает их по городу, кто-то отвечает на звонки… Это некоммерческая организация, она сама себя кормит.
«Конечно, нужно много всего покупать. Но, когда это город миллионник и добровольцев много, то и траты не так ощутимы. Вещи, которые необходимы в поиске, перечислять можно до бесконечности. Это и фонари, и аккумуляторы, и туристические навигаторы… портативные радиостанции, пауэр-банки, носилки, транспортные щиты, беспилотники, бензопилы, бензиновые генераторы, автомобильные инверторы, снегоходы, квадроциклы, манекены-тренажеры для обучения оказания первой помощи, снегоступы, туристическая мебель и многое-многое другое. Понятно, что батарейки, компасы, консервы, расходникики для ориенторовок – бумагу, краски для принтера… или пледы, подушки, стульчики люди еще могут принести сами… а вот купить снегоход и внедорожник только для того, чтобы искать людей может не каждый, поэтому люди приходят со своим, так сказать, просят знакомых, друзей. Так и получается, что мы одна сплоченная команда… цель которой – найти человека. Мы работаем без зарплаты, выходных и праздников. Но работаем тогда, когда можем. Здесь никто никого ни к чему не принуждает. Можешь выйти на поиск – оставляешь заявку на сайте, звонишь, тебя записывают – идешь, ищешь».
Страшнее всего, когда пропадают дети – ведь они в отличии от взрослых беспомощны перед жестоким миром. Мой собеседник не равнодушен к поискам еще потому что сам отец, он воспитывает семилетнего сына.
«Если говорить о пропавших детях – думаю, это самая животрепещущая тема… то чаще всего ребенок находится в пределах своего города примерно через сутки. Он ходит по городу, потому что напуган, не знает, как поступить. Например, потерял вещи, телефон, не пошел на дополнительные занятия, получил двойку…и не хочет идти домой, потому что боится наказания. Родители, объясните своим детям, что вы всегда их ждете дома… любите всегда… Я это постоянно сыну говорю. Это важно, это поможет избежать многих бед. Потому что вы не знаете кто попадется на пути вашему ребенку, пока он бродит по городу один…»
М.М. говорит, что главное понять зачем ты пришел в поисковый отряд. Просто потусоваться – тогда не пойдет. Это не то место. Поиски проходят в любую погоду, в любое время суток.
«В мой первый поиск мы нашли мертвого ребенка. Я не хочу рассказывать подробности. Но это было очень больно, мне абсолютно чужому человеку….»
«Я вот одного не могу понять – почему этим занимаетесь вы, а не полиция?».
«Ну, потому что так вышло. Система не отработанная. Полиции не хватает ресурсов, людей, средств. Ну, и конечно – умение координировать действия. Об этом всем известно, я лишь повторяю не раз сказанные слова. Полиция не может действовать настолько оперативно, насколько можно. Здесь нужно сразу опросить людей, вовремя посмотреть записи с камер, узнать последнее место использования банковской карты. Вы посмотрите сколько по времени у нас заявление принимают. Это долгая волокита. И так во всем – везде нужна бумажка, разрешение. А это время, понимаете. Ничего так не дорого… как время в такой ситуации. Даже сейчас, если мы допустим, знаем какого-то человека на месте в организации, который поспособствует решению проблемы незамедлительно… то, если завтра на его место придет другой, то все снова встанет. Чтобы начали взаимодействовать государственные структуры, нужно приложить невероятно много усилий. Я ответил на ваш вопрос? Полиция-то работает, но крайне медленно…. Я знаю, что в этом году центральный поисковый вместе с МВД, МЧС и СК создали документ, в котором четко прописали как необходимо действовать во время поиска. Верим, что эта ситуация поможет поменять что-то….»
После этого интервью мне почему-то было очень грустно, и я плакала по дороге домой. Да не почему-то… Просто я представила сколько детей не нашлись… а сколько нашлись мертвыми… То и дело в интернете видишь сводки «Найден. Погиб». И каждый раз думаешь… а каково родителям прочитать это? Для другого человека – это просто строчка в новостях, а для них вся жизнь теперь будет иной, она поделится на две части – жизнь до исчезновения их ребенка и жизнь после… в полной неопределенности.
Когда оплакиваешь еще живого.
Нельзя быть счастливым, понимая, что ты раб, и быть счастливым в своем рабстве. Зиновий Гердт
«Интервью для книги? Но, мне собственно терять уже нечего. А рассказать есть чего», – сказал мужчина с седыми висками и впечатался в лавочку всем телом.
С таким запросом в контакт человеку не напишешь – «Здравствуйте, я ищу историю о наркомане…», я действовала через знакомых, и человек сначала не хотел общаться. А потом сам позвонил и сказал, что готов.
«Позавчера поминки были – год. Ну, и вы знаете – я подумал, что может что-то мой сын оставит о себе, раз ничего толком в жизни не сделал. Хоть напишите где-то. Может кому-то поможет», – потом мужчина усмехнулся, мол «ерунда все это… не помочь уже им»…
«Как все начиналось? Возможно ли предостеречь детей?»
«Возможно… думаю. Можно их просто дома запереть. Провожать от школы и домой, потом в секцию, с секции тоже под руку. Хотя я вот слышал недавно, что наркотики теперь вообще в конфетах детям… младшим школьникам дают. Я не знаю правда ли это. Я всего лишь могу рассказать свою историю. Был у меня сын. Витька. Умер в 17 от передозировки.
Я не знаю, как так получилось, что я вовремя не заметил перемен. Я много работал, жена тоже вся в бизнесе. Видели сына только вечерами, чаще перед сном. Потому что приходил он домой часов в 9… гулял с друзьями после футбола. Стало неожиданным как раз то, что в 15 лет он вдруг забросил секцию футбольную – он ходил туда с 6-ти лет. Я вообще всегда думал, что надо ребенка занять и тогда он не попадет в плохую компанию, не оступится, что у него просто не будет времени на это, не будет рядом людей, которые ему плохое посоветуют. Как же я ошибался. Всего невозможно… невозможно…ооох»… – мужчина старался сдержать слезы, но он все-таки не смог.
Пару минут мы просто молчали, потом N.N. продолжил:
«Мне позвонили из секции, сказал, что он не ходит уже неделю… и что до этого часто пропускал, что он вялый, плохо ловит мяч, странно себя ведет. Тогда уже в принципе было поздно. Потому что как я потом узнал все началось с травы… лет в 14… по праздникам, ну, вот, а тогда, когда мне звонили… это уже был метамфетамин. То есть я его, когда отправил на лечение в клинику в крае, мне там сказали, что это. Я просто сразу его туда повез. В этот же день договорился с врачами, снял накопления, и мы поехали, понимаете. Я не бездействовал. Я не стал говорить ему наркотики ли это… я просто вспомнил его некоторые опусы дома за последнее время и все сложилось в паззл. Ну, например, он мог не спать ночью… вообще… как-то поддергивался, руки его вечно будто дирижировали – я думал ребенок просто плейер слушает… может влюблен парень… так окрылен немного, в эйфории. Я просто предположить не мог…что он принимает. Спортсмен ведь, шахматист. В общем мы поехали туда – он не знал куда мы едем и зачем. Я сказал – сюрприз для мамы, турбаза, то-се. Он понял только, когда мы за забор зашли и он надпись прочел… Он тогда просто расплакался. Не стал ничего мне говорить».
N.N. говорит, что это бег по колесу. Наркотики-реабилитация-наркотики. Что бороться надо, но это бессмысленно. Что всегда перед глазами есть примеры выздоровлений, но они далеко – по телевизору, в статистике, а в жизни ты только и слышишь о передозах приятелей.
«У сына погиб друг так… и девушка в реанимации оказалась. Хотя какая там любовь может быть? Они просто принимали вместе, а потом трахались. А за дозу бы так друг друга и сдали кому угодно. Тут человеческого уже нет, понимаете. Тут просто бесконечная борьба, в которой ты всегда будешь проигравшим. Будут слезы, будет мольба, будут даже обиды. Представляете, я часто в ссорах с ним думал, что я виноват… что я его к этому подвел, он как-то умел виртуозно обвинить меня в этом. Мол времени мало уделял ему. Но я ведь работал, чтобы его обучить. Только вот на кой черт? Его уже нет. Да и деньги все, что копились на его квартиру и обучение… ушли на реабилитационные центры и эти бесконечные анализы. А еще психологи – по две тысячи за сеанс. Да и все впустую в итоге. Я не жалею денег, конечно – я пытался. Я говорю о том, что возможно лучше сразу опустить руки, потому что даже, если вы будете их поднимать, барахтаться, результата не будет….вы еще больше в этом во всем увязните».
«Но ведь такое право нельзя отнимать у родителей… право бороться за жизнь своего ребенка».
«Это так. Все нормальные борются. Я думаю, что он сделал себе тот последний укол просто, чтобы уже никто не мучался. Когда у него случались просветы и он был трезв как-то целых три месяца… он мне говорил, что если снова начнет употреблять, то убьет себя, потому что если начнет опять, то уже не остановится. Тюрьма, смерть или больница – у наркомана всего три пути. Видите, здесь нет жизни в этих словах. Употребляя наркотики, тем более, тот наркотик, который употреблял мой сын – он разрушает мозг… убивает нервные клетки… невозможно остаться тем, кто ты есть. Все равно это след, это дыра, это пропасть между нами и ним. Между его миром и нашим пониманием… мы его видим, но он принимая, как бы каждый раз говорит нам: «Посмотрите на меня, я здесь!». Были дни, когда он пропадал совсем. Когда находился, я просто его наручниками приковывал к батарее и оставлял так на день… не знаю зачем я так делал. Я просто злился на него. Потом у него были отходняки. Это зрелище не из приятных. Его выворачивало, он весь белел, дрожал, его рвало, температура подскакивала до 39 и не спадала. Он не ел, не спал вообще сутками. Я не знаю что я еще мог сделать? Я обычный человек? Поймать всех барыг и насадить их на кол? Расстрелять? Наркоманы очень изворотливы, изобретательны. Он бы нашел вариант как «ширнуться» без поставщика – что-то бы с чем-то смешал. Может быть это не так бы вредило. Не знаю. Но, если бы меня спросили, хочу ли я его вернуть, я …я… того не хочу. Он был не мой сын уже. Он ничего не понимал, он ничего не воспринимал. Я его понимаете оплакивал еще живым. Я понял, что все бесполезно после второго, наверно, нашего лечения. Он сбежал через неделю и пропал. Потом позвонил, сказал, что сожалеет. Приходил домой, когда нас не было с женой, брал наши вещи – продавал их. Нам пришлось хранить все ценное на работе, все карты и документы с собой таскать. Мы даже думали, что он может квартиру продать… Да… я совершенно уверен, что мой сын мог такое сделать, несмотря на свой юный возраст и неопытность – он бы нашел путь и возможность. Он кричал, что ненавидит нас и что мы не даем ему быть тем, кто он есть…. Но, когда я спрашивал его кто же он… он не мог сформулировать ни одной мысли… только злился или плакал. Это были два его состояния. На его похороны никто не пришел из его дружков с того мира. Они, знаете, принимают вместе, а умирают все по одному… потому что там ничего нет. Они меняют реальность на пустоту, понимаете…»
Потом мой герой опустил глаза, поелозил по осеннему асфальту носком ботинка, пытаясь разорвать упавший лист, втянул в ноздри воздух и сказал:
«Я ведь хотел другое про сына рассказать. Он был способный мальчик, он замечательно играл в футбол. Он ездил на краевые соревнования. Возможно, он бы стал известным футболистом. Он в шахматы играл отлично, вел блог обучающий. И добрый он был мальчик. Помню однажды, лет пять ему было, принес домой щенка с помойки. Попросил дома оставить его, у пса была лапа побита. Он его выходил, кормил, гулял с ним. Потом мама сказала, что мы его оставить не можем – так он меня уговорил пса отвезти в приют. Витя был философом, все детство рассуждал о смысле жизни, о своем предназначении. Виктором я его в честь своего отца назвал – десантника. Возможно он бы стал хорошим мужем, хорошим отцом. Но он стал тем, кем стал – что уж тут… Это был его выбор».
О кладах и копателях.
Человек человеку – все что угодно… В зависимости от стечения обстоятельств. Сергей Довлатов
У нас в стране люди не перестают надеяться на чудо. А найти клад – вот это настоящее волшебство. А как манит русских сам процесс… А если еще на все это наложен запрет, то раскапывать хочется еще сильнее. В нашей стране «черным» археологам за тайные раскопки в поисках древностей уже более пяти лет таким грозит до 6 лет лишения свободы. Разговоры об ужесточении закона перед тем, как их приняла Госдума, велись уже много лет… Историки и археологи обвиняют «черных» копателей в расхищении культурного наследия человечества, ведь нелегальные раскопщики продают вещи, имеющие ценность для науки, частным коллекционерам или в иностранные музеи… «Черные» археологи же считают, что в криминализации их профессии виновата система.
Я-таки решилась и встретилась с таким «черным» копателем. Назовем его Андрей Петров. Он занимается археологией уже 10 лет. Последние 6 лет мужчина работает в «черной» археологии. На раскопки выезжает в составе целой команды – в этой сфере в одиночку работать не принято. Единомышленников здесь ищут и через интернет, и с помощью личных знакомств – зачастую помогают связи среди «белых археологов». У Андрея модная борода, видимо, сделанная в барбе-шопе, аккуратные чистые ногти, мягкий шлейф одеколона, выглаженная футболка.
«Сначала я работал белым археологом, получал официальную зарплату. Потом знакомые переманили сюда. В таких раскопках есть особая романтика, тайна, интрига, риск – называйте, как хотите. Мне понравилось – жизнь изменилась в лучшую сторону. Здесь-то побольше можно заработать, все зависит от того, что откопаешь. Но скажу вам, что не все «черные» шикуют, некоторые работают несколько десятков лет, чтобы наконец-то жить, ни в чем себе не отказывая. Другим везет больше – они сразу выкапывают такое, что прибыли от находки хватит на всю оставшуюся жизнь.
Андрей говорит, что оклад археолога, который прикреплен к образовательному учреждению – около восьми тысяч рублей. А необразованный землекоп, свободный от организаций, который копает вместе с ним на одной земле, получает намного больше. Его труд оценивают по вскопанным кубометрам.
«Кстати, какие у вас отношения с «белыми археологами»?
«Хорошие. Мы не соперничаем, не воюем, как некоторые думают. Мы и не пересекаемся практически. «Белые» уходят к «черным», но связи не теряют. На два фронта никто не работает. Но бывает, что и белые археологи иногда продают свои находки на черный рынок – всем нужны деньги. Если находка не сыграет на имя и научный авторитет, можно на ней немного подзаработать. В тех местах, где копают «черные», «белых» археологов не бывает. На наши места и на автомобилях не добраться. Идем своим ходом. Да, раскапываем то, что «белые» бы никогда не нашли. Но подумайте, зачем эти драгоценности будут лежать в земле, если ими можно воспользоваться? Иногда «белые» все-таки приезжают туда, где мы копаем. Если такое происходит, то они нас культурно выставляют.
«Как вы разрабатываете маршруты и карты раскопок? Как строите предположения, что на определенной местности можно что-то найти?»
«Черному копанию» нельзя обучиться. Чем больше читаешь исторической литературы, тем больше знаешь. Мне достаточно взять в руки карту, на которой есть реки, и я могу смело предположить, что и где могу найти. Мы находим места раскопок просто: курганы не природные, засыпанные человеческой рукой сразу видно, они возникают там, где не должны быть – посреди поля, на большой возвышенности. По найденному осколку керамики легко можно определить период, когда вещь была произведена. Сейчас я откапываю ценности периода, начинающегося от восьмого века до нашей эры и заканчивающегося третьим веком нашей эры. Скифы – богатый народ. Их вещи приносят много денег. Основной территорией их расселения были степи между нижним течением Дуная и Дона, включая степной Крым и районы, прилегающие к Северному Причерноморью. Как раз рядом с нами».
«Сколько стоят вещи, которые вы продаете скупщикам?»
«Цены разные: от 500 до нескольких тысяч долларов. Цена зависит от художественного исполнения материала. От банальных мечей, ножей и железного оружия древности рынок уже ломится, поэтому цены на эти вещи бросовые. К примеру, хороший меч можно продать или купить за 200 долларов, чего не скажешь о шлемах – цена на хороший бронзовый шлем может доходить до 10-ти тысяч долларов, а если на нем еще и художественные рисунки – то и до 30-ти. Иногда находки бывают просто шедеврами, за которые скупщики до последнего сражаются. Скупщиками выступают частные лица. Часто мы звоним им сами, иногда они приезжают прямо на место раскопок. Там и заключают сделки».
«Бывают ли у Вас проблемы с полицией? Возникают ли конфликты с местными жителями?»
«Мы копаем в лесу, в горах – там никого нет. Каким-то копателям, я слышал, помогали местные жители, водили их на якобы «странные места». С полицией тоже по-разному. Чаще всего решаем проблему просто – даем им деньги. Где-то и полиция имеет свои ценники. Мне рассказывали, как в Апшеронском районе все раскопки «черных» проходили под их присмотром. На Таманском полуострове также.
«Есть ли места, куда вы точно не отправитесь на раскопки?»
«Опасны большие курганы. Я слышал, как завалило землей двух копателей, желающих поживиться на таком кургане. Двое погибли, один остался инвалидом. Так что я пока не рисковал. А на малых чего только нет – и мечи, и шлемы, и кольчуги, и керамические горшки – они не так ценны, как золото, но не менее красивы. Недавно откопали скифский боевой рог, потрясающий, покрытый золотом с красными рубинами. И еще под небольшим курганом нашли останки древней царской семьи. Сохранились кости и родителей, и детей, и даже домашних животных».
«А бывает все же так, что вы сдаете находки в музей?»
«Иногда мы не можем продать некоторые вещи: они настолько уникальны, что просто не могут не быть в музее. Люди должны о них знать, видеть. Конечно, мы не признаемся музейным работникам, что мы их раскопали сами, «включаем дурачков» говорим, что видели, как трактор распахал землю, а в пыли мы нашли эти диковинки. Делаем вид, что не знаем ценности найденного. Скажу вам честно, мы бы могли много всего интересного и удивительного рассказать и показать музеям, если бы знали, что ничего нам за это не будет. А по новому закону будет – шесть лет. Кости захороненных мы перезахороняем. Это наш негласный закон».
О тирании
Насилие питается покорностью, как огонь соломой. Владимир Короленко
Насилие бывает разным, но именно с насилием в семье женщины встречаются чаще всего – по неофициальной статистике, до 70 процентов женщин когда-либо сталкивались с этой проблемой.
Последний год в Сети набирает обороты флешмоб в поддержку закона о домашнем насилии, запущенный активисткой Аленой Поповой и блогером Александрой Митрошиной. Соавторами выступили еще 12 человек, в том числе блогеры с аудиторией до 2 млн человек. Они выложили в Инстаграм фотографии с макияжем, имитирующим синяки, ссадины и кровь, под фото «я не хотела умирать». Флешмоб поддержали многие, было выложено более 6000 фотографий с личными историями девушек и призывом поддержать законопроект. Активисты собрали уже около 100 000 подписей под петицией. Эти девушки требуют принятия закона, который есть уже в 146 странах мира. В качестве аргументов – суровая статистика. В России сейчас 16 млн жертв домашнего насилия (по данным Росстата), 80% женщин, обвиненных в убийстве, сидят за самооборону при домашнем насилии. Из них – 2488 дел по статье 105 УК РФ «Убийство». За новый закон активисты бьются уже более пяти лет. Его пока так и не приняли. Поэтому насильники продолжают бить своих жертв, потом спокойно платят штраф из семейного бюджета, ждут год, чтобы не было повторных побоев, и бьют снова. Если бы завтра начал действовать этот закон и государство защищало не насильников, а жертв, не было бы всех этих ужасных историй… Маргарита Грачева осталась бы с обеими руками. Наверно, вы слышали эту нашумевшую историю о женщине, которой муж отрубил руки. Сейчас у нее бионический протез. Недавно она выпустила книгу, повествующую о том чудовищном вечере, когда ее муж вывез в лес и там издевался. Потом сам ее отвез в скорую. Сейчас он отбывает срок в тюрьме. Маргарите, можно сказать, повезло… Яне Савчук, Алене Вербе, Оксане Садыковой – меньше. Они мертвы, погибли от домашнего насилия.
Итак, что же представляет собой предлагаемый закон? Он состоит из трех пунктов: первый – определение домашнего насилия и его видов. Второй – введение охранных ордеров – предписаний, которые выдает суд или полиция. Это запрет на насилие, угрозы, преследования. Третий – перевод всех дел о насилии в сферу частично-публичного и публичного обвинения. То есть жертву защищает государство. Ведь несправедливо, если жертве надо самой собрать доказательства, идти в суд, нанять адвоката, а насильнику за наши с вами налоги адвоката бесплатно выдает государство.
Сами понимаете, что найти жертву бытового насилия не составило труда. Я просто пришла в Кризисный Центр для женщин. Адрес учреждения не указывается на официальном сайте и социальных сетях центра по причине сохранения безопасности женщин. Конкретно этот центр в городе существует около 10-ти лет. Работает круглосуточно. Он бесплатно оказывает социальные услуги женщинам, подвергшимся физическому или психическому насилию в семье, матерям, потерявшим жилье или работу, оказавшимся в экстремальных психологических и социально-бытовых условиях. Здесь женщин консультируют психологи, терапевты, юристы. Тут проводятся коррекционные занятия с учителями-логопедами, занятия в тренажерном зале, в творческой и швейной мастерских. В центре два отделения. Первое – стационарное: для женщин, в том числе с детьми. Отделение оборудовано отдельными уютными комнатами на 20 койко-мест. Второе – консультативно-профилактическое: социальные услуги женщинам здесь предоставляются в режиме полустационарного посещения. Также в учреждении открыта служба экстренной психологической помощи.
В центре тихо и чисто. Напоминает санаторий. Там за чашечкой чая мне готовы были рассказать самые разные истории… К моему удивлению, среди этих девушек я увидела тех, кто оправдывает домашнее насилие. Они говорили что-то типа: «это мне надо было думать за кого выходить замуж», «я от него зависела материально, мне некуда было идти», «я ему изменяла, я сама виновата…» И все эти истории начинаются одинаково: «красиво ухаживал, одаривал цветами, водил в кино, читал стихи»… Со мной побеседовать согласилась девушка, которая представилась Анжелой.
«Все девочки, которые здесь – счастливицы. В том плане, что они не на кладбище. Не инвалиды. Они пришли сюда, значит, они решили уйти от агрессора. А это уже верный путь. Моя история закончилась много лет назад… Я после школы – молодая дурочка, влюбилась в своего соседа по подъезду. Он был старше меня на восемь лет. Мы начали встречаться, он был приятным, обходительным, никакой агрессии по отношению ко мне не проявлял. Говорил всегда ласково. Везде за меня платил. Это так подкупало. Он мне даже сумки не разрешал носить: «Я мужчина, я несу!» – говорил он».
Первый конфликт, переросший в драку, случился у Анжелы с ее парнем только через несколько месяцев.
«Он выпил, стал склонять меня к анальному сексу (извините за такие подробности), на что я не была согласна. После отказа оттаскал меня за волосы, дал ногами по животу. Я вырвалась, убежала. Надо было сразу прекратить всё. Не верьте, что если один раз ударил, то больше не будет. Будет. Это как ком. Который катится с горы, его уже не остановить. Утром он позвонил, слёзно молил о прощении. Попросил прийти к нему, я так и сделала. Плакал, упрашивал простить, предложил переехать к нему. Я согласилась – мне он ещё продолжал сильно нравиться. Думала, ну выпил человек – наверно, спьяну не думал, что делает. Ну, я тоже язык за зубами не держала – перечила, раздражала его».
Через неделю Анжела переехала к своему абьюзеру жить.
«Моя проблема была в том, что я его оправдала. И оправдывала постоянно. Я подумала, что все будет хорошо, что то, что было случайность… и перевезла вещи, стали жить вместе. Это было второй роковой ошибкой… Мои родители были против наших отношений, и по настоянию отца я поехала учиться в Санкт-Петербург. Там я только училась, ни с кем не знакомилась. Мы поддерживали связь с Ромой, постоянно созванивались. Я очень скучала. Я отучилась первый курс, и моя «ненормальная любовь» позвала меня обратно. Мы решили вопрос с родителями, он меня якобы ждал год – как потом я узнала, он всё это время изменял с разными девушками. Я вернулась обратно в Краснодар, перевелась на второй курс из Санкт-Петербурга, начала снимать квартиру. Он переехал жить ко мне. Поначалу всё было замечательно. Я даже думала, что я правильное решение приняла остаться с ним. Да что там – волк в овечьей шкуре. Но потом началось… Он мне не разрешал ни с кем близко общаться, кроме его друзей, максимум – общение в институте, «привет, пока». Мне нельзя было выходить куда-то без его разрешения. Мобильный он мой постоянно проверял – звонки, смс. Иногда пощёчины давал, когда ругались».
Анжела рассказывает, что в 20 лет она стала хмурой, медлительной и вечно недовольной. Она всего боялась, стало застенчивой, мало улыбалась, не ходила в театры, клубы, как ее ровесницы.
«Ты озираешься вокруг и тебе кажется, что все всё знают, что тебя жалеют. «Это я девочки об шкаф ударилась, это я в темноте стол не увидела…», потом отмазки заканчиваются и ты просто молча мажешь тоналкой синяки и носишь водолазки по самое горло, когда на улице 30 градусов тепла».
Анжела рассказывает мне эту историю в коридоре центра, некоторые девушки останавливаются около нас, садятся рядом на кушетку. Кто-то понимающе кивает, кто-то смотрит в свой гаджет, но при этом слушает.
«Я превратилась в женщину-домохозяйку. Только обслуживала Рому. Ничего не видела, кроме плиты, пылесоса и телевизора. Единственное развлечение – просмотр фильмов. Он работал, но на меня не тратил ни копейки. Часто приходил домой пьяный. Свои деньги он откладывал на покупку квартиры. Жили за счёт моих родителей – они достаточно обеспеченные люди. Они платили за квартиру, еду. Они давали деньги мне, но он постоянно их у меня просил. Все каким-то образом тратилось только на Рому – посиделки с друзьями, сигареты, ремонт его машины – то одно, то другое… пиво, которое он каждый день пил. То, что оставалось мне… я тратила на продукты. В такой обстановке единственная доступная радость – это «мороженко» или шоколад…. Но все это время между нами сохранялась близость. И она была потрясающей. Несмотря на ссоры, в постели он меня понимал во всем. Но деньги… Что-либо купить мне из одежды или обуви можно было только на рынке и не чаще одного раза в два месяца. Летом я, он и моя сестра поехали в отпуск в Калининград, жили у моих родственников. Снова за их счёт. В первый раз моя младшая сестра увидела, как он меня бьёт, когда мы не захотели включить по телику его любимую передачу. Я сидела на кровати, он кулаком ударил мне в лоб, я очень сильно ударилась затылком о стену. Моя сестра была в шоке. Естественно, все переругались. Но делать нечего, выгнать его некуда, билеты куплены. До возвращения домой снова помирились».
Терпение у Анжелы лопнуло только зимой.
«Мы гуляли с Ромой, случайно встретились с моим одноклассником, я спросила у него разрешения пригласить в гости друга. Была удивлена, но мне разрешили. Мы пришли к нам домой, посидели, выпили, одноклассник предложил нам всем пойти погулять по городу. Рома отказался, а я… То ли выпитые несколько бокалов вина ударили в голову, то ли наличие друга придало мне смелости, но я уверенно заявила, что пойду. Одноклассник сказал, что подождёт на улице – жаль, что не дождался, не вернулся к нам в квартиру. Рома стал кричать, что я шлюха, потом бить так, как никогда раньше. Я вырвалась, выбежала в подъезд, начала кричать: «Помогите!» Никто из соседей так и не вышел. Мне кажется, люди просто боятся сами – вот и сидят по своим квартирам. Рома затащил меня обратно в квартиру, поднёс бритву к горлу, сказал, что убьёт, если буду орать. Я вырвалась, выбежала на балкон. Ночь, на улице ни души. Одноклассника моего уже не было. Я стояла на балконе, смотрела вниз и ревела. Было желание прыгнуть вниз, не смогла, слишком люблю жизнь… Я час стояла где-то, ждала, когда Рома успокоится. Я так замерзла. Та зима выдалась особенно холодной. Рома сам постучал, спокойно попросил вернуться в комнату. Вышла и все началось, как по сценарию… он упал в ноги, целовал колени, плакал, просил прощения, сказал, что больше такого не повторится. Я смотрела в его лицо и понимала, что ненавижу его. Но всё… меня отпустило, ничего слышать и знать о нём не хотела. Я поняла, что только что могла умереть. И этот страх перед смертью пересилил все. Я ему сказала, чтобы уходил, или уйду я. Спокойно, но все равно было страшно. Сказала, что мне надо побыть одной и подумать обо всем. Но я знала, что уже никогда к нему не вернусь. Он отдал мне мой телефон. Ушел. Без вещей. Я тут же позвонила отцу, сказала, что мы расстались с Ромой, что хочу прямо сейчас к родителям. Папа забрал меня утром. Не стала рассказывать, что Рома меня бил. Хотя это и так было видно по мне – синяки были на лице, руках. Родители корректно молчали первое время, но потом мы поговорили… и стало легче».
На этих словах девушка, что сидела рядом не выдерживает и начинает плакать.
«Сколько раз я пыталась уйти, сколько раз говорила себе: «все». Но потом всегда находилась причина остаться!» – говорит она нам.
«Быть жертвой – очень выгодная позиция… из этого ада сложно выбраться психологически…» – вставляет свою ремарку другая девушка.
Их троих объединяет одно – очень грустные глаза. В них как будто погасла жизнь. Надеюсь, временно. Анжела продолжает свою историю:
«Мама хотела, чтобы я пошла в полицию. Но я не захотела обострять ситуацию. Мазала синяки левомиколем и ревела при каждом воспоминании. Особенно тяжело было прощаться с ним, как с любовником. Почему-то такие мужчины оказываются просто невероятно хороши в постели. Это не одна я так говорю. Он ещё пытался звонить, но родители запретили ему это делать, припугнули полицией. Вскоре и звонки прекратились. Собственно, на этом наша история и закончилась. Я не видела его уже много лет. Честно, было очень тяжело первое время. Настолько в замкнутом пространстве я жила. Мне казалось, что я сама виновата. Потом я долго не могла завести отношений. Всё боялась, что снова всё повторится. От каждого звонка в дверь я вздрагивала. А ночью снились его злые глаза и кулак, которым он замахивается… Многое вытесняется из памяти. Всё прошло, да и хорошо, что так кончилось, иначе не встретила бы своего мужа, с которым сейчас по-настоящему счастлива. Теперь я сюда иногда прихожу, помогаю девчонкам. Объясняю им, что не они виноваты в том, что с ними случилось… что оправдания насилию нет. Нет и все».
Та девушка, что все это время отстраненно смотрела в телефон, присоединилась к нашей беседе, засучила рукава кофты, придвинулась к нам и почему-то стала шептать:
«Если тебя бьет муж, как было в моем случае, то полиция неохотно в это лезет. То есть если сожитель или любовник – то это чужой человек и в этом, мол, может скрываться угроза. А, если, муж – одна семья, одна сатана. Такая логика у них. Милые бранятся, только тешатся. Добрый мир лучше худой ссоры… Тут можно миллион привести поговорок. Девочка тут рассказывала, как ей полицейский вообще процитировал «Домострой», где написано, что женщину надо иногда бить, воспитывать. Так вот, однажды на мой вызов ехали целый час… когда они приехали, наконец, муж уже успел замести все следы нашего скандала – убрал все вещи, что раскидал, вытер кровь с кухонного пола. Это была моя разбитая губа. В общем, вышел, встретил их, прямо примерный семьянин. Сказал, что никто не ругался, что я впечатлительная, преувеличила все. А я сидела тихонько в детской около спящего сына, боялась выйти – муж меня запугал, когда услышал, что я вызвала полицию. Я с полицейскими через приоткрытую дверь разговаривала. Они составили протокол. Все это было названо административным нарушением. Потом муж заплатил штраф 500 рублей и все повторилось. На четвертый раз ушла с диагнозом – сотрясение мозга. Почему я не ушла раньше? Потому что думала, что этого не будет больше. Оправдывала, что у мужа тяжелое время. Его как раз тогда с работы уволили. Они все – отличные манипуляторы и хорошие притворщики. Мы когда здесь друг другу о бывших рассказываем, складывается такое ощущение, что это все один и тот же человек….»
О буднях городского наркодиспансера.
Когда А.Я. пришла работать в наркодиспансер 4 года назад, ее предупредили сразу – работа не из легких, многого насмотришься.
«Но я была готова морально. После работы в морге меня уже ничего не страшило!», – вспоминает саркастично А.Я.
Со смертью ей пришлось столкнуться и в стенах наркодиспансера. Бывает, что люди умирают и тут – от передозировки наркотиков происходит остановка сердца, отек легких. Увы, для наркомана и алкоголика смерть – вполне закономерный исход событий.
А.Я. рассказывает, что все же одна вещь и после морга смогла ее напугать.
«Взрослых алкашей на улице мы видим часто, у мусорных баков, в переходах… но когда перед тобой стоит ребенок, который только окончил начальную школу, а у него в глазах пустота, под ними мешки с кулак, руки трясутся, а от свитера воротит спиртом. Зрелище то еще. Был у нас такой 11-летний мальчик – доставили с ужасным отравлением. Он пил с шести лет. Вы можете себе представить, мальчика с бутылкой в дошкольном возрасте? Когда его мама писала заявление – хотела его забрать «долечить» дома, то сделала ошибки в отчестве ребенка. Это не удивительно. В селах люди безграмотные, безработные, и от того пьющие. Ну, и выглядела она тоже, мягко говоря, неприятно, не сияла красотой и молодостью – у нормальных родителей ребенок не будет пить водку с малых лет».
Станицы нашего края очень страдают – уверена А.Я. Там людям абсолютно нечем заниматься. Работы нет, культурно-массовых мероприятий нет. Девочки познают все прелести взрослой жизни лет с 11-ти, а 12 уже беременеют «по пьянке».
«Моя знакомая, которая раньше жила в станице, говорила о том, что в каждой семье скандалы, ссоры как раз по одной причине – потому, что ни на что не хватает средств. Мало сильных мужчин, которые готовы бороться, искать работу, выкручиваться, большинство просто спивается».
А.Я. за время работы работники наркодиспансера становятся циниками, как и врачи – и уже ничему не удивляются.
«Когда я сюда пришла, мне сказали – относись ко всему проще, люди здесь просто больные. Первое время мне было неприятно, что меня обзывали пациенты – просто так, ни за что могли наорать матом. Потом я просто перестала реагировать. Сегодня ты им лучший друг, завтра – враг».
Когда полиция или скорая привозит в учреждение человека с наркотическим или алкогольным опьянением, А.Я. его оформляет. Когда пациента выписывают, составляет выписной эпикриз. Дальше он наблюдается в филиале наркодиспансера по своему месту жительства.
«Самого процесса лечения я не вижу. Но вижу, что происходит в коридорах. Одна девушка «под спайсом» у нас решила потанцевать – выбежала обнаженная в холл и стала изображать цыганочку. Почему изображать? Потому что то, что она показывала, мало походило на классический танец – о том, что это цыганочка, нам любезно сообщила сама танцовщица».
А.Я. говорит, что та девушка имела хорошую работу, высшее образование. На самом деле в наркодиспансер может попасть каждый – от бомжа до депутата.
«Только если социально незащищенные люди находятся на хозрасчете, то последние лечатся за отдельную плату и конечно, анонимно. Их палаты находятся на одном этаже с обычными пациентами, но мы их называем в шутку VIP-палаты, так как там особое обслуживание, свое лечение. И, конечно, потом их не оставят на учет, как простых пациентов. Они также могут водить автомобиль, права у них не забирают».
Те, люди, которые лечатся в диспансере «без особых условий» даже после окончания лечения стоят на учете и в течение пяти лет после выписки не могут водить автомобиль. Постоянно должны проверяться у психиатра и нарколога. Порой в диспансер доставляют людей, случайно отравившихся алкоголем, но таких – единицы. Их ставят на учет, но быстро выписывают.
«Бывало, к нам привозили психбольных. В весеннее и осеннее обострение психически неуравновешенные люди ведут себя также, как алкоголики или наркоманы под опьянением – кричат, творят какие-то немыслимые вещи. Так, у нас доставили одного, который голый залез на дерево. Анализы показали, что он чист на алкоголь и наркотики. За ним приехала супруга – сказала потом, что у мужа очередное сезонное обострение. Таких мы сразу выписываем и направляем в психдиспансер».
Иногда в наркодиспансере проводятся целые уголовные расследования.
«Были у нас две истории… Расскажу, чтобы было понятно – все двери в диспансере металлические. На каждой из них, как на дверях в подъездах, находится домофон – открыть дверь может только медперсонал, у каждого свой ключ. Наркоманы и алкоголики в то время пока находятся в неадекватном состоянии, фиксируются к кроватям ремнями. Потому, что, если их отпустить – они начнут крушить все подряд. Один раз наркомана под «ломкой» развязали. Он вышел на крышу. И сиганул вниз. Упал прямо на заправку, недалеко от детской площадки».
Чем дело тогда закончилось, А.Я. не знает. Она ушла в отпуск, и об этом никто больше не вспоминает.
«Но было ясно, что развязал пациента кто-то из сотрудников больницы – тот, у кого был ключ от двери. На записях с камер посторонних людей мы не обнаружили».
А.Я. говорит, что по технике пожарной безопасности в наркодиспансере не должно быть решеток на окнах… но они есть, на «застежках».
«К каждой решетке – свой ключ. Боимся, подумать, что будет при пожаре, пока найдешь этот ключ, пока откроешь решетку, потом окно, точно погоришь».
Еще одна неприятная история, которую застала А.Я. тоже случилась с наркоманом.
«Погиб… К нему вообще были приставлены два охранника, когда у него была «ломка» – они обязаны были наблюдать за ним, так как на его спине врачи закрепили катетер. Но… он так вертелся и кричал, что в катетер попал воздух… пациент сразу же умер. Потом приходила полиция разбиралась, почему за этим не проследили ответственные за это люди…»
Алкоголиков привозят в наркодиспансер в основном в бессознательном состоянии, уже после словленной «белочки».
«Кстати, люди ошибочно думают, что «белочку» вызывает алкоголь. На самом деле – галлюцинации алкоголики видят из-за недосыпа, ведь они так возбуждены, что не спят по несколько дней. Наркоманы, в отличии от алкоголиков, всегда агрессивны. Поэтому различить их нетрудно. Пьющих, конечно, всегда было и будет больше. Пьют в основном водку – она дешевая и доступная. А еще сейчас пьют шиповник. Это стало модно, как когда-то одеколон. Что касается наркотиков, на первом месте – спайс. Отравление этой дрянью сейчас практически уравнялась со статистикой алкогольных отравлений. Причем, употребляют его как раз по большей части люди после 20-ти, а не подростки, как пишут в СМИ. Это говорит наша статистика. На втором месте после спайса нам встречаются пациенты с отравлением амфетаминами. Ну, и на третьем месте – травка. Героинщиков мало. Героин стало трудно доставать. Так популярный некогда «крокодил» сейчас не употребляют вообще».
А.Я. не верит в то, что алкоголика или наркомана можно вылечить. Такие люди могут лишь «временно завязать».
«У нас бывали случаи, когда пациент, прошел лечение, реабилитировался, мы его выписываем, а наутро он снова попадает к нам с сильным алкогольным опьянением, просто в бессознательном состоянии. Ну а наркоманы также – его мы выводим из этого состояния, облегчаем ломки, лечим – но он возвращается домой, в тот же круг знакомств и снова за свое. А даже если его оберегают от такого общения – он схватится за иглу при первых же жизненных трудностях. Одного лечения тут мало, нужна социальная и психологическая работа».
О лекаре души.
В абсолютно здоровом мире безумие – единственная свобода. Джеймс Грэм Баллард
На часах еще нет восьми утра, когда 63-летняя N.N. заступает на дежурство. Она уверена, что «никакие лучшие медикаменты не заменят душевного тепла, которое так необходимо пациентам психбольницы».
– Помните, как у Булата Окуджавы – «страданье вылечить страданьем, а душу греть теплом….»
– А выбор психиатрии не случайный?
Она улыбается.
– Да. Я ведь раненый целитель… Собственная депрессия в студенческие годы определила мою будущую профессию.
По пути в ординаторскую её ловит в коридоре пациентка Марина. У Марины – шизофрения. N.N. говорит, что причина серьёзных психических расстройств – наследственность, а повод – психотравмы, которые могут спровоцировать острое проявление симптомов болезни.
– У женщин роды, у мужчин – служба в армии, кризис, депрессия, запои. Чем сильнее звено, тем меньше провокаций надо, чтобы проявилась болезнь. От этой пациентки когда-то отказалась мать. Кем была она, нам даже неизвестно. Долгое время Марина не подозревала, что она – приёмная дочь. Всё это не прошло бесследно…, – говорит усталая женщина и опускает веки, под ними – горячо.
– Здравствуйте, N.N.! А я хочу вам сыграть! – с сумасшедшей полуулыбкой бежит к нам женщина неопределенного возраста в застегнутом на две пуговицы желтом халате.
– Ну, пойдем! – врач, не переодевшись, вслед за Мариной подходит к фортепиано, которое стоит в зале, он же – столовая.
Марина начинает петь: «Я несла свою беду по весеннему по льду…» – ее голос колоколом звенит в старых стенах этой унылой больницы, пролетая через три этажа человеческого горя. «Обломился лед – душа оборвалася, камнем под воду пошла, а беда – хоть тяжела, а за острые края задержалася».
Марина поет громко, дерзко бьет по клавишам.
Потом она останавливается и начинает рыдать, N.N. обнимает ее и какое-то время удерживает в своих объятьях, гладит по голове, по спине.
– Утром снова кричала, требовала курить. Ночью рыдала, – шепчет медсестра врачу, – никому не давала спать, только вышла из наблюдательной палаты, теперь то плачет, то смеется.
– Надо увеличить дозы препаратов. Дайте историю болезни.
Медсестра кивает, что-то пишет в блокноте и уходит. Она еще бодрая, молодая, глаза горят, надеются что-то светлое и добродетельное найти в этих стенах.
А N.N. в это время мучительно размышляет, что Марине нужнее всяких лекарств общение. А я бы никогда бы не подумала, что Марина больна, если бы увидела ее в жизни, например, в торговом центре или городском парке. Ну, эмоциональная, «крейзная» немного. И что? Кто из нас нормальный?
Мы уходим в кабинет. Там меня ждут сладкие булочки с кунжутом и растворимый кофе. Врач ставит чайник. Стук в дверь, темноглазая санитарочка с пустым судном:
– К вам можно, N.N.? Опять музыкантша просится.
– Я кое-что вам сделала! – Марина просовывает голову в дверь, улыбается, а потом заходит вся, протягивая доктору вылепленное из мыла разбитое сердце.
– Спасибо! Вот это да!, – похоже, у N.N. перехватило дух.
– А можно я ещё вам спою?! – в глазах мольба и страх – а вдруг откажет.
– Сердце болит, моё сердце магнит…, – Марина поёт с закрытыми глазами, помогая себе рукой, сжатой в кулак, будто это пульсирующее сердце.
Наконец, она уходит. Я в уголочке, под прессом боли, не шевелюсь. Тихонькая такая, маленькая. Кажется, сейчас я оказалась свидетелем чего-то очень важного. Я чувствую пряный запах от платка N.N. А в больнице пахнет… боль…ницей. Я думаю о боли, душевной боли. И будто вслух отвечает на мои мысли N.N: «Может, лучше не больницей, а лечебницей называть, а?..»
– Пойдемте, я вам покажу отделение.
– Вот солнышко нашего отделения, Надежда. Умышленно нанесла себе повреждения, чтоб попасть из интерната к нам. Когда первый раз лежала, судороги были по нескольку раз на день, эпилепсия у нее.
– Да, здесь так хорошо, N.N, – шепчет большеглазая, коротко подстриженная девушка и мужиковатой походкой направляется в палату.
– Здравствуйте! – подает руку врачу беззубая пожилая женщина с платком на голове. – И вам здравствуйте! – она тянет руку и мне, от женщины исходит неприятный запах пота и фекалий.
По коридору идёт еще одна женщина и воет:
– Аууууууу, уааааааа…мамаааааааааааа! Гнилыеееее парааааааааазиты меня едяяяяяяяят.
– Умственно отсталая. Она либо кричит, либо воет. А вообще-то у нас тихо. Будем надеяться, что ей от этого становится легче.
А вот и успокоилась: сначала няня её погладила, а потом другая больная. Усмирилась, ушла в палату, задрала ночную рубашку и села голой на матрас.
– Ты трусы бы надела, у нас же журналист! – говорит врач.
Я улыбаюсь. Хотя просто не знаю, как реагировать. Начинаю от этого засыпать вопросами.
– А буйных как усмиряете? Покажите смирительную рубашку!
– Но не буйных, а возбужденных. Смирительных рубашек уже давно нет, медикаментозно успокаиваем.
Мы подходим к лестнице, и я замечаю веточку, покачивающуюся на ветру. Она стучится в окно, напоминая о том, что выход есть, о том, что надежда у Надежды умрет последней.
Перед обедом, как и перед другими приемами пищи, N.N. пробует еду на вкус. Она проходит в пищеблок.
– Мм, превосходный рассольник! – говорит N.N. – и почему это у меня дома так не получается?....
В час в больнице обед. Сегодня подают этот самый рассольник на первое, и ленивые голубцы на второе, на десерт – свежее яблочко и компот из сухофруктов. Пациенты сидят спокойно, но две пациентки из них болтают и постукивают ложками по столу.
– Жуй спокойно за столом, не глотай, как львица. Это вредно, и при том можно подавиться! – шутит N.N. В ответ раздается громкий дружный хохот.
Они смеются, в их глазах я вижу легкость, радость, беспечность, словно мы на утреннике в детском саду.
Во время тихого сна, с двух до четырех, N.N. показывает мне прогулочный дворик.
– Здесь по тёплой погоде наши пациенты отдыхают, в тени деревьев на кушетках. Ведь жара бывает невыносимая. Тогда персонал выносит вёдра с водой, чтоб больные обливались. Следим, ведь часто сами они бывают не в силах понять своё состояние, беспомощны. В том уголочке у нас прогуливаются возбужденные пациенты. Привет, привет, соскучился! – к N.N. подбегает радостная рыжая дворняга и трется об ее ноги в калошах. Грязи по колено, дождь был.
Когда заканчивается тихий час, мы подходим к мужскому отделению. Здесь лежит много мужчин, страдающих алкоголизмом.
– А женщины алкоголизмом болеют? Где они?.
– Всё там же, в женском отделении, для них есть отдельная палата. Женский алкоголизм гораздо тяжелее лечить. И пристрастие наступает быстрее…
При входе в мужское отделение я замечаю иконы. Около них молится пациент. Стоит на коленях и кренится над полом. Глотает слезы и мычит: «Господи, прости»…
И здесь вера остается с пациентами…
Я слышу звонок.
– Это кто-то на свидание пришел.
Встречи пациентов с родственниками проходят под присмотром медсестёр. На объявлениях при входе написано: «Уважаемые родственники и опекуны! Не давайте пациентам деньги», «Выдавайте пациентам по одной пачке сигарет».
– Всё выкурят разом, если больше дать. Да, к сожалению, и мужчины, и женщины у нас курят. Присасываются к сигарете, ищут в ней успокоение, чем тревожнее, тем больше курят, – поясняет мне N.N.
Пациенты отдыхают. Во время тихого часа с ними сидит нянечка. Сейчас их называют младшая медсестра, санитарка, но «нянечка» как-то душевнее. Яркое новое бельё, цветы в горшках на подоконниках. Бедненько, но чисто.
– Дайте мне таблеточку! – N.N. теребит за рукав халата больной, переминаясь с ноги на ногу, словно наркоман, выпрашивая дозу. Похоже, он не понимает, что раздаёт таблетки медсестра.
– Сейчас, сейчас, я скажу, чтоб сестричка дала тебе таблеточку! – N.N. отходит от мужчины и шепчет мне:
– Врачи-психиатры всегда спрашивают больных, понимают ли они, где находятся, фамилию, имя, какое сегодня число. Этот хоть понимает, что надо обратиться к тому, у кого белый халат. Кстати, некоторые пациенты обладают способностью провидения, предчувствуют события. Вот одна больная угадала, что у медсестры в правом кармане лекарство, и даже знала какое. Только оценку своим предвиденьям дать не могут.
«К каждому пациенту «нужен индивидуальный подход», – уверена N.N.
– И ни в коем случае нельзя пациентов обманывать – они же как дети, нужно просто уметь находить ключики к их душе, к каждому свой. Бывает, такие ошибки делаешь в практике, которые помнишь всю свою жизнь!
А если больной не хочет ложиться сюда, но он опасен для общества, тогда через суд оформляется недобровольная госпитализация.
Есть и другой подход. Уговариваем. Например, если пациент не хочет лечиться, принимать таблетки, боится, что они не помогут, или навредят, врач идет на хитрость. Я говорю: «Вот ты видишь инопланетянина, а его, может, и нет. А если это белая горячка? Белочка, как вы называете. Ты полечишься, и мы с тобой посмотрим, если он не исчезнет, значит, он действительно есть. Но если мы от белой горячки тебе не поможем, ты умрёшь!». Мы подстраиваемся под их переживания. Одна больная просила таблетки «от гадючек в животе», другой – «от голоса с неба»…
N.N. спешит вызвать на индивидуальную беседу своих больных, а ещё надо писать истории болезней. Ещё посмотреть поступивших накануне. Ведь только за вчера в больницу попало еще 8 человек.
Мы проходим мимо процедурного кабинета, здесь медсестра колет пациенту витамины. Он стоит, молча и смотрит в одну точку.
– Что с ним? – спрашиваю я.
– Пока не выходит из депрессии. У него ребенок пропал, а потом жена повесилась, – отвечает равнодушно медсестра.
Мы выходим из мужского отделения. Вот и Василий за работой – широкоплечий паренек в кепке уверенно и спокойно копает лопатой землю. Солнце слепит его глаза, он щурится и улыбается мне. Скоро рядом с красными тюльпанами появятся желтые.
– Мы их не заставляем работать, они помогают по мере сил и возможностей. Им ведь здесь часто бывает скучно. Еда, сон, процедуры, прогулки, телевизор. Изо дня в день. Радуют редкие встречи с родными. А энергию же надо куда-то девать. Вообще-то у нас много творческих людей. Когда удаётся выкроить время, организуем концерты. Сотрудники порою плачут на наших мероприятиях – в выступлениях больных так много живого, искреннего.
Мы возвращаемся в ординаторскую.
– Надо что-то перехватить,– говорит N,N,. И мы пьём крепкий кофе. Но ей так и не удалось допить, позвали к какому-то пациенту.
– Тяжело морально?
– Да, устаю, но очень люблю свою работу, больных, – N.N. кладет свои руки на стол.
Я замечаю, что на них отсутствует маникюр.
– Моя работа, как работа художника. Он делает энергичные крупные мазки, но должен ухватить главное при смене освещённости пейзажа. Только без права на ошибку. Здесь же люди! Бывает нелегко с родственниками. Ведь они надеются на выздоровление, а дать сто процентов никто не может. И вообще, психические заболевания очень трудно излечимы. Они имеют процессуальный характер. То есть, после ремиссии болезнь может вернуться, любое потрясение может его обострить. Даже время года, весенние, осенние обострения… Социальные факторы, жизнь в условиях нестабильности.
Уже восемь вечера, пациенты ложатся спать здесь рано. Некоторые уже спят. N.N. жутко устала, ей осталось просмотреть две медицинские карты. И она вновь наливает себе крепкий кофе. Пьет и курит, и лечит. Лечит, пьет и курит. Ей работать еще целую ночь, и неизвестно, чем эта ночь закончится. Быть лекарем души не так уж просто.
О точке невозврата.
Нет в России палача, который бы не боялся стать однажды жертвой, нет такой жертвы, пусть самой несчастной, которая не призналась бы (хотя бы себе) в моральной способности стать палачом. Иосиф Бродский
«Никто с такой работы прежним не возвращается. Мораторий уже как много лет, а воспоминания не вычеркнешь. Обычно смертники долго стоят в дверях, не проходят. Жуткий момент. Толкать приходится. Смертники даже пахнут специфически… может, адреналин такой запах дает. Кабинет этот примерно три метра на три, резиновые стены. Стреляли во всей стране ночью, после двенадцати»… – рассказывает С.С.
Обязательно должны были присутствовать начальник тюрьмы, начальник медэкспертизы, который констатирует факт смерти, представитель информационного центра и прокурор по надзору.
– Чтобы исключить коррупционный момент – может, какого-нибудь подставного расстреляем, а преступника отпустим за миллионы, – говорит седой мужчина и прикуривает сигарету, – забирая осужденного на исполнение приговора, мы не объявляли ему, куда ведем.
– А что говорили?…
– Говорили лишь, что его прошение о помиловании указом Президиума Верховного совета отклонено, – уточняет он, – Я видел мужика, который в один момент поседел – буквально за минуты, пока его вели. Какой бы сильный человек внутри не был, ему не говорят, куда ведут. Обычно сухо так: «Встал и пошел в кабинет». Но они понимали, зачем. Начинали кричать, с ума сходили, некоторых рвало по дороге».
С.С. улыбается глазами и тушит сигарету, сделав всего несколько затяжек.
Одним из первых расстрелянных у него был молодой парень.
– Деревенский, рыжий, в веснушках. Он мать свою убил топором… за то, что она ему денег на дозу фена не дала… что-то мне вспомнился.
– Фена?
– Первинтина, винта – самый дешевый и самый страшный наркотик конца 90-ых… но дает долгий, продолжительный кайф. Даже не представляете, сколько там таких сидело – которые убивали сестер, жен, матерей – за дозу. И никогда они не испытывали чувства вины. Больше всего меня поражало, как иногда следователи раскалывали так организованные группы. Словят главаря, а он не раскалывается день, не раскалывается два, весь такой напыщенный, важный: «Убейте, не скажу, кто со мной был», а на третий его ломать стало. Весь вспотел, на полу перекатывается, себя по ногам бьет и говорит, что их не чувствует. Потом глаза закатил… пролежал, думали, умер. Потом заблевал весь изолятор. И тут следователь приносит ему дозу – они с наркоконтролем сотрудничают. Это, конечно, нехорошо, но на войне, как говорится, все методы хороши. И тут этот важный человек начинает падать на колени, рыдать, говорить: «Я все скажу, дай ширнуться». Вот и все. Так иногда брали людей – подобными методами. А что с ними сделаешь, с такими?
Тут мужчина остановился, призадумался… хотел было взять сигарету из пачки, но не взял. Я не стала его перебивать. И он продолжил – видимо, эта тема глубоко затрагивала струны его души.
– Они потеряны по жизни. Не лечится наркозависимость – наркоманы если находят силы бросить, то постоянно ощущают тягу вернуться и борются с ней, день изо дня. В итоге срываются. Ну, а потом живут от дозы до дозы, часто ни едят, ни переодеваются. Когда наркокотроль берет блат-хаты, не представляете, какая там вонь стоит! Люди месяцами не моются. У них ничего нет. Они сами так говорят – мозг, чтобы придумать как достать дозу, ноги, чтобы пойти за ней, руки, чтобы найти вену и ввести дозу. Вы загляните в их глаза – там же пустота, сплошная пустота. Ни любви, ни радости, ни боли даже. Сколько их повесилось до исполнения приговора – от того, что не было сил терпеть ломки. Да, это долгая история, отдельный разговор…Один наркоман, помню, был – он за день мне сказал, что ему сон приснился, где он тонет. На следующий день я открыл конверт, а там его фамилия на расстрел. Предвидел. И я слышал много таких историй… о том, как смертники чувствовали за несколько дней смерть свою».
– Ну, а последнее желание на допросе? Что приговоренные к казни просили?
– Часто просят покурить. Желание-то мы спрашивали, но вы же понимаете – это формальность, кто его выполняет? Это же неосуществимые вещи. А вообще, чего только не было, и секс просили, и костюмчик импортный, «да чтоб сидел», еще на телевидении выступить и покаяться, и просто не расстреливать просили, – мужчина прикасается сжатыми руками к верхней губе и вглядывается в шелестящие листья дерева за окном, – умеючи стрелять надо. Чтобы человек сразу умер. В мозжечок. Ну, если не помирал – запасной пулей стреляли в затылок….
– Вы бы хотели, что бы сейчас вернули смертную казнь?
– Нет. Хотя это и спорный вопрос. У нас несовершенная система правосудия. Снова будут страдать невиновные люди.
На кухне становится жарко. С.С.открывает окна, смотрит на часы. Я понимаю его намек, улыбаюсь и направляюсь в коридор.
– А живете-то как теперь?
– Так и живу, как все. Не жалуюсь. Вообще-то, на этой должности долго не работают. Мне говорили, что один до меня, отработав 3 года, психом стал.… После приказ вышел: кто проработал «палачом» пять лет, давали звание полковника. В дома отдыха отправляли, были такие на Черноморье… Я ушел – не выдержал, до пяти лет не выслужился.
Напоследок сказал так грустно-грустно:
– Психиатры говорят, что редкий человек может остаться в своем уме после четвертого по счету убийства…а их знаете сколько у меня за 5 лет было…
О бесстрашии перед смертью.
Смысл слова «никогда» можно понять только в морге. Во всех остальных местах употребление этого слова – явная профанация. Оксана Робски
– Ничего я вам не скажу!, – смеется С.С. и резко открывает дверь горизонтального холодильника в судебно-медицинском морге.
Сейчас вместе со своим ассистентом он положит туда труп женщины лет 45-ти. Ее выдал педикюр – вишневый матовый лак, мозолистая щиколотка и ярко выраженная косточка большого пальца. Выше ног боюсь смотреть.
– Да не бойся ты. Надо бояться живых, а не мертвых, – говорит он мне равнодушно и берет ее за пятку. На коже расползается фиолетовое пятно, он мнет его пальцами, но пятно остается.
– Что это? – брезгливо отклоняюсь я.
– Плазма крови, содержащая гемоглобин выходит из вен и пропитывает ткани, гипостазы превращаются в трупные пятна и уже не исчезают.
Сначала температура женщины стала той же температуры что и воздух. Неясно, сколько времени прошло с момента смерти – может 10 минут, а может 6 часов. Поэтому-то и точное время смерти судмедэкспертам всегда сложно точно определить.
Расследование только началось, подозревают мужа.
– Сунул ее руку в розетку, якобы она от удара тока умерла, сам позвонил в полицию, – говорит С.С.
– И руки не сгибаются?– замечаю я, как они повисают, словно плети со стола.
– Ну-с, конечно. Трупное окоченение. Сначала лицо и шея, потом все мышцы.
С запястья ее свисает бирочка, как у новорожденного с фамилией.
– А в фильмах показывают…
– Что на пальцах ног? Смешно…они слетают. Поэтому вешаем на ноги или руки.
Приходит помощник. Смотрит на тело, ухмыляется. У них какие-то особенные ухмылки.
– Давайте побеседуем, когда вы освободитесь, – решаю я и ухожу.
Он понимающе кивает. Ясное дело, что тут не плюшки пекут, и профессия так скажем у него не очень привлекательная.
Формальдегид пока не чувствую, пахнет по-разному и неприятно – какой-то запах сладкий и душный. Думаю, я его теперь никогда не забуду. Чуть дальше по коридору пахнет кровью вперемешку с таким противным «ароматом общественного туалета». Откуда-то справа несет калом. Поворачиваю голову. На каталке лежит еще один труп. Он раздут, в «позе лягушки» (так мне потом сказал С.С.) – это когда полтела занимает лишь треть кушетки, другие полтела свисают. Широко раскинутые руки, растопыренные пальцы, неестественно разведенные колени, как у пластмассовой куклы, лежащая рядом ступня. Да, отдельная от тела. Ее нашли рядом – от выстрела оторвало, будут пришивать.
Когда С.С. возвращается в маленький кабинет – тут работники морга перекусывают, он наливает мне холодный морс… из пищевого холодильника.
– Напутать с документами – это самое страшное. Может обернуться судом.
– Путали?.
– Нет. Но знаю одного, уволили. И еще одного при мне – он труп отдал…
– Как отдал?
– Приехали люди с пушками… стали требовать тело. Но без документов мы не имеем права отдавать труп. Но, в общем, он испугался и отдал… А кто бы не испугался?
– А что охраны нет?…
– Вырубили его, а камер тогда в той части морга не было, это сейчас все так. А когда устроился, не было.
– Как вырубили? Убили, что ли?
– Да нет же, на артерию надавили на шее – он заснул. Каждый, кто немного знаком с медициной знает такие слабые места у человека.
С.С. говорит, что пускать родных в морг ему всегда страшно. Непонятно как отреагирует человек.
– Ладно, там слезы, а бывает ведь и истерики – начинают крошить все подряд или с тобой в драку лезть. Кто-то падает в обморок, одна женщина, когда свою 13-летнюю дочь увидела с раздробленным лицом, упала замертво. Девочку колотили огнетушителем. Представляете, как выглядело ее лицо – ее мать только по рукам и родимому пятну на шее узнала. Непонятно за что? Я часто себе задаю вопрос, почему умирают люди. Тут такое иногда привозят – кишки наружу, выпавшие глаза, вытекший мозг…
– И как все это потом хоронится?
– Пришивают врачи, а гримеры потом работают над образом! – шутит по-черному С.С.
А потом говорит, что жалко ему до сих пор людей.
– Бывает, такую маску носишь на себе, и она словно прирастает – типа, ты холодный. Доброжелательный, но холодный. А когда видишь мертвых детей, изуродованных педофилами (их в последний год просто тьма) – крышу сносит. Выть хочется!
Признается, что скоро собирается уйти отсюда. Потому что карьеры «тут не видать». Максимум его ждет должность старшего санитара.
– Сколько здесь санитары зарабатывают?…
– Цифру точную не скажу – но средняя зарплата. Хорошо всегда зарабатывали похоронные агенты. Правда, у них конкуренция огромная. Но если выцепил человека, то можешь ему любую цену заломить – тот в горе торговаться не будет. Они у нас тут все ошиваются. Ну, в смысле всегда у моргов – на стреме, чтобы не упустить. Еще знаю, они в хосписе есть. У них там договоренность с врачами. Врачи сообщают им кто, когда умер, они отстегивают процент докторам после.
В коридор привозят еще одного. Уже за полночь. С.С. уходит туда, потом возвращается и советует мне «не смотреть на это кошмарище». Но я, конечно же, смотрю.
Простыня на каталке двигается, из-под нее торчат фиолетово-бурые мужские ноги.
– Он что, живой? Или импульс какой-то, дергается – я слышала, у мертвых бывает…
– Если бы… насекомые…черви, мухи… Труп на мокрой земле пролежал четыре дня. Гниющие трупы, в них всегда заводятся мясные мухи, откладывают яйца во рту, глазах, ушах. Потом черви из всех дыр лезут. Избавиться от них сложно.
В морге даже есть специальная секция для таких, как этот.
– Там на полу всегда хрустит под ногами, – кривится С.С.
Через минут десять к нам в кабинет заходит еще один санитар и демонстрирует позолоченный брелок.
– Смотри, что у меня есть!, – хвастает он перед С.С.
– Это у того, что с огнестрелкой?
– Ага. Зураб Махмедович…, – низко, с кавказским акцентом произносит санитар, хихикает и наливает себе морс.
– Коллекционируем здесь предметы покойных…, – поясняет N.N.
– Просто, как игра – что интересного найдешь. Поверьте, в каждом морге России так делают – повсеместное развлечение! Я читал в интернете, что в 90-ые у трупов находили и драгоценности и деньги. Большие суммы, – говорит другой санитар, С.С.. кидает на него только один взгляд, тот разводит руками и уходит.
– Но и у санитаров бывало, родственники требуют то, чего не было на покойном. Кольца там, цепочки. А выходит, что их и не было – когда кого-то убивают, то всегда обворовывают.
У С.С, кстати, перевязан указательный палец.
– Порезался. Здесь очень плохо заживают раны. Всегда воспаляются, гноятся.
Он рассказал, как один раз подхватил какую-то кожную инфекцию от разлагающейся бабульки.
– Лечил два месяца. Нам на трупоперевозке рассказывали – глаза и язык ее сожрал домашний кот. Она 5 дней пролежала в квартире. Когда котяра приступил к животу, дверь выбили менты. Соседка забеспокоилась, что старушка давно не высовывалась. А так неизвестно, сколько бы она пролежала. Кот бы ее доел через пару месяцев, и сам подох бы… – снова юморит С.С.
Когда я вспоминаю про тот раздутый труп в коридоре, то спрашиваю, какие вообще бывают трупы, от чего зависит то, чем человек станет после смерти?
– Невозможно предсказать… Ну старые люди, исключительно худые – просто усыхают, превращаются в мумий. Толстые гниют, вздуваются и дико воняют…
– Ну, а если за бабулькой никто не приехал в морг через месяц, два?
– Лежит какое-то время, там прописано все – спросите у патологоанатома. Когда места в холодильнике не остается, их просто кремируют.
С.С. моет руки, тщательно вытирается полотенцем несказанно долго и говорит:
– Мне работать надо, труп, что в «позе лягушки», осмотреть бы надо. Документы оформить, да и домой валить – спать охота.
С.С. симпатичный, молодой – голубые глаза, выбритые виски, белые зубы. Встретила бы на улице – в жизни бы не подумала, что он работает в морге.
– Все профессии нужны. Ну, а наша, тем более – в ней нет места «халяве», также и в общепите, роддоме. Все рождаются, жрут а потом коньки отбрасывают…
С.С. провожает меня до дежурной, где мне возвращают ксиву и шепчет, прищурив глаз:
– Я смерти не боюсь. Хочется просто умереть красиво.
О первой древнейшей…
«…Твоя голова всегда в ответе за то, куда сядет твой зад». Наутилус Помпилиус
Я и предположить не смогла, что эта скромная, прячущая глаза, одетая в тугую синюю юбку и мохеровый свитер девушка, проститутка. На ней были дорогие кожаные сапоги, на руке висела сумочка от «CHANEL». Неизвестно – оригинал или подделка. Я пришла побеседовать с ней также, как с зэком, в городском парке… Звать друг друга в гости мы обе не решались. Она боялась полицейской облавы, я злых сутенеров… Поэтому решили так.
Когда я взяла себе эту тему, редактор фыркнула в ответ: «Не сделаешь, где ж ты ее отыщешь? Никто говорить не будет!». А я нашла… журналистское чутье как-то вывело на нее. Хотя поиски продолжались около полутора месяцев – долгие вереницы интим-сайтов, обнаженные части тел, объявления об услугах самых разных извращений – я будто открыла для себя энциклопедию, правда! Прейскуранты на «анал» и «орал», от которых уже рябило в глазах. И потом я нашла ее – в «вконтакте». Она была 13-ой, кто ответил мне на мое честное заявление: «Журналист, хочу анонимно написать о нелегкой жизни современных проституток к 17 декабря…» Это международный день защиты секс-работников от насилия. Изначально эта дата была предложена Анни Спринкл – проституткой, порно-звездой, ставшей после сексологом. В 2001 году в Венеции состоялся Первый всемирный конгресс работников, занятых в сфере сексуальных услуг. Тогда же представительницы древнейшей профессии прошлись по улицам города с красными зонтами, привлекая внимание венецианцев и всей мировой общественности к проблемам нарушения прав человека. Этот день еще называют днем красных зонтов.
Девушка прониклась моим предложением, ответив: «Да, это правда тяжело… я расскажу вам все…только по телефону…».
Я сразу же позвонила по указанному номеру, но девушка оказалась немногословной, и предложила встретиться сама, сказав только, что мой голос внушает ей доверие.
«Большинство мужчин идут к проститутке из-за тайных желаний. Многим не хватает фантазий, игры, активности, инициативы от жены. Они глушат в себе это порнографией… но это те, кто нерешительнее. Другие находят нас. Знаете, мужчинам это дается нелегко, то есть, не всем дается это легко. Они признаются нам в этом…»
Она словно чувствует вину передо мной и снова прячет глаза.
«Но, то, о чем я говорю – это уже следствие. Причина кроется глубже – надо просто уметь разговаривать со своим мужчиной. Если женщина не ханжа, она все поймет и проститутка будет не нужна. Понимаете, о чем я? Причина не в сексе как таковом, а умении слушать друг друга».
«Зачем мужчине идти к проститутке? Если дома его ждет супруга, казалось бы – бесплатный вариант близости. Если она его удовлетворяет все же… Есть же такие, кто не чурается экспериментировать?»
«Часто мужчина хочет не только секса, он хочет поговорить. Он пришел к тебе, выплеснул свою боль, получил то, что хотел. А ты выступаешь просто как стаканчик для анализов, в который написали. К жене он возвращается бодрый, удовлетворенный и улыбчивый. А ты потом все в себе перевариваешь! Но это первый год – потом, как у работника морга, у тебя вырабатывается иммунитет».
По мнению Нелли – именно так представилась моя проститутка, (конечно, это псевдоним), русскому мужчине не хватает понимания со стороны женщины, принятия его мужских качеств, подтверждения его сексуальности.
«Мужчину надо ставить на пьедестал, кем бы он ни был. Ему следует без конца говорить, что он умный, талантливый, удивительный, что у него все получится, даже если вы знаете, что это не так. Ему нужна женская поддержка. Он в ней нуждается. Как цветок в поливе. Сексуальность мужчины разрушается зачастую дома – он думает о том, как заработать, где, как обучить детей, как одеть жену… Это все понятно. Бытовуха постепенно затягивает в такую пучину, где нет сил выбраться даже для романтической прогулки и трахнуться, извините за грубость, где-то за кустом или в подворотне. А ведь они, выбирая партнершу себе на всю жизнь, не думают о том, что такой страстный секс уйдет из их жизни. Но мужчина все равно остается самцом, ему нужно это подтверждение. Наша работа не только обеспечить секс, а дать подтверждение – вы, мужчина, самец, еще ого-го! Мы не разрушаем чужие семьи, мы просто продаем услуги. А мужчина их покупает».
«Вывели ли вы какую-то закономерность в том, кто из мужчин частый гость у проституток? Ну, представители каких профессий, возраста, социального положения?»
«Все хотят секса одинаково – и сантехники, и чиновники, и представители религий. На людях человек несет нравственность, например, педагог или депутат, а секса ему хочется, как и всем людям. Внутренние потребности никуда не деваются. Разные приходят – и те, кто живут от зарплаты до зарплаты и всегда имеют заначку для своих утех, и те, у которых денег много – виллы за рубежом, яхты… Самое паршивое, что среди них всех обязательно вам встретятся извращенцы. Обслуживать таких клиентов непросто. Чаще всего это люди состоятельные, у них высокие звания или они известные в городе предприниматели, политики. Помните, как в одной из серий «Секса в большом городе» Керри Бредшоу встречалась с политиком и он просил, простите, на нее помочиться. Такое бывает – и мы никого не осуждаем. Кто-то хочет заняться сексом в женском белье, кто-то просит вставить ему в анальное отверстие страпон, но он утверждает, что не гомосексуалист – «Просто сегодня хочется чего-то жесткого». Кто-то просит его отхлестать, унизить, обозвать, вымазать в еде, крови или испражнениях. Видимо, «большие начальники» так устают руководить, что им просто необходимо для полного расслабления, чтобы кто-то их помучил. Главное тут – быть осторожной и не перегнуть палку, за дверью обычно стоит охрана твоего клиента. Но это мне девочки рассказывали, когда я в салоне работала. Я госпожой никогда не была. У меня не такой жесткий характер. Для таких девушек в салоне был специальный отбор».
«С мужчинами разобрались, ну, а девушки. Почему они становятся жрицами любви?»
«У всех на то разные мотивы. За всех говорить не могу. Я пришла, потому что надо было кормить дочь. На работу нормальную не брали. Образования у меня нет – какое образование в деревне…. Приехала в город, думала – зацеплюсь. Когда помыкалась с зарплатой 8 тысяч, которой едва хватало на оплату съемной квартиры… и решила попробую. Возвращаться обратно к больным родителям с таким фиаско ой как не хотелось. Моя история банальна, дальше некуда. Все плохо было… сейчас лучше, могу ездить отдыхать… этим летом была в Турции, зимой в Египте. Дочка осенью в школу пойдет, вся собрана – учебники, одежда, портфель. Сейчас только один портфель минимум три тысячи стоит. Это почти ночь моей работы».
«В любой работе есть иерархия, и у вас есть?»
«Об этом много говорят. Эту информацию можно найти на любом форуме. Но для вас расскажу – самыми дешевыми считаются вокзальные шлюхи. Обычно это простые бомжихи или алкоголички. Они готовы работать за бутылку водки. У них нет никакой крыши, но полиции на вокзале они платят определенный взнос. Сейчас у нас в городе все под охраной, на вокзал просто так не попадешь – поэтому последнее время таких боевых подруг я не видела. Но в теории они есть. Далее идут трассовые проститутки, обслуживающие дальнобойщиков и уличные. У них уже есть сутенеры, им они отдают примерно 60% своего заработка. Далее идут салонные проститутки. Это те самые проститутки, о которых мы слышим чаще всего. Их заказывают в сауны, приходят к ним в бордели. С них имеют заработки и бандиты, и полиция. Там девушки получают 30 % от своего заработка. После на ступень выше – гостиничные проститутки. Администратор регулярно за определенную плату сообщает проститутке, какие постояльцы заселились в отель. Та действует по своему плану – находит клиента и предлагает ему свои услуги. За счет таких проституток живет не только администратор, но и служба безопасности отеля», – говорит Нелли.
«Самые дорогие – элитные проститутки, обслуживающие наиболее состоятельных клиентов. Их мало. Это, как правило, образованные, ухоженные женщины, способные не только оказывать секс-услуги, но и поддержать разговор на любую тему. Иногда их нанимают для загранпоездок. Это своеобразные русские гейши. В последнее время появились проститутки, которые называют себя индивидуалками. Сейчас я так работаю. Принимаю клиентов 2-3 раза в неделю. Откройте сайты – они пестрят такими услугами. Девушки ищут клиентов через интернет. На свой страх и риск работают – без «крыши». Если что случится – клиент окажется психом или не захочет платить, девушка сама должна будет «разрулить» проблему. Но у них есть и преимущество – им не надо ни с кем делиться своими доходами. Моя квартира находится на сигнализации. И пока со мной ничего плохого не происходило – я имею нескольких постоянных клиентов. А еще занимаюсь виртом* за деньги – это тоже при умном раскладе приносит неплохой доход. 10 минут – 300 рублей. В день можно заколотить тысяч 7, даже не напрягаясь, ну, это если наработать определенную базу клиентов. В нашей стране проституция – это вообще не коммерция, а способ выживания.
Нелли старается держать марку, улыбаться, отрывать глаза от земли, казаться невозмутимой и сильной. Но потом срывается на грустную ноту.
«Из этого бизнеса невозможно уйти – ты почему-то все время оказываешься должна кому-то. Начинаются угрозы, звонки, шантаж: «Все расскажем родителям». Поэтому проще приходить сюда, не имея никого. Когда ты неуязвим. Но парадокс в том, что ты приходишь сюда, как раз потому что… не поступила, не нашла работы, кормишь больную мать или же у тебя двое детей, а ты одна… Я пришла из-за ребенка. Поверьте, в бордель идут не от хорошей жизни!»
Нелли утверждает, что в нашей стране проститутки беззащитны перед законом вообще. Им приходится постоянно отдавать дань полицейским.
«Проститутки беззащитны перед любым насилием. Если против такой девушки совершено правонарушение или вообще уголовное преступление, то ей скажут: «Сама виновата. Мы тебе не поможем! Ты знала, куда шла». Не раз слышала и знаю, что девочек могут просто вызвать в сауну. А потом показать корочки кого угодно из власти. И заставить девчонок отрабатывать. Их могут насиловать, избивать, и запугивать. А потом сутенеру сказать, чтобы они приехали и отдали за каждую из них еще денег, чтобы их выпустили и не оформили по статье 6.11 «Занятие проституцией». Тем, кто сейчас думает идти в проституцию или нет – хочется сказать, что не надо сюда идти – ну, не надо. Тогда я не смогла найти другого выхода. Но, вероятно, он был. Проституция – это последнее пристанище. И пока это явление существует здесь, в этой реальности, где всегда есть опасность, исходящая от сутенеров, полиции, прочих властных структур, пока нет законов, защищающих, на мой взгляд, такую же обычную и нужную работу, как многие другие, не стоит сюда идти…»
Когда интервью закончилось, Нелли оставила меня в замешательстве. От ее рассказов о сытной жизни почему-то становилось плохо… я сразу представляла тучных мужчин в погонах, насилующих в рот и избивающих худеньких путан… начинающих свой путь в саунах… почему-то вспомнила о «субботниках», о которых читала в одной из исповедей проститутки – это когда собирается компания мужчин и пускает по кругу одну женщину, а спустив на нее стаканы своей семенной жидкости, могут просто вспороть ей живот… и становилось страшно даже в таких условиях, как у Нелли – квартира на сигнализации, непонятные мужчины в твоем доме, а если решат убить?.. Вот соберется какой-нибудь современный «Чикатило» побаловаться индивидуалкой, а потом отрежет ей уши и зашьет вагину. Зачем такой риск… А где находится дочь Нелли, знает ли она о том, на какие деньги куплены ее новые туфельки… от всех этих мыслей стало не по себе. Для кого-то деньги действительно не пахнут… думала я.
*Вирт – виртуальное общение в интернете.
О первых руках в нашей жизни.
Что вы можете сделать для укрепления мира во всем мире? Идите домой и любите свою семью. Мать Тереза
Сегодня я в роддоме – нет, я не рожаю третьего ребенка. Я беру интервью у врача-акушера… прямо здесь на месте. Так что получился, скорей, репортаж, чем интервью.
«Никогда не забуду, как я впервые оказалась в роддоме, – рассказывает Л.К., мне было лет двенадцать. Мама уехала, а мою тётю, которую попросили присматривать за мной, ночью вызвали на роды. Она в то время работала операционной медсестрой. Я всю ночь просидела в приемном покое с акушеркой. Смотрела, как она встречает беременных женщин. Как сейчас помню их дрожащие голоса, встревоженные лица, тугие животы размером с арбуз. А к утру, когда я, не зная местных порядков, поднялась в туалет на второй этаж, предназначенный только для рожениц, там-то в коридоре я впервые и увидела младенца. Только что появившегося на свет. Он был укутан в пеленку, сморщенный, ало-сиреневого цвета, с редкими мокрыми волосенками на голове. Эту кроху из родильного зала выносила акушерка. Позади на каталке везли бледную женщину. Чуть ниже живота на хлопковой ткани ее больничного халата, из-под свертка со льдом, расплывалось красное пятно крови. Она была изможденная, с испариной на лбу, но глаза её светились счастьем. В тот миг я вдруг поняла – как это здорово, видеть такие глаза каждый день! Понимать, что ты помогаешь родиться новому человеку на свет».
Путь Л.К. к медицине начался с работы санитаркой, еще во время учебы в школе, после девятого класса. Ее мама заболела, санитарок в роддоме не хватало. И юная Л.К. стала помогать ей, заступала в ее смены, а потом и вовсе стала работать в полную силу.
«Мне очень нравилось, я с удовольствием ходила в роддом, и уже не представляла, что смогу работать где-то еще. Через два года, после окончания школы я решила поступать в мединститут. Но провалила экзамены, и поступила только через год».
Имея необходимый двухгодичный санитарский стаж, Л.К. поступила на годовые курсы на рабфакультет, а после в 1983 году, наконец, стала первокурсницей медицинского института имени Красной Армии.
«Медики и артисты – идейные люди. Я видела девчонок, которые поступали по два-три раза, каждый год… Так и в театральный тоже… Пока своего не добьются, так и поступают бесконечно. Может потом их просто члены комиссии узнают и берут за настойчивость».
На 4-ом курсе Л.К. уже приняла свои первые роды. После интернатуры стала врачом-акушером в одном из краснодарских роддомов, где она и работает до сих пор.
«Конечно, я помню первые роды! Как такое забудешь! Для меня это был жуткий стресс. Руки тряслись, сердце из груди выпрыгивало. Помню, рожала молодая девушка – моя ровесница на тот момент. Ее доставили в роддом с замершей доношенной беременностью… Малыш был очень красивый, пухлые губки, густые волосы, но не дышал. Его мать, будто на что-то надеялась, попросила взять его на руки. Она долго всматривалась в обмякшее тельце своего малыша, будто хотела убедиться, жив он или нет. Она не плакала, отдала ребенка и молча сидела неподвижно несколько часов. Представляете, как это страшно, когда внутри тебя умирает твой ребенок. Вынашиваешь его девять месяцев, успеваешь полюбить, а он вдруг однажды перестает шевелиться. В тот вечер я пришла домой, вся потерянная, в отчаянии сказала себе: «Все больше никогда… ни одних родов… не приму. Но как видите, до сих пор здесь…»
Сегодня Л.К. будет работать с восьми утра и до семи вечера. В восемь она спешит на пятиминутку в кабинет главного заведующего. Там собираются все врачи роддома. На повестке дня, как и всегда – ход прошедших операций.
Пятиминутка затягивается на полчаса. За это время, стоя в полной тишине на этаже роддома, я различаю еле слышные женские стоны, вздохи, всхлипы. Я прохожу дальше, до детского отделения, минуя палаты совместного пребывания мам и малышей. Дальше вижу палату интенсивной терапии новорожденных. Слышу плач. Разный. Кто-то прерывисто хнычет, кто-то только тянет певучее «ааа», кто-то досадно скрипит, как старая дверь. Не могу не заглянуть. Здесь малышей немного. И все они такие разные. Вот аккуратный нос, выразительные глазки, тонкие черты лица – девочка… Вот крепкие кулачки, широкие скулы, нос картошкой – мальчик… В боксе под бактерицидной ультрафиолетовой лампой лежит одинокий малыш. Его глазки закрыты марлевой повязкой. В маленькой ручке – иголка. Маленькая кроха. Лечится от желтушки.
«Сейчас один роддом закрыт в городе, поэтому рожениц много. Но ночная смена прошла хорошо. Дежурные врачи приняли 12 родов. 9 без серьезных осложнений. Остальные – с патологией и оперативным вмешательством, – рассказывает моя героиня, – в десять – обход. Врачи осматривают женщин, готовящихся к родам и родивших, неонаталоги – новорожденных».
Через сорок минут у Л.К. запланированная операция – кесарево сечение. У женщины патология плода, а также миопия высокой степени астигматизма. Ей была рекомендована эта операция по заключению окулиста.
«А возможно ли женщине во второй раз родить самостоятельно уже после кесарева сечения?»
«Да, может. К нам поступают женщины с большим открытием матки после первого кесарево, и рожают сами. А бывает, что кесарево не запланировано, но женщина никак не может родить физиологически. Причины могут быть разные – это и подтекание шейки матки, и ранние потуги, и крупный плод, и плохая экология, да еще, если женщина курит, развивается острая внутриутробная гипоксия плода. Сейчас курят почти все роженицы. И это очень влияет на сосуды, на беременность, роды… Если женщина все же не может сама родить, то, чтобы предотвратить перинатальные потери врачебный консилиум решает провести кесарево. Бывает, что кесарево у меня просто требуют, мол, не хочу рваться там, порежьте аккуратно живот. Предлагают деньги. Но, понятное дело, что без показаний, никто такую операцию делать не будет».
Да что там курят, некоторые роженицы поступают и в наркотическом угаре.
«Буквально вчера у нас рожала девушка. Наркоманка. То спала, то просыпалась и удивлялась тому где она. Она и схваток-то особо не чувствовала, чудом родила… В крови был и героин, и кокаин. Это не значит, что она все разом употребила. Возможно, это «хвосты прошлых дней». Она родила девочку. Утром ушла – под предлогом в магазин и пропала. А на следующий день прибежала ее родственница и стала кричать, мол, мы ее девочку выгнали из больницы в одном халате, поменяли ей ребенка… что сын у нее должен был родиться по УЗИ. Пришел и парень ее – такой же торчок. Пришлось предоставить этой женщине анализы ее «девочки». Мы ждали, пока горе-мать вернется…. потому что без ее разрешения мы не имеем права никому показывать анализы. Тогда все стало ясно. Родственница была конечно в шоке, она даже не знала, что та наркоманка… Иногда такие бывают кадры. Пришла женщина, просила ее осмотреть в роддоме, мол у нее беременность 20 недель. Оказалось, вообще не беременна. Мы обязаны принимать всех… девушек без определенного места жительства, вич-положительных»…
Л.К. по секрету сказала, что ее коллега несколько лет назад, принимая роды у такой роженицы, заразилась вич… случайно, укололась иглой. Так что акушерство – это где-то и поле боя. Неизвестно какой болячкой тебя наградит очередная роженица.
«У нас на кушетке бывают и психически нездоровые женщины. Рожают-то все. Вот недавно у девушки-олигофрена спрашиваю с какого возраста она начала вести половую жизнь. Она отвечает: «С пяти». Я говорю: «Как с пяти?», а она: «Ну, с пяти лет я люблю спать на полу». Один раз девушка не могла ответить мне на вопрос: «Сколько у вас недель?»…. сидела, думала… Я ей предложила месяцы назвать… она опять сидит, думает…Потом смущенно так: «Но я сейчас посчитаю, в марте мне было 20…значит это где-то 245…месяцев…»
Все плановые операции проводятся в роддоме утром, экстренные – в течение суток.
«Несколько раз за смену двух дежурных врачей вызывают в приемный покой. Там мы знакомимся с обменной картой рожениц, потом смотрим их на кресле, назначаем анализы».
Если, например, у женщины длительный безводный период или положительные результаты анализа крови на RW, на туберкулез, ее госпитализируют в обсервационный роддом.
Вдруг кабинете дежурного врача раздается телефонный звонок.
«Кровотечение? Ко мне на осмотр немедленно!»
Л.К. моет руки и спешит в приемный покой. К ней поступила сорокадвухлетняя женщина на седьмом месяце беременности. Это ее первые роды, до этого – пять абортов. Кровотечение произошло из-за преждевременной отслойки плаценты.
«Что будете делать?»
«Сейчас отправим на носилках в развернутую операционную», – говорит Л.К., рассматривая женщину на кушетке. У той глаза полны слез, она переживает за ребенка.
«Все будет хорошо. Вы успели, кровотечение несильное, остановим. Не плачьте!»
Л.К. гладит плачущую женщину по голове, здесь на работе она одновременно и акушер, и психолог, и друг. За время своей смены она примеряет разные маски. Ее единственная забота – не допустить смерти. Ни матери, ни малыша.
Женщину кладут на носилки. Вскоре ей сделают общий анализ крови, биохимию, коагулограмму, узи-исследование и другие анализы. По их результатам будет видно, как поступать врачам дальше.
«Но, ведь понятно, что виной всему аборты. Там в карте – целый букет болячек. Конечно, и роды пройдут не гладко…», – шепчет мне Л.К.
В семь часов вечера смена Л.К. подходит к концу. Сегодня она приняла пять родов.
«42-летняя родила с минимальной потерей крови. Остальные роды тоже прошли без осложнений. Можно сказать, удачный день».
Но Л.К. не уходит. Пятнадцатилетняя Анна очень сильно переживает, ее схватки длятся уже больше семи часов. Она просит Л.К. остаться. И она остается в родильном зале, держит ее за руку, и тихо-тихо под звуки капельницы, рассказывает мне о юных девушках, попадающих в роддом.
«Девчонки не все хотят делать аборт… многие желают оставить малыша… В большинстве случаев те девушки, кто рано забеременел… в 12-14, 15 лет… – это жертвы семейных проблем, жертвы насилия или… наивных романтических фантазий. Влюблялись и мы с вами, ну не беременели же сразу. Как-то Бог уберег… либо не вступали в половые связи, либо предохранялись. Надо постоянно разговаривать со своими детьми, быть в курсе их жизни».
По данным статистики Санкт-Петербургского института Отто, в нормальной, не асоциальной семье, ребенку уделяется 30 минут в сутки. Очевидно, что за это время мама не может рассказать подростку-девушке, каким методом надо предохраняться, с какого возраста начинать жить половой жизнью.
«Родители упускают детей сами, но только они и решают, что ждет их беременную дочь, – с печалью в уставших глазах рассказывает Л.К., – аборт, прерывание беременности или роды – все процедуры мы проводим только с их согласия. В некоторых ситуациях девушке не позволяют родить «социальные показания». Проще говоря, отсутствие жилья. Или, например, беременная является членом многодетной семьи. Тогда рожать или нет, решает комиссия из 5-6 разных специалистов. Да, вот так все замудрено… Конечно, в этой проблеме не стоит винить только одних родителей. Сейчас девушки рано взрослеют, в 14 выглядят на 18, и организм их тоже вполне созревший. Акселератки, одним словом. На школьников влияет телевидение, где, например, на музыкальных каналах пропагандируются свободные отношения, секс без обязательств. Также в интернете они свободно могут смотреть порно. Увидели что-то интересное – хочется повторить. А девушки – существа эмоциональные, думают о последствиях уже, когда все происходит. Опасно и то, что частая смена половых партнеров приводит к врожденным инфекциям у новорожденных».
Беременность у малолетних мам может пройти и без проблем, вот только роды в большинстве случаев они переносят тяжело. Это и слабость родовой деятельности, и обильные кровотечения, и рано отошедшие воды.
«Некоторые из 16-летних мам могут быть достаточно психологически зрелы для материнства! – Л.К., – Ведь в какую эпоху мы бы ни жили, для женщины материнство стоит на первом месте. Это заложено в ней генетически. Я вас уверяю, что женщина в 15 лет и 35 лет будет ощущать одни и те же моменты со стороны развития плода: это организм внутри себя, и сердцебиение, и подвижность плода, и любовь, и ласка. Проявление материнского инстинкта сугубо индивидуально. Некоторые тридцатилетние сразу же отказываются от малыша, даже не взглянув на него. А бывает, семиклассница рожает, так от нее ляльку не отнимешь, с такой любовью и трепетом она держит ее в руках».
«Если девочка забеременела, надо обязательно сказать об этом отцу ребенка. Не надо решать за двоих и сразу бежать на аборт. Дочь моей знакомой сделала так аборт, ничего не сказав партнеру. Позже, он узнал об этом и ушел от нее. Очень переживал, говорил, что не сможет ей этого простить, – говорит Л.К., – С рождением малыша детство заканчивается навсегда, маленькой матери придется думать, как малыша накормить, одеть, обуть, как дать ему образование. Одной любви для воспитания мало. Но, несмотря на все это, никто не поспорит, что рождение ребенка – большое счастье. О сделанном аборте жалеют многие. Но… редко где вы встретите женщину, которая пожалела, что стала матерью».
Рабочий день все же заканчивается. Но не в семь часов. Л.К. покидает роддом в полдесятого вечера, все же приняв роды у Анны. Здоровый мальчик. Вес 4 200, рост 55 см. Л.К. страшно устала. И говорить ей уже не хочется. Она мне призналась, что книг она не читала уже несколько лет. «Как только открываю книгу, сразу же засыпаю». Но я вижу в ее глазах радость. Пусть и прикрытую усталостью… Еще один день… еще шесть новых жизней.
О долге отечеству.
«Говорят, для ребят – для тех, с морем, кто судьбу связал, не страшен и девятый вал. Но, видно, в море не бывал… кто так сказал, я б не сказал». Группа «Любэ»
К.К. отдал военно-морскому флоту 19 лет. В его памяти остался военный гарнизон Гаджиево Мурманской области, тысячи часов вахт на атомной подводной лодке на должности вычислителя-техника и 11 автономных плаваний в водах Баренцева моря и Северного Ледовитого океана. В 2001 году по выслуге лет К.К. уволили в запас.
«Первый раз я оказался на подводной лодке в 82-м году, когда наша 93 школа боцманов-прапорщиков Североморска проходила стажировку. Я попал на лодку «стратегического назначения второго поколения, потом она стала моей – я прослужил на ней 12 лет. Мы спустились под воду на 3 дня. Сначала мне показалось, что я нахожусь в огромной длинной трубе. Слева и справа множество кнопок, клапанов, ручек, механизмов. Заворожило – ничего подобного я не видел», – вспоминает К.К.
Воздух на подводной лодке не отличается от воздуха на земле – в отсеках углекислый газ перерабатывает в кислород специальная установка под названием «Катюша».
– Не скажу, что на лодке тяжело как-то дышится – нет. Так же, как обычно. Скорее, давит замкнутое пространство, но это в первое плавание. Потом привыкаешь. Нас на лодке 142 человека… – говорит подводник.
– Ни больше, ни меньше?
– Нет. Но если только кто-то погибнет! – поясняет военный и продолжает:
– Моряки, мичманы, лейтенанты, офицеры… С каждой автономкой вы становитесь всё ближе друг другу. В первую очередь со своим малым кругом – теми, кто находится с тобой в каюте, с кем встречаешься в столовой, на вахтах. Мне вообще с экипажем повезло!
На лодке, как и везде, есть своя иерархия. У матроса свои обязанности, у лейтенанта – свои. Кто-то следит за пультами, кто-то моет палубу, кто-то готовит. На лодке есть единственный кок – он стряпает для всех. Вестовые (уборщики на судне) моют посуду посменно.
– На судне две столовых. Матросы и мичманы едят в одной, офицеры в другой. Те, кто повыше по рангу, находятся на лодке в более комфортных условиях. Офицеры спят в двухместных каютах, у мичманов уже, помимо двухместных, есть четырёхместные. А матросам повезло ещё меньше – двухместных кают у них вообще нет, зато есть 6-местные», – говорит К.К.
Каждый, кто становится моряком, обязан в своё первое погружение попробовать морскую воду.
– На центральном посту её приносят тебе в плафоне, и ты должен выпить всё до дна. Рассказывали, что некоторых тошнило – меня нет. Вода солёная – да, но не противная. Некоторые говорят, что она даже полезная. Потом тебе вручают свидетельство. Ну а на некоторых судах к традиции «воды в плафоне» добавляют «поцелуй кувалды»: её подвешивают к потолку, и при качке матрос должен изловчиться и её поцеловать. Странно немного, мы такого не делали. Но если бы было принято, конечно, избежать бы не удалось.
Во время войны, по словам К.К., принято было встречать моряков на пирсе жареным поросёнком. Сам К.К.служил в мирное время, про военное ему рассказывал отец – тоже подводник. В годы Великой Отечественной войны он служил на дизельной подводной лодке.
– За каждый потопленный корабль морякам вручали поросёнка. Или за какие-то особые заслуги в мирное время – тоже. Но сейчас это редкость. На моём веку такое было несколько раз. Но мы отдавали поросёнка матросам, а сами шли праздновать к жёнам. Они с детьми встречали нас на берегу – к Дому офицеров приезжал автобус, забирал их, отвозил к пирсу. Ну, на берегу, конечно, цветы, жаркие поцелуи – три месяца не видишь жену, представьте! Потом принято было накрывать стол у кого-то дома, жёны готовили, а мы праздновали. Это были такое дополнительное «23 февраля» в году!
– А женщины все дожидаются мужей, хранят верность?
Подводник улыбается:
– Всякое бывает. У нас был случай, когда ревнивый подводник прострелил ногу любовнику жены. Но это он так думал – потом оказалось, что это был её друг. Он приехал в гости к ней со своей женой. Да, в гарнизонах такую вещь, как измена, невозможно утаить. Все друг друга знают. Так что надо быть очень изобретательной женщиной. Не все женщины дожидаются своих мужей с автономок.
– Что чувствовали, когда подплывали к пирсу?
– Радость. Лёгкость. Ведь это всегда риск – не знаешь, вернёшься или нет… Помню, когда ещё курил – особое удовольствие приносило выйти на трап и закурить сигарету… Солоноватый запах моря, йода… И воздух свежий, чистый… затягиваешься – и аж голова кружится.
– 90 дней под водой – не одна же вахта. Как подводники отдыхают?
– Нарды, домино, карты. Библиотека есть на подводной лодке. Подводники любят читать детективы. Сейчас не знаю, что читают. Плёночный кинопроектор был – фильмы смотрели, потом появился видеомагнитофон. Кто что на лодку принесёт посмотреть – то и смотрим. Когда кассеты заканчивались, бывало, смотрели во второй раз. Смотрели и документалистику, опять же о лодках.
Стереотип, что матросы – народ пьющий, подводник опровергает: «Нам иногда выдавали за ужином по 50 грамм красного вина. Но ни о каких «попойках» речи быть не может. Если у тебя день рождения, тебя вызывают на пост и там поздравляют тортом. Помню, на моё 23-летие на первой боевой службе меня вызвал капитан на пост, поздравил и дал посмотреть в перископ… на глубине 19 метров. Такой роскошью раньше никого не поздравляли! Это была просто чудесная картина – могущественная Арктика, белая-белая льдина… на ней медведи, кстати, они в жизни какие-то серые, а не белые. Наверно, по сравнению со снегом – он весь переливался, сверкал, как бриллиант. А на горизонте солнце вставало – красота непередаваемая.
К.К. говорит, что на видеокамерах в лодке подводники наблюдают китов-косаток и разных рыб подо льдом. Так что они и ихтиологи по совместительству, о рыбах и их поведении знают очень многое.
– С какими трудностями сталкивается подводник в плавании? Правда, что тот, кто познал море, уже ничего не боится?
– Расторгуев пел: «Говорят, для ребят, для тех, с морем кто судьбу связал, не страшен и девятый вал, но, видно, в море не бывал, кто так сказал». Мы – не роботы, люди. У нас также есть страхи. Подводник боится? Ну, мы не думаем о том, какую опасность везём на своих плечах… – улыбается К.К.
Одна подлодка с 16 баллистическими ракетами на борту может уничтожить целую страну. На каждой из 16 ракет 10 боеголовок. Один такой заряд превосходит по своей мощи бомбы, сброшенную на Хиросиму и Нагасаки.
«Боимся пожара. На лодке много горючих материалов, то и дело думаешь, как бы что не загорелось, – говорит К.К. – Если вовремя не потушить пожар, то лодка потеряет свою горизонтальную плавучесть и попросту утонет. А пожар в замкнутом пространстве легко определить по запаху. Когда что-то горит, пахнет жжёным полиэтиленом вперемешку с пропиленом».
Описывая специфический запах пожара, подводник вспоминает своё первое глубоководное погружение – именно в этот день он его и почувствовал:
– На моём боевом посту на глубине 220 метров сорвался сальник с первого ГОНа (главного осушительного насоса). Я перекрыл клапаны – впервые не в теории, а на практике. Конечно, это было волнительно. Надо быть готовым ко всему. Солёная вода со временем разъедает даже самые крепкие конструкции…
К.К. рассказывает, что при пожаре в отсеки пробивается пыль тугим напором – там настолько сильное давление, что если моряк сунет туда руку – перерубит на части.
– А кровь из ушей у моряков – такое бывает или байки кинематографистов?
– Такое может быть во время войны, когда мина разрывается в море. Чем ближе взрыв, тем сильнее бьёт по перепонкам. Сейчас, в мирное время, такое может быть разве что у акустиков от давления, но это редкость. У некоторых подводников кровь из носа идёт иногда, но это мелочи, – отмахивается подводник.
– Сегодня подводники мин не боятся?
– Баренцево море чистое, дальше – Арктика, там глубины 1,5–3 тысячи метров – какие там мины?! Вот айсбергов боимся – да. Одна лодка чуть не утонула из-за этого – он был рядышком с нами, мы в то время как раз возвращались домой. Лодка наткнулся на айсберг, он повредил рубку, не могли открыть рубочный люк… Причина – невнимательность капитана, человеческий фактор, как и в любой работе. Но подводники – молодцы, лодка не затонула. Они пришли на базу…
– Как вы узнаёте об этом, будучи в море?
– По космическим аппаратам связь. А как именно – военная тайна, – улыбается подводник. – Мы, мичманы, не знаем, где мы находимся, когда в море. Об этом знает командир и старпом. Только верхушка. Не положено нам знать. Мало ли, какой матрос письмо кому-то напишет, расскажет, где была лодка… а это прочтут американцы.
– Какие лодки лучше – наши или американские?
– Сложно сказать. У американских хорошая шумоизоляция – их под водой не слышно, наши лодки более шумные. Но зато мы раньше не могли с пирса ракеты пускать, только с моря. И это служило нам плюсом. Так ракету практически невозможно сбить. Выходит, из-под носа она в море летит. А с пирса – полчаса. У нас по 2–3 комплекта аппаратуры, у американцев – всё по одному…
– Откуда это известно российским подводникам, если это секретные данные?
– Ну, фильмы нам показывают документальные – я же говорил: интернет теперь есть – вся информация, как на ладошке. И повторюсь – когда лодка уничтожается, вся информация рассекречивается. Кстати, по поводу связи – мобильными телефонами пользоваться на судне запрещено. Да и смысла в этом нет – всё равно сигнал телефон не ловит на такой глубине.
Атомные подводные лодки служат от 33 до 35 лет. В 1995 году лодка К.К. была уничтожена. На смену ей пришла новая – модернизированная. Когда лодка выходит из состава флота, ей устраивают проводы – собирают экипаж на пирсе, поднимают Андреевский флаг, на память делаются общие фотографии на палубе.
«Ну и всё. Затем её передают гражданским лицам на завод, там корабль разбирают. После того, как корабль уничтожают полностью – разрезают, информация о лодке рассекречивается», – поясняет подводник.
– Есть вещи, по которым вы скучаете на пенсии?
– Если сейчас подумать, по чему я скучаю, то я скорей скажу – по людям, чем по морю или какому-то рабочему процессу. По мичманам, с которыми служил, которых знал – многих с других лодок. Мы встречались, когда приходили на базу – на берегу, – вспоминает К.К. – Подводники – это особые люди, служат целыми династиями – у моряка обязательно будет сын-моряк. Это поразительная энергия, любовь к Родине, гордость за наш флот, где ты воспитываешься. Мой отец тоже ходил в море. Жизнь в море тебя закаливает, а жизнь в гарнизоне – сплачивает. Люди на подводных лодках – это особая каста среди военных. Это такие патриоты до мозга костей, понимаете…
О тюрьмах.
«Вы на убийц не жалуйтесь. Вы их убивая, не каетесь».
Пожизненно заключенный в исправительной колонии «Черный дельфин» Владимир Муханкин.
Это было самое длинное интервью в моей жизни… и, наверно, самое волнительное. Человек, который просидел в тюрьме немного-немало – 20 лет… Мы разговаривали посреди парка о таких вещах, о которых обычно не беседуют при людях. Мой заключенный выглядел очень старым, хотя ему было всего 52… жутко грустным и глаза его ничего не выражали. Всю беседу он держал ноготь мизинца во рту и издавал им такой звук, будто между зубов давил хитиновое брюшко таракана… Очень неприятный звук.
Почему Ж.Ж. оказался в тюрьме, он не отвечал. Дело даже никак не назвали, как это обычно бывает, оно шло просто под номером. Ж.Ж. не скрывал, что сидел за убийство. Его нашли по горячим следам. Потом был суд – приговор… 20 лет.
Ж.Ж. принес мне тетрадку и попросил прочитать. Предварительно он произнес торжественную речь – видимо, он тщательно готовился к интервью, пытаясь выступить от лица всех зеков России… и показать, как там туго им живется. Интервью для нашей газеты было все равно анонимным, но прыть бывшего тюремщика это не останавливало.
– За 19 лет проведенных здесь, на нарах, я исписал не одну тетрадь. Эта тетрадь не моя. Мои все утеряны. Эту я нашел в библиотеке тюрьмы в первый год отсидки… В тюрьме своя жизнь. Вышел, а тут мобильники, беспроводные интернеты, какие-то гаджеты… Пока я сидел, там за колючей проволокой произошел целый компьютерный прогресс… В тюрьме же свои законы… Здесь нужно быть все время в напряжении, если чуть расслабишься, окажешься подставленным… – не буду объяснять и вообще затрагивать эту тему, она неприятная никому, не тому, кто опускает и не тому, кого опускают – поверьте мне. Кстати, если человек был опущен по беспределу, без оснований, назад ему уже по любому не вернуться. Могут только выразить сочувствие и опустить или убить незаконно опустившего… Здесь, на зоне, тебе неизбежно хочется чем-то заниматься, чтобы понять, что твоя жизнь не будет прожита зря… – Ж.Ж. призадумался и продолжил, – Зона – это то место, где недостаток пространства компенсируется избытком свободного времени… да, так говорят… и здесь люди ведут долгие умные беседы, ударяются в религию или начинают писать книги, я тоже пробовал… времени-то уйма… Эту тетрадку я нашел в нашей библиотеке, даже не знаю кому принадлежит эта рукопись, но она вполне занятная, хоть и не дописанная… Читать у нас можно. Но в библиотеках фонд не пополнялся еще с времен СССР, книги часто без страниц… много религиозной литературы…
Бывший заключенный предупредил, что сходит за сигаретами в ларек… и застенчиво протянул мне тетрадку.
– А вы пока почитайте! Чтобы не скучно было…
Он обещал вернуться, я поверила, хотя и допускала мысль, что он не вернется… но даже, если бы он не вернулся, в моих руках – больше, чем интервью. Я взяла тетрадь, пожелтевшую от времени, листы в ней были мягкие-мягкие, а паста на страницах уже выцвела. Почерк на удивление ровный, аккуратный.
"Нас здесь несколько. Четверо. Было сначала. Осталось двое. Только это не «св» поезда. И мы не пассажиры. Мы сидим. Сидим и ждем гостей, которые снова придут, чтобы увести одного из нас.
Иногда эта тяжелая дверь открывается и из нее высовывается голова, которая называет фамилию одного из нас. Когда это происходит, то мы уже точно знаем – тот из нас, кто зайдет в эту проклятую дверь, уже никогда из нее выйдет.
Нас забирает один и тот же человек. Он никогда не говорит зачем. Ведь у одного из нас может случиться приступ паники или хуже того – сердечный, если он узнает, куда его ведут. Он может умереть раньше времени. А этого современным палачам нельзя допустить. Ведь тогда им не удастся исполнить свой долг перед государством.
Вот позавчера забирали Володю. Он словно чувствовал, что это его последний день. Он сидел в углу, на полу, ни разу не меняя положения тела. Ни разу не попросился в туалет. Ничего не пил и не ел. Володя молился. И это было странно. Ни одной молитвы он не знал. И всегда говорил, что Бога нет: «Если бы Бог реально был, он бы не позволил мне убить всех этих многострадальцев».
А в этот день он шептал: «Господи, помилуй, успокой мою душу, дай мне благословение на жизнь». Вот такие странные слова. Как будто Бог может отпустить такие грехи. Как будто он и вправду есть.
«Иди в кабинет!» тихо сказал этот человек. Он пришел во второй раз. Было почти полдвенадцатого ночи, как и в прошлый раз, когда забирали Колю. И лица этого человека опять никто не разглядел. Мы узнали его по голосу. Он с хрипотцой.
«Братья, прощайте! Прощайте!», – Володя выплюнул из своей груди протяжный стон. Он разорвался сухим эхом в его связках, затрещал, зазвенел, потом покорно расползся по полу. Володю вели на смерть. Он это знал. Шел послушно, смиренно. Его судили за то, что он изнасиловал и убил двенадцать женщин. Его судили за убийство и теперь убивали. Ей Богу, странный госаппарат.
Согласно одному из приказов МВД СССР, нас – смертников следует держать в одиночных камерах. Но в исключительных случаях – по два человека. Но, наверно, изуверов слишком много развелось, раз нас запихнули в камеру сразу четверых, как рыб в консервную банку. Так нельзя. Ведь мы считаемся нелюдями, зверями. А звери могут разорвать друг друга. Создать разные там неприятные эксцессы. В состоянии мучительного ожидания конца на нервной почве, например, взять и зарезать своих соседей по камере. Откуда могут в камере оказаться режущие предметы, спросите вы? Не поверите, насколько изобретательны маньяки. Они могут пронести булавку под языком, а ей распороть сонную артерию – вот и все.
Я даже не знаю, простил ли меня сын. Его ко мне не пускают. Ко мне вообще никого не пускают. Здесь тотальный контроль. Нам можно только в туалет выходить раз в сутки. Прогулки и встречи с родными запрещены. Единственный мой сосед – Игорь. Его прозвище – Кровожадный. Он убил 11 женщин. Кровожадный их насиловал, потом убивал, распарывал им животы и пил вытекающую кровь. Он до сих пор требует кровь. Говорит, она дает ему силы жить. Ходит из угла в угол, шепчет что-то, читает мне стихи Горького. «Это Горький, знаешь? Максим». Горький. Удивительно, что вообще в своей жизни что-то читал. «Солнце всходит и заходит, а в тюрьме моей темно. Дни и ночи часовые стерегут мое окно»…
В общем-то, остальные строки он не знал, а эти четыре повторял без умолку. И они дисгармонировали с его свирепым одутловатым лицом, с этими сросшимися бровями, здоровенным носом, сероватыми зубами. Честно говоря, побаиваюсь я такого соседства. Сижу тихо, пишу это. Этот дневник я надеюсь, отдадут Олегу – моему тринадцатилетнему сыну. И тогда он поймет меня и простит. Не могу поверить, что не увижу его. За день до того, что я наделал, мы ходили в парк …
«Пап, а что между тобой и мамой происходит?» – спросил он меня…
«В смысле?»
«Ну, она все время молчит, плачет в ванне».
«И что?»
«Она тебя не любит больше, да?»
«Нет, ты что! Все отлично. Просто во всех парах такое происходит – кризис».
«А может кто-то другой у нее есть?»
«Не смей такого говорить! В жизни мамы есть только ты и я!»
Я тогда сильно разозлился на него, накричал и дальше мы шли по парку молча.
…Дни и ночи часовые стерегут мое окно…
Мы познакомились с его мамой за одиннадцать месяцев до того, как она родила мне сына. Я шел по улице, через сквер – я любил гулять после работы в этом тенистом прохладном месте. Было начало июня, и жареное солнце подогревало голову. Я накрылся козырьком кепки и шел вдоль аллеи. Я разглядывал сидящих на скамейках людей – искал себе хоть кого-то. Уж слишком мне одиноко было. На тот момент я жил с отцом. Он был еще жив и без конца твердил, что пора бы уже жениться, что ему надоело, что я вечерами торчу с ним у телевизора, и что он уже давно и безумно хочет внуков.
«Я остался сиротой в войну, пережил ужас на НЭВЗ*, потом смерть твоей матери, уход Хрущева, я заслужил внуков или нет!» – смеялся он.
Я остановился у лавочки, где сидела одинокая девушка. Когда я присел к ней, то увидел, что она едва сдерживает слезы.
«Что с Вами случилось?».
«Ничего такого», – прошептала она, и ее глаз все же брызнули слезы.
«Расскажите, может, вам станет легче».
«Моя подруга так любила одного человека… моего друга детства, долго-долго, а сегодня он погиб под колесами одного мотоциклиста… гонял по трассе. Подруга плачет, у него никого нет, кроме нее… сейчас она в морге на опознании. Надо ехать к ней…», – она закончила и перестала плакать. «И я не сделала ничего…».
«Все, что можете сделать – поехать к ней» – ответил я ей.
«Ну да»….
Потом я поймал ей частника и оплатил такси, чтобы она приехала к подруге. Через неделю она сама мне позвонила, мы сходили в кино… она всегда с теплотой вспоминает это время – говорит, я ее поддержал. А еще через неделю я уже ночевал в ее квартире – родители подарили ей однушку после того, как она окончила ВУЗ… А через три месяца она уже была беременна Олегом. Это была ее третья беременность.
"Я делала аборт дважды. И, если я сейчас не рожу, боюсь, уже никогда… Прости, можешь уходить… В общем, я беременна… и оставлю ребенка".
Стремительно полетело время. Я стал жить у Леры. Мы вообще не ссорились, она благоговела перед тем, что я остался с ней. Видимо, через многое ей пришлось пройти в прошлом. За два дня до рождения Олега, от рака горла умер мой отец, так и не дождавшись внука.
Лера была и будет единственной женщиной, к которой я испытывал чувства. Любил ее красивое редкое имя, каштановые волосы, иссине-черные ресницы, зеленые глаза, покладистый характер, тихий голос. Она на удивление была терпеливой, ласковой, понимающей. Не расспрашивала о моих друзьях, не докучала. Вкусно готовила, гостеприимно принимала всех вошедших в наш дом знакомых. Верила мне и в меня. Имела шикарное тело и умела доставить им неземное удовольствие.
Меня нашли на удивление быстро. Осудили по 105-ой. Я также ждал расстрела, как и известный Чикатило, только вот он убивал не так, как я… а наказание одинаковое… и вот теперь я тут… и скоро со мной расправятся тем же оружием, за которое наказывают"…
На остальных листах были лишь рисунки – квадраты, зигзаги, обнаженные женщины, руки, лица, ножки в туфельках, ящерицы, змеи, летающие мыши и кентавры. В общем, что-то дикое и странное. Судьба человека, приговоренного к расстрелу, на этом оборвалась. Я закрыла тетрадь смертника, почувствовала острый запах сигарет и подняла голову. Зэк уже сидел около меня и курил.
– Красиво пишет, да? Ему бы книги писать, а не срок мотать, да. Тоже убил свою жену из ревности. Истории наши похожи. Только я вышел, а его казнили. Каких историй только в тюрьме наслушаешься. Почему люди убивают других людей?… – вдруг спросил он.
– Не знаю… я бы никогда…, – потом я остановилась и посмотрела в его глаза, в них я увидела недоверие к моим словам.
– Знаете сколько на это есть причин… и не обязательно эти люди плохие. Кого-то довела до СИЗО ломка, он пошел и ограбил, потом зарубил свидетеля. Кому-то стало жалко видеть, как мучается парализованная жена и он по ее же просьбе отравил… у нас в стране эвтаназия запрещена, как вы знаете. Кто-то нанимает киллера, чтобы отомстить бывшим возлюбленным, а вместо заказанного палача тебя ожидает мент в штатском. И вяжет тебя тогда, когда ты ему уже рассказал кого и как хочешь наказать его руками и заплатил наличными… Наш закон стоит пересмотреть… ведь так важно учитывать все обстоятельства дела… но, если у тебя неквалифицированный адвокат и нет денег за душой, на все это не смотрят. Поверьте, человека проще посадить, чем оправдать. Историю знаете? В 1996 году Россию пригласили в Совет Европы только при условии отмены смертной казни. Тогдашний президент Ельцин стал игнорировать рассмотрение дел приговорённых к смертной казни, не утверждать и не миловать. В 97-ом году Россия отказалась от смертной казни… Те, кого не успели забрать, до сих пор сидят… В таких судьбах больше трагизма. Понимаете, у таких людей нет шанса искупить свою вину, раскаяться. То есть они как бы это делают… на закате дней своих они жалеют о том, что сделали, но всем плевать…
– Это, конечно, все ужасно… но мне бы хотелось написать о жизни там – в тюрьме… людям мало, что известно об этом, в основном это художественные книги или фильмы, а хочется знать правду – как все устроено…
– Предупрежден значит вооружен? – засмеялся бывший зэк.
– Ну, да. Я тут список вопросов составила. Давайте по ним пройдемся и я вас отпущу…
– Отпустишь, опустишь…, – снова смешок и плевок в сторону городской урны.
– В тюрьме вам приходилось оставаться без родных. Сильно ли вы скучали? Что родные вам передавали?
– Не сильно. Я вообще всю жизнь не сильно был к кому-то привязан. Я долгое время распоряжался общаком. Обычно это чай, сигареты. На них установлены ограничения – где-то около килограмма чая и приблизительно 20 пачек сигарет… Сигареты принимают россыпью, чтобы ничего там не спрятали, или травку не воткнули. У моего знакомого так все сигареты переломали… искали траву. Кто-то донес. В тюрьме нет ничего своего, все общее – как в общаге. Отсюда и слово общак. Общаком можно даже дать взятки. Например, за пачку сигарет удлинить прогулку на двадцать минут, получить в камеру ножницы, чтобы постричься и другие тюремные радости. Моей маме всегда говорили – у него все есть. Не верьте, нет там ничего. Помимо питания… необходимо еще много чего, того, о чем в жизни мы даже не задумываемся. Ну, например, мыльно-рыльная фигня. Хозяйственное мыло… удобно для того, чтобы спрятать в нем записку или еще что… надо его разломать, вынуть середину, затем смочить и соединить. Станки для бритья – такая редкость, лучше всего одноразовые. В двойных, тройных лезвиях щетина забивается легко – выдают-то их раз в неделю в бане.
Он остановился. Решил, видимо, что много болтает.
– От чего приходится страдать в тюрьме? Это, конечно, несвобода, расставание с близкими, может чувство вины…ну а еще что…?
– Как правило, те, кто курят, очень страдают от своей привычки. И психически и физически. Из-за этого порой тюремные люди и скатываются вниз по наклонной. Поэтому бросайте курить, пока идет суд. Попросит раз, два, затем ему предложат выполнить что-то за курево. Потом ставки повышаются,
– А забастовки… много что в тюрьме не нравится ведь. Забастовки как устраивают?
Тут лицо интервьюируемого покраснело, кажется, ненадолго он даже подобрел.
– Стук в дверь одновременно всех камер – дикий шум! Это случается, если кого-то бьют в коридоре, работники тюрьмы заключенных. Голодовка. Массовая или в одиночку. Бесполезная форма. Хотя иногда удается улучшить качество пищи или бытовых условий. Также, как и голодовка в одиночку. Голодовка в одиночку, как правило, ничего не дает, всегда можно насильно накормить. На ход следствия такие меры никак не влияют, это лишь игра на публику. Есть еще один метод – попытка суицида. Имитация. Чтобы напугать, чтобы пожалели. Для этого вскрываются обычно вены. Покончить собой таким способом нереально, так как венозная кровь быстро сворачивается и кровотечение прекращается. Но в таком случае «дурка» такому горе-самоубийце обеспечена. У администрации есть еще одно такое страшное профилактическое средство – раны зашивают без наркоза. Кураж проходит, а куча воспоминаний остается.
– Чего не прощают в тюрьме?
– Стукачества, жадности, воровства. Можно мыть унитаз всю жизнь много лет за однажды украденную сладость у сокамерника.
Ж.Ж. рассказал, что есть такие люди, которые просто мыслят иначе, даже на воле.
– Знаю одного паренька, ему 21. Он уже сидел. Шел он недавно домой, увидел, как разгружают фуру, притворился грузчиком и под шумок унес целый пакет шапок. Теперь сбагривает их по 100 рублей. Мне вчера предлагал. Он не знает зачем унес их. Он просто по-другому жить не умеет.
– Тюрьма меняет так людей?
– Скорей, в тюрьму попадают уже не такие, как все, люди.
Это был последний вопрос, который я успела ему задать. Потому что дальше он не давал мне вставить ни слова, говорил долго-долго, перестал взвешивать слова, и они полились из него неудержимым потоком. Много философии, много боли и обиды.
– Люди на воле стремятся к взаимопомощи, взаимопониманию, сочувствию, самопожертвованию, к любому взаимодействию, это вам любой зэк скажет, а вот в тюрьме такого нет. Там свои интересы выше общественных. Причина такого поведения страх… а он от недостатка любви в душе. По воровским понятиям никогда нельзя простить обиду. А потом с этим тебе приходится жить всю жизнь. Именно поэтому нам так тяжело после долгих лет тюремной жизни выходить сюда…на волю, где все люди еще верят в справедливость и стремятся к добру. На самом деле ничего этого нет. Это иллюзия. Но согласитесь… согласись, приятней слушать сказку… чем читать документальную сводку….
Он проводил меня до остановки, по пути выкурив еще пару сигарет и побрел дальше в темную аллею парка гулять наедине со своими воспоминаниями… где есть «чефирчик», карточные долги, бесполезные голодовки, «звезды» на коленях, которые он до сих пор не сделал, и о любви к матери – которая поседела всей головой и перешла на инсулин за то время, пока он отсутствовал. А эту любовь, как известно, ничем не выжечь из сердца, даже тюремной глухотой.
*НЭВЗ – Новочеркасский электровозостроительный завод. Предполагаю, что в письме речь идет о явлении «новочеркасского расстрела», произошедшего в Новочеркасске 1-2 июня 1962 года, когда в результате забастовки рабочих НЭВЗ было убито 26 человек.
О смерти рассудка.
Я принимал амнезию за высшую свободу – в наше время это достаточно распространенное заболевание. Фредерик Бегбедер
На интервью ко мне пришел мужчина лет 33-ех с проступающими сединами в отпущенной бороде – сегодня отпускать бороду снова стало модно и девушка лет на 15 младше его. Это были брат и сестра. Когда они сели за мой столик в кафе, то глубоко вздохнули и взялись за руки. Нет, это не рассказ о страстном инцесте. Они пришли поведать совсем другую историю – о том, как их отец угасает. Первым заговорил мужчина.
«Когда он заболел, вернее, когда он понял, что заболел и в этом уже не было никаких сомнений, он не плакал при нас, не показывал, что страдает, помню он просто сильно покраснел, замолчал, а потом сказал прямо там в коридоре больницы: «Лучше бы мне поставили рак».
«Понимаете, наверно, у людей, столкнувшихся с этой болезнью нет никаких сомнений, что так и есть, даже рак кажется лучшей участью… ведь папа сейчас с нами, но не с нами… все равно. Это уже не он. Я это понимаю по его глазам, они стали совершенно пустыми. Я наблюдала эти изменения на протяжении двух лет – по денечку, по глоточку, по слову», – уже с каким-то опостывшим чувством безразличия произнесла девушка, видимо, она рассказывала эту историю много-много раз своим знакомым.
«Что заставило его обратиться к врачу для выяснения диагноза?» – спросила я, наконец.
«Он потерялся в экспедиции. Не мог найти свой лагерь и ушел в лес» – ответил парень.
«Всю жизнь папа занимался исследовательской деятельностью, вел археологические раскопки, писал научные статьи, и даже книгу выпустил… поэтому он сильно испугался, когда понял, что может лишиться разума».
«Кстати, вы там себе пометьте, – внезапно перебил сестру парень, – что по статистике Альцгеймером болеют как раз интеллектуалы, возможно их мозг дает сбой, именно потому что он устает от таких нагрузок, насчет причин не знаю, но статистика говорит однако это…»
«Врач сразу поставил правильный диагноз?»
«Он сомневался, может это просто стресс был тогда. Тесты проводил на память. Папа не мог даже 10 слов запомнить. После проведения этих тестов врач убедился в Альцгеймере. Сомнения были, потому что папе было всего 57… обычно болезнь настигает в возрасте старше 65 лет» – мужчина, махнул рукой официантке.
Мы втроем заказали кофе.
«Папа любил зеленый чай… а когда узнал, что болеет, стал хлестать кофе, как сумасшедший. Пробовал самый разный, варил. Сейчас даже растворимый себе насыпать в чашку не может…», – вспомнила девушка и грустно поковырялась ложкой в маленькой чашечке. Горячий напиток расплескался на блюдце.
«А еще говорят, что для профилактики этой болезни, нужно заниматься спортом. Придерживаться сбалансированной диеты и стимулировать мышление. Наш отец альпинизмом всю жизнь занимался, бегал каждое утро, преподавал, да и ел всегда все на пару… 7 лет назад вообще ударился в вегетарианство…» – сказала девушка с улыбкой.
«Это моральная болезнь, страшная. Потому что физическое уродство видно сразу, а это раскрывается, как бутон… и человек умирает головой» – резюмировал мужчина.
Они говорили о своей беде со странной пустотой и безразличием. Возможно, однажды наступает такой момент, когда люди привыкают к своей беде. Вопрос во времени – к хорошему привыкаешь быстро, а вот к такому…
В кафе зашла женщина лет 60-ти, ухоженная, в выглаженном сером костюме, на маленьких каблучках, с глубокой морщиной, пролегшей в межбровье. Она держала под руку мужчину с очень растерянным взглядом. Больше в нем мне ничего не запомнилось при этом первом взгляде.
«Извините за опоздание. Мы потеряли ботинок», – смущенно произнесла женщина и представилась Любовью.
Мужчина знал, что я буду писать статью о нем. Он попросил у официанта чай и принялся рассказывать о своей жизни.
«Я ученый. Я… геолог-исследователь, альпинист, а теперь дома сижу, болею».
Официантка принесла две ароматные чашки чая и разложила салфетки.
«Ой, девушка, и мне чай принесите» – озабоченно произнес мужчина.
«Так это вам» – официантка подозрительно приподняла бровь и взглянула на других.
Мы все снисходительно улыбнулись. Девушка не поняла наших улыбок, забрала пустую чашку из-под моих рук и пошла к барной стойке.
«Забываем, папа, все…»– приобняла отца дочь.
Мужчина взглянул на нее исподлобья:
«Ой, Танечка, это ты? Ты подстриглась? А я не узнал…», – мужчина отодвинулся от девушки и опустил голову.
«Пришла та стадия, когда он не узнает нас…», – объяснил парень – брат девушки.
Мы еще долго вели беседу… Из этого горестного рассказа стало ясно одно – смерть рассудка страшнее любой болезни…
О сексе в браке.
«Мне вспомнился старый анекдот про парня, который пришёл к психиатру и говорит: «Док, мой брат с ума сошёл, он думает, что он курица!» А врач говорит: «Что ж ты его не сдашь?» А парень отвечает: «Я бы сдал, да мне яйца нужны!» Так и между людьми. Мы понимаем, что отношения иррациональны, абсурдны и бездарны, но мы продолжаем жить, так как большинству из нас хочется яиц». Фильм «Энни Холл». Режиссер Вуди Аллен.
Это интервью я урвала с трудом. Мне даже трудно назвать это интервью, ведь по сути диалога не было… Мне разрешили присутствовать на одной встрече – встрече семейной пары и психоаналитика… знаю, что такой расклад чудовищно нарушает все правила этики. Стоит сказать, что я не видела этого мужчину, эту женщину, не знала их имен, только слышала их голоса, их историю. Меня посадили, как шпиона, за ширму у окна, и я закрыла глаза и просто слушала, что будет происходить. К слову, с закрытыми глазами обостряются все другие чувства.
«Здравствуйте, рад видеть вас вдвоем. Это хорошо, что вы пришли к компромиссу. Давайте попробуем поговорить о том, что же вас обоих сюда все-таки привело» – сказала психолог мужчине и женщине, которые одновременно присели на диван.
«Насколько мне известно, моя жена уже многое вам рассказала» – процедил сквозь зубы мужчина.
«Я хочу услышать это от Вас», – сухо отрезал психолог.
«Я хочу удержать наш брак. Он стал скучен. Поэтому я предложил жене разнообразить нашу сексуальную жизнь».
«А я не желаю ее разнообразить так, как он мне предложил. Это слишком…» – сказала женщина.
«Разнообразить? Ролевые игры, игрушки, новые места?», – уточнила психолог, хотя и знала ответ наперед.
«Групповой секс. Я бы хотел позвать в нашу постель кого-то. Для начала мужчину или женщину. Ну а потом можно пригласить такую же семейную пару и обменяться партнерами».
«Ты слышишь себя? Обмен? Ты вообще с какой планеты?»…, – возмутилась недовольная женщина и потупила взгляд в свою обувь.
«То есть, лучше было бы для тебя, чтобы я тупо начал трахаться с кем-то за твоей спиной?» – сказал мужчина и вопросительно посмотрел на психолога.
«А обязательно вообще все, что ты говоришь? Можно ведь просто жить вдвоем и заниматься сексом вдвоем, как другие нормальные люди!»…
«Нормальные люди… а откуда ты знаешь, как живут другие? Мои друзья изменяют своим женам, все… все, кого ты знаешь. Даже священники… никого нет без порока. Я же пришел к тебе без обмана. А ты меня на него толкаешь».
«Ты на меня давишь!»
«Сейчас я вас остановлю. Людмила, то есть Вы могли рассмотреть такой вариант взаимоотношений… если бы Николай вас не торопил? То есть ваш ответ не звучит, как категорическое «нет»?» – сказала психолог и налила из графина воды в стаканы на столе.
«Кстати о нормальности. Я живу с тобой 9 лет. И я ни разу тебе не изменил», – опередил супругу мужчина.
Она собиралась ответить на вопрос психолога, но немного призадумалась, отпивая воду.
«И я тебе тоже. Но вот за порно застаю тебя постоянно», – сказала она в укор.
«Так вот я его и смотрю, потому что меня возбуждает групповой секс. Почему не попробовать то, что возбуждает… ведь ты делаешь то, что хочешь. Хочешь спать – спишь, хочешь новые туфли – покупаешь, хочешь в отпуск – летишь. В этих желаниях мы себе не отказываем. Почему мы обходим стороной такую важную вещь, как секс? Ведь он имеет огромное значение для семейной жизни».
«Возможно, я не говорю категорически «нет», – ответила, наконец, психологу женщина.
«Мне нравится … это уже что-то», – засмеялся мужчина.
«Теперь давайте попробуем разобраться, что именно, Людмила, Вас пугает в таком предложении? Назовите поочередно причины».
«Ну, во-первых, это не гигиенично. Всякой заразы полно. Во-вторых, я не представляю себя с другим мужчиной… и я дикая собственница, то есть, Николая я никому не отдам…»
«Да никто меня у тебя не заберет, я ведь люблю тебя…» – улыбнулся Людмиле муж.
«Ну и потом… вдруг мы влюбимся в кого-то другого?»…
«Мы можем влюбиться в кого-то другого просто так, в любом другом месте, при любом другом раскладе, пойми!»
«А я боюсь… так я словно толкаю тебя сама на этот шаг. Потом я себе этого не прощу».
«Любовь – это свобода. А ты меня ее лишаешь. Пойми, я люблю тебя очень, и любовь и секс – это разные вещи».
«Нет…»
«То есть всех, с кем ты спала до меня ты любила?»
«Нет…»
«Ты сама ответила на свой вопрос».
Дальше психолог попросила их подождать одну минуту, вернулась за ширму и попросила меня оставить ее с этой работой наедине.
«Сейчас я буду использовать свои методики, поэтому я бы не хотела их разглашать. Суть проблемы более, чем ясна».
Когда я шла домой, чтобы написать очередную статью я не находила ответа на массу вопросов, которые возникли у меня в голове. Ведь этот мужчина в корне прав. Мы всегда боимся своих желаний. Фантазии в сексе порой всю жизнь остаются фантазиями и мы боимся, срамимся или попросту стесняемся реализовать их. Хотя по какой точно причине, сказать не можем. Просто потому что секс – это то, о чем не говорят. Секс – это то, что происходит за закрытыми дверьми. И неважно какое у него качество, есть и хорошо. А когда партнер находит нам замену – мы сетуем, что он плохой, недостойный. А может он просто не отказывает себе в своих желаниях?… И ограничивая себя в чем-то, мы делаем плохо лишь себе. Поверьте, никому нет дела до вашей постели. Ночью все кошки серые. А еще, если ваш брак разрушится, на самом деле никто из знакомых искренне вам не посочувствует. Никто не захочет принимать позицию жертвы. Всем нравится быть «над ситуацией». Но, мы хоть и давно ушли от пещерного образа жизни, наше естество не поменялось. Мы полигамны по своей сути. Как бы не хотели быть хорошими и преданными, мы просто не можем всегда хотеть одного человека. Вы заметили, как, становится тяжело через несколько лет таких отношений? Секс становится работой, где постоянно надо что-то придумывать, чтобы «дрожь в теле»… Это, как наркотик, дозу, которого нужно снова и снова увеличивать, чтобы кайфануть, как раньше. И если мы не изменяем супругам в реальной жизни, то обязательно изменим в мыслях, хотя бы раз. Получается, мы все равно обманываем друг друга. Обманываем себя…
О большом подвиге маленького человека.
В жизни всегда есть место подвигу. И те, которые не находят их для себя, – те просто лентяи или трусы или не понимают жизни, потому что, кабы люди понимали жизнь, каждый бы захотел оставить после себя свою тень в ней. Максим Горький
Это было особенное интервью. Я шла на него с каким-то невероятным чувством гордости за свою страну, за детей, которые в ней живут, с глубоким уважением к интервьюируемой, с мыслями: «А я бы, наверно, испугалась…», с воодушевлением и огромным желанием жить и радоваться жизни. Я спешила навстречу девочке 9-ти лет, которая, не умея плавать, спасла жизнь пятилетней малышке. Мы встретились в холле аэропорта. И я хочу назвать ее имя. Пусть оно останется в этой книге. Пусть все знают об этом поступке. С того интервью прошло уже 6 лет. Девочка Наташа Камнева из посёлка Рисоопытного Краснодарского края выросла – ей уже 15. Но сейчас вернемся в тот день…
Новость о подвиге Наташи вмиг облетела все кубанские СМИ, девочка стала местной героиней и вернулась из столицы с очередной медалью на груди – «За мужество». И вот мы стоим в аэропорту, и Наташа вспоминает о произошедшем с волнением, даже несмотря на то, что всё закончилось хорошо.
«В этот день старшая сестра Кристина бегала на стадионе – спортом занималась. (К слову, у Наташи две сестры). Я сидела на трибуне, смотрела. К стадиону подошла маленькая Настя. Походила вокруг и ушла…»
«5-летняя девочка без присмотра гуляет?», – удивляюсь я.
«У неё мама умерла… папа всё время на работе, а бабушка по хозяйству трудится, смотреть ей порой некогда. Да и посёлочек у нас маленький, 9 улиц, два переулка – почти все друг друга знают, поэтому отпускают детей самих недалеко от дома», – говорит отец Наташи Виктор и ставит багаж у скамейки в зале ожидания.
Наташа продолжает:
– Через минуты три я услышала громкий всплеск у канала, мне стало любопытно – что же там случилось. Подошла, смотрю, Настя в воде бултыхается, я побежала на мостик, начала протягивать ей руку…
– И ты не испугалась, что упадёшь?! Ты же плавать не умеешь!
Наташа смущённо улыбается.
«Думать было некогда, сказала она потом мне», – отвечает отец девочки Виктор.
«Откуда в ней столько смелости?», – спрашиваю.
Папа пожимает плечами:
«Рядом с Наташей в тот момент у водоканала оказалась ещё одна её знакомая, ей 11 лет, она тоже видела тонущую Настю, но не бросилась в воду. Ну а мы не из робкого десятка – не испугались!».
«И что же было дальше?», – обращаюсь я снова к девочке.
«Я дала Насте руку, и случайно сама нырнула в воду. Начала толкать вперёд Настю, сама я зацепилась за проплывающую мимо деревяшку и стала плыть на ней, как на кругу, и кое-как вылезла».
Испуганную Настю отвёл домой сторож стадиона, а вот за Наташей прибежала сестра.
«Пришли вдвоём всполошенные, кое-как объяснили, что произошло. Смотрим, Наташа босая, мокрая. Шлёпанцы в воде потеряла».
«Но о шлёпанцах я только дома вспомнила», – бормочет девочка.
«Мы её с женой сразу отправили в ванну, а потом положили спать», – вспоминает Виктор.
«Я три часа проспала, – перебивает Наташа папу, – потом пошла в магазин за продуктами, и все деньги потеряла!».
«Приходит расстроенная и говорит нам: "Сегодня точно не мой день!"».
Слава к Наташе пришла где-то через неделю, когда к ней домой приехал журналист местной газеты и написал про неё заметку.
«И пошло-поехало – интервью, награждения», – рассказывает Виктор.
У девочки на груди две медали – за мужество и за спасение погибающих на водах.
1 сентября на школьной линейке начальник отдела МВД России по Красноармейскому району Василий Хаев подарил Наташе планшет, а её родителям вручил благодарственное письмо.
«Одноклассники говорили, что я молодец, это приятно!» – вспоминает девочка.
1 ноября Наташу наградили уже в Сочи. Эту поездку оплатили сотрудники МЧС.
«А два дня назад мы полетели в столицу за номерной наградой от Российского союза спасателей». Виктор говорит, что в Москве их очень хорошо встретили. «Мы жили в академии МЧС, в Химках. Люди гостеприимные, прекрасные интерьеры, всё очень красиво, радушно. Были на параде и в Совете Федерации на награждении, стояли рядом с Героями России», – Виктор показывает мне приглашения на торжественный марш на Красной площади. Наташу и ещё 20 юных россиян из 12 регионов России, совершивших героические поступки, наградили медалями «За мужество в спасении».
«Смелые ребята у нас в России. 21 ребёнка наградили! Один парень вынес из горящего дома младшего брата – до сих пор с ожогами. Запомнились мальчишки из Тульской области – они вытащили из колодца 80-летнюю бабушку, как настоящие тимуровцы!» – рассказывает отец девочки.
После поездки в Москву у Наташи появилась мечта:
«Мы пока летели, решили, что я поступлю в академию МЧС! Буду спасателем!».
Это всего лишь одна история. И она закончилась хорошо. Но их сотни. Есть и трагичные. Я хочу здесь упомянуть детей-героев. Конечно, это далеко не весь список. Но герои они есть, они здесь, среди нас… Процитирую здесь Джона Толкиена «Подвиг всегда остается подвигом. Даже, если его некому воспеть».
Вот они – наши герои:
Юлия Король – тринадцатилетняя школьница, спасшая нескольких детей на Сямозере в Карелии. Участница трагедии, случившейся 18 июня 2016 года. Мужественная девочка спасла 5 человек. Она вынесла на своих руках детей на берег и потом в одиночку отправилась в ближайшую деревню. Она убедила сотрудников МЧС поверить её повествованию о случившемся и начать проводить поисковые работы. Президент наградил Юлию медалью «За спасение погибавших».
Евгений Табаков – семилетний мальчик, погибший при защите сестры от насильника. Награжден орденом мужества (посмертно). Самый молодой гражданин России, удостоенный государственной награды. Герою установили памятник во дворе школы, в которой он учился. Скульптура представляет собой фигуру маленького мальчика, отгоняющего черного коршуна от белой голубки. В нашем городе один из классов школы № 42 был назван в честь Жени. Такая короткая жизнь и такая смелая смерть.
Юлия Чернова – 10-летняя девочка из села Тетеревино Белгородской области, спасшая 5 своих сестер и братьев наградили медалью МЧС: «За мужество в спасении». Когда в доме начался пожар, она кулаком разбила стекло окна и вытащила по одному всех детей. В какой-то момент девочка потеряла сознание, но тут же уже на помощь успел прибежать сосед.
10-летние Максим Конов и Георгий Сучков из Нижегородской области спасли провалившуюся в прорубь 55-летнюю женщину. Мальчишки шли из школы и увидели, как она тонет, не растерялись, взяли женщину и вытянули на крепкий лед. Женщина отблагодарила мальчишек мячами и сотовыми телефонами. В Совете Федерации мальчиков наградили медалями «За мужество в спасении».
12-летний Даниил Садыков из Набережных Челнов стал героем России посмертно. Он вытащил 9-летнего мальчика из фонтана, вода в котором оказалась под напряжением 380 вольт. Данил вытащил пострадавшего на бортик, но сам получил сильнейший удар током. Он умер до приезда скорой помощи…
Прекрасно то, что этот список можно продолжать бесконечно. И хочется, чтобы вы потом нашли истории этих детей в интернете, увидели их фотографии. А то телевидение пестрит новостями об убийцах и насильниках, а вот о героях – необыкновенных людях… Больших людях… мы знаем совсем мало. А надо бы знать.
Это не были интервью…
потому что я не задавала вопросов. Это скорей, напоминало крик отчаяния, это банальная человеческая история, каких множество. Мы в газете готовили серию душевных монологов женщин о насущном. Говорили нам – журналистам о многом: об изменах мужа, о том, что переживает женщина, когда на 15-ом году брака узнает, что ее муж – гомосексуалист, об их собственной однополой любви и испытываемого стыда перед близкими, о зависти к богатым подругам – к их возможностям путешествовать и дорого одеваться, о том, как не умереть со скуки, когда ведешь домашнее хозяйство и как при этом быть идеальной женой и матерью, о проблемах многодетных семей, о приемных детях, которые не смогли стать родными… о пластических операциях, которые навсегда изменили прежнюю жизнь, о женщинах, которые перебороли рак и в один день стали инвалидами из-за пьяных друзей за рулем. Это огромные пласты боли и разочарований. Эти истории сплошь и рядом. Но из всего этого я запомнила две. Вот отрывки из них…. Опять же повторюсь, это не были интервью. В начале этих бесед я просто тихо сказала: «Ну, рассказывайте…» и иногда в процессе беседы протягивала этим женщинам платок.
О бесконечном поле боя
«Знаете, сколько на земле бесплодных… как бездомных, – говорит мне женщина 35-ти лет, с еле заметной проседью на голове и невыносимо грустными глазами, –Кажется, что дети есть у всех, ведь их мы видим постоянно – на автобусных остановках, в транспорте, в разных учреждениях, в очередях в магазин… и все они, как поле боя, бесконечное, для тех, кто не может родить. И ты вроде бы любишь всех этих милых малышей, их маленькие ручки, глазки, голоса… и одновременно ненавидишь за то, что ни один из них не может стать твоим. Поверьте, ничто на свете – ни бедность, ни нелюбовь любимого мужчины, ни предательство близких, ни страшная болезнь не могут принести столько боли и ощущения собственной неполноценности женщине, как бесплодие. Особенно обидно, когда другие делают аборты, отказываются от детей… в то время, когда ты сдаешь очередной анализ на гормоны, узнаешь, вышли из твоей матки созревшие фолликулы или нет, а может, стоишь под дверью в томительном ожидании со спермограммой мужа. И думаешь – ну почему им Бог дал, когда им это не надо? А мне так надо, так надо, а я не могу. И дело было не в нем… не получалось и с первым мужем… ведь он поэтому и ушел. Я знаю. Хотя только самый смелый скажет вам причину своего ухода в лицо. Но любой рано или поздно уйдет. Первый и второй муж ушли… Сейчас я снова встречаюсь с мужчиной, о своем недуге пока не говорила. Но, конечно, придется сказать.
Детородных лет у меня осталось раз-два и обчелся… я совру вам, если скажу, что потеряла веру. Мне кажется, высказывание о том, что надежда умирает последней, придумали как раз для бесплодных женщин. Я знаю, что у таких, как мы, спрашивают, ну, может, усыновить? Да, видимо у меня остался только такой вариант. Но это ведь не значит, что я стану полноценной матерью… Хочется выносить и родить, хочется толчки ножек о живот чувствовать, хочется своим молоком из груди поить, и чтобы макушка его, знаете, пахла так сладко-сладко…»
О вирусе иммунодефицита человека
«Я узнала, что у меня ВИЧ, в марте этого года. Пришла в женскую консультацию на 8-й неделе беременности. ВИЧ-положительный – звучало, как гром среди ясного неба. Всегда кажется, что ВИЧ – это где-то в подвале, с геями и проститутками, с безногими наркоманами, на той стороне города, за тем перевалом, но не тут, не рядом, не у меня…. Помню, как у меня подкосились ноги и в глазах потемнело. Меня посадили на стул и велели, не откладывая, отправиться в ВИЧ-центр. Когда я пришла домой, долго плакала. Плакала и плакала. Ничего не соображала. Муж был на вахте. Никому рассказывать не стала, даже, когда мама позвонила и спросила, как протекает беременность. Голос дрожал, но я сдержалась. Ночью всё же заставила себя залезть на форум и почитать о таких же, как я. Я узнала, что диагноз может быть ошибкой. Я вспомнила о своей подруге, которой ложно поставили сифилис при беременности. И при повторном анализе сифилис не подтвердился. Врач ей сказал: «Не надо было кушать жирное перед анализом!». Помню, как закралась надежда и я как-то подуспокоилась. На форумах было написано… Вам, наверно, кажется, глупым доверять форумам, но поверьте, в таком состоянии говорить с людьми просто невозможно, да и как скажешь – стыдно… Там было написано, что анализ на ВИЧ может показать положительный результат при гриппе и герпесе. Я утешала себя мыслью о том, что как раз недавно лежала с температурой и кашляла. Потом я прочитала статью, в которой говорилось о еще нескольких факторах, при которых может произойти ошибка в анализе – при переливании крови, при злокачественной опухоли, при малярии, туберкулёзе. Всё это вселило в меня надежду, что анализ ложноположительный. И я все-таки уснула той страшной ночью… А потом пошла в ВИЧ-центр. Но там диагноз подтвердился. И, конечно, мне было жутко плохо.
В ВИЧ-центре висели плакаты с одинаковыми лозунгами: «ВИЧ – не приговор»… и разные информационные стенды: «Каждый год от СПИДа в мире умирает 2,1 миллиона человек. Не жди, когда он придет. Борись с ВИЧ!». А у кабинета гинеколога я читала уже другие строки: «Большинство болеющих ВИЧ погибают, так и не познав радости материнства. ВИЧ-инфицированные не решаются на роды, потому что боятся осуждения общества или не желают передать свой страшный диагноз ребёнку. Но проблема рождения ребёнка ВИЧ-положительной мамой на сегодняшний день практически решена – при выполнении надлежащих процедур ребёнок в 98 % случаев родится неинфицированным». И снова надежда расцвела во мне, как бутон. А может, правда, все не так уж и страшно. Через неделю я смирились и приняла диагноз, как неизбежность. Ты принимаешь это, как часть себя, руку или ногу. А потом думаешь – ага, я-то себя приняла, как другим теперь рассказать? Родители не знают до сих пор…
Из всего это ужаса – слёз и бессонных ночей, стен ВИЧ-центра, сочувственных взглядов врачей – самым неприятным моментом было признаться во всём мужу. Ведь я догадывалась, как я заразилась – это случилось банально, во время недельного романа за границей. Я была уверена, что это произошло там, потому что за неделю до моего отъезда муж проходил медкомиссию и я лично видела его анализы. Только подумать, моя первая измена мужу… обернулась одновременно и трагедией, и долгожданной беременностью! Я сразу решила, что буду рожать. Ведь с мужем у нас не получалось завести ребёнка аж 10 лет. Хотя врачи говорили, что мы оба здоровы, просто «несовместимость». Через 8 лет совместной жизни я всё-таки забеременела, но на третьей неделе у меня был выкидыш, потом я снова забеременела, но через месяц всё повторилось. Согласитесь, в этой ситуации делать аборт было бы просто варварством, тем более на сроке в два месяца. Муж как мне кажется, догадывается, но молчит. Напрямую он у меня не спрашивал…Ведь он понял, что в этом случае бесплодным оказался он…Когда у мужа оказался положительный анализ, он сказал, что раз бороться, то вместе. И что не уйдет. Я думаю, он тоже погуливал, раз не был в ярости…
Потом в ВИЧ-центре я узнала, что существуют два очень важных анализа для людей с ВИЧ – иммунный статус и вирусная нагрузка. В их значениях довольно сложно разобраться. В то же время именно благодаря им можно определить необходимое лечение. Каждый ВИЧ-инфицированный знает очень много нюансов о своей болячке, ведь он вынужден постоянно контролировать свои анализы».
Для людей с ВИЧ важное значение имеет количество клеток CD4 или Т-лимфоцитов – белых клеток крови, которые отвечают за «опознание» различных болезнетворных бактерий, вирусов и грибков, которые должны уничтожаться иммунной системой. Это количество измеряется при анализе иммунного статуса.
Анализ на вирусную нагрузку определяет количество частиц вируса в плазме крови. Вирусная нагрузка показывает, как быстро может уменьшиться иммунный статус человека в ближайшее время.
«Во время беременности я сдавала анализы на иммунный статус. Как диабетик следит за количеством сахара в крови, так и ВИЧ-инфицированный следит за количеством CD4. Оно может скакать туда-сюда в результате инфекций, стресса, курения, физнагрузок, времени суток и даже времени года. Я бросила курить, нервничала из-за этого долго, старалась не перенапрягаться на работе, ввела в рацион больше фруктов и овощей. К моему удивлению, токсикоза у меня не было, в отличие от предыдущих беременностей. Но сложно было справляться со всем в одиночку, хотелось просто выговориться, поэтому часто я звонила по телефону доверия. Рыдала в трубку, ощущала свою вину перед мужем все больше».
Если иммунный статус находится в пределах 350-200 клеток и быстро снижается, то врачу надо показываться каждую неделю, так как при резком снижении иммунного статуса есть риск развития Синдрома приобретенного иммунодефицита – СПИДа. Если иммунный статус у ВИЧ-инфицированного выше 500 клеток, нужно ходить к врачу и измерять вирусную нагрузку каждые 4 месяца.
«Иммунный статус у меня был высоким – 550 клеток, вирусная нагрузка низкой – это хорошие результаты. Помню, врач говорил мне: «Если сравнить ВИЧ с поездом, который идёт к пункту назначения – СПИД, то иммунный статус – это расстояние, которое осталось, а вирусная нагрузка – это скорость, с которой движется поезд»… вот такое сравнение часто я видела и в интернете. Главное для меня было как можно дальше быть от пункта назначения. Потом мне назначили терапию – ретровир. Его в любом случае назначают. Я пила ретровир начиная с 14-й недели и до самих родов. И даже во время родов мне вводили его внутривенно, пока на пуповину не наложили зажим. Важно начать терапию до того, как иммунный статус упадёт до 200 клеток…
Всё время, пока я лежала в обсервации, я думала, как бы не поднялась вирусная нагрузка. Ведь чем она выше, тем выше риск передачи ВИЧ малышу. Чего я только не увидела, пока лежала в палате для ВИЧ-инфицированных! Это просто наводило ужас! Роженицы показывали мне жуткие фото из инета разных кожных уродств… и мы пытались какие-то из симптомов находить у себя. Наверно, больше нагнетали. И порой я готова была сдаться. У одной женщины, беженки из Украины, кстати, с ВИЧ замерла беременность на 38-й неделе. Она так кричала от горя! Другая беременная, больная туберкулёзом, мы-то все в одном отделении лежали… конченая наркоманка, плакала по ночам от ломок. Врачи не могли найти ей свободную вену, чтобы сделать капельницу, так как всё было исколото. В результате ей сделали всё в шею… и она ещё в таком виде пыталась сбежать! А со мной в палате, кроме той беженки, лежала 20-летняя девушка, бывшая фотомодель. Она заразилась вообще через татуировку… Это очень печально. А ещё печально, когда ВИЧ в дом приносит муж из-за случайных связей. Это самые частые случаи в обсервации роддомов. Я-то сама виновата… бешеная страсть к восточным мужчинам… ну и оставалось бы это просто страстью, недосягаемой, как девушки любят киноактеров…ну зачем, зачем было… А с другой стороны, может, я бы никогда и не забеременела…
В обсервации я познакомилась с ВИЧ-инфицированной, которая смотрела вперёд с оптимизмом. К нам подселили ее за день до моих родов. Она ждала второго. Заразил ВИЧ бывший муж. Она не сдалась, нашла свою любовь на сайте знакомств для ВИЧ-инфицированных, и они поженились. Там в палате она нас всех заставила поверить в то, что ВИЧ детям не передастся…
Ночью у меня начались схватки, я рожала сама. Как только отошли воды, нужно было родить в течение 4 часов. Если же дольше время безводного периода, риск инфицированности у малыша возрастает. Я постоянно об этом думала. И заставила себя родить через полчаса, как отошли воды… Ну, эмоции при рождении ребёнка одинаковы у всех – у здоровых и больных, у бедных и богатых. Это счастье! Это классно! Я даже на день забыла о том, что я больна. Такой всплеск эндорфинов, я не могла уснуть! Когда сына обследовали, то педиатр мне сказала: «Такой здоровенький богатырь! Я удивляюсь, что у ВИЧ-положительных мам рождаются детки порой здоровее по всем показателям, чем у ВИЧ-отрицательных! Пусть ему и дальше так же везёт!».
Малышу я давала ретровир каждые 6 часов, пока ему не исполнилось 1,5 месяца. Помню этот резкий клубничный аромат. И вообще запах клубники у меня теперь ассоциируется с лекарствами. Пока мы наблюдаемся у спидолога, мы прошли ПЦР, анализ на ВИЧ отрицательный. Но врачи говорят, что всё равно надо будет провериться позже. И я молюсь. И очень боюсь за сына. Сейчас он находится на диспансерном учёте и будет там, пока ему не исполнится полтора года…
В настоящее время существуют методы, которые позволяют определить наличие вируса иммунодефицита человека в крови малыша на более раннем сроке его жизни. Этот анализ называется полимеразная цепная реакция (ПЦР). Он основан на определении наличия в крови генетического материала самого вируса иммунодефицита человека. Обследование ребенка этим методом в первые недели его жизни позволит своевременно поставить диагноз и определить особенности медицинского наблюдения. Однако даже при отрицательном результате ПЦР для выяснения окончательного диагноза ребенку все равно необходимо пройти обследование у врача-педиатра, регулярно наблюдаться в детской поликлинике центра СПИДа и обследоваться на обнаружение собственных антител к ВИЧ до 18 месяцев. Известно, что любые материнские антитела сохраняются в крови ребенка до полутора лет. Это значит, что, если к 18 месяцам у ребенка в крови исчезли эти молекулы, и анализ на антитела отрицательный – он здоров и в его организме нет ВИЧ.
Если не считать моего страха за сына сегодня, я могу сказать, что я счастлива. Но я думаю, а что если, у него будет ВИЧ? Что это изменит в моей жизни? Станет ли она действительно хуже? И вообще столько людей в России живут с разными бедами, с разной болью… и ВИЧ не так уж страшен, как его малюют. Люди в нашей стране до сих пор страдают спидофобией. Я уже не боюсь ничего и мне бы хотелось, чтобы другие, узнавшие о своем статусе, тоже перестали бояться. Я знаете, как хочу, чтобы это было просто. Вот просто и все. Сидишь с человеком за столом… «у меня вич», а он тебе: «а у меня диабет… пойдем пить чай»… вот так хочу.