Марина проснулась в субботу утром и, обнаружив, что Миша еще спит, поспешила уйти из спальни. Двигаться старалась как можно тише и даже умываться пошла не в их ванную, а спустилась на первый этаж, чтобы не дай бог не разбудить мужа и не увидеть его призывно протянутые к ней руки. Этот жест и то выражение лица, которое неизменно его сопровождало, давно уже вместо желания устремиться навстречу мужу вызывало лишь глухое раздражение.

По пути к лестнице заглянула в комнаты к мальчишкам – те тоже еще спали. Какое счастье, значит, можно какое-то время побыть в тишине и одиночестве.

Однако Марина даже не успела приготовить завтрак, как на кухню один за другим влетели десятилетний Егор и восьмилетний Ярослав. Они тут же начали спор, кто за завтраком будет сидеть у окна, а кто у стены, а когда Ярик наконец уступил брату, сказав, что пойдет завтракать на веранду, тому тоже вдруг срочно понадобилось идти на улицу. В следующую секунду они уже спорили о том, кто будет сидеть на качелях, а кто за столом.

– Какие еще качели? – возмутилась Марина, выходя на веранду. – А ну-ка садитесь оба за стол и не кричите так, а то папу разбудите!

Пока Ярик послушно плелся к столу, а Егор пытался спорить с Мариной, на веранду вышел Миша.

– А я уже не сплю! – сообщил он, целуя жену. – Привет, принцесса.

Марина вся сжалась от в общем-то приятного прикосновения его губ и, как обычно, ощутила всплеск раздражения, вызванный его обращением к ней. Называть ее так было уместно, когда ей было двадцать шесть и они только познакомились, но в тридцать восемь она уже вовсе не чувствовала себя принцессой.

– Привет, – сухо отозвалась Марина.

– Как спалось? – спросил Миша, но даже если бы она ответила ему, он все равно не услышал бы ее, потому что в ту же секунду мальчишки повисли на нем, и он закружил их и не отпускал, пока они все вместе не завалились на пол, хохочущие и довольные.

– Чем будем сегодня заниматься? – поинтересовался Миша у Марины, когда вся семья наконец расселась за столом.

– Днем вы собирались ехать кататься на водном мотоцикле твоего знакомого, а вечером мы с тобой идем на день рождения к твоей сестре, – сказала Марина.

Мишину сестру она не слишком любила, потому что та три раза была замужем и от каждого мужа имела по ребенку. В прошлом году она умудрилась выйти замуж в четвертый раз и, похоже, снова была вполне счастлива. И все-таки Марина была рада Алкиному приглашению, потому что это давало ей повод надеть свое новое вечернее платье и блеснуть в нем перед гитаристом Геной, который, конечно же, тоже будет на празднике.

– А это обязательно? – спросил Миша.

Сестру он не то чтобы осуждал, но несколько путался в ее мужьях, к которым долго привыкал, а когда Алка снова собиралась разводиться, сожалел, что все его старания опять оказались напрасными. К тому же ему казалось, что благоприобретенные дети все же требуют более ответственного поведения, чем смена мужей раз в несколько лет.

После третьего развода Марина настоятельно порекомендовала ему поговорить с сестрой на правах хоть и младшего, но несомненно более сознательного в подобных вопросах родного брата, и хотя тому вовсе не хотелось вмешиваться в Алкины дела, он все же составил с ней этот неприятный для себя разговор. Конечно, Алка после этого не стала более целомудренной, но хотя бы перестала заставлять детей называть папой каждого очередного своего мужа, что уже было достижением. И все равно Марина, как и всегда в подобных ситуациях, не могла избавиться от чувства снисходительного пренебрежения к своему мужу, которого так просто было склонить к тому, чего он не хотел делать. Сейчас тоже было видно, что ему не хочется ехать к сестре и общаться с ее новым мужем, но Марина была более чем уверена, что она скажет, что надо ехать, и он поедет. И тихо презирала его за это.

Проводив мужа и детей, Марина вдруг поняла, что ей совершенно нечем заняться. Готовиться к вечернему походу в гости было рано, дома все дела были переделаны, надо было постричь кусты акаций, растущие во дворе, но этим в понедельник должен был заняться Гриша, который приходил к ним два раза в неделю. Он выполнял обязанности частично дворника, частично садовника, частично плотника и даже иногда электрика и сантехника, если дело было не слишком сложным. Марина уважала Гришу за то, что он, в отличие от Миши, очень многое умел делать своими руками, причем делал это очень хорошо и с удовольствием. По ее мнению, каждый мужчина должен был уметь при необходимости поменять розетку или повесить полку на стену – так же, как женщина должна была уметь готовить. Но Миша не умел. И в автомобилях он не разбирался, и футбол не любил, и пиво не пил, уж не говоря о более крепких напитках, и даже не курил. А однажды высказал намерение отказаться от мяса, но тут Марина уже не выдержала и восстала, заявив, что все нормальные мужики должны есть мясо, после чего стала готовить мясные блюда еще чаще, чем обычно, будто боялась, что если Миша станет еще и вегетарианцем, то тогда точно утратит в ее глазах последние гендерные признаки. Кто бы сомневался, конечно, Миша ее послушался и продолжал есть мясо.

Марина вышла на веранду посмотреть, не вышла ли ее соседка загорать – тогда можно было бы присоединиться к ней и вдоволь наговориться о мужьях, детях и свекровях. Но ни Лизы, ни кого-либо из ее многочисленного семейства не было видно. Марина сходила за телефоном и позвонила нескольким приятельницам, но все они либо не отвечали, либо были заняты. Тогда она пошла наверх, чтобы одеться для поездки в город.

Спустившись в гараж и увидев подаренную ей Мишей на день рождения новенькую «Шкоду», снова пожалела, что та белого цвета, хотя в салоне, где Миша ее покупал, совершенно точно были голубые. Именно голубой цвет Марина любила больше всего, и за двенадцать лет, что они прожили вместе с мужем, он, по ее мнению, мог бы запомнить такую элементарную вещь.

Погода стояла замечательная: двадцатое июня, уже не совсем начало, но еще даже не середина лета, тепло, солнечно, пушисто и щекотно от тополиного пуха. Марина собиралась погулять по парку, но не удержалась, завернула-таки в меховой салон, уверив саму себя, что лишь быстро глянет, что там есть. В последнее время она стала покупать неимоверное количество вещей, и хотя размеры гардеробной комнаты позволяли иметь такое пристрастие, ее саму не слишком радовало ее новое увлечение – не нравилось превращаться из любившей почитать классику образованной женщины в обезумевшую шопоголичку, не знающей меры и не умеющей остановиться в своем стремлении скупать все подряд.

Вот и сейчас все-таки не смогла совладать с собой – так прилипла к короткому белому норковому полушубку, идеально подходившему к ее новой машине, что даже переступила через себя и позвонила Мише, чтобы спросить, могут ли они позволить себе такую покупку.

– О чем речь, принцесса моя, – покладисто отозвался он. – И ты можешь даже не спрашивать о таких вещах, прошли те времена, когда нам приходилось считать каждую копейку. Конечно, покупай!

– А две можно? – зачем-то спросила Марина.

– Можно и две.

– А три?

– Если ты считаешь, что они нужны тебе все три, то покупай три, – как ни в чем ни бывало ответил он.

Положив трубку, Марина снова перемеряла все шубы, вдруг вознамерившись во что бы то ни стало найти еще две к той, на которой она уже остановила свой выбор, но так и не подобрав ничего подходящего, обошлась-таки одной вещью.

Она действительно никак не могла привыкнуть к мысли, что может теперь вот так просто пойти и купить шубу. Или две. Или даже три, если очень захочется и они будут по ценам сезонной распродажи.

Когда они с Мишей познакомились, у него не было ничего своего. Квартиру он снимал, ездил на старых отцовских «Жигулях», вроде бы имел свой бизнес – цех по производству пельменей, но при этом зачастую сам на нем был и экспедитор, и завхоз, и лепщик, и торговый представитель и зарабатывал столько, что едва ли мог себе позволить сходить в кино раз в месяц.

Позже, когда цехов стало несколько и к производству пельменей добавилось производство вареников и полуфабрикатов, денег стало больше, но они тут же все снова вкладывались в бизнес, и Марина их практически не видела. Все так же выкраивала копейки, чтобы и за съемную квартиру заплатить, и семью накормить, себе купить новую кастрюлю, Мише сапоги на зиму, а Егору новую игрушку. Одно было хорошо – за всеми этими заботами не так сильно была заметна непреходящая тоска, которую она испытывала с тех пор, как вышла замуж за Мишу, а усталость служила вечной отговоркой, чтобы лишний раз избежать не вызывающей ничего, кроме отторжения, близости. По этой же причине, когда оказалось, что Марина снова беременна, даже несмотря на то, что Егору на тот момент не было и полутора лет, она и не заикнулась о том, что может быть, не стоит пока рожать второго ребенка. Миша до сих пор был очень благодарен ей за это, даже не догадываясь об истинной причине ее самоотверженности.

Надо сказать, он вообще всегда истолковывал поведение Марины на свой лад и потому находил массу поводов быть благодарным своей жене: за то, что та безропотно разделила тяготы его пути к успеху, за то, что готовила, стирала, убирала, растила его детей, за то, что не забывала о себе, много читала, следила за собой, старалась научиться работать за компьютером, сдать на права, подучить английский, чтобы помогать детям делать уроки. Впрочем, его благодарность не добавляла Марине любви к нему: любые его восторженные отзывы о ней вызывали лишь ее кривую улыбку внешне и чувство неприятия внутренне, да еще бывало проснется вдруг чувство вины, будто нарочно обманула кого-то.

Тем не менее, когда три года назад в семье появились первые свободные деньги, Марина не стала отказываться от новых возможностей. Вдруг ощутила удовольствие обладать вещами, которые ранее были недоступны, и совершать поступки, которых раньше она не могла себе позволить. На какое-то недолгое время она стала более благосклонно относиться к Мише и даже прониклась к нему небывалым до того времени теплом, когда он предложил нанять домработницу, чтобы та помогала Марине по хозяйству после их переезда в новый дом. Однако новый образ жизни быстро вошел в привычку, и Маринино отношение к Мише тоже стало прежним. Именно тогда она в полной мере ощутила весь ужас тишины и изолированности спальни, в которой очутилась с Мишей один на один и где больше не было чутко спящих детей, тонких стен и бесконечных домашних хлопот, спасающих от предстоящей ночи смертельной усталостью.

И вроде бы жизнь должна была стать лучше и легче, а вместо этого все стало гораздо хуже. Днем еще куда ни шло, Миша был на работе и можно было заниматься чем душе угодно, но чем ближе к вечеру, тем сильнее хотелось бежать из дома, или забиться в темный угол на чердаке, чтобы никто не нашел, или ночевать в машине – хоть что, лишь бы не подниматься на второй этаж в роскошную нежно-голубую спальню, которая была именно такой, какой Марина ее себе всегда представляла, за исключением душевных и физических пыток, ставших неотъемлемой частью этого места.

Миша напротив, казалось, вознамерился в ударные сроки компенсировать недополученную за прошедшие годы близость, и редкая ночь обходилась без того, чтобы он не потянулся к Марине с недвусмысленными намерениями, а в последнее время еще и все чаще стал предлагать разнообразить их интимную жизнь с помощью сексуального белья, специгрушек и ролевых игр.

– Чего бы тебе хотелось? – спрашивал он Марину. – Что мне сделать, чтобы тебе было хорошо? Ведь наверняка же у тебя есть какие-то сексуальные фантазии!

Ее главной сексуальной фантазией было то, как он поднимается вечером в спальню, ложится в постель, отворачивается от нее и засыпает. Но она, конечно же, не могла сказать ему об этом, поэтому приходилось иронизировать над тем, какой он, оказывается, сексгигант, а из себя строить скромную застенчивую школьницу, которая смущается даже при виде наготы.

– Хочу тебя видеть, – возражал Миша и включал свет.

– У меня сегодня нет настроения, – говорила она, если уж совсем не чувствовала в себе сил заниматься сексом, и мечтала поссориться с ним, когда бы он начал настаивать, чтобы наконец высказать ему все, что она думала о нем и его неожиданно пробудившейся сексуальной активности.

Но Миша только с сочувствием смотрел на нее и говорил:

– Устала моя принцесса? Хорошо, оставим это на завтра. Иди ко мне – пообнимаемся…

С ним даже поссориться было невозможно!

Марина, все еще кипя внутренне от невысказанных эмоций, пересиливала себя, пододвигалась к нему, ждала, пока он уснет, потом осторожно возвращалась на свой край постели и только после этого могла заснуть сама.

Стали появляться мысли о том, что может, родить третьего ребенка – тогда доступ к телу снова был бы временно закрыт на какое-то время. Но даже с учетом появившейся возможности завести няню Марина не чувствовала в себе сил на такой поступок. Усталость и заботы о детях, конечно, создавали дистанцию между ней и Мишей, но вкусив лучшей жизни, к старому Марина возвращаться уже не хотела. И идти на ненавистную работу в бухгалтерию, дабы обрести свободу и самостоятельность, у нее тоже не было никакого желания. Разве что снова выйти замуж? Но за кого? И как? Хотелось, чтобы все просто оставили ее в покое. Точнее, не все, а только один человек. Давно бы плюнул на нее, нашел себе молодую любовницу, как делали это все мужики вокруг, но он даже на это был не способен, к глубочайшему Марининому сожалению.

Марина вышла из мехового салона, закинула покупку в машину и поняла, что гулять по парку ей совсем не хочется. Увидев через дорогу кофейню, направилась к ней.

Пока сидела в ожидании заказа и перебирала телефонные номера в записной книжке телефона, думая, с кем бы поболтать, тот вдруг сам зазвонил. Марина посмотрела на определившийся номер с некоторым неудовольствием – Наташа, причем наверняка опять со своими глупостями.

– Привет, – тем не менее ответила она на звонок, решив, что все-таки лучше поговорить с подругой, чем сидеть совсем без дела да еще и в одиночестве.

– Привет, пропащая душа, – как всегда радостно отозвалась Наташа. – Ты же помнишь, двадцать первого числа, как обычно…

– Да-да-да, – перебила ее Марина, чтобы в тысячный раз не выслушивать цитату про баню, – помню.

– Точно! И мы между прочим все еще не теряем надежды, что ты к нам присоединишься.

– Завтра?

– Да, Мариш, завтра!

Каждый год в день летнего солнцестояния три ее студенческих подруги собирались у Наташи в ее двухкомнатной квартирке в обычной девятиэтажке на «купание», как они это называли. Якобы в этот день, точнее в ночь, в Наташиной квартирке открывался то ли выход в другой мир, то ли она оказывалась в центре действия какой-то особой энергии. Если учесть, что это происходило в день солнцестояния, то надо полагать, это должна была быть самая сильная в году концентрация солнечной энергии. И якобы после этого самого купания, о котором Марина имела весьма смутные представления, исполнялись заветные желания. В общем, полная чушь, как казалось Марине. Ну да, Ира, мать-одиночка, наконец-то стала соучредителем компании, в которой проработала десять лет. Таня ушла с ненавистной бухгалтерской работы, открыла свое ателье по пошиву модельных штор и наконец-то перевезла к себе маму, которая теперь сидела с ее двумя детьми и освобождала Таню для творчества. Наташа же в свои почти сорок выглядела девочкой – легкой, тонкой, без единой морщинки и седого волоска. Но так ведь это были заслуги самих девочек, а не какого-то «купания»!

– Скажи мне, что ты хотя бы подумаешь, – попросила Наташа. – Ну даже если не на купание, приезжай просто так, мы ведь сто лет тебя не видели, соскучились – жуть! Неужели тебе самой не хочется со всеми встретиться? Ведь видимся только на семейных праздниках, а так хочется посидеть между нами девочками, вспомнить былое, поделиться насущным – разве нет?

Марина отстраненно молчала в трубку.

Не могла она видеться с подругами. Не потому, что не хотела, а потому, что они при встрече обязательно начинали расспрашивать о семье, о детях, о Мише, а Марина не могла, не находила в себе сил сказать им правду об этой части своей жизни. Подругам казалось, что у нее, несмотря на неудачные отношения, которые ей довелось пережить в молодости, в итоге сложилось все просто чудесно: любящий муж, дети, теперь вот и денег хоть отбавляй, и почему-то Марине хотелось, чтобы оставалась хотя бы эта видимость того, что у нее все хорошо, ведь если не эта видимость благополучия, то что тогда вообще ей останется?

– Ничего не говори и не обещай, – сказала Наташа, – просто подумай. Встречаемся как обычно у меня, ты знаешь где это, за двадцать лет мой дом ни на миллиметр не сдвинулся с места. Привози с собой что хочешь – вино, фрукты, сладости, а можешь вообще ничего не привозить. Мы как обычно будем запекать в духовке курицу с яблоками, так что голодными точно не останемся. Ну и заветное желание, конечно, привози. И вещь, от которой хочешь избавиться. Просто приезжай, хорошо?

Марина была рада, когда разговор с Наташей был закончен, и постаралась отвлечься на фруктовый десерт, который только что принес официант.

Когда вернулась домой, уже можно было начинать готовиться к походу в гости. Марина приняла ванну, уложила волосы, нашла подходящее выбранному платью белье, и перед тем, как надеть его, постояла перед зеркалом, рассматривая себя при ярком свете ламп.

Грудь после вскармливания двоих малышей была не так упруга как когда-то, живот не так безупречен, как хотелось бы, на лице и на шее появились мелкие морщинки, которые были особенно заметны, когда она улыбалась или определенным образом наклоняла голову. Несколько лет назад, устав бороться с сединой, она остригла свои длинные волосы и носила теперь короткую стрижку. Однако она не слишком изменилась со времен молодости и при мягком освещении все еще могла сойти за молодую девчонку.

Марина отвернулась от зеркала, надела белье, и в это мгновение раздался шум подъехавшей к дому машины. Она накинула халат и спустилась вниз.

Миша, как всегда, поцеловал ее при встрече, а мальчишки принялись наперебой хвастаться поездками на водном мотоцикле, так что Марина с трудом убедила их пойти переодеться и помыть руки перед ужином. Отправив сыновей в их комнаты, пошла на кухню, чтобы на скорую руку приготовить омлет с луком, помидорами и беконом – вчерашней еды она принципиально не признавала, а ни на что более замысловатое уже не оставалось времени.

Когда мальчики заканчивали ужинать, пришла няня, и Марина, оставив детей на ее попечение, отправилась одеваться перед выходом.

Она увидела, как на лице Миши отразились волнение и смятение одновременно, когда она спустилась вниз.

– А не слишком ли твое платье… открытое? – спросил он ее, когда она подошла к нему.

– Мне переодеться?

– Да нет… конечно нет! Ты очень красивая, как и всегда.

Слабак.

Через пятнадцать минут они были у Мишиной сестры, и еще спустя несколько мгновений Марина увидела гитариста Гену. И вроде бы никогда она не испытывала к нему сильных чувств, просто думая о нем приятно было надевать новое платье, а тут вдруг кольнуло, и теперь уже она сама испытала волнение и смятение одновременно. Обнаженные участки тела жгли, как будто Гена прижался к ним не только своим восхищенным взглядом, и вся она была словно наэлектризована его восхищением. Марина вздрагивала, улавливая схожие со своими вибрации, совпадая с ними, возникающими так близко, что невозможно было пройти сквозь возникшее поле без усилия – до того оно было плотным и осязаемым.

Только Миша и мог это не почувствовать. Марина посмотрела его почти ненавидящим взглядом, когда он как ни в чем ни бывало за руку поздоровался с Геной и даже не заметил, какие они у того влажные, и не подумал, что причиной внезапной потливости этого красивого, статного мужчины могла быть она, Марина, примерная жена, мать двоих детей. Марине нестерпимо захотелось сбежать из напичканного невероятным количеством вещей Алкиного дома, оставив в нем никогда не понимавшего ее мужа, но она сделала над собой очередное усилие и продолжала улыбаться гостям, поздравляла именинницу, помогала ей на кухне, терпела Мишину руку на своей спине.

После того как с основными блюдами было покончено, гости разбрелись по дому, собираясь давно сбитыми компаниями. Марина, равнодушно оставив мужа в обществе Поли, Алкиной подруги, давно имевшей виды на Мишу и считавшей, что Марине он достался незаслуженно, вышла на улицу, пытаясь дать себе хоть небольшую передышку в этом нелегко дававшемся ей представлении. Не прошло и пяти минут, как ее нашел Гена. Сбежал от гостей – как ему, всегда находившемуся в центре внимания, это удалось? – подошел к ней, сжимая осязаемое, пружинящее поле, образовавшееся между ними, сверкнул глазами и зубами, нацеливаясь на ее светящуюся в темноте обнаженную кожу, и все-таки не осмелился напасть сразу – заговорил о чем-то, шутя и зубоскаля, но не в силах скрыть своих истинных желаний.

Всегда, когда Марина представляла себя в такой ситуации, ей казалось, что ее ничто не будет сдерживать, и она не задумываясь сдастся на милость своих влечений. Но почему тогда сейчас она шла и слушала, как Гена говорил какую-то чепуху, пытаясь казаться остроумным, и смеялась там, где надо было смеяться, вместо того, чтобы остановиться, развернуть его к себе и впиться поцелуем в его сочные губы, испить с них его песен и улыбок, его вина, меда, терпкого бальзама, которым он щедро разбавлял слишком скучный для него чай? И, видимо, сам он тоже чувствовал эту невидимую преграду, выставленную своей зазывно хохочущей спутницей, потому и медлил, и робел неожиданно для себя.

Однако было понятно, что сюжет по нарастающей ли, по убывающей, но должен был развиваться, и когда Марина решилась-таки отпустить себя и позволить себе сделать что хочется, ноги сами вывели к освещенной веранде дома. Гена покорно последовал за ней.

На веранде стоял Миша в обществе Поли, и, увидев их, Марина невольно затормозила в тени единственного на участке дерева с густой листвой. Поля чуть ли не всем телом прижималась к стоящему к ней боком и что-то рассказывающего ей Мише, заглядывала ему в глаза, облизывала губы и доверчиво подставляла ему свое глубоко вырезанное декольте. Миша, похоже, все-таки побывал в нем взглядом пару раз и, кажется, даже заволновался. Неужели Полька все же добьется своего и соблазнит своими сомнительными прелестями ее мужа? – мелькнула у Марины мысль, и вместе с этим кольнуло чувство возмущения и возбуждения одновременно. Неужели Миша все-таки потеряет свою девственность с другой женщиной?

Пока Миша продолжал что-то говорить, Поля подняла руку с хищным маникюром и запустила ее ему под пиджак. Она наверняка опустила бы ее ниже, но Миша вдруг подпрыгнул как ужаленный и, схватив ее руку, инстинктивно отбросил от себя, будто ядовитого паука с себя стряхнул.

В ту же секунду Марина вышла из тени, Поля оскалилась, Мишины глаза наполнились замешательством:

– О, принцесса моя, это ты! – выпалил он покраснев как ребенок, которого уличили в запретных шалостях. И Марина в ту же секунду пожалела, что не осталась с Геной в кустах, что не позволила ему поставить себя спиной к нему, поднять длинный подол своего платья и обладать ею прямо там, в дальнем темном углу участка, опершись о высокий кирпичный забор.

– Поедем домой? – бросила Марина на ходу.

– Конечно, как хочешь, я только попрощаюсь с Аллой, – заторопился Миша и пошел в дом, чтобы найти сестру. Через несколько минут они отъехали от Алкиного дома.

Когда вернулись домой, мальчики уже спали, и они, отпустив няню, поднялись наверх.

– Ты не сердишься? – спросил Миша, удержав Марину за руку, когда она собиралась пройти в гардеробную, чтобы переодеться.

Марина с трудом терпела его прикосновение и подумала, что сегодня ночью точно не сможет пересилить себя, чтобы быть с ним, и даже просто обниматься перед сном не сможет. Так хотелось стряхнуть с себя его руку, его взгляд, отвести от себя его вопрос, все его чувства, направленные на нее, и просто остаться в темноте и тишине своей роскошной голубой спальни.

– Из-за чего? – сказала она, делая вид, что не понимает, почему он переживает. – Вовсе нет.

– Точно? – пошел он за ней, и она с трудом удержала себя от того, чтобы не захлопнуть дверь перед самым его носом.

– Абсолютно точно, – сказала она и посмотрела на него в ожидании, что он наконец оставит ее в покое и даст переодеться.

Но Миша совсем не торопился уходить.

– А может, ты пока не будешь снимать свое платье? – вдруг попросил он с тем самым выражением, которое означало, что в его планы на ночь входил не только сон. – Может, сегодня мы сделаем это сзади, стоя?

Марину передернуло, настолько грубо и непривлекательно прозвучала ее недавняя фантазия в его устах. Неужели он не понимает, что есть вещи, которые нельзя озвучивать? Их можно только делать или не делать, и она была уверена, что Гена в отличие от Миши прекрасно это знал.

– Знаешь, – вдруг сказала она, – я забыла тебе сказать, думала, сегодня уже не успею, но сейчас еще не очень поздно.

Она потянулась к верхней полке, на глазах у изумленного Миши достала небольшую дорожную сумку и стала кидать в нее вещи вперемежку со словами:

– Мы с подругами собирались раньше каждый год – обычно на одну ночь, но в этом году они решили собраться на выходные. Ну, сам знаешь, посидеть, поболтать, поесть конфет и варенья. Раньше я не могла – дети, семья, ты в курсе, но в этом году я ведь смогу уехать на два дня? В общем, ты ни о чем не беспокойся, ложись спать, утром я позвоню. Ехать недалеко, не волнуйся за меня.

Сумка была собрана, ничего не понимающий Миша проводил Марину до машины. Она села за руль, выехала за ворота, фигура Миши становилась все меньше и меньше, пока и вовсе не скрылась за поворотом. И только когда Марина смогла наконец сосредоточиться на прокручивающейся в свете фар дороге, а не на зеркале заднего вида, заметила, как сильно она напряжена – будто убегала от смертельной опасности, грозившей настигнуть ее в любую секунду, и не верила при этом, что сможет избежать ее. Но теперь можно было наконец свободно вдохнуть и немного расслабиться. А чтобы на душе стало еще спокойнее, надо было взять телефон и выключить его, лишив Мишу всех возможностей достать ее своим голосом, беспокойством, заботой. Марина достала трубку и поспешно нажала на спасительную кнопку.

Все. Свободна.

До Наташи доехала быстро. Припарковалась, вышла из машины, подошла к подъезду. В то время, когда она была здесь в последний раз, домофонов еще не было, поэтому Марине, помнившей только расположение Наташиной квартиры, пришлось высчитывать ее номер. Набрала цифры на домофоне, но на вызов никто не отзывался. Марина попробовала еще раз – тот же результат. Пришлось достать телефон и позвонить подруге, но и эти действия не дали желаемого результата. Оставалось только начать думать, где бы еще Марина могла переночевать.

О том, чтобы ехать к родителям, не могло быть и речи – мама до смерти замучила бы ее расспросами о том, что случилось, да в порядке ли все дома, да не поссорились ли они с Мишей, и Марина не чувствовала в себе сил противостоять этим расспросам. Приютить ее наверняка не отказала бы Лиза, ее соседка, но возвращаться практически туда же, откуда она сбежала с таким трудом, у Марины не было никакого желания. Гостиница? Марина никогда в жизни не останавливалась в гостиницах и не знала, как это делается. Переночевать в машине? Она у нее тонированная, можно спокойно переодеться в спортивный костюм, который Марина взяла с собой, откинуть спинку сидения и подремать до утра.

Она попыталась привести свой план в исполнение, перебралась на заднее сидение, вся изогнулась, чтобы расстегнуть молнию на платье, после чего выпрямившись, ударилась о стекло и вдруг почувствовала себя такой жалкой и несчастной – даже противно стало. Решительно дернула за язычок молнии, застегивая платье обратно, и пересаживаясь на переднее сидение, стала перебирать в уме гостиницы, которые знала. Одна из них оказалась совсем недалеко от Наташиного дома – туда Марина и направилась.

Бодрая, несмотря на поздний час, администратор оформила Марину, с готовностью выдала всю необходимую информацию о правилах пребывания в гостинице, услугах, сервисах и напоследок даже проводила ее до лифта. Номер оказался большой и светлый, с шикарным видом на ночной город, с широкой двуспальной кроватью и сияющей в дверном проеме бело-голубой ванной комнатой. Марина окончательно расслабилась, разделась, с наслаждением приняла душ, забралась на кровать. Включила телевизор. Боже, какое роскошество – посмотреть перед сном телевизор! Миша принципиально был против того, чтобы этот аппарат стоял в спальне, поэтому смотреть его Марина могла лишь на кухне или в гостиной, то есть урывками и обязательно в комплекте с домашними хлопотами – просто сесть и спокойно посмотреть какую-нибудь передачу от начала до конца никогда не получалось. А вот сейчас она смогла наконец себе это позволить, и даже сон подступил не сразу.

Правда, когда спать все-таки захотелось, как обычно, дала о себе знать проблема, мучившая ее уже много лет. Мышцы плеч будто стянуло в узел у основания шеи, и это не давало расслабиться и усиливало напряжение еще больше невозможностью думать о чем-либо, кроме беспокоившего участка тела. Марина убрала подушку и легла на спину, потом перевернулась на живот, полежала на боку с поднятыми к голове руками, попыталась растереть плечи – ничего не помогало. Полежала, наблюдая за происходящим на экране и надеясь, что это отвлечет ее и позволит заснуть, но и это не принесло желаемого облегчения. Кто бы смог ей сейчас помочь, так это Миша со своими сильными пальцами и наработанным за много лет умением делать ей расслабляющий массаж, но Марина даже представить не могла, чтобы дать ему сейчас прикоснуться к себе, даже если бы он был рядом. Нет уж, лучше она будет мучиться в одиночестве.

Пока лежала, пытаясь справиться со взбунтовавшимся телом, вдруг пришла в голову мысль, что во всех своих скитаниях она почему-то ни разу не вспомнила о Гене и даже не подумала набрать его телефонный номер, который благодаря стараниям самого Гены хранился в памяти ее телефона чуть ли не со дня их знакомства. Жил он один, и можно было не сомневаться, что в крыше над головой он бы ей не отказал, а вот поди ж ты – ни единой мысли о нем не мелькнуло…

Проснулась Марина то ли от яркого света, бившего в незанавешенное окно, то ли от проработавшего всю ночь телевизора. Хотя было еще довольно рано, спать больше не хотелось.

Тут же потянулась за телефоном и набрала номер Наташи.

– Алло, – вяло отозвалась та, и Марина поняла, что разбудила ее. – Ой, прости, как-то я не подумала…

– Совсем одичала ты в своей деревне, – беззлобно проворчала Наташа. – Ладно, не переживай, все равно состояние, в котором я пребывала этой ночью, сложно назвать сном. Так что я даже рада, что ты меня от него спасла.

– Что-то случилось?

– Случилось? Ну, можно и так сказать, – с несвойственной для нее апатией отозвалась она. – Не обращай внимания, по крайней мере я стараюсь делать именно это. А ты, кстати, чего звонишь в такую рань? Неужели надумала-таки приехать?

– Вообще-то я уже была у тебя вчера поздно вечером, – сообщила Марина и рассказала ей о своих приключениях.

– А к чему такая спешка? – поинтересовалась Наташа. – Поссорились с Мишкой?

– А из-за чего нам ссориться? Нет, все нормально, – как всегда не открывая правды ответила та.

– Понятно. Но теперь-то я дома, так что приезжай ко мне! – уже более бодрым тоном сказала Наташа, и Марина уверила ее, что так и сделает.

Перед тем как отправиться к подруге, Марина позавтракала в ресторане отеля, и получила огромное удовольствие, оставив грязную посуду на столе и сознавая отсутствие необходимости убирать ее за собой. Оказывается, так просто сделать себе приятное! А ведь Миша предлагал ей ужинать иногда вне дома да и в отпуск можно было бы почаще ездить – там ведь тоже, как правило, вверяешься заботам специально обученных людей. Жаль только, что все эти удовольствия нужно делить с Мишей… Нет, сейчас она не будет думать о нем.

Так и не заставив себя позвонить, Марина отправила Мише смс-ку, что с ней все нормально, привет мальчикам. На этом посчитала свой долг перед семьей выполненным и отправилась к Наташе.

Снова оказавшись у ее дома, вышла из машины и зачем-то посмотрела на ее балкон. С его края свисала короткая, в несколько перекладин деревянная лестница, и выглядело это весьма сюрреалистично. Совсем девчонки с ума посходили, подумалось Марине. В этот момент из подъезда вышла Наташа, и подруги, снова загрузившись в машину, поехали на базар за продуктами.

Готовила Марина в тот день даже с большим вдохновением, чем обычно. К курице сделала два салата – «Греческий» и с сыром-ананасами, приготовила закуски с креветками, фаршированные помидоры, пожарила цветную капусту до золотистой хрустящей корочки из сухарей и даже испекла чизкейк. Стол ломился от еды, даже тарелки ставить было некуда, и Марина испытала удовлетворение, глядя на плоды своих трудов.

– Ну ты даешь, – выдохнула Наташа, окинув взглядом заставленный блюдами стол. – В студенчестве ты не умела так готовить!

– Ну так это когда было, – улыбнулась Марина.

– Замужество явно пошло тебе на пользу!

– Еще бы… – отозвалась она уже с легкой усмешкой.

У Наташи зазвонил телефон.

– Ой, я сейчас, – юркнула она в другую комнату.

И только когда Марина оказалась в комнате одна, она вдруг поняла, что в той практически ничего не изменилось за последние двадцать лет: тот же старый продавленный диван, стенка темного дерева со стоящими за стеклом хрустальными вазочками, пятирожковая люстра со стеклянными подвесками, покачивающимися от ветра, даже обои были хоть и другие, но очень похожие на те, двадцатилетней давности, которые Марина увидела практически одновременно с Васей. Боже, подумала она тогда, что за дурацкое имя, не подозревая, что всего через несколько часов и на ближайшие восемь лет это сочетание звуков станет самым любимым, самым заветным, что она будет повторять во сне, выводить его на бумаге, на песке, на запотевшем стекле. То ли ее счастьем, то ли горем станет красивый статный Вася, и, как она только что осознала, еще из-за него она не хотела ехать к Наташе, ведь именно у нее они познакомились, именно на этом диване поцеловались в первый раз, и именно здесь Марина виделась с ним в их последнюю встречу.

Васю провожали в армию, и Наташа, конечно же, позвала своих подруг Марину, Таню и Иру, с которыми они дружили уже почти год, то бишь с тех пор, как познакомились на первом курсе института. Имя оказалось единственным, что Марине не понравилось в виновнике торжества, потому что его, шутника и балагура, невозможно было не любить. Подтверждая этот факт, все девочки тут же попали под его обаяние, заигрывали и кокетничали с ним весь вечер напролет, и все-таки все два года, что он был в армии, писал он только Марине. Писал, что ему снятся ее голубые глаза, что он мечтает вернуться к ней и быть только с ней – каждую секунду, каждую минуту, всю жизнь. И вернулся ведь. К ней.

Снова устроили большой праздник, Вася стал еще красивее, еще выше, беззастенчиво демонстрировал в разрезе рубашки свою загорелую мускулистую грудь и при этом не отходил от Марины, всем своим видом подтверждая каждое слово каждого своего письма. Девочки, видя такую несокрушимую силу чувств, тут же отступили, а Марина все никак поверить не могла, что сбываются ее самые смелые мечты, что она любит и любима да еще кем? Красавцем Васей!

Как-то незаметно получилось, что все собравшиеся напившись и наевшись отправились на улицу, а Марина и Вася остались в этой самой комнате, на этом самом диване, и он целовал первый раз ее, нецелованную и дрожавшую как осенний лист от страха показаться ему неопытной дурехой, но он был в полном восторге от нее, и в это тоже не верилось.

Через год они собрались пожениться, но свадьба не состоялась, потому что накануне регистрации умер Васин отец – пьяный уснул с зажженной сигаретой в руках. Полквартиры выгорело, пока сломали дверь и потушили пожар, отец скончался по дороге в больницу, мама Васи, тихая и покорная, с застывшим на лице ужасом безмолвно задавалась вопросом, что же теперь будет. Свадьбу отложили, Вася с плохо скрываемым облегчением ушел из строительного института, где проучился всего год, и пошел зарабатывать деньги вместо отца. Сначала устроился грузчиком на молкомбинат, потом там же стал экспедитором. Денег, понятное дело, было немного, поэтому ни о какой свадьбе не могло идти и речи.

Тем временем Марина закончила учебу, пошла работать бухгалтером и уже через год зарабатывала больше Васи. Он жутко комплексовал по этому поводу и не терпел даже намеков на то, что на свадьбу они могли бы накопить вместе, зато тоже вдруг начал выпивать, пропадать вечерами со своими дружками, мог по нескольку дней не звонить Марине, пока она наконец не приходила к его дому, чтобы дождаться его и убедиться, что с ним все в порядке. Уговаривала его, умоляла оставить эту привычку, которая еще никого не доводила до хорошего, – даже за примерами не надо было далеко ходить. Вася плакал у нее на плече, вставал перед ней на колени, соглашался с ней, клялся, что бросит, и все равно продолжал делать то же самое.

Марина чахла, худела, бледнела, пыталась рассказать обо всем родителям, но мама только поджимала губы и отказывалась слышать об этом «гуляке», отец возмущенно тряс подбородком, рубил воздух рукой:

– Да я б таких!..

Подруги все чаще заговаривали о том, что у них с Васей нет совместного будущего.

– Бросай его! – твердили они в один голос. – Не трать на него свое время, он тебя не стоит!

Завидуют, думала Марина, и снова караулила Васю у его дома, пыталась его образумить, наладить их совместную жизнь, даже хотела родить от него ребенка.

Длилось все это без малого шесть лет. Сказать, что Марина устала и измоталась за это время – не сказать ничего. И вот однажды она сидела у Васи дома, дожидаясь его в очередной раз, его мама строчила что-то на швейной машинке в соседней комнате, из крана на кухне капала вода, в кривое грязное окно билась муха. Марина к тому времени практически перестала общаться и с родителями, и со своими старыми друзьями, она ненавидела свою работу, ребенка родить не получалось, да и как бы могло получиться, если они с Васей по-нормальному не занимались сексом уже несколько месяцев, по-нормальному – это чтобы он был не пьяный и не с похмелья и чтобы можно было не пользоваться противозачаточными средствами. И вот так, будто со стороны окинув взглядом свою жизнь, Марина вдруг встала, достала свою старую дорожную сумку, сложила в нее свои вещи и ушла.

Пришла к Наташе, и та, конечно же, без лишних разговоров приютила ее у себя, отпаивала ее чаем, слушала ее отчаянное молчание, не пускала Васю, который приехал искать свою пропажу, терпела его завывания под дверью, выслушивала претензии возмущенных шумом соседей, пока наконец Марина не нашла в себе силы пожалеть и Наташу, и Васю, и соседей и не встретилась с ним. Вроде бы была спокойна и равнодушна, пока он с полными слез и мольбы глазами стоял перед ней на коленях, а ушел и разрыдалась в голос, хватая себя за волосы и не зная, куда себя деть от горя, ведь любила же, боже, как любила его!

Но выстояла. Даже непонятно, инстинкт самосохранения сработал или что-то другое, но включилось упрямство и с тем же упорством, с каким Марина раньше ходила за Васей, она стала избегать его самого, мыслей и разговоров о нем.

Осенью она встретила Мишу, тот сразу в нее влюбился, с первого взгляда понравился родителям, пришелся по душе подругам. Весной они поженились, и Марина сразу же забеременела. Насколько с Васей все не ладилось, настолько с Мишей все получалось легко и просто – если бы не это, может, одумалась бы, пришла в себя, выбрала для себя другую судьбу, но времени на это так и не нашлось в период, когда на истерзанные останки ее любви к Васе наложилась восторженная любовь Миши к ней. Когда поняла, что попала в новую ловушку, понадеялась, что стерпится-слюбится, но когда и этого не случилось, уже сама отгородилась от всех тем впечатлением благополучной жизни, которое та производила, позволила окружающим радоваться за нее и не спешила переубеждать их в ошибочности их представлений. Да, внутри все болит, но посмотришь на себя в зеркало – красиво. Со временем эта красота осталась единственным смыслом жизни.

Марина скользнула взглядом по дверцам стенки и вдруг вспомнила, что в одном из ящиков Наташа хранила фотоальбомы – неужели они до сих пор там? Марина открыла нужное отделение и действительно нашла старые альбомы, фотографии в которые вклеивались на уголки. В них были и цветные снимки, но еще больше черно-белых, не всегда четких, на них чьи-то не полностью попавшие в кадр лица, прикрытые от вспышки глаза, но вот и он, Вася, молодой, красивый – куда до него гитаристу Гене! А рядом с ним она – худенькая, длинноволосая и такая наивная, беззащитная, счастливая…

Слезы навернулись на глаза и покатились по щекам – горькие, обильные, некрасиво искривилось лицо, ссутулились плечи. Марина выронила альбом, закрыла лицо руками и вот такой ее, сидящей на полу и рыдающей над своей непутевой жизнью, нашла Наташа, когда закончила свой разговор и вернулась в комнату. Как будто и не было минувших лет, словно вернулись туда же, с чего начинали, будто ничего не изменилось.

Наверное, Марина еще долго не могла бы успокоиться, но тут раздался звонок в домофон, оповещая о том, что приехали Ира и Таня. Пока Наташа открывала им дверь, Марина умылась и вышла к подругам уже вполне успокоившаяся.

Долго обнимались, расцеловывались и не могли насмотреться друг на друга.

– Нет, ну надо же! – воскликнула Таня. – Столько лет ты не могла к нам выбраться!

– Шестнадцать, – уточнила Ира, проходя на кухню, чтобы помыть привезенные фрукты.

– Так много?! – удивилась Марина, стоя в коридоре и глядя, как Таня расчесывает перед зеркалом свои измученные многочисленными обесцвечиваниями и покрасками волосы.

– Первый раз Наташа обнаружила свое окно в другой мир тем самым летом, когда Вася вернулся из армии… – начала Ира, и ее было прекрасно слышно из маленькой кухни маленькой советской квартиры.

При упоминании о Васе Наташа, убиравшая пустые пакеты, быстро глянула на Марину, но та даже бровью не повела, будто не рыдала по нему всего несколько минут назад. Наташа с облегчением вернулась к пакетам.

– …а сама Наташа тогда же влюбилась в Пашку, помните? – продолжала Ира. – Через пару дней после вечеринки в честь возвращения Васи она пришла к нам вся такая слегка не в себе, говорит, то ли у меня от любви крыша поехала, то ли от жары, то ли еще от чего!

Наташа в тот момент и правда выглядела весьма комично, поэтому подруги дружно рассмеялись, вспоминая об этом.

– Ну, слава богу, в следующем году, – сказала Наташа, – я убедилась, что все-таки была вполне адекватна, а еще через год вы и сами смогли увидеть все своими глазами.

– И не только увидеть, – подытожила Ира, выходя из кухни с блюдом мытых фруктов и направляясь в зал.

– Так что спасибо тебе, Наташка, еще раз за твою щедрость! – воскликнула Таня, поймав проходившую мимо Наташу и приобняв ее за плечи. – Где бы мы сейчас были без тебя!

Наташа улыбнулась и потянула Таню и Марину вслед за Ирой.

– Пойдем-пойдем, – сказала она, – хватит восторгаться моей щедростью.

– Вот это стол вы, девочки, забабахали! – ахнула Таня, входя в комнату.

– Куда уж нам со своими персиками и вином, – согласилась Ира.

– Это не девочки, – возразила Наташа, – это Марина! И вообще, давайте уже садиться, а то я тут истекаю слюнями с самого утра – сжальтесь наконец надо мной!

Все ее предложение с энтузиазмом поддержали, подруги расселись за столом, выпили за встречу и принялись за еду, умудряясь при этом ни на секунду не прерывать завязавшийся разговор.

Марина говорила мало, все больше слушала да рассматривала подруг, с которыми до сих пор даже если и встречалась на семейных праздниках, то не имела возможности просто спокойно посидеть и понаблюдать за ними, потому что всегда надо было куда-то бежать, что-то готовить, убирать, смазывать ссадины зеленкой, разнимать споривших детей и заниматься подобными не слишком способствующими созерцательности вещами.

Ира казалась самой взрослой из них, но не столько из-за того, что хуже всех выглядела, сколько потому, что была самой рассудительной и практичной. Когда-то она была замужем, но довольно быстро развелась, после чего осталась с маленькой дочкой на руках. Тем не менее единственная из них четверых она сумела извлечь пользу из своего образования и сначала поднялась до должности главного бухгалтера, потом финансового директора, пока наконец не стала совладельцем компании, в которой работала. Ее дочери Яне было уже пятнадцать лет, личная жизнь у Иры так и не сложилась, но она, казалось, особо об этом не сожалела: ее работа была ее личной жизнью, о ней она всегда и пеклась больше всего, она, соответственно, и давала наибольшую отдачу. Что касается внешности, то Ира немного поблекла со времен своей молодости, однако была ухожена и создавала ощущение общего благополучия и холености: прическа, маникюр, макияж, сумка и туфли из натуральной кожи, машина известной немецкой марки. Марине в Ире нравилось то, как она умела быть довольной собой.

Таня, напротив, не отличалась большой уверенностью – все время сомневалась в себе, окружающих и правильности сделанного выбора, однако когда доходило до решения конкретных задач, упорно гнула свою линию до тех пор, пока вопрос не решался с выгодой для нее. Так, Таня долго думала, стоит ли уходить с бухгалтерской работы, ведь там и денег больше и профессия стабильнее – почти десять лет сомневалась, пока ее наконец не сократили по причине ухудшения дел на предприятии, правда, как и полагается выплатили некоторую компенсацию. Получив эти деньги, Таня наконец решилась открыть свое ателье по пошиву штор. Конечно, ателье громко сказано – сначала давала объявления в газету и шила на дому. Занятием своим была очень довольна, но все равно постоянно сомневалась, а правильно ли она поступила? Может, стоило вернуться к бухгалтерии? Тем не менее продолжала шить и в конце концов сняла небольшое помещение в торговом центре и наняла швею. Когда заказов стало больше, встал вопрос о перераспределении домашних обязанностей, потому что Тане хотелось больше времени уделять творчеству и бизнесу, а с двумя детьми и мужем, не любившим утруждаться после работы, делать это было весьма проблематично. Возникла идея перевезти из деревни Танину маму, к тому же и так уже давно шли разговоры о том, что рано или поздно ей нужно будет переехать в город. А не помешает ли мама детям и мужу? – стала сомневаться Таня. Но маму все-таки перевезла. Стало теснее, зато Таня больше времени смогла проводить на работе. Разумеется, долго мучилась вопросом, не ошибкой ли будет продать мамин дом и пробовать обменять квартиру на большую? И всем, кроме самой Тани, было очевидно, что в итоге так все и случится.

Выглядела Таня не очень хорошо, по крайней мере, по сравнению с подругами – ухаживать за собой никогда не доставляло ей особого удовольствия. И хотя она иногда сокрушалась по этому поводу, но было ясно, что на самом деле ее мало волнует этот вопрос. В том же, что действительно было для нее важно – расчистить пространство для собственной творческой реализации – она неплохо преуспела, и это было главное.

Наташа, у которой никогда не было ни детей, ни мужей, ни карьеры, казалось, вообще не изменилась за прошедшие годы: та же хрупкая фигурка, огромные глаза, длинные густые волосы и повадки школьницы, из-за которых она среди своих подруг иногда смотрелась несколько неуместно, будто девчонка, случайно попавшая на встречу взрослых теток. Она все так же работала верстальщиком в типографии, вязала крючком невообразимой красоты вещи, которые однако чаще даже не продавала, а раздаривала, в последние несколько лет стала вести свой блог, в котором делилась секретами своего мастерства. Журнал собрал немыслимую аудиторию, но и на нем она умудрялась не зарабатывать ни копейки. Сейчас, кстати, она была одета в одно из своих творений – вязанный крючком белый сарафан, сплошь ажурный, но при этом искусно скрывающий все интимные подробности тела. Глядя на нее, не приходилось удивляться тому, что мужчин в ее жизни было много, приходили они легко и охотно, правда, надолго не задерживались, но и серьезных травм ей не наносили. Марина завидовала легкости, с какой Наташа шла по жизни: довольствовалась тем, что есть, была счастлива сегодняшним днем, будто бы ни о чем никогда не переживала и не сожалела – дар, которым совершенно не была наделена она сама, Марина.

Сполна вкусив всех расставленных на столе деликатесов, подруги отнесли остатки обеда на кухню, накрыли стол для чая, принесли торт.

– Наконец-то! – воскликнула Наташа, хищно нацеливаясь на него ножом. – Ждала этого момента весь день!

– Ты же вроде не любишь сладкое? – заметила Таня, тоже не сводя глаз с блюда, на котором возлежал чизкейк.

– Не люблю! – подтвердила Наташа, вонзая нож в нежную сырную плоть. – Но сегодня душа требует компенсации за пережитый стресс! Девочки, вчера меня опять бросили, и я решила, что больше не позволю так поступать с собой! К черту молодость и красоту! Хочу простого женского счастья: мужа, который бы любил меня и наконец сделал бы ремонт в этой квартире, детей, даже свекровь пусть будет, ибо какое семейное счастье без свекрови!

Наташа положила на свою тарелку ровно четверть торта.

– Надеюсь, вы не возражаете? – спросила она подруг, имея в виду размер порции.

– Что ты, милая, ни в чем себе не отказывай, – отозвалась Ира за всех, – можешь и мою долю съесть, если хочешь.

– Попросила бы не бросаться опрометчивыми предложениями, – сказала Наташа с набитым тортом ртом, – ибо сегодня я не совсем вменяема и потому способна на иррациональные поступки!

Таня взялась за лопатку вместо Наташи и разложила торт по остальным тарелкам.

– Так ты сегодня именно этого себе пожелаешь? – спросила она, кивнув в сторону открытого окна. – Женского счастья?

– Да, девочки! – отозвалась Наташа, продолжая уплетать торт. – Хочу замуж! И детей хочу! Правда, рожать не хочу.

– Это как так? – удивилась Таня.

– А вот так! Старовата я уже для этого, где-нибудь уже готовеньких взять бы парочку – это был бы просто идеальный вариант!

Ее лицо приняло при этом такое заинтересованно-мечтательное выражение, что подруги рассмеялись.

– А ты? – обратилась Таня к Ире, принимаясь за свою порцию сладкого. – Следующий этап карьеры – стать владельцем всей фирмы?

– Нет, у меня тоже сегодня будут не вполне обычные пожелания, – сказала Ира, тоже берясь за ложку. – Проблемы возникли совсем не там, где их можно было бы ждать – с Яной в последнее время творится что-то неладное.

– Так ведь переходный возраст, что ж ты хочешь, – отозвалась Таня. – У меня старший тоже сейчас из шкуры лезет – пытается доказывать всем и каждому, какой он умный и самостоятельный!

– Да если бы она из шкуры лезла, а то наоборот, замкнулась в себе, из комнаты почти не выходит, ничего не рассказывает о себе, целыми днями просиживает за компьютером – и что она может делать там столько времени?

– Но ведь раньше у тебя были с ней хорошие отношения? – вмешалась Марина. – Пробовала поговорить с ней?

– Да пробовала, конечно… Правда, пока зарабатывала свою долю в фирме, времени не было совсем, успевала только утром сказать ей привет, а вечером пожелать спокойной ночи да и то только в случае, если успевала вернуться домой до того, как она ложилась спать.

– О, так тебе теперь надо срочно налаживать с дочерью контакт, а то дело до такого может дойти!

Таня сомневалась только в себе, а про других всегда точно знала, что им нужно делать, и, как ни странно, чаще всего оказывалась права.

– А я вот, девочки, – продолжила она же, – сначала хотела работы по душе – получила. Потом побольше времени, которое можно было бы ей уделять – и это мне удалось. А теперь смотрю на свою жизнь и вижу, что работы в ней выше крыши, можно сказать, только она одна и есть, а денег как не было, так и нет! Так что буду сегодня хотеть денег – и побольше!

– А зачем тебе деньги? – спросила Ира.

– Как это зачем? – удивилась Таня. – Чтоб были!

– Нет, дорогая моя, так не бывает. Деньги надо хотеть для чего-нибудь, иначе они не приходят. На что конкретно они тебе нужны?

Таня задумалась.

– Ну, даже не знаю. Тряпки я не люблю, по салонам красоты мне ходить некогда, машину не вожу, отпуска провожу на даче…

– Неужели совсем ничего не хочешь? – допытывалась Ира. – Может, баню на даче построить – ты же любишь баню? Или новый диван? Ну хотя бы новые осенние сапоги?

Таня растерянно пожала плечами.

– Ты чего, Танюх? – изумленно посмотрела на нее Наташа, оторвавшись от своей тарелки. – Неужели это так сложно – чего-нибудь захотеть?

– Ну разве что… – начала та.

– Что? – хором отозвались подруги.

– Хотелось бы квартиру побольше, но ведь это же какие деньжищи! Мне таких вовек не заработать!

– Стоп! – остановила ее Ира, для убедительности подняв руку с ложкой, перемазанной чизкейком. – Вот с этого и начинаются наши проблемы. Зачем ты сама себе, не успев даже озвучить толком свое желание, уже отказываешь в его осуществлении?

– Да как же я отказываю? – удивилась Таня.

– Нужно уметь не только мечтать, – сказала Ира, – но и уметь принимать то, о чем мечтаешь. Так что будь любезна, постарайся убедить себя, что квартира – это не есть нечто совершенно невозможное, а там глядишь, и способы заработать на нее найдутся.

– А может, тогда лучше не квартиру, а дом? – спросила Таня.

Подруги рассмеялись.

– А ты чего молчишь, подружка? – спросила Наташа, поворачиваясь к Марине. – Что загадывать сегодня будешь?

Марина ждала этого вопроса, но все равно растерялась.

– Ой, я даже и не знаю…

– Не, так не пойдет, – решительно вступила Таня, как будто сама только что не искала мучительно ответ на этот вопрос. – Купаться надо, зная, чего хочешь, иначе ничего не выйдет.

– А зачем обязательно что-то должно выйти? – спросила Марина. – Я же приехала с вами повидаться, а не ради исполнения каких-то желаний.

– Так ведь одно другому не мешает, – заметила Ира, – зачем упускать такую прекрасную возможность улучшить свою жизнь?

– Да если бы я знала, что в ней улучшать-то… – сказала Марина и вдруг почувствовала, как снова задрожало все внутри при воспоминании о ее с Мишей доме, куда ей нужно будет вернуться уже завтра, и о Васином лице, которое несколько часов назад снова смотрело на нее с черно-белых фотографий, о любви, которая, оказывается, все еще билась где-то глубоко – запертая, загнанная, но живая, и о нелюбви, с которой приходилось жить каждый день, месяц за месяцем, год за годом, оттаскивать себя от мыслей об этом, как от открытого огня, чтобы не обжечься и не сгореть окончательно.

Слезы снова подступили к глазам, но Марина вдохнула поглубже, улыбнулась, посмотрев на подруг – справилась.

– Да оно и верно, конечно, – отозвалась Таня, разворачивая фантик и откусывая от конфеты. – Прекрасный муж, дети, новый дом, машина, куча тряпок, красавица вон какая – чего еще желать? Все есть.

– Да нет, – возразила Марина, – на самом деле, конечно, все не так гладко…

– А что не так? – поинтересовалась Таня. – Может, тебе муж изменяет? Пьет? Бьет? Все деньги проигрывает на игральных автоматах?

– Ну нет, конечно, – натянуто рассмеялась Марина.

– Может, свекровь сживает тебя со свету? Или проблемы со здоровьем? Или ты сама должна вести все хозяйство по дому – мыть все свои двадцать окон, стирать, стричь газон?

Ира с Наташей смотрели на Таню предостерегающе, но та не хотела ничего замечать. Марина отрицательно покачала головой, снова отводя глаза в сторону.

– Может, дети плохо учатся, дерутся со всеми подряд, воруют, бьют стекла в школе?

– Да нет же, – сказала Марина, – вроде ничего такого…

– Ну вот я и говорю, потому и нечего желать.

– Есть, – упрямо возразила Марина дрогнувшим голосом.

– Еще одну шубу? – пошутила Таня.

И тут плечи у Марины затряслись, лицо скривилось, слезы хлынули из глаз. Она поспешно закрылась руками, сжалась, словно вдавливая себя в кресло, в котором сидела. Подруги всполошились, заволновались, стали наливать в стакан воду, искать салфетки, Таня торопливо зачастила:

– Да ты что, Мариш, я же не имела в виду ничего такого! Да ты прости меня, дуру, сказала не подумав! Черт с ней, с этой шубой, ты что? Ну не плачь, не плачь, все образуется!

– Ничего не образуется! – вдруг выкрикнула Марина сквозь слезы. – Никогда ничего не будет лучше!

– Да ты что за ерунду говоришь? – возмутилась Ира, вкладывая бумажные салфетки ей в руку. – Все можно исправить!

– Я не люблю своего мужа! – снова крикнула Марина. – Никогда не любила и уже полюблю! И никогда не буду счастлива! Я ненавижу каждую минуту, проведенную с ним, нашу спальню, нашу кухню, тарелки, с которых он ест, машину, на которой ездит, даже наши дети вызывают во мне неприятие, когда я замечаю в них черты мужа! Боже мой, это ужасно – то, что я говорю, как же это ужасно, но только это и есть настоящая правда, а не машины, шубы и мои двадцать окон, которые мою не я!..

Рыдая, она снова уткнулась в свои ладони. Ира отодвинула от нее вконец растерявшуюся Таню, села рядом на подлокотник, подставила свои колени, за которые Марина уцепилась как за последнюю возможность спасти свою жизнь.

– Всегда есть выход, – повторила Ира. – Ты молодая, красивая, у тебя все в порядке. Нелюбимый муж – это еще не конец света. Успокойся, и мы подумаем, что можно сделать в этой ситуации.

Марина слушала ее и в какой-то момент ей вдруг действительно показалось, что все не так страшно – подумаешь, не она первая, не она последняя, кто живет так. Взять хоть ее подруг –личную жизнь ни одной из них нельзя было назвать особо счастливой, но ведь они не делали из этого трагедии!

При этой мысли давление изнутри, гнавшее все новые потоки слез, стало ослабевать, и Марине стало легче. Какое-то время она еще всхлипывала, но довольно быстро успокоилась, глядя, как Наташа и Таня суетятся, чтобы занять себя чем-то в этот неожиданно напряженный момент – ставят чайник, убирают со стола фантики от конфет и косточки от персиков, меняют грязные тарелки на чистые. Наконец Марина окончательно пришла в себя, поднялась с Ириных колен. Наташа и Таня перестали суетиться и сели на свои места за столом.

– А Васю ты любишь? – вдруг спросила Наташа Марину.

Таня быстро и с укором глянула на нее, но Марина, как ни странно, на вопрос о Васе прореагировала спокойно.

– Наверное, сейчас я уже люблю не его, а воспоминание о нем, – сказала она. – Память о своей любви. О том, какое это было сладкое чувство, когда я готова была простить Васе все, если он был рядом, когда радовалась каждой секунде, проведенной вместе с ним, когда с трепетом хранила воспоминания о наших встречах, о его взглядах, улыбках, словах. Ничего этого не было с Мишей, никогда, даже в самом начале. Надо же, – сказала она, вдруг улыбнувшись, – думала раньше, что вы завидовали мне, уговаривая расстаться с ним, и только сейчас понимаю, что завидовать-то было абсолютно нечему. Можно было только порадоваться, глядя на меня, что сами не попали в такую ситуацию.

Повисла пауза, и уже стало казаться, что сказанное так и останется без ответа, но Наташа вдруг сказала:

– Знаешь, Мариш, мы действительно думали так. Но сейчас я как никогда понимаю то, что в любви только это и важно – то, как ты сам ее переживаешь, какими чувствами она тебя наполняет. Так что ты не права, то, что было у тебя с Васей, было прекрасно. И ты по крайне мере знала эту любовь. А ведь сколько угодно людей никогда не испытывали ничего подобного и даже не понимают, чего лишены в жизни…

За окном сгущались сумерки.

– Девули мои дорогие! – вдруг встрепенулась Таня. – А где же наш тазик-поглотитель неприятностей?

Наташа тут же выбежала из комнаты и, погремев чем-то в кладовке, вбежала в зал действительно таща за собой тазик – большой, закопченный и покореженный.

– Ну-ка, мои хорошие, подкиньте-ка дровишек! Тащите-ка приговоренные к сожжению негативчики!

Ира и Таня направились к пакетам, оставленным в коридоре. Наташа стала расчищать место на балконе, поставила туда табуретку, на нее водрузила устрашающего вида таз, достала с полки зажигалку и старую газету. Марина помогла ей все это проделать, после чего они зашли внутрь, и Наташа стала внимательно оглядывать комнату, будто искала что-то.

– Если бы мы жили в девятнадцатом веке, – прокомментировала Наташа свои действия, – то я с отрешенно-задумчивым видом отправила бы в огонь письма этого подлеца. А сейчас, скажи на милость, что мне туда кинуть? Свой мобильный телефон?

Наконец она остановила свой взгляд на Марине и спохватилась:

– Ой, я же тебе не рассказала, что мы сейчас будем делать! Хотя тут и рассказывать нечего: неси что-нибудь, что олицетворяло бы для тебя твои мучения и от чего тебе хотелось бы избавиться, и очистим свою жизнь от вредоносного мусора!

– Но у меня нет с собой ничего такого… – начала Марина, но тут в комнату вошла Таня, и взгляды подруг обратились к ней, потому что в руках она держала хрустальную вазу средних размеров.

– Только не говори, что сегодня мы должны будем сжечь эту вазу, – предостерегающе произнесла Наташа.

– А что такого? – округлила глаза Таня. – Я в этой вазе хранила деньги, которых никогда не было, а теперь хочу избавиться от нее, чтобы устроить для своих денег жилище получше, куда они приходили бы с радостью!

– А для этого обязательно жечь их старый дом? Просто постелила бы у входа в их новое хранилище коврик с надписью Welcome, глядишь, они и сами сообразили бы, куда надо двигать. Опять же а если у тебя следующий раз с банком не заладится, ты и его вознамеришься сжечь? И вообще, как ты себе представляешь сожжение хрусталя? Он же не горит!

– Почему это не горит? – возмутилась Таня. – Ведь стекло же выплавляют именно на огне!

– Так то стекло, да и ты хоть знаешь, какая для этого должна быть температура? У нас тут между прочим не доменная печь, если ты не заметила, а простой жестяной таз!

В комнату зашла Ира и, подойдя к спорящим подругам, посмотрела на вазу.

– Ну это хотя бы не системный блок как в прошлый раз, – заметила она. – До сих пор не понимаю, как ты его дотащила.

– А какие у меня были варианты? – воинственно отозвалась Таня. – Мой благоверный пять лет обещал мне поменять компьютер, я на нем даже в интернет выйти не могла по-человечески – такой тот был древний! Зато когда сказала, что нечаянно залила его внутренности клеем, так сразу подсуетился и приобрел наконец-то нормальную машину!

– Да, – согласилась Наташа, – про клей это правильно, но необязательно было тащить его сюда!

– В конце концов, это ритуальное сожжение или нет? Ведь получилось же все в конце концов!

– Ну еще бы не получилось! Только мы разбирали его битых два часа, а когда попытались сжечь какую-то пластмасску, помнишь, сколько от нее было копоти? Думала, так и буду теперь жить в квартире с черным потолком! Ты, Танюх, вечно как придумаешь что-нибудь!

– Слушай, Тань, – вступила Ира, – я сегодня видела твой кошелек, когда ты расплачивалась в магазине за покупки – сожги лучше его, по-моему, именно от этой твоей вещи деньги должны шарахаться в ужасе. Уверена, это будет гораздо более символично, чем… хм… уничтожение вазы.

Таня озадаченно на нее посмотрела, потом сходила в прихожую и принесла оттуда свой кошелек. При виде его сразу стало понятно, что Ира имела в виду: тому было лет, по всей вероятности, не меньше, чем самой Таньке, был он грязный, замусоленный, порванный в нескольких местах и неровно зашитый, опять же от вазы его очень выгодно отличали весьма скромные размеры и то, что он был тряпичный и должен был отлично гореть. Таня все из него вытащила, готовя к ритуалу, и все вздохнули с облегчением.

– Ну вот, – удовлетворенно отозвалась Наташа, – совсем другое дело. Убирай свою вазу.

Сама она принесла мужские домашние тапки, которые судя по всему принадлежали ее последнему кавалеру, а Ира выложила на стол пачку бумаг.

– Старые документы, – объяснила она. – Мои трудовые договоры с прошлых мест работ, должностные инструкции, справки, квитанции, старые пропуска. По-моему, пора от всего этого избавиться, чтобы больше к этому не возвращаться, ну и в столе без них стало гораздо свободнее.

Марине вдруг тоже наконец пришла в голову идея, от чего она могла бы избавиться. Поколебавшись секунду, она все-таки вышла в другую комнату и принесла оттуда вечернее платье, в котором была накануне.

– Какая красота! – воскликнула Таня. – Но ты же, надеюсь, не будешь его жечь?

– Почему нет? – спросила Марина.

– Шелк? – потрогала ткань Ира. – Хорошая вещь. Не жалко?

– Нет, – отозвалась Марина. – После вчерашнего вряд ли смогу надеть его еще раз, так что нет, не жалко.

– И правильно, – согласилась Ира. – Не нужно жалеть – это всего лишь вещи, их еще так много будет в нашей жизни.

Таня неодобрительно промолчала, Наташа взялась за зажигалку.

Жечь вещи приходилось осторожно, чтобы огонь не разгорался и не дымил слишком сильно, поэтому процесс шел медленно. Подруги открыли еще одну бутылку вина, расположились на балконе на стульях и подушках, кромсали потихоньку вещественные доказательства прошлой жизни, подкидывали их в костер, смотрели, как огонь с равнодушным аппетитом пожирает то, что когда-то вызывало столько волнений и переживаний, и казалось, что наверное, и правда, не стоило тратить на это столько нервов.

Марина испытала облегчение, когда в костре оказались лоскутки ее платья. Правда, едва оно загорелось, от него пошел такой запах, что она невольно поморщила нос и подумала, что пожалуй, ментально именно так и пахнет ее жизнь. Хорошо, что оно хотя бы сгорело быстро, в связи с чем напрашивалось предположение, что, вероятно, проблема, с которой она имеет дело, неприятная, но легко устранимая. На душе после этого вдруг стало тихо и спокойно, и даже мысль о завтрашнем возвращении домой не нарушила этого состояния, будто это событие или реакция на него больше не были предопределены, и оставалась надежда на благополучный исход.

Пока жгли костер, окончательно стемнело, и Марину начало клонить в сон. Ира отправила в огонь последние обрывки своих документов, после чего его затушили и все вещи с балкона отнесли обратно в квартиру. Немного навели порядок, убрали грязную посуду. Марина уютно устроилась в углу дивана и порадовалась, что уже совсем скоро можно будет наконец пойти спать, как вдруг Наташа встала и подошла к окну.

– Девочки, – сказала она, – уже.

Марина, как и остальные подруги, посмотрела за окно и замерла. Вместо привычного пейзажа из панельных девятиэтажек, деревьев и красных мигающих огней, обозначающих виднеющиеся вдали трубы завода, за балконом простиралось море. Оно светилось снизу зеленым светом, и темное небо, кажущееся бездонной бездной, потому что на нем не было видно ни одной звезды, тонуло в нем целиком, никак не обозначая границу соприкосновения с водой.

– Сколько раз мы собираемся, – сказала Наташа, – и снова пропустили момент, когда оно появилось. Каждый раз одно и то же.

Не глядя ни на кого, она вдруг начала раздеваться и ввиду небольшого количества вещей скоро осталась полностью обнаженной. Тут же ступила из комнаты на балкон, легко забралась на бортик и через мгновение соскользнула с него, скрывшись по ту сторону бетонного ограждения.

Марина невольно вскрикнула и подалась вперед. Ира улыбнувшись посмотрела на нее.

– С ней все в порядке, – сказала она. – Пойдем.

Она тоже стала раздеваться, и через несколько секунд они вместе с Таней тоже вышли на балкон и скрылись в зеленой воде.

Марина колебалась еще несколько секунд и вдруг решилась. Может, это и есть ее судьба? Сгинуть за балконом шестого этажа, что бы это ни означало?

Быстро скинув с себя одежду, она последовала за подругами и, больше не позволяя себе думать о чем-либо, спустилась по лестнице в воду.

Вода была ледяной, но Марине не было холодно. Хотя это скорее была даже не вода, потому что окутавшая ее субстанция была плотнее привычной жидкости… или, может, это Марина стала легче? Еще через несколько мгновений Марина уже вообще не могла сказать, где кончалось ее тело и начиналось зеленое море, будто они смешались друг с другом, стали одним целым. Окружающая ее текучесть свободно заполняла ее, и как источник с живой водой давало силы, легкость и непоколебимую, спокойную уверенность в себе, будто сама Марина стала такой же гибкой, текучей и могла теперь принять любую форму, проникнуть куда угодно, выбрать себе любую судьбу. Любую судьбу, подумала про себя Марина. Елки, а ведь она так и не загадала никакого желания! – пронеслось вдруг в мыслях, но видимо, окружающая среда не терпела никаких всплесков, потому что Марина тут же снова успокоилась с ощущением, что все это неважно. Хотелось наслаждаться этим моментом, и она наслаждалась, покачиваясь на… нет, даже не на, а внутри. Вдруг возникло чувство, что нет никакой границы между небом и морем, а все это есть одно и то же, уходящее глубоко вниз к зеленому свету и далеко вверх в черную бархатную темноту, казавшуюся мягким потолком, заглушавшим все звуки.

Марина сделала попытку плыть, и это движение далось так неожиданно легко и отозвалось такой радостью, что она собрала все свои силы и рванула вперед. Наверное, именно такие ощущения можно было бы испытать, если бы она умела летать, подумалось ей. С неведомым доныне наслаждением она взмывала вверх, падала вниз, ввинчивалась в невидимую линию горизонта, и испытывала такую радость, такую свободу просто плыть, просто быть, какой никогда не знала прежде. Безусловную безотчетную радость, которая бывает только в детстве или в снах, когда нет никаких «но», никаких ограничений, и нет этому чувству ни начала, ни конца, оно было, есть и будет, и можно не бояться, что оно когда-нибудь исчезнет или что-то умалит или обесценит его.

Вдоволь наплававшись, Марина перевернулась на живот и лежала, глядя на зеленый свет внизу. Ей было хорошо. Покойно. И если понимать под счастьем не пиковый всплеск эмоций, а совершенную гармонию с собой, то можно было сказать, что она была абсолютно счастлива.