Герой впадает в забытие и через мучительные воспоминания во сне,проходя знаменательные исторические события, возвращается в реальность, чтобы встретить и спасти дочь, о которой он и не подозревал.
Нет ничего более трудного, чем не обманывать самого себя.
Л. Витгенштейн
Рассвет, прохладное осеннее утро на поляне возле леса, застывшая серебряными капельками роса ковром лежит на склонившейся под её тяжестью изумрудной траве, блестя от зари, она переливается цветным бисером на кустах дикого шиповника, растущего тут и там, а в местах, где оголённая земля, от размытых сезонными дождями впадин клубами идёт белесый пар, искрясь и танцуя на фоне молочного тумана. Семейство полевых сусликов, пугливо озираясь по сторонам вылезло из норки в поисках семян диких злаков, которые росли в изобилии на лугу. Не успели они толком расползтись по поляне, как мелькнула зловещая тень. Свист. Поздно: глава семейства оказался в цепких когтях степного орла.
Может, осень кому-то и унылая пора сезонной грусти, нытья и хандры, павших листьев с дождями, но кому-то и долгожданное время сбора грибов да ягод.
– А как вы думаете, Олег, почему люди идут за грибами прямо с утра?
– Интересный вопрос, как-то не задумывался над этим никогда, хоть и считаю себя грибником, может и не заядлым, но дело это люблю, конечно, – сказал он и, немного подумав, добавил: –Традиция, наверное.
– Хорошее дело, приятное, – ответили со смехом. – Особенно с водочкой в обед.
– Так почему ж утром?
– Хотя бы потому, что существует опасность пройти вслед за тем, кто встал раньше тебя, считая обрезанные им грибные ножки.
– О, посмотрите, какая находка, злой красавец.
– Бледная поганка! Что же тут красивого? Мерзкий гриб.
– Не скажите, не скажите – природа безукоризненна, в ней нет ничего лишнего или уродливого, она прекрасна, – сказал он, на расстоянии любуясь грибом.
– Очень ядовитый, разрушает клетки печени. Пойдёмте дальше, не будем задерживаться.
– Вы заметили, что очень много грибов бывает в ямах? Последние два белых я именно там и нашёл.
– А ведь все эти ямы остались ещё со времён войны, многие из них – это воронки от разорвавшихся снарядов.
Пугливая косуля, спокойно пощипывающая траву около торфяного болотца, вдруг насторожилась, вздрогнула всем телом, подняла голову и стала прислушиваться, нервно шевеля ушами. Мгновение – и она сломя голову бросилась бежать в сторону леса, чтобы укрыться от опасности. В небе послышался гул мотора. Он, захлёбываясь, закашлял, замолчал, снова закашлял и замолк насовсем, сверху камнем из-под свинцовых туч нёсся самолёт, оставляя за собой длинный шлейф сине-белого дыма. Его с маниакальным упорством преследовал немецкий «мессершмитт», посылая вдогонку длинные очереди свистящих пуль. Самолёт был разбит, весь продырявленный, как решето, горел, лётчик мёртв. Видно, у немецкого пилота сдали нервы, что большая редкость среди асов, его решимость окончательно добить противника имела свои причины: ещё пару минут назад в бою грозный самолёт с молнией и звездой на фюзеляже крушил и бил его товарищей, заставляя их падать вниз, на встречу с землёй, как яблоки с дерева в ветреную погоду. Вслед за «мессером» в небе появился «Як-3», который вогнал пол-обоймы немцу в спину, от чего тот тоже задымился, закашлял мотором и грохнулся рядом с советским самолётом с разницей в минуту. Произошли два ярких взрыва вперемешку с дымом и огнём. «Як-3» два раза покрутился над местом крушения, где погиб его товарищ, очевидно прощаясь с ним, а потом взмыл птицей в небо, чтобы снова взлететь в воздушное месиво пуль, металла и дыма, временно оставленного им боя. В то же время прямо через поле из тумана почти рядом с горящими самолётами шёл отряд римских легионеров. Это были хорошо закалённые в боях воины, покрытые многочисленными шрамами и плохо заживающими порезами. Были они вооружены легко – через одного пилим, у всех по гладиусу и скутуму в руках. Отряд шёл по приказу Цезаря наказать непокорных галлов за их дерзкое нападение на римские укрепления, тем самым бросив вызов самому императору великой Римской империи.
Жизнь и Вселенная, зарождение жизни, ее продолжение, мир вокруг и внутри нас, поиски счастья и любви – это и есть наше мироздание, и ты есть один из центров всего этого, всё происходит, вращаясь вокруг тебя. Оно, как всегда, величественно и разнообразно, своеобразно. В нём нет никакой логики, много таинственного и необъяснимого. Неужели всё кончится для нас, когда мы умрём, так ли это на самом деле? Мы делаем отчаянные попытки постигнуть нас окружающий мир, терпим неудачи, предаёмся унынию, снова ищем – но слишком велики масштабы по сравнению с нашими физическими и умственными возможностями. Люди в отчаянии начинают во всём сомневаться, утверждать, что чудес не бывает, находят самые нелепые объяснения всем явлениям природы и бытия с материальной точки зрения. А ведь именно с той минуты, когда мы начинаем задумываться над сущностью жизни, начинаются поиски счастья. Так что же такое счастье, в чём его сущность? Может, это состояние души, бытия? Можем ли мы быть всё время счастливы или это просто миг, мгновение? Попробуем разобраться в этом. Счастье не может быть долгосрочным, обязательно будут обстоятельства или причины, которые помешают ему продолжаться бесконечно. Счастье – это когда кто-то тебя ждёт или ты кому-то нужен, даже ожидание прихода кого-нибудь из дорогих или любимых тебе людей есть своего рода ожидание счастья. Помочь нуждающемуся, подать руку помощи, спасти кого-то – вот где состояние души человека, близкое к счастью. Любовь же – это величайшее счастье, доступное каждому, а вот боль при разлуке бывает порой просто непереносимой. Для достижения своего счастья иногда приходится идти на жертвы, лишения, путь к нему никогда не был лёгок, оно всегда дорого стоило, и платить за него приходилось иной раз даже ценой своей гордости, принципов. Сущность счастья состоит также и в удовольствиях, которые особенно приятно ощущаются после серии неудач и лишений. Бывает, что счастью предшествует удача, счастливый случай, но это те понятия, на которые никогда нельзя рассчитывать. Связано ли счастье с деньгами? И да и нет, очень многое зависит от индивидуума, его мировоззрения и даже мировосприятия. Быть здоровым, быть веселым и существовать – это уже великое счастье.
– Надо было раньше думать об этом, – старый мастер качал головой и на все просьбы и доводы был просто неумолим. – За такое короткое время это просто теоретически невозможно, а физически… Я лучше помолчу.
– Послушайте, ведь не пойду же я пешком на работу. Посмотрите, какой дождь идёт, у меня даже зонта нету.
– Надо слить масло, снять коробку, а потом уже только менять сцепление, – продолжая качать головой, убеждал автомеханик. – Нужно, чтобы вы оставили машину как минимум на день, завтра она будет готова.
В мастерской пахло выхлопными газами, маслом и ещё невесть чем, от чего с непривычки першило в горле и пощипывало в глазах.
Дождь на улице не прекращался. Набрав в грудь воздуха и собравшись ещё раз возразить механику, Олег вдруг понял всю безвыходность своего положения и, нетерпеливо махнув рукой, в полном отчаянии сказал:
– Я согласен.
– Ну вот и лады, завтра приходите, после обеда будет готово, возьмите зонт в приёмной. Да, не забудьте вернуть!
Ошалело льющийся, как из ведра, дождь серыми верёвками с остервенением бился по асфальту и стенам домов. Лужи перед гаражом от разлитого когда-то масла принимали радужный оттенок, который мог бы вообразить разве что художник-импрессионист. Держа потрёпанный годами зонтик в руке, перепрыгивая через красочную палитру цветов на мокром асфальте, при этом абсолютно не обращая никакого внимания на её неземную красоту, Олег спешил к остановке. Потихоньку вода начинала смачно чавкать в правом ботинке, тогда как левый был абсолютно сух, осенняя обувь на тонкой подошве была отнюдь не новой и промокала. Вдобавок ко всему этому природному бесчинству начался сильный ветер. Сначала он вырывал из рук зонтики, выворачивая их наизнанку, потом стал баловаться в кронах деревьев, осыпая прохожих пожелтевшей листвой, а когда ему и это надоело, он взмыл в небо, обрушив всю свою радостную шалость на крыши унылых домов, раскачивая антенны и сдувая остатки воды на тротуар и головы прохожих. Подойдя к остановке порядочно измокшим и озлобленным на весь белый свет, Олег встал под укрытие и начал пустым блуждающим взглядом человека, у которого плохо начался день, смотреть по сторонам, ища что-нибудь, что могло его отвлечь от дурных мыслей. Кругом была сырость, серость и обыденность. Машины сновали взад и вперёд, расталкивая соседей, при этом стараясь пронырнуть в любое освободившееся пространство, бесконечно сигналя, что крайне раздражало Олега Семёновича. Пешеходы бежали, перепрыгивая через лужи, попадая в новые, полные лопающихся пузырей, вокруг всё спешило, шумело, кричало. Полногрудая женщина с чемоданами спрашивала у случайного прохожего, как пройти на вокзал, тот с вынужденной вежливостью, переминаясь с ноги на ногу, второй раз объяснял ей дорогу. Какой-то лихач то ли от вредности, то ли от глупости въехал в лужу перед остановкой и обдал всех стоящих целым фонтаном бурой воды из-под колёс своего ржавого жигулёнка. Все стали возмущаться, обзывая его хамом и негодяем. «Какая редкостная сволочь», – подумал Олег, отряхивая с нового плаща капли прилипшей грязи. Впав снова в апатию ко всему окружающему, он продолжал терпеливо ожидать автобус, когда случайно его взгляд упал на противоположную сторону улицы, где тоже была остановка, а в самом центре разношёрстной толпы ожидающих автобус стояла девушка и смотрела на него, улыбаясь. Как ему сразу показалось, она выступала из толпы каким-то неестественным светом, выделяясь из остальных свежей красотой молодой женщины, было в ней что-то очень родное, близкое, до боли знакомые черты лица, она вся своим очаровательным существом, как магнитом, притягивала его к себе.
– Она! – воскликнул Олег и замер от неожиданности. – Не может быть, она! Здесь, сейчас.
Разные мысли бурно, с воспоминаниями, как бенгальские огни, стали быстро вспыхивать в его, увы, уже немолодой голове и так же быстро гаснуть одна за другой.
– Это она! Конечно, она! Таня, ты как тут очутилась? – закричал он. – Таня!
Она смотрела на него, продолжая улыбаться. К остановке, скрипя, подъехал переполненный автобус. Лишь после того, как он отъехал, до Олега дошло, что девушка уже в нём и, наверное, едет. Перепрыгнув через бордюр, поскользнувшись на луже, чуть не попав под встречную машину, он стал бежать за автобусом? на ходу пытаясь застегнуть распахнувшийся плащ, напоминая уличного сумасшедшего.
– Таня, Таня ты куда? – продолжая спотыкаться, бежал он за транспортом, стараясь его нагнать, машины сигналили ему в спину, прохожие с недоумением смотрели на него.
– Смотри, мужик шизанулся.
– Точно, таких сейчас всё больше и больше, – сказал кто-то с иронией.
– Одет вроде прилично, на бомжа не похож, – переговаривались двое неизвестных на остановке.
Олег продолжал бежать за автобусом, пока с ним не поравнялась машина, водитель которой опустил боковое стекло и с сильным кавказским акцентом спросил его:
– Ты что, дурак, что ли, иди бегай на тротуар, под машина попадёшь, осёл!
Олег Семёнович остановился как вкопанный. Кавказец просигналил на прощание и рванул с места, как бешеный. Перепрыгнув через бордюр, тяжело дыша, он начал потихонечку приходить в себя, мысли быстро, одна за другой, теснились в сразу потяжелевшей от переживаний голове.
– Это она, нет, это не она, ей же сейчас за пятьдесят, не меньше. Может, я с ума сошёл, ну, конечно, это не она, – стучало в висках.
От свежевымытых школьных окон по зелёным стенкам класса прыгали солнечные зайчики, гоняясь друг за другом. Шёл урок природоведения, то ли урок был нудным, то ли преподаватель, а может и урок и преподаватель вместе взятые, потому что все были заняты чем-то более интересным, однако это абсолютно не смущало Эмму Семёновну с большой бородавкой на подбородке. Она продолжала монотонно рассказывать об опылении растений насекомыми. Серая муха с выпученными огромными глазами навыкате, которой тоже было абсолютно безразлична такая наука, как ботаника, села на краешек стола прямо перед ней и принялась тщательно умываться. Сначала она долго протирала передними лапками свои выпуклые очи (видимо, у неё было назначено где-то свидание с себе подобным воздыхателем), затем крылышки, потом грудку. Мой друг Серёга посчитал, конечно, это неслыханной наглостью с её стороны. Он сидит за первой партой, а я за последней. Чем дальше мы друг от друга, тем лучше всем: и нам, и учителям, и родителям – так решил сам директор школы. Мухе же было абсолютно безразлично, что думает о ней Серёга, и она так же дерзко продолжала свой туалет. Теперь она решила протереть серенькое брюшко задними лапками. Это была та последняя капля, что переполнила чашу его терпения. Он вынул из портфеля линейку в тридцать сантиметров, грозное оружие любого мухобоя, и хлопнул ею по мухе. Но не тут-то было: она, жужжа, взмыла вверх и быстро смылась, оставляя после себя возмущённый звон в воздухе, ткнулась в окно, ударившись головой об стекло. Толку никакого, но треск от удара линейки был на весь класс. Эмма Семёновна от неожиданности смешно испугалась, очки упали на стол, и она с недоумением посмотрела на него. Все засмеялись.
– Что это такое? – возмутилась она.
– Мухобой.
– Какая ещё такая муха! Выйди сейчас же из класса вон и жди в коридоре.
Полкласса с завистью посмотрело ему вслед. Подойдя к двери, Серёга внезапно повернулся и сделал козью морду. Класс взорвался от смеха.
Что касается меня, то я уже давно не смотрю в его сторону, почти три дня, с некоторых пор у меня появился объект вожделения. Сидя за задней партой, я тайком наблюдаю за одной из моих одноклассниц, которая стала мне казаться не такой, как остальные. Случилось это несколько дней назад, я вынимал из портфеля учебники, и среди них оказался томик Джека Лондона. Утром, когда я собирался в школу, случайно прихватил его. Мой отец периодически перечитывал разные книги и в тот день забыл её у меня на столе.
– Я тоже люблю Джека Лондона, а тебе что нравится? – спросила она, взглянув на меня голубыми глазами и тут же, не дожидаясь ответа, продолжила: – «Любовь к жизни» – мой любимый рассказ. Она – это Таня, что сидит за первой партой, отличница. Мне сразу стало стыдно, потому что я никогда ничего не читаю и не был в состоянии ответить что-нибудь вразумительное, гонять футбол во дворе с пацанами мне было куда интереснее, чем читать дома книжки. Я уже открыл рот, чтобы нагрубить ей от отчаяния, как прозвенел спасительный звонок.
– А мне «Белое безмолвие» нравится, – вмешался в разговор Серёга.
– Да, и что тебе понравилось в нём? – поинтересовалась она.
Продолжая обсуждать книгу, они вместе вышли из класса, увлечённо беседуя. Противоречивые чувства бурлили во мне, я чувствовал себя глупым и одиноким. В те времена мне были не совсем знакомы такие чувства, как зависть, ревность.
Дни шли за днями, а мираж моей любви ходил с ней рядом по утрам в школу и так же прилежно возвращался домой. Начались мои непростые времена: и так я учился не ахти, а тут ещё появилась она. Для того чтобы назвать любовью то состояние души, которое было у меня, пока ещё не хватало жизненного опыта, да и плохо я представлял себе, как ей сказать об этом, что будет потом. А вдруг она меня на смех подымет или расскажет всем подружкам, и они будут на меня пальцем показывать, как на сумасшедшего. День и ночь я думал только о ней, открывал учебник – между страниц была она. Ел – думал о ней, представляя себе, как мы вместе нарезаем овощи для борща. Играл в футбол – представлял, как она смотрит на меня и радуется моим забитым мячам либо огорчается каждой неудаче моей команды. Она вошла, как вихрь, как ураган, в мою невинную детскую душу, заставив по-другому посмотреть на окружающий мир. Теперь я спешил в школу, тогда как недавно шёл в неё как на плаху, после уроков старался втесаться в группу ребят, где была она, рассказывал всякого рода чушь и нелепицы, чтобы рассмешить друзей и обратить тем самым её внимание на меня, несколько раз мне это удалось, мы даже перекинулись парой слов между собой. Но, как вскоре выяснилось, я был не один её тайный воздыхатель. Да, мой друг Серёжка тоже неровно дышал в её сторону. Как-то, отбившись от общей группы ребят, они, как всегда, о чём-то оживлённо говорили, я незаметно приблизился к ним и услышал их.
– Если бы у меня была собака, я бы очень хотел, чтобы она походила на Белого Клыка, – воодушевлённо мечтал он.
– Зачем тебе в городе такая большая собака, да и ещё наполовину волк?
– Ну как зачем? Никого нету, а у тебя волк – друг.
– Странные желания у тебя, мне бы хватило и болонки или кошечки, например.
Ничего не ответив на её замечание, он продолжал идти рядом, как вдруг стал серьёзным и спросил её:
– Таня, если у тебя тяжёлый портфель, я могу его понести до твоего дома.
– Нет, спасибо, он не тяжёлый – настороженно ответила она.
– А можно тебя пригласить в кинотеатр в воскресенье? Новый фильм вышел с участием Бельмондо.
– Спасибо, но я уже ходила на него с родителями, – отрезала она.
Здесь я отстал от них и пошёл рядом с Катей, которая всем рассказывала сюжет французского фильма. Под конец дороги они разошлись в разные стороны, и я облегченно вздохнул.
Потом я стал ходить под её окнами, сам не знаю почему, словно мне не хватало её на уроках. Воскресенье превратилось для меня в полный кошмар, я ждал понедельника. Дома, конечно, замечали перемены во мне, может быть и догадывались, скорее всего, что что-то происходит со мной, но виду не подавали. Пару раз отец пробовал пошутить на эту тему, но, поймав укоризненный взгляд матери, обрывался на полуслове. Дошло до того, что я залезал на крышу дома, стоящего напротив её окон, и по вечерам наблюдал за ней, подглядывая в окно её комнаты, в надежде увидеть что-нибудь интересное. Правда, она каждый раз задёргивала занавеску, прежде чем надеть ночную пижаму и лечь в постель, а вот что происходило в соседних квартирах, было далеко не для детских глаз и воображения. В тот день я лежал на спине и смотрел в чёрное небо, меня от неё отделяли всего лишь какие-то сто метров. Она сейчас тоже, наверное, как и я, лежит у себя в кровати и думает, наверное: об уроках, о новом платье, о немытой посуде в раковине – о чём угодно, но только не обо мне. Между вытяжными трубами на крыше сквозил тёплый майский ветерок, начало полнолуния, вокруг было так светло, что можно было видеть даже птиц на телевизионных антеннах на пять домов вперёд. Ветер, видимо, разогнал тучи на небе, и от этого одна за другой стали вспыхивать золотистые кляксы звёзд. Чудная ночь, луна в звёздном обрамлении с проплывающими тучами вокруг. За спиной послышался чей-то приглушённый смех и звуки шагов. Не успел я обернуться, как надо мной возникла влюблённая парочка. Он – долговязый верзила в потертых джинсах, она – хрупкое, милое создание с белокурыми волосами
– А ты что тут делаешь? – довольно-таки бесцеремонно спросил он меня.
Не успел я открыть рот, как за меня вступилась миловидная незнакомка.
– Макс, оставь человека в покое, он нам не мешает. Как тебя зовут, мальчик?
– Олег, – ответил я, немного смутившись от её неземной красоты, которая в отсвете луны мне показалась просто грациозной. На ней было короткое ситцевое платьице выше коленок, розовые гольфы и спортивные кеды, которые ещё больше подчеркивали изящность её утончённой голени. Макс по-прежнему недовольно, искоса поглядывая на меня, как бы говоря «а не пошёл бы ты домой, малый», вдруг забыв обо мне, протянул руку в сторону неба и, показывая на звёзды, сказал:
– Ленка, смотри – Большая Медведица!
– Точно! – воскликнула Лена, пританцовывая от радости.
Подул случайный ветер, приподнимая платье, под которым оказались белые трусики с кружевами – к моему изумлённому восхищению. В висках застучали молоточки, лицо заплыло жаром. Макс заметил мой взгляд и ухмыльнулся.
– Я же говорила: сегодня она будет яркой. Посмотри, какая луна, – сказала она, продолжая двигать телом в такт какой-то песенке, которую мурлыкала.
Пока Елена Прекрасная, восторгаясь, созерцала красоту вселенной со звёздами, Макс вытащил из сумки сигареты, бутылку белого вина, стал его разливать по гранёным стаканам, которые оказались рядом.
– Бери, Ленусь, – сказал он, протягивая ей стакан с вином.
– Мальчику тоже налей, – сказала она, продолжая смотреть на звёзды.
– А жирно ему не будет?
– Налей, – приказала она, раздражённо махнув рукой.
Макс покорно протянул мне свой стакан, вино оказалось на редкость кислым и невкусным, как показалось мне тогда: наверное, потому что пил я его первый раз в жизни
– Смотри, Ленусь, он морщится от твоего ркацители, – деланно нахмурив брови, произнёс Макс.
– Ничего, пусть привыкает, когда-нибудь и он будет смотреть на звёзды со своей девушкой, – не оборачиваясь, сказала она, по-прежнему созерцая космос.
– Звезды смотреть – само собой, лишь бы с крыши не грохнулся бухой, – со смехом сказал он.
В голове у меня появился лёгкий туман от выпитого вина, даже стало клонить ко сну. Тем временем белокурая Елена уже сидела рядом с Максом, она очень женственно держала в правой руке сигарету, а в левой стакан с вином. Каждый раз, глубоко затягиваясь, выпивала глоток вина, стряхивая пепел в сторону. Потом они начали целоваться, не обращая никакого внимания на меня. Я пожелал им обоим спокойной ночи и стал уходить, они даже не ответили – так были увлечены своим поцелуем. По дороге домой я представлял себя вместо Макса, но с Таней, сильный, здоровый, в потёртых джинсах, уверенный в себе: я тоже так же долго буду целоваться с ней. Через день я решил ещё раз подняться на крышу, но на люк в потолке подъезда кто-то повесил тяжёлый замок, теперь мне оставалось только ходить под её окнами. Однажды, после очередной прогулки под балконами её дома, с которых капала вода со свежевыстиранного белья на головы прохожих, остановился около песочницы и продолжал время от времени кидать пронзительные взгляды на её окна, носком ботинка ковыряя песок. После того как это занятие порядком надоело, я начал снимать отпечаток подошвы в песке – получалось довольно-таки забавно, даже умудрился написать её имя со следами от гвоздей на песке.
– Красильников, что ты тут делаешь?
Ошеломлённый, я поднял глаза. Рядом стояла Таня и внимательно наблюдала за моими чудачествами. Я сразу же попытался замести ногой своё произведение, но было поздно. Она взяла меня за руку и потянула в свою сторону, заставила отойти на шаг. Потом, смотря мне прямо в лицо, обжигая холодом голубых, как айсберг, глаз, спросила без обиняков:
– Красильников, ты что – влюбился? Ходишь за мной по следам, имя моё пишешь на песке, на крышу залез, а если бы упал?
Вид у меня был, наверное, крайне дурацкий, тем более я не знал, что ей ответить.
– Ну ладно, пошли, – сказала она, очевидно, сжалившись надо мной, и мы молча двинулись в сторону булочной.
Там она попросила подождать около двери, через минуту возвратилась с буханкой хлеба и двумя булочками. Мы так же безмолвно пошли назад, до её подъезда. Очевидно, такое серьёзное дело, как любовь, требовало обоюдной немоты. Таня предложила мне одну из булочек, но я почему-то отказался. Тогда серьёзным тоном она объявила:
– Завтра после уроков вместе пойдём домой, и ты будешь нести мою сумку, договорились?
Немного подождав, она добавила:
– Если хочешь с девочкой дружить, то для начала надо ухаживать за ней.
Олег Семёнович Красильников сидел на кухне и пил чай с супругой, на столе была банка с вареньем, свежий хлеб, рядом нераспакованная пачка масла. Жена без умолку рассказывала, как её начальница в пятидесятилетнем возрасте решила выйти замуж за таксиста, но он её давно не слушал, а так просто кивал головой в знак согласия, его мысли были далеко. Воспоминания душили его, он начал переосмысливать прошедшую жизнь, ему даже показалось, что он прожил её неправильно, многое не сделал, был нерешительным, что-то упустил, а главное – любовь, которая прошла мимо. Он уважал свою жену, но любовь – это другое, что-то неземное. Нет, он не любил свою супругу. Особенно после вчерашнего увиденного на остановке у него в душе всё перевернулось, стали скрести кошки. Его отношение к супруге, их жизнь… «А вообще была ли она счастлива со мной? – спрашивал он сам себя. – А любит ли она меня? Смог ли я стать хорошим мужем? После стольких лет совместной жизни, сегодня я задаю себе подобные вопросы. Нет, это ненормально, это даже глупо, мерзко». Ему стало очень горько и обидно, он тяжело вздохнул.
– Олег, ты меня слышишь?
– Да слышу, конечно, слышу.
– В последнее время ты стал невнимательным, о чём ты всё время думаешь, вроде ты здесь со мной – а мыслями где-то на стороне, не заболел ты случайно?
– Да нет, Валя, всё нормально, устал немного, пойду прилягу.
– Ну иди, иди, – сказала она, провожая его подозрительным взглядом.
Олег лёг на диван и закрыл глаза. Образы детства, юности всплывали один за другим в его потяжелевшей голове. Люди которых он любил, встречал в своей жизни, которых уже давно нет: отец, мать, братья, друзья. Но один образ, настойчиво тесня остальные, всплывал в его воспалённом воображении, переходящем в глубокий сон – это была она, Таня, его первая любовь.
Сны нас уносят иногда неизвестно куда, они есть продукт переживаний человека, страданий, несбыточных желаний, мечтаний, нереализованных планов, любви – всё может всплыть в нашем возбуждённом мозгу, который бодрствует, даже когда мы спим. И как объект нашего воображения они бывают разные – цветные, нелепые, страшные.
Она шла по краю крыши мрачной высотки, в лёгком ситцевом платье ниже колен, от легкого дуновения ветерка оно задиралось, оголяя красивые, стройные ноги, вдруг она остановилась, маня к себе указательным пальцем. В ней было до боли знакомое, настойчиво притягивающее, но невозможно было узнать, потому что у неё отсутствовало лицо, потом она пропала, упала. Где ты? Теперь кто-то стоял сзади, опять на самом краю крыши, спиной к нему, с развевающимися на ветру серыми волосами, как у старухи, хрупкая, светлая и снова манящая к себе. Стоит только сделать шаг, приблизиться, обхватить её гибкую талию – и она станет твоей, только шаг, один шаг, ещё один, последний…
Олег Семёнович открыл глаза. Вокруг было темно, жена мирно похрапывала в соседней комнате – прежде чем пойти спать, она предусмотрительно накрыла его одеялом. Он встал, пошёл на кухню, открыл кран, который недовольно заурчал весёлой струйкой холодной воды, повеяло влагой. Он подождал немного, налил полный стакан свежей воды и выпил его залпом, почувствовал, как холодная вода приятно спустилась по гортани к желудку, она была для него как дождь в пустыне, которого ждёт иссохший оазис. Он стоял и не двигался, держась руками за борта раковины минут пять, только сейчас, один на кухне, в полной темноте, он стал приходить в себя, его мозг стал потихоньку осознавать, что с ним произошло. «Ах, этот сон, проклятый сон, а кстати – о чём он был? Не помню, но было что-то неприятное, жуткое, похожее на кошмар. Ерунда какая-то, пойду-ка я спать, ребята, завтра в гараж, на работу», – подумал он и заковылял в спальню, прихрамывая на левую ногу, которая успела занеметь, пока он стоял на кухне. Супруга лежала на спине, раскинув руки, теперь она перестала храпеть, лишь сладко посапывала себе под нос, Олег тихонечко толкнул её в бок. Она тут же повернулась к нему спиной и сказала:
– Ты себя не слышишь, когда храпишь, умник, блин.
Ничего не ответив, он прилёг, голова приятно тяжелела, и по всему телу разлилась тёплая нега, склоняющая его ко сну.
Вокруг было чёрное пятно, потом оно стало цветным, с маленькими брызгами, которые расплывались в пятна всё крупнее и крупнее.
Теперь она в моих руках, вся нежная, белая, какая-то воздушная, покорно прижимаясь ко мне. Машина мчалась по тёмному туннелю между горами. Одна рука что-то искала в её ногах, другая ласкала маленькую девичью грудь, мы были готовы утолить нашу взаимную страсть, но кто она? Кто ты? Покажи мне твоё лицо! Почему ты всё время отворачиваешься? Я хочу видеть твои глаза! О боже, у неё нет лица, она безликая.
Олег вскочил с кровати, сел, свесив ноги, холодный пот градом катился с него, даже появилась испарина, сопровождаемая лёгкой дрожью. Он снова лёг, но уже не спал, а смотрел в потолок, думал, стараясь понять, что с ним происходит на самом деле. Видеть сны приходилось ему и раньше, но так, чтобы два раза подряд видеть один и тот же сон с продолжением – было в этом что-то новое, жутковатое, если это можно было бы назвать сном, то оно, скорее всего, походило на ночной кошмар.
За всё, что видим, мы обязаны нашим глазам, за всё, что слышим, – ушам, за ощущение окружающих предметов, которые трогаем, мы обязаны рукам. То есть, потеряв эти три реалии одновременно, мы фактически оказываемся в состоянии, близком к мёртвому. Мы спим, а подсознание продолжает работать, мозг человека даже во сне никогда не дремлет, он погружён в тёплое море образов, чувств и видений. Очень трудно объяснить такое явление, как сон, занятие довольно-таки сложное и неблагодарное, нет точного научного объяснения этому состоянию тела и души. Спящий довольно часто видит сны, которые были как в прошлом, так и в будущем. Всё, что во сне мы испытываем, кажется радужным, даже ностальгия – не считая кошмаров, конечно. Подсознание, желая доставить нам удовольствие, способно даже возвратить нас в былые времена прошедшей молодости. Сон – это очень важный физиологический процесс для человека. Принято считать, что мы отдыхаем, когда спим, но так ли это на самом деле, отдыхает ли наш мозг? Не думаю, ведь мы же видим сны, которые нас уносят иногда неизвестно куда. Сон – это продукт переживаний человека, маленькая нирвана, куда мы погружаемся, на короткое время спасаясь от окружающей нас враждебно настроенной действительности, короткая смерть: мы не видим, не слышим, не осязаем, не обоняем – теряем физическую связь с живым, бодрствующим миром. А как приятно спать! Фантазия душевного покоя, не хочется пробуждаться, а проснувшись, хочется поскорее снова заснуть, погрузиться в сладкие миражи сновидений, при условии, что это не будет кошмарный сон, оговоримся сразу. Наш разум, бодрствуя, как бы разгружается, выдавая ценную информацию, ту, что нас мучает. Надо только правильно её понимать, истолковывать. Мозг и сон становятся неуправляемыми, порою делясь с нами довольно-таки странным образом сообщениями, в которых сокрыт глубокий смысл. В наших снах мы редко бываем действующим лицом, сны – это то, что нас тревожит, беспокоит, то, о чём мы тяжело думаем. Парадоксально, но, теряя сон, мы лишаемся и покоя, становимся раздражительными, вспыльчивыми. В наших грёзах подчас непроизвольно можем увидеть такое, что и вспомнить стыдно бывает порой. Эротические сны – недвусмысленный сигнал от тела мозгу и, как следствие, осуществление посредством сна того, что в реальной жизни считается постыдным. Если вы не видите снов, вряд ли это говорит о том, что у вас всё в порядке, а вот цветные сны принято считать тревожными, встречающимися у людей с психической нестабильностью, это ещё один беспокойный сигнал тела мозгу. Люди видящие постоянно один и тот же сон, даже без последовательности, должны толковать это как загадочное предупреждение о предстоящих событиях в ближайшем или далёком будущем, которое покажет наяву беспощадное время. Всем этим чудесам мы обязаны нашему подсознанию, хранилищу архивных данных, откуда мозг извлекает в нужное время уже нужную ему информацию.
Немножко придя в себя, Олег решил ещё раз сходить на кухню, постоянно мучила жажда, в коридоре он случайно поскользнулся на полу, сильно ударился головой о дверной косяк и потерял сознание. Прибежавшая на шум жена, охая и ахая, помогла ему подняться и сесть на стул. Беспрестанно причитая, она прикладывала попавшую под руку тряпку, смачивая её в воде из-под крана, к голове мужа.
– Ну как же ты так, посмотри – весь лоб разбил, вроде и не пил, а как пьяный. Пойдём ляжем, поспим, всё пройдёт, дорогой.
Олег молчал, не отвечал, казалось – он о чём-то сосредоточено думает, но в то же время слушался жену, как ребёнок. Они вместе вошли в спальню, он лёг и сразу заснул. Валентина устроилась рядом и пыталась заснуть, но вдруг её внимание привлекло странное бормотание супруга, он что-то стал говорить на языке, похожем на французский: «Oh mon cher ami, tu peux me laisser tranquille un peu, la vie ou la mort!» – и под конец тяжело застонал.
Под стенами полуразваленного замка тамплиеров сидела небольшая группа хмурых крестоносцев. Сбившись в кучу вокруг пылающего костра, они терпеливо ожидали жареного ягнёнка на самодельном вертеле, тушка которого уже начинала покрываться тёмной аппетитной корочкой, капельки жира стекали и падали прямо в костёр на угли, распространяя терпкий аромат молодой баранины. Ягнёнок был отобран у немолодой женщины в соседней деревушке, которая была ими же изнасилована. Разбой и насилие процветали вокруг. Это были рослые, сильные крестоносцы галльского происхождения, со своим князем Эженом де ла Фоном, который был младшим сыном в дворянской семье и вынужден был покинуть своё родовое поместье, потому что по закону все титулы и деньги должны достаться старшему сыну, а ему была обеспечена участь прозябать в тени своего родного брата вплоть до его смерти. Крестовый поход открывал необыкновенно интересную авантюристическую возможность начать новую жизнь на святой земле, перспективу заслужить новые дворянские титулы, земли, деньги, славу.
Багровое солнце пустыни уже давно закатилось за склон горы, и если бы не серебряный полумесяц, на конце которого висела сонная тучка, наступила бы жуткая темнота, в самый раз для разного рода воров и насильников, которыми кишело Антиохийское княжество из-за непрекращающейся войны двух великих религий. Один из оруженосцев Эжена, который был по совместительству и походным поваром, встал, отрезал изогнутым клинком небольшой кусок мяса с задней ножки ягнёнка и поднёс его своему господину со словами «Faites vous plaisir, mon signer». Не успел тот взять мясо с ножа, как хрустнула сухая ветка, из темноты вышел неизвестный крестоносец с рыжей бородой и злыми зелёными глазами. Не обращая ни на кого внимания, он стал бесцеремонно отрывать другую заднюю ножку от тушки. Один из близлежащих рыцарей схватился за оружие, но гневный взгляд господина мгновенно охладил его горячую голову. Так же продолжая не обращать никакого внимания на остальных, он повернулся и ушёл с целой ляжкой в руке.
– Кто это был? – спросил молодой рыцарь Гийом де Бош, дальний родственник Эжена.
– Один из местных головорезов, восточные христиане, держитесь от них подальше, – тоном, не вызывающим возражения, сказал Эжен.
– Хоть бы поблагодарил.
– Как же, дождёшься, – покачал головой Эжен.
Маленькая баранья тушка быстро исчезла в молодых желудках крестоносцев и была затоплена красным вином, найденным в той же деревне, что и ягнёнок. После непродолжительной беседы о предстоящей битве все заснули здоровым, крепким сном праведных людей, уверенных в своей правоте.
– Здравствуйте, доброе утро, я профессор Силин, Иван Силин!
В дверях стоял немолодой человек в толстых очках, с короткой бородкой, приятной внешности и улыбался располагающей к себе доброй улыбкой.
– Здравствуйте, а я Валентина, супруга Олега Семёновича, проходите, пожалуйста. Пройдя через узкий коридор, на стенах которого висели картины с изображением природы в горах, профессор и Валентина оказались в комнате, где мирно спал её муж.
– Сейчас он спокоен, но по ночам его терзают кошмары.
– Да, ваш лечащий врач мне подробно описал симптомы, вот поэтому я и здесь, – улыбаясь, сказал он. – Когда это началось, голубушка?
– Сегодня уже второй день, профессор, вы коллеги с нашим доктором?
– Нет, мы с Глебом вместе учились в мединституте, друзья – как говорится, однокашники, потом я пошёл в науку, а он в медицине так и остался. А вы педагог, насколько мне известно?
– Да, я учительница русского языка в школе номер восемь, филолог по образованию и, к сожалению, не очень сильна во французском, но со студенческих лет помню немного. Вот, я составила список слов и выражений, которые он говорит или кричит во сне.
Взяв лист бумаги, исписанный латиницей, профессор внимательно стал его изучать.
– Интересная штука, очень интересная, ха! Даже так, невероятно, vraiment! Incroyable! – воскликнул он.
– Профессор, что с ним происходит, насколько это серьёзно, сколько это будет длиться?
– Что вы сказали? – сказал он, отрывая глаза от списка. – Ах да, очень интересный случай, я много слышал, читал про это, но в первый раз сталкиваюсь с этим воочию. Нам сильно повезло, вы знаете.
– Может, это вам и повезло, а мне ничуть, даже страшно, – обиженным тоном перебила профессора Валентина.
– Да-да, конечно, извините, пожалуйста, я немного увлёкся. Видите ли вы, это всё следствие генетической памяти, и эту информацию мозг извлекает из нашего подсознания. Постараюсь быть более ясным: при зачатии ребёнка вместе с генокодом родителей передаётся определённая генетическая память в виде информации. Вот где она хранится, в каком полушарии, в каком месте человеческого мозга и как до неё добраться – науке ещё не известно, но то, что она существует, мы знаем с уверенностью. С вашим мужем происходит явление, которое называется «ксеноглоссия», это феномен, когда человек говорит на языке, которым он не пользовался никогда раньше. Судя по тому, что вы записали, он находится сейчас где- то в Палестине – может, рядом с графством Эдесса и участвует в крестовых походах. Звать его Ги. Возможно, это всё происходило с ним в прошлой жизни.
– Чушь какая-то, какие-то крестовые походы, он по-французски два слова связать не может, он диспетчером в аэропорту работает. А впрочем, вы правы, ведь я сама же записывала чушь, которую он несёт, о боже! Что делать профессор, как быть? – воскликнула она с нотками беспокойства и раздражения в голосе.
– Будьте спокойны, не тревожьте его, не кричите, не зовите, дайте возможность ему самому выйти из этого состояния. Я принёс вам диктофон, будьте добры – записывайте на него всё, что он говорит.
– Да, конечно, я постараюсь, но не требуйте от меня многого, ведь я тоже работаю.
Отряды крестоносцев и сарацин стояли друг против друга на расстоянии чуть больше полёта стрелы. В рядах крестоносцев были состарившиеся в битвах, с многочисленными шрамами и порезами именитые воины и молодые юнцы, которым не было и шестнадцати, все они страстно жаждали славы и победы. Под христианскими знамёнами и орифламмами разного рода герцогств, баронов, рыцарей, монархов средневековья удалось собрать воинов со всей разрозненной непрекращающимися междоусобицами Европы. Все ждали сигнала для начала атаки, но военачальники, в отличие от воинов, которые стояли во главе войска с Godefroi de Bouillon, были чрезмерно холодны и спокойны. Самые нетерпеливые даже стали роптать, выказывая своё неудовольствие похлопыванием рукоятки меча о щит. Первыми ринулись в бой сарацины, их скакуны неслись с бешеной скоростью, осыпая градом стрел из маленьких луков на полном скаку. Ряды крестоносцев разомкнулись, и вышли лучники с большими луками. Они поставили их нижним концом на землю и принялись метать стрелы в сторону противников. Конница сарацин столпилась, сбилась в кучу и стала падать. Атака была отбита, явно чувствовалось несравненное преимущество большого лука, который мог насквозь пробить не только всадника, но и свалить лошадь на полном скаку. Оставив на поле боя раненых и убитых, они отступили. Лучники зашли внутрь войска, ряды воинов за ними сомкнулись, лишь тогда прозвучали трубы и призыв к наступлению. С криками, в бешеном исступлении крестоносцы ринулись на бежавшее на них войско сарацин, как море на скалы в шторм, и сошлись вода и огонь, горы и небо, земля и стон. Всё смешалось в кровавом бурлящем потоке ненависти: пыль, топот, вой, ругань, боль, тучи стрел, обломки мечей и копья, торчащие из изуродованных тел, обрубки ног, рук, павшие горячие головы.
Чьи-то губы шептали последние молитвы, кто-то стонал, моля Господа Бога, чтобы послал ему быструю смерть. В синем небе, задёрнутом лёгкой пеленой облака, каркая, появились стайки чёрных ворон, чтобы полакомиться глазами павших, на скале отлогих гор уже сидела не одна пара стервятников, предвкушая щедрый ужин из человеческой плоти.
Молодой рыцарь Гийом де Бош безнадёжно искал своего родственника Эжена среди груды изуродованных тел на поле битвы. После двух часов изнурительных поисков он нашёл его плавающим в луже крови рядом с обезглавленным трупом вчерашнего восточного христианина. Окружённые врагами, припав спиной к спине, они бились до последнего вздоха, до последней капли крови.
Профессор Силин, который с недавних пор зачастил к ним, и Валя уже почти прощались в дверях, обмениваясь дежурными фразами, которые мы говорим друг другу каждый раз, прежде чем уйти, как их внимание привлёк тяжелый стон, доносившийся из спальни, они бросились бегом туда, и то, что они увидели, заставило их содрогнуться от ужаса.
Олег лежал с открытыми остекленевшими глазами и, закусив нижнюю губу, стонал. Его вытянутое лицо выглядело помолодевшим, как у шестнадцатилетнего юнца. Оно было бледное и спокойное, а из глаз текли красные, как рубины, слёзы. Валентина кинулась их вытирать платком, который лежал рядом на кровати, но Силин схватил её за руку и сказал:
– Не надо, не бойтесь, это не кровь, я знаю, что это!
– Ну вас! – дрогнувшим от волнения голосом воскликнула она и, отдёрнув его руку, стала нервно вытирать красные капельки на лице Олега.
Вот уже третью неделю состояние Олега Семёновича не ухудшалось и не улучшалось, оно оценивалось как стабильное, он не находился в здравом уме, а продолжал быть в состоянии глубочайшего сна, до реабилитационного процесса было ещё очень далеко, правда бред прекратился, он снова стал говорить на русском. Профессор Силин продолжал навещать их каждый день после работы, между ним и Валентиной из взаимной симпатии стали складываться довольно-таки тёплые отношения. Они иногда могли часами сидеть на кухне, пить крепкий чай, заваривая по-особому, на японский манер, чему он научился на семинаре в Осаке. Болтая о том о сём, интересовались, как прошёл день, уже знали имена некоторых коллег, вспоминали студенческие годы, молодость, друзей. Каждый раз перед приходом профессора она часами прихорашивалась перед зеркалом, пудрила свой маленький носик и наносила помаду цвета lollipop на пухлые губы маленького рта.
В коридоре звонкой трелью радостно надрывался дверной звонок. Она побежала открывать, в дверях стоял Силин с ярким букетом цветов и бутылкой красного вина. Со смущённым видом он поздоровался и, не дожидаясь вопроса от Валентины, стал сам всё объяснять.
– Да вот, зарплату получил сегодня, да и решил – ну не с пустыми же руками идти. Цветы – это вам, Валентина, – замялся он и робко протянул букет.
– Ой, спасибо, какие красивые, только не надо было… Я уже и забыла, когда мне последний раз цветы дарили. Да проходите, что вы стоите-то на пороге. И вино дорогое, наверное, судя по этикетке, французское, Pierre Espirac Cahors, купили небось или на работе подарили, что же вы так деньгами сорите, не жалеете?
– А зачем их жалеть, их печатают, чтобы люди тратили.
– Как всё легко у вас, просто, – сказала она, хлопая ресницами.
– Будьте проще – и люди к вам потянутся, уважаемая Валентина, – сумничал профессор.
– Это да, не люблю людей, которые всё усложняют, преувеличивают.
– Страна гармонии существует на планете взаимопонимания и прощения.
– Как-то случайно мы с вами встретились, а может это не случайность?
– А что тогда? – с деланным любопытством спросил он.
Пока профессор разливал вино по бокалам, Валентина вынимала из холодильника всевозможную снедь. Сыр, шпротный паштет, маленькие бутербродики, нарезанную колбасу, немного вчерашнего салата оливье. Кухня наполнялась ароматом домашнего уюта и тепла.
– Что-то нож кухонный пропал, никак не найду уже второй день!
– Главное, пропал наяву, а вот во сне – плохая примета, особенно если ржавый.
– Да ну вас, вы сейчас тут мне нарасскажете страстей-мордастей! – воскликнула Валентина, кокетливо тряхнув головой.
Силин торжественно взял в руку бокал с вином и произнёс тост:
– В молодости мы ждём счастье в будущем, потом считаем, что оно осталось позади, а надо жить настоящим, вот оно, здесь, сейчас, в этот момент!
– Вчера – это уже поздно, а что будет завтра – Бог его знает, – вздрогнула она.
– Самое ценное – это сейчас, – продолжая пить вино, заключил Силин, шаловливо подмигнув.
По мере того как вино в бутылке уменьшалось, тосты становились всё длиннее, анекдоты – пошлее, а лица – краснее и красивее. Силин взял её за руку, поцеловав запястье и слегка притягивая Валентину к себе. Она не сопротивлялась, но и не шла к нему. Тогда он приблизил лицо к ней, и они слились в протяжном поцелуе, наполненным обоюдной страстью, шаловливая рука Силина скользнула ей под юбку, между ног. Она пересела к нему на колени, и он стал неловко, быстро её раздевать, вязаная кофточка соскользнула на пол, обнажив плечи и грудь. Неожиданно Валентина громко вскрикнула и с застывшим от ужаса лицом соскочила с его колен, кухонным полотенцем она прикрыла свою наготу и круглыми глазами смотрела в направлении коридора. Профессор повернул голову и застыл от удивления.
В дверях стоял Олег Петрович с огромным кухонным ножом в руке и остекленевшими глазами мертвеца c кривой улыбкой смотрел на них.
Мгновение – и произошло бы непоправимое. Силин привстал, протянул руку в сторону Олега и твёрдым голосом человека, уверенного в себе, сказал:
– Сейчас я сосчитаю до трёх, и ты сядешь на стул. Раз, два, три.
Олег покорно сел на стул и тупо смотрел на Силина, а тот продолжал:
– Брось меч, воин, он тебе больше не нужен.
Олег послушно уронил нож на пол. Силин подошёл к нему, взял его за кисти рук и стал их трясти.
– А сейчас баиньки, сына, иди в свою комнату поспи, завтра рано утром вставать, в школу идти, ты портфель собрал?
– Да, собрал, – вздрогнул Красильников.
– Ну иди поспи, спокойной ночи!
Олег нехотя поплёлся к постели, плюхнулся в неё и заснул безмятежным сном ребёнка, только верхняя губа иногда слегка подрагивала.
– Я сама как во сне, – очнулась Валентина. – До сих пор не могу в себя прийти, а ведь он мог поубивать нас. Как вам удалось это сделать, профессор? Вы что, экстрасенс? – спросила она, застёгивая кофточку.
– Нет, конечно, это был всего лишь гипноз, причём самый простой, вызвать доверие у подсознания, вводя в заблуждение сознание. «Сон разума рождает чудовищ», – говорил когда-то великий Гойя, – сказал он, качая головой. – А я бы добавил, что у сна своя материя, действующая в полнейшей независимости от нейронов, у него свои правила игры, своё пространство, своя алхимия.
– Я вам, кажется, уже говорила, что у вас уж очень просто всё получается.
– Вот только с женщинами у меня не всё просто, – ответил Силин, обнимая её за талию.
– Пустите, я вас прошу, он снова проснётся, – сказала Валентина, откидываясь назад, но не освобождая себя из его объятий.
– Будьте покойны, он спит сейчас как ребёнок и будет спать вплоть до завтрашнего утра, – ответил он, целуя в шею и подбородок запрокинутой назад головы.
Долгожданный последний звонок, наконец неограниченная свобода, о которой так долго мечтали, на улице осень, грустная пора для романтичных меланхоликов. Первое похолодание, обилие красок, чувств, бесшабашная молодость, друзья, последние гулянья по городскому парку, что рядом со школой, целующиеся пары на скамеечках, пожухлые лисья на дороге. Не знаю, что происходило со мной в то время, но очень хотелось чего-то, а вот чего – я сам себе не мог объяснить, на меня находила то грусть, то радость, причём абсолютно беспричинно. Мои чувства к Тане были неоднозначны, меня всё ещё тянуло к пацанам играть футбол и в то же время не покидало какое-то неизвестное до сих пор чувство привязанности, обязывающее встречаться с ней, меня просто разрывало на две части – неугомонное юношеское бунтарство и любовь к однокласснице. Раньше после уроков я провожал её домой, потом был свободен и спокойно гонял в футбол, мне казалось, что появилась какая-то гармония. Тем не менее надвигалось время разлуки, каждый из нас прекрасно это понимал, она решила поступать в институт, а я готовился к службе в армии, отжимался по пятьдесят раз дома на полу, бегал по утрам, часами не отходил от турника во дворе.
Каждый раз, прощаясь, мы подолгу целовались около её дома за углом около дерева, подальше от любопытных соседей, а тут вдруг она предложила подняться к ней, оборонив с напускным безразличием, что родители уехали к друзьям на дачу погостить, аж на целых три дня.
Чайник быстро вскипел, выкидывая из тонкого носика клубы пышного пара, в холодильнике нашлась колбаса, масло, немного хлеба, зелёный горошек Globus.
– Ты колбасу с маслом ешь или без? – поинтересовалась она
– Мне всё равно, но вообще-то без, слишком жирно получается.
Хлеб душисто хрустнул у неё под ножом, я понял, что голоден, от обильной слюны во рту.
– Фигуру бережёшь, – улыбнулась она
Нехитрый обед с двумя бутербродами, стакан индийского чая быстро исчез, растворяясь в молодых желудках.
– Скоро ты пойдёшь в армию, – оборонила она с грустью в глазах.
– А ты в институт и, наверное, забудешь меня, два года – это большой срок, – сказал я, испытующим взглядом смотря на неё.
– Вот ничего ты не понимаешь, – буркнула она, странно посмотрев на меня.
Я подвинул табуретку к ней, и мы стали упоённо целоваться, потом она ушла в комнату, оставив меня одного, включила проигрыватель, поставила свою любимую заезженную пластинку Антонио Вивальди. После характерного скрипа иголки зазвучали «Времена года», я же сидел, как дурак, один на кухне и ждал её. Из комнаты доносилась божественная музыка, «Весна» сменилась летом, потом «Осень», и после недолгих сомнений я решил пройти к ней в комнату. На стене между сервантом и дверью висело небольшое зеркало, перед которым она стояла, успев сменить школьный наряд на лёгкий ситцевый халат в крупных цветах ибикуса. Она причесывала длинные вьющиеся волосы большим коричневым гребешком. Первый раз я их видел распущенными, обычно они всегда были заплетены в тугие косички с белыми бантиками на конце, мягкий шёлк их линий притягивал к себе, так и хотелось запустить туда растопыренные пальцы. Её спокойные голубые глаза смотрели в зеркало и, казалось, не замечали меня. Губы, накрашенные красной помадой, ярко блестели, рядом на столе лежала небольшая пудреница со скомканной ваткой. Мне больше ничего не оставалось, кроме как осторожно подойти сзади и обнять, целуя её в шейку.
Под тонким ситцем халата оказалась обнажённое упругое тело девушки, особенно поразили меня её небольшие груди с тёмными сосками, от которых я не мог оторвать взгляд. В моих руках ощущался весь трепет её невинности, словно трепыхание маленькой птички в грубых руках человека. Целуясь, она стала раздевать меня по пути в кровать, куда мы вместе, ничего не соображая, устремились, оставляя за собой на полу одежду. У нас была абсолютная неопытность в вопросах секса, но любопытство к оголённой плоти просто разрывало нас. Впервые можно было всё, трогать и смотреть. Временами мы звонко смеялись, как припадочные, от щекотки. Не знаю, как у неё все происходило, но, думаю, так же, как и у меня, потому что минут через десять я кипел, как котёл с кипятком, который забыли снять с огня, готовый в любую минуту взорваться, если не выпустить вовремя пар. Отдаться мне она, однако, не спешила.
После новой череды бурных ласк, когда плоть уже была готова к обоюдному совокуплению, она внезапно оттолкнула меня и сказала:
– Не надо, не сегодня, – и добавила тревожным голосом: – У нас ещё будет время для этого.
Поймав мой удручённый взгляд на себе, виновато улыбнулась, холодной ладонью взяла в руку скипетр и стала неумело теребить его.
Поздняя осень. Над унылой гладью озера, подёрнутой мелкой рябью от случайного ветерка, клином летели на юг дикие гуси. Их плавный полёт с гоготанием в воздухе напоминал о листопаде, о предстоящих холодах, грустная пора. Они грациозно летели, слегка помахивая крыльями, что было крайне неожиданно от столь неповоротливой и неуклюжей птицы, плывущей ровным косяком в пятнадцать особей на юг. Время от времени, покрикивая, они спрашивали друг друга, все ли на месте, всё в порядке.
Дома, как всегда, душно и скучно, включили паровое отопление. По требованию родителей ещё совсем недавно Олег заблаговременно уволился с работы, на которой проработал каких-то три месяца, и теперь готовился к призыву в армию, усиленно занимаясь теперь уже гантелями и штангой, которую ему одолжил сосед сверху, дядя Коля, бывший танкист. Во дворе Олега знали все от мала до велика, он родился и вырос на этой улице, в этом доме, хрущёвской пятиэтажке, ходил в соседнюю школу. На улице, куда он вышел покурить, вечерело, зажглись жёлтым светом один за другим уличные фонари, он сделал пару затяжек и сразу же выбросил сигарету в сторону, плюясь от горечи табака, который попал в рот. Это тоже входило в подготовительный курс перед армией: как ему рассказывал дядя Степа с первого этажа, на перекур ходят лишь те, кто курит, а остальные пашут без остановки.
– Олег! Слышь, дружище, – кто-то позвал его сверху.
– Да, слышу, слышу, Сергей Петрович, хотели чего? – отозвался Олег с нотками раздражения.
– Будь человеком, сгоняй за дрелью к Никитиным, в соседний подъезд, на пятый этаж.
– За какой ещё дрелью?
– Как за какой? Она у нас одна на весь дом, Погореловых инструмент, мне Егор сам сказал, что последний раз отдавал Никитину – тому, что инженер.
– Ну да, разбежался, а чё буду иметь с этого?
– Рваный дам за все услуги!
– Неделю назад, за пивом сгонял для вас, позавчера за молоком в гастроном, теперь за дрелью аж на пятый этаж, у вас обещанного даже не три года ждёшь. Ищите дураков, Сергей Петрович, а я покурю лучше здесь, – сказал он, лукавя.
– Олежек, сбегай за дрелью, я тебе бутылку пива дам, чешского, «Козел» называется.
– Это другое дело, только две бутылки, на меньше не соглашусь. У Никитиных, говорите!..
Семейство Никитиных было новым в доме, он инженер на заводе, она врач-невропатолог, и дочь Валя, только окончившая школу, как и он, но из параллельного класса. Они недавно переехали из Москвы и держались от соседей особняком, показывая всем своим видом, что они люди столичные, не ровня другим, однако это обстоятельство не мешало им иногда попросить у соседей при надобности соли, молока или болгарку, дрель, как теперь.
Олег два раза нажал на белую кнопку звонка, за дверью раздалась звонкая трель с переливом.
– Кто там? – спросил строгий мужской голос.
– Это я, Олег.
– Что тебе надо, Олег?
– Шоколада. Сосед я ваш.
– Какой ещё такой Олег? – не унимался голос за дверью.
– Да сосед ваш, с соседнего подъезда.
«Какого хрена, я подписался на это дело? – подумал он. – А всё этот хмырь Сергей Петрович, в следующий раз пусть сам идёт, блин».
Наконец дверь отворилась, и в ней показалась долговязая фигура инженера в полосатой домашней пижаме и роговых очках.
– Вы к кому, молодой человек? Если к Валечке, то она занята, придите этак минут через двадцать, – сказал он, собираясь закрыть дверь. – А я вас знаю! Вы же с соседнего подъезда. Олег – так, кажется, вас зовут.
– Я вообще-то за дрелью пришёл.
– Какой дрелью? – изумлённо переспросил инженер.
– Чтобы стенку сверлить, – не удержавшись от инженерской простоты, съязвил он, разводя руками.
– Точно, брал у Макеевых, картину повесить нужно было, никак гвоздь не мог вбить в стену. Эти панельные дома – ужас какой-то, что они там в бетон мешают? – сказал он с возмущением, ища сочувствия. – Пришлось высверливать, дюбель вставлять, сейчас принесу, подождите.
Он захлопнул дверь за собой. Через минуту дверь снова открылась, и инженер, извинившись, пригласил Олега зайти внутрь, подождать в прихожей. В квартире пахло жареными пирожками и луком, в коридоре на стене, напротив шкафа с одеждой, висела большая чёрно-белая фотография девочки в ситцевом платье в горошек, которая держала в одной руке ведёрко, а в другой лопаточку, по-детски наивно улыбалась. Присмотревшись, он узнал в ней Валентину. «Наверное, это её фото он повесил на дюбель, а может, и не её, вроде о картине говорил, а тут фотография», – подумал он.
– Катя, ты дрель не видела? – прокричал с балкона инженер, громыхая ящиками.
– Не видела, – ответили с кухни.
– В этом доме никогда ничего не найдёшь, – проворчал инженер.
– Ищи там, где положил, – не оставаясь в долгу, посоветовал женский голос.
Раскрылась дверь ванной комнаты, и из неё вышла девушка в слегка распахнутом атласном халате. Не заметив Олега, она двумя руками схватила свои тяжёлые темные волосы и стала их крутить в косу, халат полностью раскрылся, обнажив порозовевшую наготу молодого, распаренного после ванной тела. Небольшие округлые груди особенно красиво выделялись на фоне бело-розового цвета нежной кожи. Олег почувствовал, как он начинает потеть, однако продолжал, как зачарованный, смотреть на неё, не в силах отвести взгляд. Заметив в зеркале его отражение, она смутилась, зарделась девичьим стыдом, но запахнуть халат не спешила, оставив его открытым ещё несколько мгновений, закрылась, потом повернулась к нему, строго смотря, нахмурила тонкие дужки выщипанных бровей, спросила:
– А ты тут что делаешь?
– Я пришёл за дрелью, – ответил он пропавшим голосом.
– Какой ещё такой дрелью?
– Добрый вечер, Валечка, с лёгким паром тебя! – сказал он, начиная приходить в себя.
В это время появился смущенный инженер, сделав какой-то неопределённый жест рукой, очевидно означавший крайнюю досаду.
– Я вспомнил, – перебил он. – Я отдал её Петровым, этажом ниже, у них ремонт идёт вторую неделю подряд. Послушайте, молодой человек, у меня к вам просьба: будете забирать дрель – возьмите, пожалуйста, сверло, которое я одолжил им, будьте добры занести его к нам.
– Хорошо, считайте, что оно уже почти у вас в кармане, – кивнул на прощанье Олег, обрадовавшись выходу из конфузной ситуации и пятясь назад к двери, не сводя глаз с её халата. Попрощавшись и осторожно закрыв дверь за собой, он пошёл к Петровым с лёгким туманом в голове от увиденного. У слесаря Петрова тоже пахло жареными пирожками, а глава семьи довольно-таки быстро вынес дрель, объявив при этом, что сверло он сломал и готов возместить убытки, всучив рваный рубль в руки опешившему Олегу.
Окно было открыто настежь, свежий воздух, врываясь через проём, разносил аромат цветущей на улице сирени по всей комнате. У Марата сильно болела голова, боль была настолько сильной, что мутнело в глазах, язвы на теле не проходили, несмотря на все его старанья. Он сильно мучился. «Террор, только террор, страх – вот чего боится человек, это будет тем сдерживающим фактором, который остудит горячие головы контрреволюционеров», – писал он новую статью для парижского журнала. Сильная головная боль прервала ход его мыслей, Марат отложил в сторону перо и застонал. Тюрбан, пропитанный уксусом, стал сползать с головы на глаза.
– Тебе больно?
– Ах, оставь меня, Симоне, оставь, я тебя прошу, я работаю.
– Мой дорогой друг, я не буду больше тебя беспокоить, ванна готова, ты можешь её принять когда пожелаешь, и ещё эта женщина, нормандка, она просится на рандеву с тобой, настырная очень, не нравится она мне.
– Пусть придёт в ванную, я её там приму. Ах, всё тело болит, проклятая зараза, не проходит, – пожаловался он.
Спасаясь от вечных врагов в парижских катакомбах, живя в трущобах Лондона, чтобы безвозмездно лечить бедных, Марат подцепил неизлечимую болезнь, его тело было покрыто многочисленными язвами. Подсыхая, они причиняли ему нестерпимую боль с зудом. Будучи сам врачом, причём довольно известным в определённых аристократических кругах доктором, он занимался самолечением и принимал щелочные ванны в сочетании с морской солью у себя на дому, они были малоэффективны и лишь временно успокаивали истощающий нервы зуд. Иногда он сидел там часами, это его немного успокаивало. Положив кусок доски поперёк ванны, он писал свои знаменитые статьи в газету Ami du peuple («Друг народа»), которую сам же издавал и редактировал, один в трёх лицах, это была его газета, это она распространяла революционные мысли, она была мозгом революции, её сердцем и душой. «Со страниц газеты раздавались призывы к террору. Возможно, потребуется отрубить пять-шесть тысяч голов, но если бы даже пришлось отрубить двадцать тысяч, нельзя колебаться ни одной минуты!» – взывал он. Сын сардинца и швейцарки Марат унаследовал от родителей живость ума и холодную расчётливость, что и помогло безызвестному провинциалу вскарабкаться до самых высоких эшелонов революционной власти. Сейчас он пребывал в эйфории, сбылась наконец его заветная мечта о революции, и он, Марат, стал её великим мужем, его уважают, его слушают, его цитируют, ему подчиняются, газета продается нарасхват, её читают, пересказывают, перепечатывают, переписывают, он властелин умов, он ими управляет, он – и больше никто, вы слышите – это я, только я. Ах, эта болезнь, проклятая болезнь, это божье проклятие, слишком много пролито крови, невинной крови, детской крови. Неужели я так и умру в страданиях, да какая разница – мы все умираем страдая, со стоном. Но не сейчас, Боже, только не сейчас, когда столько не сделано и так много ещё можно сделать ради народа, ради его светлого будущего, и если мне надо будет перешагнуть через трупы врагов народа, я сделаю это, не сомневаясь ни минуты, ничто меня не остановит, ничто, вы слышите?
– Жан-Поль, очнись, милый, ты опять стонал, ты видел сон, тебе опять приснился кошмар.
– О, мой дорогой друг, моя верная Симоне, только ты меня понимаешь.
– Я знаю, ты очень страдаешь?
– Я врач, Симоне! – в его потухших глазах вспыхнул дьявольский огонь безумной страсти. – Я врач, а призываю убивать людей, это по моему указу людей отправляют на гильотину, они умирают там, Симоне!
– Но народ любит тебя, ангел мой, они клянутся твоим именем, песни поют про тебя, ты и твои друзья им подарили самое дорогое, что есть у человека, – свободу, – шептала она воркующим голосом, который так успокаивал его.
Шарлотта Корде шла по улице, сосредоточенно думая, она натыкалась на прохожих, на их недоумённые взгляды. «Только быстро бы всё это кончилось, я сделаю это, а кто ещё, если не я. Это моя судьба, мой рок, я освобожу Францию от зла, чего бы мне это ни стоило», – думала Шарлотта. Она остановилась, смердящий воздух Парижа от помоев и нечистот был тяжёлым и спёртым, дрожали руки от волнения, её тошнило, было тяжело дышать. Поднявшись к себе на этаж, она вошла в комнату и присела. Головокружение прошло, мысли стали проясняться. «Только бы рука не дрогнула, о Боже, я в твоей власти, помоги мне свершить правосудие, помоги мне избавить мою любимую Францию от зла, от этого дьявола, принявшего человеческий вид, по имени Марат, который вне закона. Как я ждала, как я радовалась революции, мой народ наконец сбросил с себя цепи рабства и стал свободным, но пришли они, эти нелюди Робеспьер и Дантон, а Марат, это он потопил страну в крови, нет им прощения, нет! Мой бедный народ, сколько ты вытерпел, сколько ты выстрадал», – думала она.
Утром Шарлотта, пройдя пол-Парижа пешком, уже была в доме гражданина Марата, но ей не удалось проникнуть к нему из-за его прислуги, которая были одновременно и охраной. Его жена, эта стерва Симоне, казалось, почуяла что-то неладное.
– С каким подозрением смотрела она на меня, надо будет как-то проскользнуть мимо неё незамеченной, – размышляла вслух она. – Ну конечно, я отнесу ему письмо с именами заговорщиков, он на это пойдёт, обязательно пойдёт. Надо действовать, прямо сейчас, зачем медлить? В этот раз получится, обязательно получится.
В её глазах появился лихорадочный огонь, она быстро сбежала по лестнице на порог, подняв руку, стала звать фиакр, который случайно стоял на улице напротив дома, где она временно остановилась.
– К гражданину Марату! – нервно прокричала она, хоть извозчик был совсем рядом и прекрасно её слышал.
С ней происходило что-то странное: чем ближе подъезжала она к дому Марата, тем спокойнее она становилась, прошла дрожь в руках, появилась уверенность в себе, только слегка гудела голова. Расплатившись, она бегом взбежала по лестнице и оказалась на кухне, где стряпали какую-то снедь, сильно пахло луком, жареным чесноком. Она вспомнила, что ничего не ела с утра, её стошнило. Быстро взяв себя в руки, Шарлотта спросила у повара о местонахождении Марата, но тот угрюмо посмотрел на неё и ничего не ответил. В кухню вошла подруга Марата Симоне.
– Это опять вы! – с негодованием бросила она.
– Мне нужно срочно к гражданину Марату, у меня есть важное письмо для него.
– Отдайте мне его, и я передам, – отрезала она
– Нет, я не могу, я должна передать лично в руки, я приехала из Нормандии, из Кана, революция в опасности, гражданин!
– Нет, гражданин Марат занят, он устал, у него был тяжёлый день.
– Кто там, Симоне, пропусти её! – прокричал кто-то из глубины комнат.
– Ладно, – с неподдельным недовольством сказала она. – Пойдёмте, я вас провожу, – добавила она и, недоверчиво смотря на Шарлотту и небрежно махнув рукой в сторону комнат, пригласила её следовать за ней. Марат по пояс сидел в ванной и что-то писал на листе бумаги, который лежал на импровизированном столике поперёк ванной.
– Здравствуйте, гражданин, – пробурчал он, не подымая глаз. – Присаживайтесь, какой добрый ветер вас занёс, с чем вы пожаловали?
– Здравствуйте, революция в опасности, гражданин Марат, идёт заговор против вас и ваших друзей.
– Я не услышал ничего нового! – отреагировал он, не поднимая головы.
– У меня есть список заговорщиков, гражданин Марат.
Он поднял глаза на молодую девушку, посмотрел с ног до головы оценивающим взглядом старого ловеласа и величественно протянул руку за списком. Он читал его и презрительно ухмылялся.
– Что вы с ними сделаете? – как бы невзначай поинтересовалась Шарлотта.
– Их всех ждёт гильотина – неожиданно твёрдым для больного человека голосом заявил он. – Всех на гильотину! И этот здесь, вот мерзавец! Нет пощады врагам народа, – пробурчал он и снова углубился в чтение списка.
Последние сомнения рассеялись, Шарлотта поняла, что это тот момент, когда нельзя медлить ни минуты. Она вытащила нож, который был спрятан у неё на груди, и вонзила по рукоятку в грудь Марата, вытащила, бросила на пол и побежала вдоль узкого коридора. Марат изумлённо посмотрел ей вслед и вскрикнул охрипшим от ужаса и боли голосом.
Сапожник Жан жил в районе Сен-Дени, там же была и его мастерская. Дела шли неплохо, отбоя от клиентов у него никогда не было, дети были всегда сыты, опрятно одеты. В тот июньский день Жан по привычке, как он делал уже не первый десяток лет, открыл свою мастерскую и был удивлён скоплением людей на улице. Он, конечно, знал, что Париж будоражит последнее время, но не настолько, чтобы это переросло в настоящее противостояние.
– Я бы на твоём месте не открывал сегодня! – какой-то тип крикнул ему из проходящей мимо толпы.
– С чего это так? – злобно отрезал Жан.
Разношёрстная толпа горожан, проходящая мимо, среди которых был тип, остановилась и с ненавистью стала смотреть на него. Теперь он мог хорошо разглядеть того, с кем перекинулся парой слов только что: им оказался небольшой пузатый горожанин с благодушным лицом простолюдина.
– А может, ты против народа? – загремел рыжий парень с замызганной красной тряпкой на шее. – Враг народа?
Ещё пара минут – и толпа бы набросилась на него, но на его счастье вмешался старик прохожий с ружьём за спиной.
– Банда болванов, вы что, не видите, что это такой же работяга, как и мы? – крикнул на них он сзади. – Двигайтесь, двигайтесь…
Очевидно, его хорошо знали в толпе, сразу же после его слов они послушно зашагали в направлении Вандомской площади. Поравнявшись с Жаном, он буркнул ему:
– Неккер подал в отставку, что стоишь, гражданин, иди со всеми.
Жан закрыл дверь мастерской, зашёл внутрь, взял острый, как бритва, сапожный нож и крикнул жене на верхний этаж, где она играла с детьми:
– Женщина, не жди меня к обеду, я поздно приду! – и вышел на улицу, присоединившись к толпе.
Этот день 14 июля ознаменуется взятием Бастилии. Узнав об этом, Людовик XIV в ужасе воскликнет: «Но ведь это бунт!», на что находившийся рядом герцог Лианкур ответил ему: «Нет, государь, это революция».
Олег снова стал метаться в постели, он крутил головой по подушке и кричал:
– Aux armes, citoyens! Aux armes!
Оставшись с «рваным» и дрелью в руке, Олег решил не спешить отнести рубль инженеру. На его лице появилась похотливая ухмылка пацана, наслушавшегося разных историй и небылиц о сексе на улице от своих сверстников. Видимо, он что-то усиленно соображал. Разные мысли лезли ему в голову: неплохо бы было с ней переспать пару раз перед армией, один раз – это не предательство, а так, попробовать, да и вообще я пока что ни на ком ещё жениться не обещал. Мотнув головой, как бы отгоняя дурные мысли, он подумал: «Какая чепуха мне лезет в голову. Можно подумать, она меня ждёт сейчас в постели, раздвинув ноги».
На следующий день после утренней пробежки, небольшой зарядки в лесу на поляне он, возвращаясь во двор, задержался на лавочке около подъезда, убедившись, что Валины родители, инженер и его супруга, ушли на работу, взбежал по лестнице к себе домой, искупался, причесался, надел новую футболку с надписью «Динамо» и пошёл в соседний подъезд, где жила Валентина, с рублём в кармане.
Нет, его чувства к Тане не остыли, их встречи продолжали носить периодический характер, но в вопросах секса не было никакого прогресса, на самом интересном месте всё прерывалось со словами: «Прости, милый, только не сейчас, у нас всё ещё впереди, я знаю, как тебе тяжело, ну потерпи ещё немного». Всё это начинало ему надоедать, да и в армию не очень хотелось идти девственником. Там все будут рассказывать о своих похождениях на гражданке, а ему придётся выдумывать какие-то нелепые истории, чтобы никто не догадался о том, что он всё ещё мальчик. Мысль эта сводила его с ума, поэтому при всей своей любви к Татьяне он был готов согрешить на стороне, лишь бы избавить себя от этой позорной мысли, которая не давала ему покоя.
Звонок. На этот раз дверь открылась без расспросов.
– Я рубль принёс, – шутливо сказал он. – Распишитесь и получите.
– Какой ещё рубль? – ответила она, поджав губы.
– Долгая история, для твоего папеньки, долг сосед решил отдать через меня.
– Ну так давай его, я передам, – предложила она, выдавливая улыбку.
– Да, конечно, – вынимая из кармана рубль, ответил он. – Вот, бери. Послушай, Валя, у тебя выпить есть чего-нибудь?
– Кран с водой на кухне, – сказала она, делая направляющий жест, пропуская в дом.
– Да нет, ты не поняла. Покрепче что-нибудь – водочки, например.
– А что, праздник какой сегодня или, может, день рождения у тебя?
– Да нет, скоро в армию мне, ты же знаешь, вот решил с друзьями и знакомыми попрощаться.
– А, ну это другое дело, сгоняй в магазин, рубль у тебя есть, – ответила она с насмешкой.
– Да! Я мигом, – пообещал он, радостно поворачиваясь к двери. – Пиво будешь пить?
– Какое пиво, ты что, совсем спятил? – закрывая дверь за ним, сказала она. – У меня дома бутылка виски есть, дядя привёз, он у нас моряк, в загранплавание ходит, – сообщила Валентина с некоторой гордостью.
Единственная дочь в семье, немного избалованная, немного взбаламошная Валя жила своей жизнью молодой девушки, не отказывая себе ни в чём. У неё всегда были новые туфельки, новое платьице, даже когда она явно капризничала, всё равно вызывала умиление у родителей, нередко возбуждала зависть среди своих подруг. Она не выглядела как красавица, но была недурна собой имела неплохую фигурку – одну из тех, что проходящий мимо мужчина, увидев en face, обязательно оглянется назад, чтобы убедиться, так же она хороша сзади, как и спереди. У неё всегда были разные заграничные безделушки: жвачки, цветные резинки, серьги, браслеты из аметиста и розового кварца, которые она носила даже в школу тайком от учителей, пряча под рукавом школьной формы. Всем этим её осыпал по известной только ей причине дальний родственник – моряк, посылавший в месяц раз посылки, в которых было, кроме конфет и шоколада, тонкое французское нательное бельё с кружевами удивительно подходящего размера.
Разлив содержимое красивой бутылки виски Yamazaki по маленьким стаканчикам и сделав глоток, который оказался довольно-таки неприятным на вкус, теплом разливаясь по гортани, Олег уморительно поморщился под смех Татьяны.
– Хорошая погода сегодня, – желая завязать разговор, сказал он.
– Да, неплохая с утра была, – ответила она, помолчав.
– Вот готовлюсь, скоро в армию пойду, в десантники проситься буду, – разливая виски по граненым стаканам, – продолжил он.
– Форма у них красивая, мне тоже нравится, – сказала она, поджав губы.
– Да дело даже не в форме, а в духе этих войск, их назначении, – опрокидывая полстакана виски, как водку, в рот.
– Все вроде бы в институт поступать решили, а ты в армию намылился, – сделав небольшой глоток.
– После армии легче поступить в авиационное училище, – опрокидывая ещё один стаканчик.
– После армии в голове зато не густо, – со смехом глядя на него, сказала Валентина.
– А давай в бутылочку сыграем? – неожиданно ляпнул Олег.
– Мы и так с ней играемся, ты зачем пожаловал? – смотря испепеляющим взглядом, спросила Валентина. – Целоваться, что ли?
– Да нет, деньги принёс.
– Так иди отсюда, раз деньги принёс, а если целоваться, то можешь остаться, – сказала она, сжав губы.
Олег молча подошёл к ней, слегка покачиваясь от выпитого, взял аккуратно её со стула на руки и осторожно понёс, как дорогую точёную статуэтку из фарфора, боясь уронить, не забывая при этом целовать в шейку, в гостиную, прямо на диван.
За окном шумела детвора, орали сороки, ссорясь между собой, лаял чей-то сварливый пёс, Олег сидел на краю дивана в ногах обнажённой Валентины и молча курил сигарету, пуская изредка кольца к потолку.
– Ты у меня второй мужчина, – сказала она невзначай, накидывая футболку с надписью «Динамо» на свою наготу.
– А кто первый? – пуская очередное кольцо в потолок, поинтересовался он.
– Дальний родственник.
– А-а-а-а, – протянул Олег, пуская сразу три кольца в потолок.
– А у тебя были женщины до меня? – садясь рядом и опуская голову на плечо, спросила она.
– Были!
– Сколько?
– Много!
– Странно, ведь у нас почти ничего не получилось.
– Пойду я, пожалуй, Валентина, – поперхнувшись дымом сигареты, сказал он.
В прошлом году к инженеру Никитину приезжал его дальний родственник с Дальнего Востока, сын зятя от первого брака, тогда они ещё жили в столице. Звали его Алексей, работал он на корабле дальнего плавания после мореходного училища электромехаником, был высок, красив, недавно женат, всю жизнь мечтал увидеть Москву и, как только получил свой первый короткий отпуск, решил приехать к ним в гости на недельку. Поводить по музеям было поручено Вале, ей даже для такого случая разрешили не пойти в школу, была суббота. После второго дня утомительных прогулок по музеям Москвы они оказались в небольшом ресторане где под салат и селёдку в шубе моряк увлекательно рассказывал про Японию и толстячков сумоистов. Она его слушала, затаив дыхание, не перебивала, всё больше и больше увлекаясь им, он ей показался сильным, мужественным, человеком незаурядного ума и способностей. Ближе к ночи, когда возвратились они домой, для гостя был накрыт праздничный стол с водкой, камчатскими крабами и копчёной сёмгой, которые Алексей привёз с собой. За застольем он и её отец тяпнули немного лишнего, было уже поздно, почти три часа ночи, но они всё ещё продолжали спорить о футболе, когда она пошла спать, пожелав всем спокойной ночи. В ту ночь она долго не могла заснуть, под голоса и смех с гостиной ей снилась Япония, море, корабли и голые гейши в постели с моряками.
Утром она проснулась с головной болью и в полном смятении, родители уже ушли на работу, в квартире остались только он и она. Как обычно, она пошла завтракать на кухню, приготовила себе хлеб с сыром, колбасой, поставила чайник на плиту, вскоре он страстно зашипел, положила в чашку немного ароматных трав, залила их кипятком, кухня наполнялась свежестью запаха молодой мяты, рядом стояла банка с клубничным вареньем. Варенька достала самую крупную упругую ягодку с маленькими чёрными точечками, с неё медленно, тягуче закапало розовыми каплями на белую скатерть. Полюбовавшись вдоволь на неё, она глубоко вздохнула и положила её в рот, приятно поморщившись от сладкого, глоток мятного чая освежил язык, холодком разлившись по нёбу.
Прежде чем выйти из дома, она решила последний раз заглянуть в маленькую гостиную, где спал Алексей. Приоткрыв дверь, заглядывая в маленькую щёлочку, она увидела, как он лежал на кровати, отбросив одеяло в сторону, полностью обнажённый, с фиолетовой татуировкой якоря со спасательным кругом на левой стороне смуглой груди. Она, потупив взгляд, вся зарделась, дыхание участилось, закрыла так же тихо дверь и стояла несколько минут, прислонившись спиной к стене, потом мотнула головой, словно отгоняя дурные мысли, постояла ещё немного и стала медленно раздеваться.
В комнате, куда она вошла обнажённой, пахло мужским телом и дорогим одеколоном, она осторожно подняла с пола одеяло, стараясь не делать шума. Он не спал, смотрел на неё широко открытыми глазами и улыбался, потом протянул руку, ласково шепча:
– Иди ко мне, Валенька, не бойся.
Уткнувшись в подушку, она, тихонько всхлипывая, плакала, приподнявшись на локте, он неуклюже водил рукой по её густым волосам и был в полном замешательстве.
– Что ты меня гладишь, как собаку? – сквозь слёзы сказала она.
– Прости меня, милая Валюша, дурака несчастного, совсем с ума свихнулся.
– За что тебя прощать, я же сама к тебе пришла, – хныкая, ответила она.
– Я тебе не сделал больно? Я представляю себе, что ты обо мне сейчас думаешь, поверь, я сам себе противен.
Повернувшись лицом к нему, она посмотрела ему в глаза и спросила:
– А когда можно будет повторить ещё раз, ты не знаешь? – прижимаясь к его руке. Смутившись ещё больше, он молчал, по нему видно было, как он страдал.
В тот же вечер, когда она вышла из дому, сославшись на дела, Алексей быстро попрощался с родителями и, не дожидаясь её, в спешке уехал от них. Через неделю он прислал Вале длинное письмо на четырёх страницах, которое она долго читала вечером, а потом сожгла в унитазе, спустив воду из бачка, и по-девичьи проплакала всю ночь в подушку.
Ошибка – наша верная спутница жизни, которая никогда не покинет нас. Очень трудно представить прошлое, настоящее и будущее без её навязчивого участия. Постараться избежать встречи с ней на своём пути есть только один способ – это ничего не делать, но и это уже есть ошибка как таковая – по сути своей, ничегонеделание, излишняя осторожность ещё никого не спасали. Имеем ли мы право на ошибки? Да, мы имеем такое право, они есть одна из составных частей нашей жизни – как радость, горе, счастье, успех и мечта. Можем ли мы не совершать ошибки в будущем? И да, и нет. Можем, если будем делать выводы из прошлого, но и это нас не убережёт от новых ошибок, хоть и поможет избежать нескольких старых. Так неужели же мы настолько глупы, что должны периодически совершать ошибки? Нет, конечно, нет, обстоятельства и причины иногда вынуждают совершать новые ошибки, даже те, что были в прошлом, опыт показывает, что в принципе ошибки нас ничему не учат! Так что цитата, что умный учится на чужих ошибках, в корне неправильна, потому что они бесконечны до тех пор, пока существует человек. Не ошибаются только мёртвые. В молодости мы склонны к совершению ошибок, некоторые из них впоследствии принимают желанные формы, особенно если они связаны с воспоминаниями о любви. Отрицание ошибки – это двойная ошибка, оно приносит лишь временное облегчение, а вот оправдывать ошибку – это зло, которое причинит впоследствии ущерб разве что только самому себе.
За широким письменным столом, обитым лоснящейся кожей телёнка, сидел человек в пенсне, с широким, открытым лицом и что-то увлечённо писал. Он был так погружён в свою писанину, что казалось: если потолок рухнет сверху на пол, даже это громкое событие не сможет его оторвать от интересного занятия. Он писал и шептал, иногда в порыве умственной страсти выкрикивал: «Народ, революция, нет, нет! Да! Мировая революция, мы ещё посмотрим, мы готовы! Да, мы готовы!»
Шагах в трёх от него, прямо напротив, стоял огромный рыжий матрос с многочисленными веснушками на простоватом, курносом лице, угловатой фигурой и бескозыркой на голове, из-под которой выбивалась копна непокорных засаленных волос. Он был из Кронштадта, за столом сидел Лев Давидович Троцкий, моряка звали Костя Рыжий. Матрос терпеливо ждал, изредка переминаясь с ноги на ногу, он сильно хотел по нужде. Лев Давидыч, казалось, его не замечал, но матроса это абсолютно не смущало: будучи человеком служивым, он давно привык к такому обращению со стороны начальства и поэтому терпеливо ждал своего часа. Наконец Троцкий оторвал глаза от бумаги, бросил пронзительный взгляд из-под мутных стёкол пенсне на моряка и принялся снова писать. Он любил, когда его ждали, когда слушали, возвеличивали – это льстило его ранимому самолюбию. Будучи по своей натуре незаурядной личностью, он иногда любил экспериментировать со своими ораторскими способностями, вот и сейчас он решил писать и разговаривать с матросом одновременно, как делал Наполеон.
– Голубчик, вы, собственно, по какому делу пожаловали? – не отрывая глаз от пера, спросил он.
Матрос весь зарделся от гордости, что такой великий человек к нему обратился, и, набрав воздуха в лёгкие, собирался уже выпалить одним духом ответ, как был прерван самим же Троцким. Так же продолжая писать, он с деланной строгостью спросил его:
– А вот скажите мне, товарищ матрос, как вы относитесь к тому, что царская Россия была скована железным обручем произвола и насилия?
– Кто, я? – спросил матрос, восхищённо смотря на наркома.
– А кто – я? – передразнил Троцкий. – Вы, вы, голубчик!
– Мы положительно относимся, мы за пролетариат!
Троцкий поднял голову и пристально поверх пенсне ещё раз посмотрел на матроса, в этот раз оценивающим взглядом. «Однако он, кажется, конченый осёл. Интересно, ослы бывают рыжие или нет? Кажется, нет», – подумал Троцкий. Матрос продолжал смотреть восторженным взглядом на одного из вождей революции и хлопал глазами.
По промёрзшей насквозь мостовой шёл отряд кронштадтских моряков с мичманом во главе. Их каждый шаг отдавался глухим эхом в мрачных улицах города, растворяясь в тёмных переулках, пугая помёрзших от мороза ворон, которые, отчаянно каркая, взлетали ввысь и, откаркавшись вдоволь на нарушителей их спокойствия, садились на голые ветки деревьев, с любопытством смотря на проходящих мимо балтийских моряков. Троцкий подошёл к окну, посмотрел усталым от бессонных ночей взглядом вслед удаляющимся морякам и задумчиво прошептал:
– Сила, символ революции, моряки.
Он ещё не подозревал ни о Кронштадтском восстании, ни о событиях, которые заставят его покинуть Россию. Это всё будет потом, а сейчас Троцкий был на вершине своей славы, он плыл по её волнам, она его приятно укачивала, усыпляя чувство опасности, сделавши впоследствии уязвимым для врагов. Резко повернувшись, он бросил быстрый взгляд в сторону продолжавшего переминаться с ноги на ногу моряка Балтийского флота и внезапно спросил:
– А как ты думаешь, товарищ матрос, революция должна быть только в России или во всем мире? – и тут же продолжил, чем безмерно обрадовал последнего: – Капиталисты, эксплуататоры и их экономика так переплетены между собой, что революция в одной стране перерастет в мировую революцию, это будет мировой войной прогрессивных наций против реакционных сил, где победителем выйдет мировой пролетариат.
Льва Давидовича несло, он говорил и упивался звуком своего голоса, ему нравилось слышать самого себя.
– А вот надежду свою мы возлагаем на то, что наша революция развяжет европейскую революцию. Если восставшие народы Европы не раздавят империализм, мы будем раздавлены, это несомненно. Либо русская революция поднимет вихрь борьбы на Западе, либо капиталисты всех стран задушат нашу, и запомните, товарищ, никакая партия ничего не стоит, если не имеет цель захвата власти, а что касается войны, то она часто являлась в истории как мать революции. Да! Да! Дорогой товарищ моряк, она предшественница революции, благодаря ей люди воочию видят ту реальность, что не замечали раньше – голод, разруху, смерть, вшивых солдат в окопах, бездарных генералов, именно здесь начинается пробуждение пролетариата от векового сна. Либо русская революция поднимет вихрь борьбы на Западе, либо капиталисты всех стран задушат нашу, для этого мы должны иметь, крепкую армию и быть готовым применить её в любую минуту, применять силу не аморально! А если кто-то и будет нас критиковать за излишнюю жестокость, то предоставим пустобрёхам брехать в пустоте, тот, кто боится черновой работы, нам не нужен, нам с ним не по пути.
Тут Лев Давидович прервал свою тираду и, как бы опомнившись, с удивлением посмотрел на матроса.
– Послушайте, а вы, собственно, по какому тут делу, товарищ?
– Дрова мы подвезли для вас, – радостно залопотал тот, – для печки, куда прикажете сгружать, товарищ Троцкий?
– Ну как куда, около печки и сгружайте.
Посмотрев пристально на матроса, он спросил:
– А почему ты с ноги на ногу переминаешься, товарищ?
– Да так, Лев Давидович, по нужде бы мне сходить, – промямлил матрос.
– Так идите же, что вы стоите и ждёте, как барышня перед помолвкой? – возмутился Троцкий, усаживаясь поудобнее за стол.
Матрос развернулся и, несмотря на свои огромные габариты, довольно-таки шустро вприпрыжечку бросился вон из комнаты. Троцкий шаловливо захихикал ему вслед, но через пару секунд он снова углубился в свои мысли, бумаги и с серьёзным видом принялся что-то писать.
– Дядя Гриша, что вы такой скучный сегодня? – спрашивала дородная кухарка Вера, меся тесто на огромном кухонном столе.
– Да радоваться нечему, приказано найти сыр любой ценой, а где я его тебе найду? Война.
– А что за приказ-то такой странный? Праздник, что ли, какой? – раскатывая тесто скалкой, спросила она.
– Кому сейчас до веселья, французские летчики приезжают завтра, – насыпая махорки в обрывок газеты, ответил он.
– Да вы, что дядя Гриша, настоящие французы? А вы часом ничего не попутали!
– Знаешь что, Верка, языком-то ты не мели, это между нами, – удручённо сказал он, выходя из кухни.
– Могила! – отозвалась Верка, продолжая раскатывать тесто.
С пакетами и ящиками со склада, смеясь и толкаясь, на кухню вбежали девчата-поварихи – Таня, Валя да маленькая Наталья.
– Верка, принимай товар, есть масло американское.
– Ой, девочки, я вам такое скажу, только по секрету, никому ни слова.
– Могила, говори, – переглядываясь между собой, проговорили девчата.
– К нам в гости завтра приезжают французские лётчики.
– Не в гости, а служить будут у нас, – входя с опозданием вслед за девчатами, снабженец лейтенант Громов. – Тоже мне секрет Полишинеля. А кстати, откуда ты знаешь про это? Признавайся, болтушка! – потребовал он, нахмурив брови.
25 ноября 1942 года было подписано советско-французское соглашение о формировании французской авиационной эскадрильи в СССР. Это знаменательное событие для галльских летчиков, которые соскучились по небу, было окончательно реализовано 4 декабря 1942 года в городе Иваново.
В личном составе эскадрильи находились 72 французских добровольца, около 14 лётчиков и авиамехаников. Боевыми самолётами находящиеся в распоряжении лётчиков были истребители «Як-1», позднее «Як-9» и «Як-3». После досконального освоения личным составом боевой техники они все были направлены на Западный фронт.
Прошёл месяц со дня приезда летчиков из Франции, все они успели обжиться, подружиться и некоторые даже влюбиться – дело молодое, хоть и война, конечно.
– Бонжур, ле фий.
– Бонжур, месье Жак.
– Вузет белле ком ун жур, ма шер Натали.
– Степаненко, переведи, что он сказал ей.
– Поздоровался.
– Не ври, Степаненко, он уже здоровался.
– Он сказал, что Наташа прекрасна как день божий, – нехотя перевёл Степаненко.
У неё было несколько воздыхателей, один из них Паша, лейтенант. Взревновал он как-то Наташу не на шутку к французу, даже предлагал уладить это дело по-мужски, дуэлью на небе, как принято у лётчиков. Но были оба вовремя вызваны к комбригу и получили хороший нагоняй, и ещё от Наташи вдобавок Паша – оплеуху, от которой у него развеялись все сомнения про безответную любовь. Жак же был наказан трёхдневным одиночеством за столом, которое стойко переносил, изредка со вздохом поглядывая на окно раздачи, за которым, насупившись, работала Наташа.
Вскоре про любовь Жака и маленькой Наташи не знали разве что соловьи в саду около взлётной полосы, да и те, когда узнали об этом упущении, со стыда звонкие песни им пели каждое утро под окном, любовь восхваляя. Такое вот маленькое военное счастье для обоих: она кормила его в столовой для лётчиков, а он боролся с коричневой чумой в небе. Вскоре загрустила наша Наташа, стала серьёзной, осунулась, только одни глаза карие горели. Как-то попросила она у переводчика Степаненко русско-французский словарь на один день, учила, как правильно сказать французу своему «mon cher amour je suis tombée enceinte», но в тот день, когда он завтракал в столовой и она ждала свободной минуты, чтобы подсесть к нему и сообщить эту новость, волновалась страшно, не зная как он себя поведёт.
На аэродроме взревела сирена. Он в спешке, не доев, не допив, побежал, чтобы соколом в небо взмыть, и через двадцать минут уже был в бою. Его сбил лётчик-ас Людвиг, что был из Эльзаса. Его отец имел булочную в Кольмаре, которая славилась не только своими ароматными хлебами, но и кондитерскими изделиями, знаменитым torte aux mertille, голубику же он покупал у отца Жака, который жил рядом, за холмами в Вогезах. Каждый раз, её покупая, они вместе пробовали сливовую наливку у соседа через двор, и отец Людвига заявлялся домой под вечер, навеселе, с философской улыбкой слушал ворчание сварливой жены.
Людвига буквально через пару минуту сбил лейтенант Пашка, который получил знаменитую оплеуху от Наташи. Забыв всё на свете, он спешил на помощь боевому товарищу, но было уже поздно. Пройдёт месяц – и отец Людвига старик Бернар не поедет за голубикой в Вогезы, в этот день ему придёт извещение о гибели сына, да и отцу Жака, старому Гастону станет не до торговли: после известия о гибели своего сына он сильно заболеет, станет плохо видеть, вскоре совсем ослепнет. Они никогда не узнают о том, чей сын кого и как убивал и как сам пал в последнем бою. Шла война, а значит, гибли солдаты, причём чем больше смертей, тем война величественнее, тем больше будут о ней писать историки, писатели, восхваляя удачливых и унижая бездарных генералов, забывая об истинных героях и страдальцах войны, о простых людях, солдатах.
Наташу отпустят домой, в Одинцово, где она родит девочку и назовёт её Жанна, в честь Орлеанской девы. Оставит ребёнка старым родителям, по дороге назад в вагоне услышит рокот немецких бомбардировщиков, дёрнет за стоп-кран, остановит поезд, будет помогать раненым спускаться по трапу, сама падёт от осколка в сердце. Родители её помрут от недоедания, отдавая пайки растущему ребёнку, который впоследствии попадёт в детдом.
В последнее время во сне Олегу всё чаще и чаще стала являться закрытая дверь, обитая кованым железом по бокам. Потом она открывалась, и оттуда выходила немая кошка, она каждый раз открывала рот, показывая свои маленькие острые зубки, хотела что-то передать, но вместо этого начинала протяжно зевать, прежде чем исчезнуть насовсем, растворившись за дверью.
Олег пятый день подряд пропадал у Валентины, с утра и за час до прихода родителей. Они так увлеклись в познании друг друга, что стали приобретать даже некоторые навыки, с каждым разом у них получалось всё лучше и лучше.
В конце недели Таня всё-таки позвонила ему сама.
В первый день она не подходила к телефону из гордости, второй, третий прошли так же, на четвёртом она забеспокоилась, но всё равно не стала звонить, убедив себя, что никуда он не денется, соскучится и сам позвонит, забеспокоилась только в субботу, решив, что с ним произошло что– то страшное. «Может, его уже нет в живых», – с ужасом подумала она и бросилась к телефону звонить. В воскресенье Валины родители были дома, и поэтому с утра он ушёл гонять мяч в соседнем дворе против ребят Юго- Западного района. Матч под конец чуть не перерос в массовую драку из-за мяча, пропущенного по вине судьи, как считала команда Олега. К счастью, наблюдавшие со стороны мужики, оказавшиеся случайными зрителями, не дали драке свершиться, тем более что один из них оказался ментом и, показав удостоверение, пригрозил всех проводить в ближайший участок, если не успокоятся. Но в ухо Олег всё-таки получил, не успев дать сдачи, их быстро разняли, поэтому пришёл домой злой, как собака, и на сообщение отца, что Таня звонила три раза, никак не отреагировал. Она позвонила и в четвёртый раз.
– Олег, привет, ты куда пропал? – стараясь замаскировать тревогу в голосе, спросила она.
– В футбол играл.
– Всю неделю ты в футбол играл?
– Нет, с пацанами на рыбалку ездили на Третье озеро на ночь, – соврал он
– Ну и как, много наловили?
– Да так, килограмма три-четыре, – продолжал он врать.
– Я соскучилась по тебе, Олежек.
– Бабушка уезжает к подруге на пару дней, квартира будет в нашем распоряжении, – сказал он после непродолжительного молчания.
– Хорошо, договорились. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Он горел желанием ходить к Валентине, но и Таню в то же время терять не желал, прекрасно понимая всю дерзость и нелепость почти комической ситуации, в которой оказался, осознавая, что загнан в угол и открутиться нет никакой возможности, только поэтому вынужденно согласился. Сам ещё до конца не разобравшись в своих чувствах к обеим, он даже стал подумывать, поскорее бы в армию, поэтому буквально через минуту звонил Валентине и врал ей, что уезжает с друзьями на рыбалку на три дня, не представляя себе до конца, какими последствиями чревато всё это.
Бабушка Жанна любила в своей жизни три вещи: советское шампанское, ереванский заплесневелый сыр рокфор, французские духи «Шанель номер пять». Это всё она могла потреблять без ограничения и не жалела на это никакие деньги, но больше всего она любила своего внука Олега, которому потакала всегда, везде и во всём. Поэтому его неожиданную просьбу предоставить квартиру на пару дней восприняла с пониманием, лишь только подумала про себя – как быстро он вырос. Бабушка была личностью своеобразной. Выросшая в детдоме, без родителей, имела характер упрямый, к людям относилась с осторожностью, не всякий мог похвастаться своей дружбой с ней, но если кто дружил, то это было на всю жизнь. Курила исключительно папиросы «Герцеговина Флор», дымя, как скучающий сапожник в будке починки обуви. За фигурой своей абсолютно не следила, ела всё подряд, но была довольно-таки неплохо сложена даже для своего преклонного возраста. После трагической смерти супруга, лётчика-испытателя, она ещё больше ушла в себя и всю свою оставшуюся любовь перенесла на своего единственного внука, балуя его.
Таня пришла только под вечер, она была в новом чёрном платье, в таких же тёмных в тон колготках, свои вьющиеся волосы она больше не заплетала в косички, как раньше в школе, а пустила их волнистым ручейком на правое оголённое плечо, выделяя ещё больше тем самым белизну своей нежной кожи. С первых же шагов, как она вошла в квартиру, удивлённо заметила, как готовились к её приходу. Вокруг стоял лёгкий запах ванили, окна были задёрнуты тяжёлыми шторами, в маленькой гостиной был накрыт небольшой круглый стол с шампанским из бабушкиных запасов, на вышитой скатерти при свете трёх красных праздничных свечек красовался замечательный киевский торт, который старушка испекла, не покладая рук с самого утра, прежде чем уйти. Блестящие тарелки с позолоченной каёмочкой, мельхиоровые ножи, вилки – всё это придавало изысканный шарм небольшой квартирке пенсионера.
Что поразило её ещё в бабушкиной квартире, так это были фотографии различных лётчиков, военных самолётов и авиации, они были везде – на стенах, на крышке пианино, даже в уголках зеркала в прихожей.
– У тебя бабушка – военный лётчик? – умилённо спросила Таня, листая обклеенный синим бархатом семейный альбом, который лежал на диване.
– Да, лётчик-испытатель. Согласись, редкая профессия среди женщин.
– А твой дед?
– Разбился, испытывая новый самолёт, вот его фотография, – показывая чёрно-белый снимок счастливой пары на аэродроме, сказал Олег. – Я его даже не видел.
– Так вот почему ты хочешь идти служить в десантники или в авиацию?
– С детства мечтаю прыгать с парашютом.
– Всего лишь из-за этого? – изумилась она. – А если парашют не раскроется? – наивно взглянула на него.
– Они почти всегда раскрываются, зато гордость и удовлетворение после приземления.
– Дед в молодости был десантником, а потом стал лётчиком, меня даже назвали в честь него.
– А ты похож на неё, серьёзно, – показывая на фотографию Жанны, сказала Валентина. – Рот, нос, улыбка. Это кто и где? – поинтересовалась она, держа в руках чёрно-белую фотографию с задрипанными краями, на которой была изображена группа худых детей с обритыми головами. – Школьная, наверное, судя по состоянию бумаги.
– Детдомовская она, от неизвестных родителей осталась.
Татьяна осторожно закрыла альбом, положила его на диван и стала поправлять непокорные волосы, стараясь их заплести в одну толстую косу, которая непослушно распускалась каждый раз. Он смотрел, любуясь ею, как произведением искусства, как чем-то совершенным, до боли родным. Подсев к ней поближе, обнял, вдыхая дурманящий запах тела, волос, благоухающих цветочным шампунем. Она посмотрела на него голубыми глазами, нахмурив слегка брови, как бы упрекая «Бессердечный, а ведь ты способен забыть меня» – а потом закрыла их, чтобы утонуть в тихом омуте любви ко всем чертям, теперь ей стало глубоко безразлично, что будет сейчас, как будет потом, потому что сегодня ей хотелось этого как никогда раньше.
Свечки на столе стали гаснуть одна за другой, дымя последней серой дымкой, торт так и остался лежать на столе нетронутый.
– Ну вот и свершилось, ты же так этого хотел?
– Да, хотел, и ты стала мне ещё дороже и роднее, после армии мы с тобой обязательно поженимся, у нас будет куча детей, – мечтательно сказал он.
– А я нет, я мечтала ждать тебя с армии девушкой, сыграть большую свадьбу, пригласить друзей и родственников, провести с тобой сказочную брачную ночь.
Шёл третий месяц службы, срок абсолютно незначительный с точки зрения старослужащего, так называемого дедушки, вызывающий зависть у новоприбывшего духа и высокомерную снисходительность у черпака. Каждую неделю к нему приходили письма от матери с отцом, от бабушки и от девчонок. На все письма он прилежно отвечал, старательно описывал службу, отношения между солдатами, рассказывал про командиров, прапорщиков. Но всякий раз с особым трепетом ждал письмо от Танюши, раскрывая его первым, когда они приходили все вместе. Неожиданно письма от неё перестали приходить, он написал ей три безответных письма, потом загрустил, по вечерам молча сидел в каптёрке, смотря куда-то мимо, полностью ушёл в себя, замкнулся на одной и той же мысли, сомнениях. Насколько раньше он был весёлым и бесшабашным, настолько же теперь стал нелюдим и неразговорчив, вынимал её фотографию и часами, не соображая, как заворожённый, смотрел на неё. Может, она нашла себе кого-то кто лучше меня, может, ей с ним хорошо, лучше, чем со мной, да и вообще какое право я имею на неё. Забеспокоившись не на шутку, он решил отпроситься у старшины в увольнение, на почтамт, чтобы ей позвонить, хотя по уставу ему ещё не полагалось увольнение. Выслушав просьбу, молодой лейтенант пообещал что-то придумать и доложил об этом командиру роты.
– Это дело серьёзное, Слава, – сказал ротный. – Месяц не пишет, говоришь? Бывали случаи, когда вешались, из части сбегали. Ты пригляди за пацаном, а я начальству доложу.
– Есть приглядеть за пацаном, товарищ майор.
Где-то через час Олег уже сидел в кабинете командира части и набирал Танин номер телефона. Сначала трубку взяла её мама, потом она долго не подходила к телефону, даже полковник, сидевший напротив, погрузившись в свои бумаги, с недоумением посмотрел на него. Потом всё-таки она подошла и долго молчала, дыша в трубку.
– Таня, Танечка, почему ты молчишь? – спросил он дрогнувшим от волнения голосом.
– Ты сам знаешь почему, – отрезала она.
Полковник второй раз оторвал глаза от бумаг и взглянул на Олега.
– Нет, не знаю я ничего, объясни мне – в чём моя вина?
– Я случайно на улице встретилась с Валентиной, и она мне всё рассказала. Между нами всё кончено, не звони и не пиши мне больше никогда, – Таня, всхлипывая, бросила трубку.
Олег, окаменев, продолжал сидеть на стуле с телефонной трубкой в руке, хотя там давно были слышны гудки. Его оцепенение прервал голос полковника.
– Сынок, не знаю, что там у тебя произошло, – по-отечески, не строго сказал он, – но, судя по твоему виду, дела у тебя не ахти как, я бы даже позволил бы себе предположить, что ты в полном дерьме, друг мой. А вот скажите мне, пожалуйста товарищ солдат, как служба идёт у вас? – перешёл он на официальный тон.
– Нормально, товарищ полковник.
– Это самое главное, сынок. Ты сейчас в армии, самое первое, о чём думать надо, это о службе, а не о девочках. А если война, враг нападёт, а ты вместо того, чтобы достойный ответ дать противнику нюни распустил: «Меня моя девушка бросила»? Не-ет, так не пойдёт, сынок, на тебя сейчас с надеждой вся страна смотрит, ты защитник Родины. Вот так вот, а говоришь «меня девушка бросила».
Пройдёт год, Олег свыкнется с потерей своей первой любви. Нет, не то чтобы он забыл её совсем, периодически она будет возникать перед ним в каких-то маленьких деталях воспоминаний, обрывках слов выраженный, но, окунувшись с головой в армейские будни, он и впрямь стал меньше страдать от разрыва. Письма же от Валентины приходили постоянно, где она в мельчайших подробностях рассказывала всё, что делала, чем занималась. Он продолжал сохранять с ней ровные отношения, даже не спросил, почему она рассказала Тане о них. «Раз так получилось, значит так надо было, – думал он. – Всё равно рано или поздно она бы всё узнала».
Служба шла потихоньку, набирая в бесценную копилку дембеля пройденные дни, приближая с каждым пройденным часом заветный день свободы. Солдат спит – служба идёт, именно поэтому солдат так любит спать. Он спит везде, где только возможно и невозможно: в любой позе, в любой ситуации, при любых обстоятельствах, ночью дневальным, стоя на тумбочке, хотя она отодвинута от стенки, на политзанятиях, на работе, при этом рискуя загреметь на губу. Одним словом, сон для солдата – это святое. Иногда в монотонных буднях армейской жизни происходили небольшие ЧП, внося разнообразие в набившую оскомину рутинную службу.
В тот вечер никто не заметил исчезновение друга Олега рядового Кучерина, только сержант Комов случайно обнаружил отсутствие солдата по сапогам, которых не было перед кроватью. После тяжёлого рабочего дня солдат засыпает быстро, он видит сны, цветные сны про женщин, и не дай бог, если кому-нибудь вздумается потревожить его хрустальный сон – беспричинно, естественно: армия всё-таки.
– Рота, подъём! Построение на плацу!
Поёживаясь от прохлады, на плацу стояли полковник Охрипенко и его зам, майор Подлясов.
– Становись! Равняйсь! Смирно!
– Ну что, голуби мои, – начал Подлясов, – может, кто из вас сон уже видел какой, мамку, девушку любимую, – здесь он сделал многозначительную паузу и, обведя пустым взглядом лица сонных солдат, продолжил: – А может, давно строевой подготовкой не занимались? Так вот, если вы хотите, чтобы у вас яйца протухли на плацу от маршировки, я вам устрою! А то они тут спать решили! «Чем больше спишь, тем ближе дембель», – так, кажется, говорят, – добавил он.
– Тот, кто в армии служил, в цирке не смеётся, – в строю прошёл шумок, похожий на приглушённый смех.
– Разговорчики! Команда была «смирно»! Кто-то что-то сказал? Рядовой Макеев, выйти из строя! У вас особое мнение на этот счёт?
– Дембель неизбежен, товарищ майор!
– Так, завтра возьмёшь ведро с краской и пойдёшь на свинарник закрашивать пробелы в образовании.
– За что, товарищ майор?
– Разговорчики, встать в строй! По команде «отбой» наступает тёмное время суток, и к присутствию полного отсутствия хоть одного из солдат я очень плохо отношусь, я где адекватный, а где и беспощадный. Кто последний раз видел рядового Кучерина? Сержант, это, кажется, ваша обязанность – следить за личным составом, почему поздно заметили?
– На перекличке он присутствовал, товарищ майор, ну а потом, я думаю…
– Не думать надо, а соображать, на то мозги и существуют! Так вот, мушкетёры его величества, один за всех и все за одного! Будете ждать до посинения влюблённого Арамиса! Хоть всю ночь!
– Кучер, Кучер идёт, – пошёл гул по рядам, все начали радостно переглядываться.
– Разговорчики, я сказал!
Из полуночной дымки темноты выплывала неуклюжая фигура рядового Кучерина, он шёл нетвёрдой походкой, слегка прихрамывая на левую ногу, то ли пел, то ли бормотал что-то под нос. Поравнявшись с первой шеренгой, он посмотрел осовевшими глазами на роту и пробурчал под нос:
– А чё это вы не спите, а? Чё, бессонница в летнюю ночь? – хихикая, спросил он.
– Где вы ходите, товарищ солдат?! – прогремел сзади голос майора.
Не реагируя на офицеров, он продолжал, обращаясь к Олегу.
– Ты не поверишь, Олег, бордюров понаставили везде, чуть не н… я, мать твою, теперь вот коленка болит, – пожаловался он.
В строю стояла гробовая тишина.
– Я вас спрашиваю, где вы были, товарищ солдат?! – заорал Подлясов.
Повернувшись всем телом в сторону майора, встав по стойке «смирно», тяжело проглотив слюну, он посмотрел на него озорным взглядом с хитрецой и брякнул:
– По-русски говоря, у бабы был!
Онемев от такой наглости, майор, казалось, язык проглотил. Сверкая глазами, он с презрением смотрел на Кучерина. Тут на подмогу пришёл молчавший до сих пор полковник.
– Где ваш головной убор, застегните воротничок, товарищ солдат, посмотрите, в каком виде вы находитесь!
– Да ну вас, пошёл я спать, – Кучерин с глубоким сожалением вздохнул и поплёлся в казарму.
– Слав, ты слышал, во наглый, оборзел, блин, – нервно шептал Подлясов полковнику.
– Да пусть идёт проспится, завтра разберёмся.
– Прапорщик Кротов, завтра же рядового Кучерина на гауптвахту, по полной программе.
– Есть, товарищ майор!
– Рота, отбой!
Кучерин лежал на кровати, широко раскинув ноги, и смотрел в потолок блаженной улыбкой конченого идиота – видно, вспоминая что-то своё. Но никто не смотрел в его сторону, никто его не осуждал – его старались просто не замечать. Все спешили обнять свои подушки и поскорее заснуть, чтобы приблизить долгожданный дембель, который так не спешил идти.
Работал Олег в основном на авиационных складах, складывали ящики с авиационным оборудованием, посылали по адресатам в разные концы страны. На складе, где он работал, как-то зазвонил телефон, прапорщик, его непосредственный начальник внимательно выслушал, потом заулыбался и сказал «Есть, товарищ полковник» и повесил трубку.
– Красильников, на выход! – заорал он на весь склад так, что даже в самом конце, где работал Олег, было слышно.
– Рядовой Красильников по вашему приказанию прибыл, товарищ прапорщик.
– Красильников, иди в часть, тебя начальство там ждёт.
– А что случилось, товарищ прапорщик?
– Случилось, иди там всё узнаешь, – а потом не удержавшись, слащаво улыбнулся. – Подруга к тебе приехала.
«Не может быть, – теряясь в догадках, думал он по дороге в штаб. – Какая ещё подруга?» И тут его осенило. Таня, конечно она, а кто ещё может быть! Почти бегом от радости он влетел в приёмную к полковнику, где из-за приоткрытой двери было видно как столом спиной сидела девушка и мило беседовала с командиром части. В дверях Олега встретила секретарша Сонечка.
– Красильников, а она красавица у тебя, где ты её нашёл такую? Ну иди, иди же, что стоишь? – сама же стояла перед ним, не пропуская.
– Сонечка, ты дашь мне пройти наконец-то?
– Да проходи, – медленно отодвигаясь, сказала она. – Тебя никто не держит, товарищ солдат, – жеманно поправила она волосы.
Каково же было его удивление, когда он зашёл и увидел Валентину, сидящую напротив самодовольно улыбающегося полковника.
Силин и Валентина почти жили вместе, открыто, не стесняясь укоризненных взглядов со стороны соседей, иногда она целый день пропадала у него, приходила, только чтобы покормить Олега, поменять белье, и сразу же уходила. Бывало, оставались у неё, тогда спали вместе на раскладном диване в гостиной.
Этой ночью Олег случайно проснулся от жужжания мухи в голове, она недавно завелась у него, жила в районе темени, подальше от затылочной части, где обитал паук, плетя свою паутину. Муха ночью ползала по лабиринту извилин, слизывая с коры головного мозга страхи и дурные мысли, паук же по утрам дёргал за верёвки паутины, пробуждая Олега головной болью, от которой выходили наружу ужасы и мрачные мысли. Он долго лежал с открытыми глазами, пока муха не насытилась, головная боль почти прошла, тогда он решил встать и выпить воды, ноги у него оказались как ватные, сказывалось долгое неподвижное лежание. Проходя через гостиную, держась за стены, он заметил Валентину, лежащую в обнимку с профессором, она мирно посапывала, а он слегка похрапыва,л вторя ей в ответ, вместе это получалось довольно-таки забавно, что-то вроде игрушечного детского паровозика. Олег постоял немного, смотря на них, засмеялся и пошёл назад спать, так и не выпив воды.
Несколько лет назад Олегу снился сон, где маленький ребёнок играл в песочнице под огромным дубом, на нижних ветвях которого сидели красные птицы с длинными острыми клювами, внимательно наблюдая за ним. Дитя было чудно красиво с белокурыми волосами и с небольшим родимым пятном на плече, совсем как у бабушки Жанны. Тогда он проснулся в полном смятении, но к вечеру уже всё позабыл, не придавая этому большого значения. Впоследствии каждый год по несколько раз в месяц всплывал этот загадочный образ ребёнка.
Теперь же, когда он беспомощный лежал на кровати, тот самый сон снова возвратился, теперь с продолжением. Птицы словно по команде слетели с веток, напали на ребёнка, стали жестоко его клевать, дитя же оказалось маленьким ангелочком, стало метаться, отбиваясь от них маленькими ручонками, земля вокруг дуба окропилась красной кровью. Олег схватил палку и стал бить птиц, защищая его, и тогда они взлетели на ветки дуба, уселись, злобно поглядывая на обоих.
На рассвете Валентина проснулась от шума на кухне, ей было лень вставать. Она повернулась на другой бок, рядом мирно храпел Силин. «Что-то не то», – промелькнуло у неё в голове. Осторожно вставая, чтобы не разбудить спящего профессора, обнажённая, закутываясь в халат по дороге, она прошла на кухню. За столом сидел Олег и с аппетитом уплетал целую палку колбасы, откусывая большими кусками, смачно пережёвывая.
– Садись Валечка, – пригласил он её к столу. – Может, колбаски отстегнуть тебе? – шаловливо спросил Олег.
– Как себя чувствуешь, Олег?
– Можете похоронить в среду, в четверг будет поздно.
– Не смешно, сегодня среда, – сказала она, садясь напротив. – Но радует то, что начинаешь приходить в себя.
– Так колбаску будем или нет? Очень вкусная, советую, – откусил он очередной кусок.
– Нет, спасибо, – сухо отрезала она.
– А родственника как звать?
– Какого ещё родственника?
– Валечка, неужели это твой любовник? – со смехом сказал он. – Наверное, племянник или дядя, – добавил Олег с горькой иронией.
– Это мой друг, а там понимай как хочешь, мне безразлично, – нервно теребя пуговицы халата сказала она.
– А всё-таки зря ты колбасу не попробовала, а запах какой!
– Перестань паясничать, Олег, нам надо теперь подумать, как дальше жить будем.
– А что тут думать, дорогая, я уезжаю завтра, уезжаю к ней навсегда.
– Даже так, ты уже всё решил, никак забыть её не можешь?
– Нет, Валечка, прости меня, если сможешь, это мой крест, в ногах у неё валяться буду, о милости просить буду, она моя Голгофа, моя судьба!
– Вот и договорились, а я буду до боли по тебе не скучать, постараюсь тебя навсегда позабыть.
Родной город встретил своего блудного сына хмурой погодой и дождём. Лило как из ведра, сырость, пронизывающая до костей, туман. Постояв минут двадцать на привокзальной остановке, с посиневшими от холода губами, он всё же сумел поймать такси. Водила, который вёз Олега Красильникова в район Черёмушки, оказался на редкость болтливым, и прожужжал ему все уши о талонах на масло, пропаже мяса в магазинах, поэтому вышел он из машины с сильной головной болью. Было вполне очевидно, что организм настолько ослаб, что ещё не готов адаптироваться к очевидным реалиям текущей жизни. Ещё на подъезде к своему району он с удивлением смотрел из запотевшего окна такси на новые дома, новостройки, появившиеся тут и там, всё время пытался вспомнить, сколько же лет прошло с тех пор, как уехал отсюда, и не мог никак определиться. Ведь именно здесь время для него остановилось где-то там, в далёкой юности, и теперь ему казалось, что с каждым бесценным метром, который на колёсах автомобиля приближает его к её дому, он сделает то, что кому ещё ни разу не удавалось осуществить до него и, наверное, не удастся после него: застанет своё прошлое в том виде, в каком он оставил его когда-то.
Почти тот же двор, правда нет той зелёной скамейки где ждал он её по утрам перед школой, нет половины деревьев, разве только эта старая сосна, теперь уже с обвислыми ветвями. Он стоял у входной двери подъезда и не решался войти. «Это полный бред, абсурд, – думал он. – Она могла уехать, съехать, выйти замуж или жить у мужа, продать квартиру. Что я тут делаю?» Он в ужасе признавался самому себе и всё же заставил себя подняться по серой бетонной лестнице, стёртой подошвами обуви посередине. Миллионы раз подымали и спускали людей эти ступеньки, порой кого-то с надеждой наверх, а кого и безнадёжно вниз, по ней и он подымался к ней когда-то, по ней же и ушёл отсюда в последний раз, о какое счастье, что лестницы не умеют говорить, а им есть что рассказать, они бы поведали людям всё, что думают о них, и не пустили бы подыматься некоторых из них. И всё-таки, по какой бы лестнице ты ни подымался, всё равно упрёшься в дверь. Есть древняя поговорка на востоке: если судьба закрывает для тебя одну дверь, значит откроет где-то другую, ту, которая предназначена для тебя, осталась самая малость – найти её. Как однажды много лет назад он случайно постучал не в ту дверь, испытав на себе, что значит жить с нелюбимой, испытав всю боль потери дорогого тебе человека.
На звонок дверь открылась без традиционного «кто там?». На пороге стояла красивая девушка с до боли знакомыми чертами лица. Олега аж затошнило. Побледнев, как обезумевший, смотрел на неё, а когда овладел немного собой, до него дошло: перед ним стоит копия бабушки Жанны.
– Как вас зовут? – спросил он срывающимся от волнения голосом
– Жанна, – ответила девушка и улыбнулась. Он рухнул прямо к её ногам.
Через пару минут в комнате, где ему дали понюхать нашатырь, он увидел Таню. Она склонилась над ним и растирала ему водкой виски.
– Почему ты мне ничего не сказала? – надтреснутым голосом спросил он. – Ведь прошло уже столько лет.
– А зачем, Олег, ты был счастлив с ней, а я не из тех, кто способен разрушить чужое благополучие, даже если его бессовестно украли у меня.
– Счастлив, что ты знаешь о моём счастье, теперь ты хоть понимаешь, что я пришёл сюда, чтобы остаться!
– Мама, что тут происходит, я ничего не пойму, кто-нибудь в состоянии мне что-то объяснить?
– Доченька, это твой отец, биологический папа.
– Мой папа, – изумлённо проговорила Жанна. – А где он был до этого?
– Таня, я всё объясню ей.
– Не надо мне ничего объяснять, я и так всё вижу, – гневно сказала она. – Мама, можно я его чем-нибудь ударю по башке, сковородкой например, чтобы он не мучился?
– О боже мой, как она на неё похожа! – восторженно воскликнул Олег.
– Подтверждаю, характер скверный.
– Ни на кого я не похожа, и не смейте меня сравнивать с кем-то, да и вообще собирайте свои манатки и убирайтесь отсюда! – пальцем указывая на дверь, потребовала она.
– Жанна! – воскликнула Таня. – Перестань сейчас же здесь командовать, веди себя прилично!
– Ну ладно, тогда я уйду отсюда, – надевая в спешке пальто и хлопая дверью за собой, сказала она.
– Видишь, с какой мегерой ты меня оставил жить? – первый раз улыбаясь за всё это время, спросила Таня.
– Прости меня, Танечка, прости! Как она похожа на старую Жанну, просто невероятно – лицо, характер, даже фигура, у неё есть кто-то?
– Нет никого пока что, характер очень вспыльчивый, а так она добрая, работает стюардессой на авиалиниях, занимается в свободное время, хочет стать лётчиком-испытателем.
– Почему ты мне ничего не сообщила? – облизывая потрескавшихся губы, спросил он.
– Сначала было противно, когда узнала об измене, – с горечью ответила она, – потом решила тебя наказать, лишить счастья видеть своего ребёнка, потом вышла замуж, неудачно – разошлись.
– А я тебя часто вспоминал, спасибо тебе, что Жанной назвала, а почему не стал тебя искать, не знаю, как-то промчались эти года, даже не заметил, а ведь всё могло быть по-другому, – сумбурно говорил он. – Только я во всём виноват, только я.
– А как ты жил всё это время? Дети есть у тебя?
– Жил – не тужил, детей у нас с ней нет, да и любви никогда не было, страсть – да и только. Тебя часто вспоминал, но чувство вины перед тобой всякий раз останавливало идти дальше, чем воспоминания.
Два часа пролетели незаметно, многое было сказано, а ещё большее, конечно, недосказано, что было вполне нормально за такой короткий промежуток времени. Олег сидел и смотрел на неё, думая как она всё-таки изменилась: небольшие морщинки около глаз и рта, седые корни когда-то тяжёлых волос, вот только эти голубые глаза, что когда-то сводили его с ума, остались такими же, как и двадцать лет назад, теперь он уже точно знал срок разлуки, который их разделял, он так и не вспомнил, если бы Татьяна не напомнила ему с точностью до дня рождения дочки.
Скрипнула дверь, в комнату просто ввалилась Жанна, теперь она вся сияла, глаза блестели задором, в руке бутылка с шампанским, кулёк с конфетами – она так же бурно возвращалась в их жизнь, как и ушла пару часов назад.
– Жанна, что с тобой, детка? – испугалась Таня. – Рейс отменили из-за непогоды?
– Нет, мамочка, просто я экипажу рассказала о том, что случилось, и ребята кто вкуснятину достал, кто выпивку по знакомству в буфете, ведь, согласись, мама, не каждый же день пропащий отец объявляется, – с интересом рассматривая Олега, сказала Жанна. – Вот и отпустил меня Серёжа, это наш командир воздушного судна, – объяснила она, обращаясь к Олегу.
– Знаешь, Жанна, ты очень похожа на твою бабушку, она была лётчиком-испытателем.
Этот вечер пройдёт у них очень странно: будет весело и грустно, Олег Красильников будет счастлив в том семейном уюте, которого он очень ждал, может даже всю жизнь. Порой ему будет казаться, что он никогда никуда не уезжал и жил здесь всегда и это их обычный день, которых будет ещё немало. Иногда он вспоминал Валентину, ему становилось грустно, а её жалко, ведь столько лет ушло впустую, без любви, а всё могло бы быть иначе, если бы не та злополучная дрель в тот проклятый день.
Татьяна постелила ему в гостиной на диване, успев прошептать вполголоса, когда дочь, косясь на них, выносила грязную посуду на кухню.
– Ты не обижайся, придёт время – и всё станет на свои места.
– Прости меня, Танечка, – шептал Красильников, держа её за руку. – Ты только прости.
– Когда человек уходит из твоей жизни, это не проходит бесследно, он уносит с собой часть твоей души, воспоминаний, любви, и тогда ты остаёшься один на один с самим собой, но не целым, а наполовину, ты понимаешь это? Вот так я и жила одна, наполовину.
– Есть люди, которые не только принадлежат один другому, но они даже рождены для того чтобы быть вместе, их связывают между собой невидимые нити любви из космоса, они приходят на этот свет ради друг друга. Бывает, их пути пересекаются в этой жизни, даря им счастье, иногда нет, превращая их в жёлчных обывателей, но они обязательно встречаются, если не в этой жизни, то в другой, и так это продолжается тысячелетиями, и никто не поймёт, как это происходит, есть тут какая-то загадка, фактически даже всемогущая смерть не в силах их разлучить. Бывает, волею судьбы или по вине ошибки они расстаются, но всё равно остаются вместе, потому что невидимые нити неземного притяжения не дают им разлучиться навсегда, и чем быстрее они соединятся, тем лучше для них. Я это понял после неизвестной болезни, которая поразила меня, приковав меня к постели на неопределённый срок. Слава Богу, всё позади. Сейчас, когда я здесь, рядом с тобой, слышу твой голос, вижу твои глаза, меня всё время не покидает чувство, что я не расставался с тобой ни на минуту.
Хоть диван и был без лишних удобств, но в тот вечер он впервые заснул, не видя никаких снов.
Место крушения самолёта представляло собой жуткую картину апокалипсиса, повсюду валялись куски искорёженного метала, обрывки одежды, вырванные кресла, окутанные дымом от недогоревших островков разлитого авиабензина. Пожарные, потрясённые увиденным, угрюмо сворачивали брандспойт, выла где-то вдалеке сирена удаляющейся скорой помощи. Место авиакатастрофы было оцеплено нарядом милиции, время от времени подъезжали машины со спецномерами, из них выходили свежевыбритые серьёзные люди в чёрных плащах, молча фотографировали, потом, перебросившись парой слов с майором милиции, ответственным за порядок, так же молча уезжали.
Хмурое утро по-прежнему мрачно светило серым днём, за окном дул сильный ветер, он шевелил макушки деревьев, раскачивал антенны на крышах домов, бросался на стёкла мелким дождём, двигая по небу обрывки редких туч с молочными просветами.
За стеной кто-то приглушённо рыдал, Олегу слышались обрывки слов:
– Как он появился, несчастье обрушилось на мою голову, я потеряла моих лучших друзей, ты хоть понимаешь это? – звучал голос сквозь рыдания
– Перестань говорить глупости, он твой ангел-хранитель, если бы не он, я даже представить себе боюсь, что было бы с тобой сейчас.
– Серёжа, он такой добрый был, внимательный всегда.
– Я понимаю тебя, девочка моя, только не бери дурного в голову, он твой отец всё– таки.
Красильников привстал, тревожно прислушиваясь, ничего не понимая, босиком пошёл на кухню, навстречу ему вышла Таня.
– Не ходи туда, Олег, ей сейчас очень тяжело.
– Что-то случилось? – с ужасом в глазах спросил он.
– Вчерашний рейс, который она пропустила из-за тебя, разбился при посадке, погибли все – и экипаж, и пассажиры.
– Не может быть! Какое горе, бедные люди! А как вы узнали, в газетах уже написали про это?
– Какие газеты, Олег, ты что, с луны свалился? Разве у нас бывают авиакатастрофы, ты в своём уме, у нас даже землетрясения запрещены.
– Как узнали-то?
– Позвонила сестра Сергея, командира экипажа, и ещё, – перешла она на шёпот, – оттуда звонили, просят зайти к ним в отдел, ответить на пару вопросов.
– А ведь она могла погибнуть.
– Вот и я о том же. Если бы не ты…
– Так, значит, судьбе было угодно, чтобы мы расстались, а потом я появился и спас мою дочь.
Татьяна глубоко вздохнула и с укоризной посмотрела на него.
– Не знаю даже, что тебе сказать, наверное, судьба, как ты говоришь.
Вьетнам. Посреди искалеченного дымящимися воронками поля, склонившись над раненым, стоявшая на коленях молодая гречанка сжимала руку солдата. На ней был вышитый хитон, волосы были завязаны на затылке, солдат же был тяжело ранен и бредил в ожидании смерти, ему было страшно.
Её появление отвлекло его немного от боли, он посмотрел в её бездонные глаза и безнадёжно утонул в их мягком свете, она же спрашивала его, кто он, из какого рода, кто его родители. Солдат ничего не понимал, ведь она говорила на древнегреческом языке, но ему было очень приятно слушать незнакомую речь, теперь он был не один – с ним рядом оказалась красивая женщина, и это придавало ему силы.
– Раненый! – кто-то крикнул совсем рядом. – Носилки, быстрее!
– Солдат, как ваше имя? Вы меня слышите? Назовите ваше имя!