Она гневно отмахивалась от золотистых мух и кромсала толстыми ломтями ветчину. Ее губы сурово сжаты. Вот она вытерла руки, до локтя покрытые стершимися татуировками, и принялась за тесто. Головастик облизнулся. Бабушка Лю хотя и глуховата, но зоркая. И на коленях у нее, за прилавком – кривой меч. Без команды брать нельзя. Синие подпиленные зубы показались из-под верхней сморщенной губы. Это бабушка Лю улыбается жаркому солнцу. Перевела взгляд на Головастика, цыкнула, погрозила пальцем. Если бы он умел читать, то узнал, что на ветру треплется выгоревшая вывеска *НОВАЯ СВОБОДА*. Бабуля безжалостна в политической борьбе. Она заворачивала обеды в агитки революционеров. А на что они еще годны?..

Влад чуть фальшиво напевал, сидя за микроскопом. Постепенно слова сливались в грудное мурлыканье «му-у» и часто прерывались возгласами типа «ах ты черт» или «ну надо же». Под линзой микроскопа нервно дергался препарат из кровяных клеток человека. Он взял шприц, набрал, не глядя, мутной жидкости из бутылки и впрыснул под покровное стекло. “Му-у” смолкло и сменилось поскрипыванием кресла. Через минуту Влад довольно отодвинулся, потер руки и снова замурлыкал песню. Это означало, что результат был именно таким, как он и ожидал. Сделав две-три заметки в толстой тетради, он рассеянно взглянул на лабораторную, поморщился. Потом покачал головой, прислушался. В полной тишине тикали часы, и где-то в соседней комнате по полу глухо постукивали когти собаки. Влад встал, снял белый халат и потянулся, похрустывая суставами. Он был высоким и удивительно худым. Его лицо не поражало красотой, но некоей горской э хищностью. Худ, черноволос и безбород.

***

Из дальней комнаты вышел, постукивая когтями о каменные полы, взъерошенный большой черный пес. Остановился, вильнул хвостом.

– О, а это наша собачка Павлова, познакомься, объект владовых опытов, фьюй-фьюй, ко мне, мальчик, сюда!

Пес был красив. Крупная голова, покатые линии носа и челюсти, стоячие уши. Сильные длинные ноги. Гладкошерстный. Похож на воплощение египетского Анубиса. Но породу назвать сложно. Дворянин! Подбежал рысью к позвавшему Феде, подставил шею под ладонь, глаза умные, теплые, карие.

– Очень терпеливое и воспитанное животное. Тебе с него пример следует брать. Без команды ничего не делает. Зовут Виго. Уже пятнадцать операций перенес, другой бы скончался, верно говорят – заживет, как на собаке. Вот, пощупай швы.

– И чито он бедную скотину мучит? Какая у него цель?

– А он что, докладывает кому? Ахахаха, не знаю. Кобелёк Франкенштейна. Да, Виго? – Федя взял его за передние лапы, поднял, поставил лапы себе на плечи, как бы собираясь с ним на пару танцевать, как с человеком. – Ты – кобелёк Франкенштейна?

Пес сдержанно рявкнул в ответ, облизал ему лицо.

– Вообще, разумею, он с ним кровью обменялся, так что это уже невиданный монструоз, собака-вампир! Не знаю, может он в него человеческие органы по кускам вшивает? Хочет одержать триумф над биологической эволюцией? Как в сатирической повести про Шарикова. Может, он его хочет обучить человеческой речи, приживил гортань, связки, речевой центр?

– Какая чушь, – фыркнул Молохов, – не говори, в чем не разбираешься. Это невозможно. Даже для Влада. Он ему вообще не для этого. У тебя в башке Жюль Верн с Гербертом Уэллсом перемешались. Прям "Остров Доктора Моро". Дальше что? Нападение куриных-зомби-окорочков? Он ищет лекарство от вампиризма.

– Да ладно?!

– Да. Виго как бы природный резервуар культуры.

– Чего?..

– Ну как большая пробирка для поколений микробов. И еще он – Предмет Силы. Для шаманских нужд. Помощник в духовных странствиях. В него в первого вселяется душа сновидца. Как бы убежище.

Федя катался по полу с псом, трепал ему лохматое пузо, дразнил какой-то скомканной тряпкой. Удивился:

– Ишь ты, знаток. Это Ладик тебе сам рассказывал? Мне он ни хрена не говорит, тайн научных и магических не раскрывает.

– Да мне тоже не говорит. Это так… Чуть более разумные теории.

***

Марго: ладно, покажись, храбрец. Поговаривают, ты у нас – великий умница. А еще классно <…>. Я думаю, в чем-то одном они явно привирают. Табачок у тебя водится? А то муж мой курит этот… нет, не Парламент… Мухомор?.. Черномор?.. короче, я с горя уже готова из нафталина самокрутки резать. Вооооа, гратулялёг! Саша… Шандор, букурче… А давай дружить? Меж друзьями секретов нет, так? Ты, что интересненькое у Влада узнаешь, ты – сразу мне, идёт? Владек завершил аншлюс Польши и аннексию Кавказа? – пошутила с лицом невинным, сделав губки бантиком, Маргаритка. Федя чуть не поперхнулся орешками, слушая их беседу. Шурик беззвучно расхохотался в рукав.

– Частным образом, негустая добыча-то, – пробасил Влад, появляясь из кабинета. Он нес осторожно на руках забинтованного пса, спящего наркотическим сном.

– А мне Виктор приглянулся, че, меу драгул, он еще к нам придет?

– Ну, ну, мя драгость, велика честь. Я-то знаю, чем он завоевал твое расположение. Много ты в политике понимаешь, женщина.

– Да уж не мене твоего, муженек. Заливай, что это было чисто политическое убийство.

– Тсс, не буди зверя…

Радужные ореолы вокруг фонарей. Черные воды гавани. Заледеневшие руки. Сколько еще здесь стоять? Снег всё падал и падал, то мелкими колючими крупицами, царапающими кожу, то липкими сырыми хлопьями. Ей говорили, что здесь она найдет Убежище. Оказалось, здесь легко потерять последнее – надежду. И еще того легче – жизнь.

Когда-то она любила петь за работой и на отдыхе. Теперь она дрожала от холода и страха, и ни одной ноты не могла бы вымучать. Резкие крики морских птиц. Брызги в лицо, пронизывающий ветер. Одну лепешку она делила на шесть частей. Иногда ей удавалось тайком разжиться подгнившей луковицей, рыбой или промороженной картошкой. Не за тем она ехала в Столицу. Самое опасное её ждало впереди. Отчаяние. Глубокое, бездонное.

Она прижала руку в дырявой варежке к лицу. Растерла шерстью щеки и губы. Не было сил даже на слезы. Сегодня она опять без работы и без ночлега. Птицы кричали всё громче и злее. В темных небесах вскипал багровой полосой неспокойный закат. У кого-то был очаг и угол. Ей же не дали и при свинарнике остановиться, прогнали.

Земля уходила из-под ног, сердце обрывалось. Ей хотелось спать. Она уже не раз проваливалась в пустоту дремоты, вздрагивала и пробуждалась. Посмотрела еще на ладони, раньше это помогало понять, ты во сне или наяву. Зашлась сухим кашлем, согнулась, опершись о склизкие камни. Скорее бы конец. Тупая боль уходила. Собак и лошадей забирают на живодерню. Увозят ли туда тела неопознанных бродяг?

Снова болезненный приступ кашля. Облачко пара вылетает изо рта. Мясной отвар. О, как ей, до дрожи, захотелось согревающего, крепкого… Что же наловить? Червей? Улиток? Найти сухой пакли? Птицы. Камни. Её глаза расширились. Кругом тысячи птиц и камней. Маленькая, слабая, ни разу не охотница. И всё же. Однажды мальчишка великана убил. Это не куры, они никому не принадлежат. Взяла средний по весу, прицелилась по ближайшей стае.

"Девушка, вы что-то обронили. Всё посыпалось, ловите. Устали? Следующая – конечная." В автобусе пахло бензином. Народ, ехавший битком, давно рассосался. Она торопливо собрала выпавшие из папки наброски, распихала, не глядя, по карманам пальто, вставила наушник, натянула капюшон. За окнами лил дождь. В темноте мелькали силуэты прохожих. Поздно. Она купит на углу кофе и пирожок. Коллега утром что-то говорила, что надо будет поменяться сменами. Что-то не давало ей покоя. Щекочущий сладкий запах? Какая-то непонятная тяжесть в голове? Она силилась посмотреть на ладони -

и снова проснулась.

Витька появился в дверях в синей прокурорской форме с погонами. Забежал за портфелем с бумагами для слушания. Как всегда, хмурый и колючий. Ксафа залюбовался, руками всплеснул, прыг с дивана сразу:

«ВиктОр… Вы же-таки знаете мои слабости… Шарман…»

«Молчи, вредитель. Не до тебя сейчас. Ты же заведуешь налогами, так? Значит, что у тебя за работа, по сути? Ты наш общий, один на двоих с Серым, наложник

Ксафа, не делая различия – была ли это оговорка или продуманная острота, гладя сидящего у него на коленях отчаянно линяющего рыжего толстого кота Бублика, ровным голосом:

«Я же на твоей стороне, ВиктОр, всегда был, мне странно слышать попреки в свой адрес. Я столь много вам дозволяю, я – ваш пособник, я потворствую всем вашим затеям. И чито же? Вот вся благодарносць.»

«Слишком ревностно ты служишь. – По-другому не умею.»

Ксандр: «ВиктОр, у нас ведь чито ни день – то новые законотворческие инициативы, некогда скучать. Держите меня в курсе дел. Хочу знать всё, с чем мне завтра столкнуться.»

«Ксандр… я понимаю, что тобою движет, прекрасный мой приспособленец, но ты просишь о невозможном. Вот вчера еще был подписан акт о создании некой дублирующей мою службе, только они справили новоселье, еще шумиха не улеглась, – ан их распустили. Так что расслабься. В России тотальный контроль заведомо обречен. Это тебе не Моранья. Вай, цхьогал, подойди, не слышу. Смог бы – так помог бы, наверное. А раз не помог, значит, всё, извини, – не смог. Не моя территория. Дело рассмотрел. Вроде, и бестолковое, ерунда, но по кривой не объедешь. До двух лет условно с конфискацией. Что, говоришь?.. А чем отплатишь?»

Ксандр наклонился и зашептал на ухо. Звякнули пружинки, захрустел, примятый, накрахмаленный воротничок. Витя присвистнул, погрозил насмешливо пальцем, одновременно протягивает мундштук кальяна:

– Э, нет, не смей! На, лучше сядь, покури. Успокой нервишки.

– Спасибо, нет.

– Я в данный момент не должностное лицо при исполнении. Говори еще, что хочешь. Я восприму. Посмотрю, что можно сделать.

И тут – внезапно – заиграет витькин мобильник "эх, полна, полна моя коробочка! Есть и ситец, и парча!!"

позже

А пока Витя в задней комнате взвешивает на аптекарских весах, как он сказал, 'сухое молоко'. Только вот почему-то чай забелить не дает. Из той же банки фасуется любые другие порошкообразные препараты белого цвета. Вообще это смесь мела и лимонной кислоты. Вроде бы, безвредно. И бесполезно. А если запихнуть в пакетики с надписью "жаропонижающее, разрешено детям с 0 лет"? Это уже другая стадия производства, его это не волнует, он свою долю получает за свой вклад. Малыми партиями, по всей стране…

И тут входит Коля, наш молоденький квартирант, его первая мысль – что это наркотраффик, он схватит невинный забытый карданный вал – и давай всё крушить без лишних слов.

Витька, небось, весь такой расслабленный – в халате, с кальяном, под восточные напевы, а тут – эдакое столпотворение, в белой пыли клокочет ярость!

"эй, ты што, шайтан, творишь, мать твою?!"

"И верно!" – выпаливает Коля, на мгновение исчезает и появляется с садовым шлангом, чтобы разом покончить с этой дрянью. Ах, мат-перемат стоял дивный! Мокрые, взъерошенные противники грустно глядят на разрушение, пока белесая смесь утекает через решетку слива.

– Это витамины, брат. Ты слил щас в канализацию трюкнутую тонну витамина! Думаешь, я совсем больной – торговать дурью?! Это ж статья <цитата из Закона>! А нелицензированное изготовление витаминов – <цитата из Закона>! И это вообще не мой бизнес, брат. Меня вот по-хорошему попросили, я бы, разве, свою квартиру бы под это дело сдал?

И в глазах Коли, в этих нереально голубых глазах, нет, действительно, прекрасных от природы, – и желание поверить, и вот та его колючая, неподкупная горькая опытность.

– Нет, ну это, по правде, витамины. На, попробуй. Был бы это гексоген, мы бы уже летели к гуриям и пророку Мухаммеду или еще куда. Может, и к лучшему.

Прибежали на крики и брызги два Александра. Обоих на ха-ха пробило, каждого в своей манере.

– Вы всё знали, сволочи?!

– Тише, тише, Николя, незачем так громко… ВиктОр, ке маль, жё вузоближ но эдэ жамэ, рьен, рьен. Ке делюж… депюи ля мор. Нэ'с па? – грациозно переступает через эти самые "люж". <я боле не намерен вам помогать, никогда-никогда. Каков потоп!.. и это еще ДО кончины! – неуклюж игра на известной фразе Помпадур. «Апре ну ля делюж» – после нас хоть трава не расти.>

– Саня, ты знал?.. – совсем тихо, помертвело спросил Коля у Молохова.

– Ну а куда деваться-то? Я тут гость. Так, захожу иногда. Чего он там варит? Ну не мыло же, ясен пень…

– То есть мимо меня, посаженного на иглу, ты пройти не мог, а на эту самодеятельность, когда сотни и сотни сами себе пластиковый спальный мешок для вечного сна… ты сквозь пальцы смотришь?

– Ник, это реально НЕ наркота. Это контрафактные медикаменты, да, тоже не фонтан. Ну да теперь уже, блин…

– На, звони ментам, на!

– Да не стану я, отвянь, пёс! И что теперь? На перо насадишь?!

– Я – дурак, но ты трижды дурак, если такое говоришь. Я брату помогал, понимаешь? Я его сорок лет знаю, он мне как брат. Вот два Искандера подле тебя – они мне тоже братья, по крови, считай.

Витя вытащил из стола продолговатый предмет в тряпице.

– Вот нож – режь меня своей рукой. Я тебе не враг. Да, я знаю тебя недолго, но ты хороший парень. Прости меня, если напугал или обидел. Смой вину моею кровью.

Молохов встал промеж них:

– Узбагойзя! Иди вон, порэж кинжалом лимона к чаю и на стол подай живому гостю. Мечи на стол картошку! И ту банку селедки, которую нам Заможский приносил. Не помню, где она…

– Приносил с наказом не вскрывать до будущего тысячелетия?

Люблю. А ведь и совсем почти её не знаю. Но уж такой она человек: яркий, активный, цельный. Запоминается. С ней сразу сроднишься да так, что станет неотделима, как дыхание, как земля для корней. Закрою глаза и вижу. Открою – и опять. Есть люди, что куют цепи. Есть те, что строят храмы. А вот мы просто сидим на мостках, окунув ноги в озеро. Облака золотые на западе. Эти руки всегда за работой. Эти губы всегда чуть смеются. Почему синий? – я спросил. Пожимает плечами, очевидно же.

Мы встретились два года или больше тому назад на фестивале. Жара, июльские грозы. Побродив немного и не найдя себе угла и занятия, я утомился от шума и пестроты толп, нырнул в прохладный гулкий цех. Молодые художники из Сибири как раз готовили инсталляцию. На цепях висела ванна. Ярко-зеленый медведь изумленно смотрел видеоряд за черными шторками. На кафельных плитках маркерами люди рисовали свои страхи и мечты. Дальше выстроились в ряд унылые стальные шкафчики. На них-то она и творила. Баллончики с краской мелькали. Её лица я тогда не смог бы разглядеть, был полумрак, да и маска мешала. Но я, раскрыв рот, как дурак, завороженно стоял и восторженно пялился, как преображаются поверхности, словно портал в иные миры. Меня захватил вихрь энергий.

Люблю. Сложно поверить, что она в одиночку свободно справится с такими площадями. Размах замысла и смелость воплощения. Окрыленная. Теплая. Да.

– Товарищ бывший министр!

Окликнутый вздрогнул, обернулся, во взгляде мелькнуло "сражаться или бежать?", он зашипел и зашикал:

– Тише, тише! Что вам нужно? Выключите камеру! И вторую! И ту, что у вас в ручке! И ту, что в петлице!

Он схватил журналиста за локоть и уволок в дурно пахнущую тёмную подворотню.

– Спрашивайте, только быстрее. Я снова живу своей маленькой частной жизнью. Что вы ко мне привязались?

Бывший министр состроил гримаску и принял несколько комическую, картинную позу. На локте болтается зонтик-трость. На руках перчатки. Надушен лавандой. И даже лицо, как показалось, лилового оттенка.

– Давайте только по существу. Мне нечего добавить, правда, в новостях уже все мои огрехи обсосали.

– Скажите, как вы видите будущее страны после роспуска правительства и вашей отставки? Что изменилось в вашем мировоззрении? Стали ли вам теперь понятнее и ближе народные чаяния?

– Милый мой, – бывший министр собирался с мыслями и прерывисто вздохнул, – дело вовсе не в механическом поглощении новых территорий, расширении границ, а в построении новых социальных институтов. Я не могу быть ответственным за стихийные бедствия. Я не контролирую силы природы. Я как тот человек, что строил плотину и не дожил до тех дней, когда она наконец сослужила службу на благо людям. Пусть в СМИ меня изобразили чучелом для пугания иноземных ворон. Пусть говорят, что и в суде я упорствовал в заблуждениях. Я по-прежнему не вижу в своих действиях ошибки. Я не расстроен, что меня освободили от должности. Что ж, я справлялся с работой, как мог. Хорошо, если придут, кто сможет лучше. А теперь прошу меня простить, мне пора.

В его сухой, верткой фигурке все детали и черточки сочетались безупречно. Он зашагал прочь легко, как бы танцуя, и быстро скрылся из виду. У журналиста осталось на душе ощущение волнительное и виноватое. Щелкнул кнопкой диктофона в кармане. На сенсацию не потянет. Нельзя же писать статью про честного человека.

Виго отвернулся от окна. Его крупная голова с кудреватыми смоляными волосами, широкий нос с горбинкой, квадратный подбородок – всё говорило о том, что перед нами волевой человек, гордый и неукротимый. Оскалил крепкие клыки. Сегодня он вспылил на заседании. На завтрашнем докладе от партии надо будет объясниться. Расстегнул верхнюю пуговицу черного мундира. Перевел взгляд с пейзажа на секретаря. Едва заметно кивнул, одновременно давая понять взглядом, что эта бесконечная рабочая ночь наконец окончена. Секретарь встал, поклонился и бесшумно вышел. Дверь незаметно отъехала и вернулась обратно.

На висках пробивалась седина. Перебрал мясистыми волосатыми пальцами задания на экране СФС. Нахмурил кустистые брови. Несколько невыполненных дел подсвечены красным. В Мууруне до сих пор не выяснены причины системного сбоя у десятка кибернетически модифицированных сограждан. Вълковец запросил выдачи внеочередного пропуска через границу. После землетрясения в Кытатском регионе транспортная блокада, снабжение восстановлено на 12%.

– Чувствую себя одиноким, запутавшимся. Ты тоже?

Экранчик мигнул, загорелся синеватым, искаженный сигнал долетел с каким-то треском, синтетическая улыбка соправителя возникла на рабочем столе. Виго и дорожил его мнением, и за двадцать с лишним лет совместной деятельности до тошноты наелся этой его сладкой, блистательной безупречности. Виго расслабленно откинулся в кресле, включил негромко музыку. По стенам запрыгали огоньки, сплетаясь в узоры, похожие на витражи готических соборов и узорчатую листву тропических деревьев.

Как обычно, Ксандр Второй был наигранно бодр и лживо оптимистичен:

– Реконструкция модуля еще не завершена, персонал дает положительный прогноз. Что вы, друг мой, приуныли? Ресурсы аккумулированы. Тестирование прошло в штатном режиме. Разрешите предложить отпраздновать победу после завтрашнего парада. Я выступлю за вас. Волнения совершенно напрасны, я бы сказал, беспочвенны.

– Что насчёт ИУК285744?

– О, его уже освободили. Никто не причинит вреда этому недалёкому малому. Обещаю, с ним всё будет в порядке. Могу устроить. А вот с реформами… Я бы вас предостерег, но вы же не послушаетесь.

Экранчик зарябил, картинка пошла волнами. Виго свернул СФС. Хорошо, что о введении чрезвычайного положения будет объявлять не он. Однако, если отдача последует, она не будет безболезненной. Как они сидели вдвоем на троне из драконьих костей, так оба сядут и на лавочку вселенского суда. Головы полетят. Партийцы время от времени затевают чистку рядов. Закон един. Виго оскалился. Заученным, автоматическим движением вколол сыворотку. Вспомнился Никки и его космические шутки. Похоже, одна из них сильно затянулась. Про бессмертного горца, сидящего на острие Пика Славы. Довольно неудобная позиция.

Закатное солнце окрасило охрой стены обветшалого дома. Над городом висели золотистая дымка и половина луны. На башенке со шпилем, на крыше выросли деревца и травы. Воздух здесь пропитан каким-то аптечным ароматом – ромашкой, чабрецом и анисом. В заброшенных домах витают призраки. А в этом нашел приют интеллигентный пожилой вампир.

Больше всего он любил клавесин, котиков и танцевать. И хотя дела нынче у него обстояли не лучшим образом, он не утратил привычного своего оптимизма и обаяния. Все его пожитки вмещал видавший виды саквояж. (Виктория остроумно заявляла, что внутри там неевклидово пространство.) Векселя, квитанции, смена белья, два блокнота, карандаш, позолоченные портсигар и гребешок, ворох печатей сгоревших фирм, жетон метрополитена, несколько фотокарточек, коллекция солнцезащитных крЭмов.

Ночами он совершал долгие вылазки, прогуливался вдоль набережных, мостов и каналов, любовался огнями в водах залива, приникал чутким острым носом к бутонам роз и кистям сиреней. Кормил крошками чаек. Наблюдал праздничные фейерверки над акваторией. Изредка посещал кладбища, чтобы побеседовать с покойными родными. Чаще – незаметно навещал живых, своих многочисленных внуков и племянников, в час сумеречный и туманный.

Он умело пользовался своим даром наваждения. Мягкое внушение, состояние сродни гипнозу. В такие моменты он находился как бы в двух мирах, а "жертва" воспринимала реальность как сновидение. Ловко и безболезненно он мог обернуть любое дело себе на пользу. Никто и не вспомнит. Поморщит лоб, что такое? И махнет рукой. Наверное, показалось!

Звеня мелочью в кармане, в костюме, при галстуке, гоняет мяч на закрытом стадионе, за забором. Насвистывает мелодию, с улыбкой до ушей поддразнивает певчих птиц. Во дворе, у мусорных баков, бродячие псы гложут кровавые кости. У кнопки звонка трепещет на ветру пришпиленный листок с надписью от руки, с вензелями: "нотариус, звонить дважды".

По меркам смертных он прожил очень долгую жизнь. Любил живопись, музыку, красивые вещицы, но сам не был в этом талантлив. Его прежняя жизнь была блеклой, всегда регламентирована и однообразна. Раньше у него не находилось и минутки на себя. Всё время крутишься, неотложные дела, каждодневные хлопоты да тяжбы. И вот передышка.

Он пропал из мира живых, вычеркнул себя, оборвал ниточки, кроме самого ближайшего круга, тех, кто были сами повязаны кровью, кто принадлежал их клану, принимая правила Маскарада и приказы Инквизитора Удо. Омолодиться, вопреки легендам, он не мог, собственную смерть пришлось инсценировать уже дважды. Изменился ли он внутренне, стал в корне иным существом, чем был? Нет.

Пришлось привыкать, приспосабливаться. Нет надобности спать – колоссальная экономия времени? Не рискуешь заразиться инфекцией? По-прежнему можешь сломать конечность. Не платишь налоги, не заботишься о крыше и хлебе? Не числишься в списках – не рассчитывай на помощь. Нелегальный беженец в своем городе, должник смерти. Ничего не сбрасывается со счетов, нет, карма автоматически не обнулилась пост-мортем. И безупречный воин допускал ошибки. И помнил о них всегда. Это лишь новый виток судьбы. Извилистый земной путь.

Два звонка. Старик заволновался. Сегодня у него живой гость. Надо спуститься, встретить и не наделать глупостей. Впрочем, на маленькие странности люди при кратком знакомстве обычно закрывают глаза. Бо'льшего пока не требуется. В будущее он предпочитает не заглядывать, хотя и способен. Имитировать смертных утомительно. Путь гость окажется интересным собеседником.

Ступни покрыты красноватой пылью. Ходит босая. На зубах и в волосах песок. Повязала голову платком. Одежда удобная и простая. Ведет на цепи козла. Роста высокого, заметна издали. Приближается неспешно. Нет женщины прекраснее.

Ткет ковры, плетет циновки. Трое называют её "моя Пенелопочка". Охотник, начальник железнодорожной станции и местный поп. Походка грациозна. Несколько тонких медных браслетов тихонько звенят на запястье при каждом движении. Её осанка и особенно улыбка так приятны глазу, не горделивы, но спокойны, уверенны.

Хижина с белеными стенами на вершине холма. Земляной пол. Латунный чайник на огне. Жернова ручной меленки крутятся, растирая кукурузу. В занавесках играет западный ветер. В голове сложился новый узор из маленьких синих цветов. Подбросила еще хвороста. Пересела к окну, достала из корзины нитки. Затарахтел двигатель. Муж вернулся со смены. Теперь будет отсыпаться. Клюнул в щеку поцелуем, обнял, что-то спросил. Налила теплой воды в умывальник.

Айтсуйу учила новый язык по школьному букварю, а в свободное время к ней приходили стихи. Она их не выдумывала. Они просто жили тут, в шуме рек, в отрогах синих гор, в скрипе колодезного журавля. Она старательно переводила слова и читала из тетрадки по воскресеньям отцу Павлу за чашкой кофе. Особенно он оценил сочинение про "Крест безымянных героев". Цитировал на проповеди, утирал слезы восхищения и божился, что переложит на музыку для исполнения церковным хором.

В восточной провинции Вэй при императоре Чжу в границах удела Цзы жили два уважаемых чиновника тринадцатого ранга. Одного достопочтенного ученого звали Пу-Лин-Лин, а другого, чей ум был блистателен, а сердце чистым, – И-Фань-Фань. Оба происходили из уважаемых семейств, прилежно учились и служили вместе на благо общества.

Весенним утром, в персиковой дымке тумана, увлажняющего рисовые поля, господин Пу-Лин-Лин торопливо покинул дом гостеприимной хозяйки, чье имя мы не станем упоминать. Он потребовал паланкин, и его приказ был тотчас же исполнен. Лягушки в полях не смолкали всю ночь. Возможно, в этом крылась причина дурного расположения духа уважаемого чиновника. Вскоре он сумел перебороть охватившее его чувство, оно исчезло подобно тому, как на побегах бамбука роса высыхает под лучами солнца. Лицо Пу-Лин-Лина разгладилось, он троекратно мысленно пожелал счастья и долгой жизни императору.

В это же самое время не менее скромный и усердный чиновник И-Фань-Фань воспользовался услугами лодочника на пристани Цушуэнь. На водах реки колыхались разноцветные лодки. Одни везли людей, другие глину, иные дерево. И-Фань-Фань достал тушь, посчитал и грузы, и пассажиров, он тщательно записал все сведения. Ежедневный отчет с гонцом доставят главному евнуху, ответственному за строительство крепости Лю-Сянь-Гуэнь, а он, собирая сведения из разных источников, перепроверяет их и раз в месяц докладывает императору, да продлятся его дни. Если будут найдены ошибки, И-Фань-Фаня ждет наказание палками, разжалование и ссылка.

Одутловатый, краснощекий Пу-Лин-Лин всё еще не достиг цели своего путешествия. Дорога была ужасно тряской, а день жарким. Пу-Лин-Лин высунулся, чтобы отчитать нерадивых носильщиков, однако, увидев, в каком состоянии дорога, устыдился. Ведь средства, шедшие на её починку, по его воле были пущены на иные нужды. Он сватался к дочери полководца Лунь-Гу и многое потратил на подарки невесте. Раздосадованный Пу-Лин-Лин глубоко задумался. Ведь растрата была столь явной, что её мог обнаружить даже простодушный крестьянин из Мин-Бао. Угрызения совести не мучили его, скорее он был обеспокоен неминуемой карой. В голову не приходило ничего умнее, кроме как устроить пожар и под покровом ночи ускакать в Шэнь-Ду, где он и был схвачен и казнен.

Историю эту вам поведал хранитель записей при дворе императора Чжу, дарует ему небо сто лет и еще сто лет правления, ваш слуга, чиновник одиннадцатого ранга И-Фань-Фань.

"А теперь мы будем извлекать ваши лишние сущности!" – весело сказал Великий Инквизитор, подступая ко мне с подобием гинекологических щипцов. Внутри меня начались визги, давка и паника.

Черные стринги – эмблема печали, красные стринги – эмблема любви. В этот день на Инквизитое были черные. Я заметил это, когда Удо вылезал из бронированного Мерседеса, в разрез красного кожаного плаща, и, скрепя сердце, приготовился к худшему.

Мы уже привыкли к облику Красной Королевы, нас не удивишь, что он носит туфли на шпильках, чулки-сетку на подвязках, завивает и красит ресницы. Это и не важно. Куда важнее, что сессии с Великим Инквизитором действительно обладали целительным эффектом, очищающим и укрепляющим дух. А тело, что – тело?.. "Плоть слаба", – шептал Удо, вонзая острые крюки под лопатки и в бедра еретика. Хладнокровно препарировать грешников. Вот он открывает свой тяжёлый чёрный чемоданчик с инструментами…

Из тумана подъехал, дребезжа, старый красный трамвайчик номер восемь. Все сели на деревянные лавки, друг напротив друга: Шур и Виталик, Ксандр и Юленька.

– И куда он нас повезет?

– О, у него, насколько мне помнится, длинный маршрут. Ай, не важно. Отдохнем, пообщаемся. Поверь мне, Шур, у этих двоих была красивая, быстрая, безболезненная смерть. Я умирал трижды. Один раз от старости и болезней, один раз от компрессионного перелома позвоночника и один раз от осложненного пневмонией СПИДа.

Виталий не справился с собой, повернул голову и уставился на Ксандра Заможского, с видом невинным и независимым полирующего ногти.

– Нет, но…

– Не волнуйтесь, Виталий Андреевич, ВИЧ – такая штука, это не кишечная инфекция, через рукопожатия не передается. Не грипп – можно целоваться. Лет десять тому назад. Как скоротечно время. Вы знаете, – Ксандр перегнулся через сиденье и дотронулся ледяной, вдруг страшно костлявой, как рука Смерти, рукою до плеча Виталия Андреевича, – я брату вашему многим обязан. Он не отходил от моей постели. Он буквально носил меня на руках. Он вдохнул в меня жизнь. У вашего брата золотое сердце. Он не покинул меня, как все прочие, хотя я, в общем-то, и не подарок. Прошу вас, не отвергайте его вторично, он уже наказан достаточно, через столько горя прошел, но не ожесточился.

Юля вставил и своё словечко:

– Бывают сердца из льда, из камня, из глины бывают сердца. Бывают титановые и стальные, с шестерёнками внутри. А бывают – пенопластовые, причем – надкушенные и выплюнутые.

– Отцепитесь от меня, пожалуйста, – тихо попросил Виталий, так как Ксандр всё еще сидел в полоборота, впившись в его плечо немилосердной клещней.

– Пардон. Вы знаете, когда Шур освободился, он панковал лет сто. Выглядел как последнее отребье. Слава Древним, за него взялся Василий Георгич, мир его праху, привел в человеческий вид…

– Всё! Хватит! Довольно! Вы только всё портите! – заорал на них Шур.

– Я только рассказываю, как ты бедствовал без его, братней, помощи. Ведь откуда тебе было взять мудрости? Спросить совета? У кого искать защиты?..

– Не лезьте, бога ради, куда не следует. Я по-хорошему прошу.

– Я этого не вынесу, – Виталик провел рукой по редким взмокшим волосам, потер лоб. Ксандр тут же радостно протянул ему свой надушенный кружевной платочек. – Ты попал в криминальную сводку, ты смешон, опозорился, – ладно. Умер. Воскрес! Явился бессмертным вампиром ко мне, старику, за помощью. Ладно. Но не могу я в ваших кругах вращаться. Отпусти с миром, а? Я уже сделал для тебя всё, что мог.

– Ах, все сюда! посмотрите, какой восхитительный рассвет над нашим прекрасным городом! – Ксафа восторженно застыл, высунувшись из вагона. Все невольно обернулись на зов и молчали несколько минут, залюбовавшись восходом солнца, под стук колес и звонки кондуктора. Виталик не разделил восторгов:

– Как я устал. С вами вспомнишь лихие студенческие годы. Но такой ночной образ жизни не по мне.

Шуряйка сверкнул глазами, буркнул:

– И куда ты поедешь? Назад в Новокузнецк? Что тебя там держит? Кто тебя там ждет? Да, я – порядочная свинья. Я слишком долго собирался, возился, откладывал нашу встречу. Мне тяжело. И сейчас тяжело. Но я сделал это. Что они вот пришли – спасибо, конечно, но я их не звал. Я к тебе приехал.

– Ну тебя! В голове один творог, а не мозги…

– Погодите, Виталий Андреевич, недельку побудьте в городе святых Петра и Павла. Куда вам торопиться? <В могилу всегда успеете.> Да, и похороны третьего дня, то есть, ой, уже сегодня? Надеюсь, все пойдут? О, надо совершить набег на оранжерею и утопить Евгения Борисовича в цветах! Его гроб должен быть устлан цветами, как альков, как будуар примадонны Ла Скала!

– Тебе только дай покомандовать. Борис Федорович, наверно, уже обо всем распорядился за нас. Без нас. Стоически вынес горе – потерять единственного сына.

– Ты сказал, они давно не в ладах. Не разговаривают. Как вот вы с братом. У отца даже не было шанса передать сыну последнее "прости".

Шурик скривился, отчеканил:

– У меня тоже. Не было шанса. Он умер, не приходя в сознание. Когда рядом с ним никого не было. Никого.

– Прости. Но мы тем более должны все вместе пойти на его похороны. Пускай, это жест, да, но нам важно, чтобы в тяжелую минуту ты чувствовал нашу поддержку.

– Спасибо, парни, но не надо грузить Ляна-старшего еще и вашим присутствием. Вы правильно говорите, минута тяжелая, но, господи, как это будет выглядеть?.. Чем больше вас припрется, тем всё более отталкивающими и жалкими станут дорогие останки. Ему-то уже всё равно. А каково его семье? Матери? Нет, ты послушай себя, ты просто издеваешься надо мной! Тебе, вилять, смешно?! Мои чувства – эгоизм?! Мне больше всех надо?! Он по-прежнему жив для меня. Я слышу его голос. Я не дотрагивался до его вещей. И не допущу, чтобы кто-то искажал его образ. Пара боксерских перчаток и… – Шур не смог продолжить, в горле у него что-то заклокотало, зрачки сузились, он оскалил зубы, лицо превратилось в маску. Он больше не плакал. – Думаешь, я представлюсь им – и все кругом радостно зааплодируют?

– Нет, я думаю, часы на твоей руке стоят целое состояние. Продай их – и ты отплатишь мне долг.

– Ты что? Это же… Память. Это всё, что осталось мне от моего друга. Которого я любил.

– Ты ставишь твоих мертвых …ов дороже родного брата?

– Ты невыносим! Идрить вашу в макароны!!

Шов трамвай восьмерка, сиречь – бесконечность. Шур попытался спрыгнуть – Ксандр загородил собою выход:

– Ничего не знаю, мы все едем до конечной.

Шур пнул его ногой, трубно высморкался в пятерню и размазал сопли по его шелковой жилетке. Сел на место.

– Как некрасиво. Вы оба ведете себя…

– Да пошел ты!

– Превосходно! "Он первый на меня напал! – Вы его провоцировали! – Нет, получи и от меня в рыло!" Браво! Что вы с ним сделали, Виталий? Я в жизни его не видел таким. Вы его, наконец, выковыряли из ракушки!

Деревянный пол трамвая проседал и поскрипывал под нелегким весом Ксандра, когда он уже не скакал кузнечиком, как на Троицком мосту, а, подволакивая ногу, медленно брел к скамейке, с неизменной улыбкой. Шур, как разобиженный школьник, показал ему средний палец.

Ксандр: докатились! я пекусь о его благе, а он мне факи показывает!

Шур: умолкни, двуличная сучка!

Ксафа: Мы знаем, что тебе нужно. Мне очень жаль, у нас нет лекарства.

Шур: Конечно, Леди Совершенство ничем мне помочь не может.

Юля: Тебе поможет полк гусар.

Шур: Заткнитесь уже!

Виталик: Черт, если мы всерьез собрались на церковное отпевание… У меня тот еще вид. Как у геолога.

Ксафа: В час дня.

Во-первых, на мне были мои любимые красные носки, приносящие удачу. Во-вторых, я вымыл руки мылом "Телохранитель". В-третьих, я жую мятную жвачку без сахара "Орбита". Определённо, мне должно повезти сегодня. Сжал кулаки с силой, так, что костяшки побелели. Улыбнулся сам себе. Втянул побольше воздуха. Сладкие розы и подгнившие абрикосы из палатки за углом. Стрижи чиркали тревожно сумеречный грязно-сизый горизонт, взорвавшийся прочерками-ранами малинового заката. Высотки, линии электропередач, пустыри за гаражами.

Провел рукой по волосам, прогоняя непрошенные воспоминания. Словно липкая паутина неясных снов, мягкое, пьяное головокружение, они возвращаются снова и снова, раздражают меня. Кажется, приступы случаются всё чаще. Надо постараться вести самонаблюдения и записывать сразу же, как обнаружу расхождение в датах и событиях. А, впрочем, что мне это даст?

Кожей ощущаю, всем нутром приход ночи. Благодатный миг. Радуйся, мать мрака. Облизнул обветренные сухие губы. Подумал еще, почему меня всегда так тянет в Восточную Европу? Настанет ли час, когда буду готов остановиться, утихнуть, упасть, смириться и уже не возвращаться? Даже тень подобной мысли вызывает прилив бешенства. Нет, нет, я непобедим! Я никогда не сдамся!

С прошлого раза я стал осторожнее. Ни к чему оставлять столько следов ищейкам. Пусть их жалкие потуги прижать меня к стенке забавляют меня, но не сейчас, нет, отвлекаться еще и на них. Я предусмотрительно надел резиновые перчатки. Ножик, правда, был тот самый, широкий, с черной рукоятью. Чую, он уже здесь, рядом. Черт, я так тороплив. Успокойся, он ни о чем не знает. Хрустнула ветка. Справа кусты, битое стекло, полиэтилен и шприцы. В прошлый раз всё пошло насмарку. Сегодня ночью так быть не должно.

Сложно начинать жизнь с чистого листа, когда тебе за сорок, ты востребованный инженер, но ты женщина в чужой далекой стране. Душная влажная ночь полна звуков. Тявкают собаки, стрекочут насекомые. По потолку ходят гекконы. У лампочки мельтешит мошкара и тропические мотыльки. Гекконы это знают – они пришли на охоту. Вика встала с гамака, облилась водой из кувшина. Купленный на рынке лед давно растаял. Съела горсть пресного риса. Выкурила сигарету. Сверилась еще раз с графиком: да, сегодня у неё выходной, и она поедет навестить дочь. До рейсового автобуса было еще пять часов, время привести себя в порядок.

География Викиных переездов могла бы вдохновить какого-нибудь Жюля Верна, но Вика давно не находила кайфа в экзотике. Никарагуа, Камбоджа, Кашмир, Афганистан… Если бы не её железный характер, если бы не желание дать дочери лучшее образование, хрена с два она бы согласилась на этот контракт. Хорошие деньги платили там, где или шла война, или стихийное бедствие наломало дров. Про Вику уже итак среди старых друзей гулял анекдот, что где она, там руины, где разруха, там и она. Она и сама не прочь пошутить. Только вот чувство юмора у неё особенное, мало кому доступное. Что поделать, абстрактное мышление.

Своих детей у Вики не было. Она заботилась о сиротах, щедро жертвовала на благотворительность по большим праздникам. Вот и Лиза Эйде звала её мамой, хотя и знала, что не родная, что не похожи друг на друга ни капли. Сменила пятую школу. Учила русский по учебникам, изданным в Австралии. Мечтала о выходном, когда мама приедет, они купят по мороженому и отправятся гулять к морю. Местные никогда не ходят на пляж. Суеверно боятся океана.

Вика помолилась и покрыла голову белым платком. Осталось подвести глаза и покрасить губы. Скоро-скоро в устье реки будут выситься небоскребы. Скоро-скоро перекинут стальные ноги мосты с одного берега на другой. Уже всем ходом строится шоссе через горы и джунгли. Скоро домой?

(Дай козе баян – и она обязательно выстрелит!)

Сон Шура Молохова в пересказе Ксандру Второму:

Всё вокруг заливала кровь. Я не понимал, откуда она взялась. Моя кожа, моё лицо, мои ладони – всё в крови. Одуряющий запах. Мои глаза словно ослепли. Ни тьма, ни свет. Размытые пятна – вот всё, что я смутно различал вокруг. Понял, что вокруг меня свалены друг на друга трупы. Да, множество тел людей. Ещё теплых. Эта кровь – она от них. Не меньше двух десятков. Они лежали в самых немыслимых позах, мягкие, как тесто. Я хотел пить. Жажда подступила к сухому нёбу. Я впился в ближайшее ко мне тело. Странно, она была ещё жива. Я почувствовал, как слабо стучит её сердце. Это взбудоражило все мои желания. Да. Я пил и ещё. У других. Они тоже были ещё живы. Они манили меня своим теплом. Я вгрызался в их запястья и шеи. Я вовсе не разбирал уже ни количества выпитого, ничего – меня гнала совсем обезумевшая жажда. И вдруг меня хватает сзади за волосы чья-то рука. Я узнаю его по крепким пальцам, по холоду его дыхания. Когда он заговорил – я знал, что это Он. Да. Он взял меня за волосы на затылке и запрокинул мою голову назад. Отвел назад, так что моё горло открылось. Мне стало трудно дышать. Я думал, он выпьет меня. Нет. Он близко-близко поднёс своё лицо к моему, но так, что я его не видел, и сказал: "Тебе не стоит напиваться". Без гнева, обыденно, с едва заметным, ты знаешь, состраданием? Да. И я всем нутром почуял, как много мертвых людей лежит вокруг меня. Я их всех разом увидел. Не глазами. Туловищем. Мне стало страшно. Он не отпускал мою голову. Заныла шея, затекли мышцы. Я проснулся. Один. Нет. Не жалею, что один. И не вспоминаю. Ни с ужасом, ни с благоговением. Он был. Он есть. Меня – никогда не было.

Это всё сон, майя, всего-навсего сон, мои котятки.

(Поскольку никто не покаялся)

Димочка Красуля в гостях у Нафика

Расскажу-ка я о панк-группе «Братья-Утюги». Они же «Утюги-БротХерз». Команда из семи человек, главным образом, гиперборейцы. Группа «Утюги» каждый раз планировала уложиться с выступлением в подвале клуба Гипербореи примерно в сутки. Ну, в двое суток. Через неделю после начала концерт все-таки закончился. Праздновали хорошо. Самогон был разлит в чугунные батареи-гармошки. Пить его можно было через четыре краника. Публика тепло воспринимала каждую композицию группы «Утюги» – жгла, одним словом. Зажигалки, спички. Один фанат даже самовоспламенился. Ему – хоть бы хны, веселился дальше, а вот соседи забеспокоились. Его быстро потушили. Благо, пива тоже было вдосталь. «Утюги» пели известные хиты: «…и вдруг погасли две звезды, но лишь сейчас понятно мне, что это были я и лай-лай!», «и молодая не узнааает, какой у парня был…», «Песец» и «Полный Песец». После окончания концерта, оконные стекла были не только заплеваны, но и, пардон, заблеваны. Уборщики откопали под одной из пустых батарей так и не выползшего фаната, в полусне бормочущего «Утюги – кул!»

***

– Так где папа? – спросил опять Нафанаил, распаковав громадные сумки с инструментами и аппаратурой.

– Он в отъезде. Скоро вернется уже. Ну, и какой репертуар?

– Мы готовимся писать альбом «Клей и рыжие муравьи». Как раз работаю над аранжировками. Слова еще сыроваты. Но, потерпи, – сейчас тебе представим улётную вещь! Итаааак, новая песня “Утюгов-бродхерз”! Пааааехали!

Пришло время рассказать о Нафанаиле Хой-муслиме Аль-Хаззрэде. Часто Дима нет-нет, да и помянет: «Нафик! Мальчик мой!» Нафик в курсе, что его усыновили. Папаша воспитал чадо в свободной манере. Он ничего не запрещал ребенку, кроме восточных единоборств и китайского языка. Честно признаюсь, есть версия, что Нафанаил – один из детей семейства Глюков, спасавшихся некогда на бревне близ Приозерска (об этом есть отдельная легенда). Потому что он кучерявый такой, востроглазый и любознательный. Так как и аффтар, и Майор по жизни сильно заняты, нашего сыночка мы вынуждены были отдать в детский сад, а потом – в языковую школу-интернат. Со временем, предоставленный сам себе, малыш-самородок Нафик увлекается культурой Востока, учит арабский и едет в Палестину, где принимает ислам, ибо это лучшая религия для мужчины – воспитывает дисциплину и гигиену.

***

– Как сын?

– Который?

– Нафик.

– Ужасно. Заперся в студии и ревет как больной мамонт. Решил доказать собутыльникам. Пардон, коллегам-музыкантам, что их песни (будто и так не понятно) конкретная лажа. Вчера играет четыре ноты на ритм-гитаре, молотит по барабанам и поет таким-твою-мать-гроулом “Носки!!” И так три часа. Я попросил, чтоб он играл потише или сменил пластинку – так он, поганец, назло мне, не заботясь о сне и отдыхе, всё в том же духе стал петь нечто вовсе запредельное. Нет, не последний хит Братьев-Утюгов "Отсосите, я – звезда". Он вопил ээ скримил? “Хочу в Тюмень, в Тюмень!” Это было нечеловечески жестоко.

***

С кем еще можно трепаться полночи о звукоснимателях и новинках тяжелой музыки?

Открыл один глаз – его толкал в бок раздосадованный и гневный Нафик. Дима пробудился, щурясь из-под ладони на яркую лампу.

– Я подхватил чужой сон. Твои сны – они должны сниться только тебе, Иблис их забодай. Страшно подумать, его могли увидеть дети!

– Извини. Хотя мне редко снятся оперные сны. Но ты прав: ария Амелии была просто ужасна. Обычно мне снится война, и под утро меня расстреливают.

Дима взял гитару и забренчал: "В небо поздно смотреть – там горят облака…"

– Тише ты, Настю разбудишь.

Нафикова жена Катя возникла в дверях:

– Фу, блин, три часа ночи, тебя, блин, долго ждать еще? Накурили, блин. Нажрались, блин. Чтоб щас же всё убрали. А вам, дедушко Мустис Нергалович, раскладушка под тентом постелена. Ясно? Чтоб через пять минут!

– Видал? Это моя КатЮ. Вот что с женщиной делают замужество и рождение ребенка. Теперь ей даже Аллах не авторитет.

Сын выставил его вон. Седьмого января встречать, лежа в пустыне под звездами, в Вифлееме. Когда-то он был бы потрясен, считал бы это знаком, вызовом. Теперь всё перегорело. Было лишь немножко обидно.

***

Народ приходил и уходил. Кого только ни перебывало в группе «Братья-Утюги». Патлатые любители косух, кто в ковбойских шляпах, а кто – в дредах и кедах. Шшшшшантрапа. Состав утрясли. Последнее время их стало девять. Клавишник без имени, наверное, уже пятнадцатый. Каждый раз предыдущего теряли после афтапати. Он напьется и уснет – они сорвутся и уедут. Орава дикая, косматая, но симпатичная. От слова "орать".

Дима – ударник "Утюгов"! Не знаю, после какой бутылки Нафик, мальчик мой, уговорил его, но фак-ты. На стареньком кассетнике со щелчком отключилась запись. В пепельнице дымился пятый окурок, а они всё сидели. В комнате было душно даже с открытым окном. Нафик внимательно слушал отца, чьи сухие слова вымученно падали в темную духоту помещения, глухо шлепались на пол. Выпили половину бутылки, не разбавляя. Попустило.

– Чё, всё так хреново?

– Приезжай к нам зимою на «Виллу Ваниллу». Детям полезен морской воздух. Дом всё равно пустует, а летом – сдаем. А?

– Вообще я часто вывожу семью на море. В Эмираты. Не то что твоя черная лужа. Но, может, и заглянем к тебе в гости на недельку. Если пообещаешь, что там не будет твоих …котов.

Взял ключ из рук бати.

***

Нафик Глюк трудился. Пока в перерывах между репетициями и тусовками ребята пили пиво, он успевал за десять минут на каких-то огрызках бумаги нацарапать пару-тройку стихов и ноты будущей мелодии. На распевках-сборах они всегда настраивали гитары и ниже, и ниже, и ниже.

– Такими темпами мы к февралю альбом уже выпустим! И он будет мультиплатиновым. Немного панк, немного блэк. Вот, я набросал тексты. Тут и на пару би-сайдов хватит. Подумываю запустить дум-проджект чисто на двоих, с отцом.

Настенька играла пустыми гильзами и колечками от гранат. Ползунки её были сшиты из маскировочной пятнистой ткани. Люлькой служил ящик от ручного гранатомета, вероятного, советского или американского производства. Нищета.

– Выгонишь – поеду электричкой до Содома.

– Чё те там делать? Всех твоих там божий огонь давно спалил. Лучше автобусом до Иерихона. Мы там как-то в одном клубе…

И опять до утра.

На шее повязан красный платок на манер пионерского галстука. Нафик улыбнулся:

– Странно, почему не синий заветный платочек?

– Потому что труба зовет, ей вторит сердце.

– Иииии, начали! Уан, уан, уан, ту, фри!

Ворвались четверо в шлемах и бронежилетах, с автоматами, начали крушить всё подряд, перебрасываясь отрывисто командами.

– Вы кто?

– Мы – миротворцы. Ой, мы вагончиком ошиблись. А у вас, случайно, оружие, наркотики?..

– Спасибо, не жалуемся, – Нафик привычно выпроводил героев. – И так каждый день. Не одни, так другие. Вот они, издержки жизни на границе.

Майор верхом на эмалированном тазу причалил в шторм к каменистому острову. На берегу его встретила Ленор с фонарем в руке. Привычка – в бурю выходить на побережье. Море имеет свойство выкидывать разные забавные штуки: снасти, сундуки, бочки, обломки мачт и… всяких недоробинзонов.

– Привет! Я так рада, что ты выбрался из плена! – кроха в черном платье поставила фонарь на сырой песок, бросилась навстречу, обвилась вокруг шеи, повисла, заглядывая безумно синими глазами, кажется, прямо в душу (если вы верите, что душа у Майора есть).

– Девочка, ты-то откуда знаешь?? – Майор изумился и попятился назад, озираясь. «Снова – здорОво! Не успел освободиться – об этом уже все осведомлены! Черт, куда же это я попал?..»

– Нет, не убегай тут же прочь! – Ленор отцепилась и укоризненно погрозила пальчиком. – Останься! Обещаю даже вопросов никаких не задавать! – принялась умолять.

– Да? Такому прелестному ребенку – разве не поверишь? – задумчиво всматриваясь в окрестности и пытаясь определить координаты проклятого острова, ответил Майор.

– Пойдем в дом, – потянула его за руку к накренившейся хибарке наверху утеса.

Дом прямо как напоказ выглядел запустелым и унылым, мрачной развалиной. А так – особнячок. С колоннадой, фронтоном, балконами. Только стекла выбиты, стены растрескались, краска осыпалась. И внутри – никого. На арке распахнутых ворот виднелись слова: «Даун Манор». На валуне слева от входа белой краской кто-то написал «Хижина».

– А можно мне у тебя поселиться, красавица? – гремя тазом, Майор втиснулся в узкую комнату. Деревянные полы поскрипывали, из щелей лезла какая-то труха. Пылища, остатки стекла в раме скалятся хищно на постороннего. Сумбурная мысль поплясала по мозгу и сухой горошиной выкатилась вон.

– Отчего же нет? – улыбнулась девочка. Белые распущенные волосы едва касались плеч. – Спать где будешь? Раскладушку принести?

– Не надо, у меня с собой.

Майор положил таз на пол и выудил из него желтый кожаный саквояж, обшарпанный и рваный. Из саквояжа появились раскладушка, прикроватная тумба – роскошная, в стиле рококо. Еще из саквояжа вылезло ручное глазастое создание.

– Оно будет жить со мной. Ты не против?

– А что это? Ой, а оно живое? – во все глаза уставилась на существо Ленор. Майор начал опасаться, что домашнее животное протянет тут недолго, с таким аппетитом она его рассматривала.

– Живое, живое! Это – румяно живое. И – ручное.

– Дрессированное? – глаза Ленор загорелись как газовые конфорки, – а через палочку прыгать умеет по команде?

– Ээээ… не знаю, – честно признался Майор, отгораживая румяно от Ленор, – я его в Гиперборее стырил. Про запас.

– А как его зовут? – Ленор пыталась обойти Майора сбоку, румяно забилось в угол и таращилось на нее перепугано.

– Не знаю. У него нет имени. Придумай!

– Зюзя. Его будут звать Зюзя! – выпалила Ленор, хватая в охапку румяно и выбегая из дому. С улицы донеслось: – Я его на прогулку выведу!!

– Ладно! – отозвался Майор, присаживаясь на шаткую советскую раскладушку «в клеточку». Было о чем поразмыслить. Во-первых, таз утратил вместе со своей изначальной формой и свои магические свойства. Все его волшебство теперь заключалось в плавучести. Связь с мирами потерялась, и нет возможности определить, что творится вовне этого островка. Во-вторых, оставалось непонятным, какова отныне его, майорова, суть и роль. Ощутили заговорщики изменения в его статусе? Веселого мало. Из разбитого окна неслось тявканье вперемешку с визгами.

Над островом на полчаса взошло солнце. Изумительно редкое природное явление! Лазурное небо, просвечивающие розовым и оранжевым облака, золотисто-зеленые волны моря. Ленор с рваным зонтом вышла прогулять Зюзю. Посреди каменистого, усеянного булыжниками острова, начисто лишенного зелени, даже самого неказистого лишайника, в этот день проросло семячко.

– Растеньице! – воскликнула Ленор, подбегая к тоненькому стебельку о двух листах. – Пушистик!

Ленор звала всех подряд «пушистиками», даже лысых костлявых мертвяков. И давала им порядковые номера. Разума у Ленор было как у трех-с-половиной-годовалой девчушки, почемучковый возраст. И, благодаря этому свойству рассудка, Ленор была мудрее всех, с кем ее сводило море.

Солнце скрылось за тучами. На море поднялись волны. Ленор с лопатой на плече и серьезным выражением лица шествовала к дому. Зюзя скакало следом.

Вокруг особняка Даун Манор бродил незнакомый высокий дяденька.

– Пушистик номер три! – завопила Ленор и рванулась к нему. С лопатой.

Офицер флота Ее Величества сначала вытянулся во фрунт, потом расслабился, заулыбался. Он-то не подумал, что перед ним не совсем обычная девочка.

– Почему я – номер три? – свысока спросил Командор, расплываясь в улыбке. Глупой, как ни смотри.

– Ты не обижайся. Это не потому, что я тебя меньше люблю. Я называю вас по очереди поступления на мой остров.

– Твой остров? – Командор, прищурясь, внимательно вгляделся в линию горизонта. – И кто же первые два? Я их не вижу.

– Конечно, – согласилась Ленор, ставя лопату рядом с собой. – Пушистик номер один заперся в доме. Он боится, что ты его заберешь туда, где много проблем и нет ни одного решения.

– А второй?

– Вот! – ткнула пальчиком в румяно, по-кошачьи трущееся о ее ноги. У Ленор вместо мозга – дохлая крыса, а вместо легких – гайки и болты (не в то горло попали при вдохе), в бронхах – бубенчики, потому смеялась она задорно и звонко.