Пара пытливых глаз в упор смотрела на меня. Зрачки то сужались, то расширялись по мере считывания информации с моей головы. Они будто просверлили дыру где-то посередине лба и по-хозяйски орудовали внутри. Мысль, еще одна… совсем не то. Задумка, какая-то идея, снова мысль. Стратегия! Наконец они нашли то, что искали. Глаза самодовольно зажмурились, смакуя очередной ход наперед.

Я перевела взгляд на доску и оценила складывающуюся ситуацию. Ферзь соперника уверенными шагами переступал ту невидимую черту, что была проведена еще в начале игры. Я представляла, как вражеская армия корчится в предсмертной агонии, пока мои солдаты яростно пожирают ее подданных один за другим. Но картина разлинованного вдоль и поперек поля красноречиво говорила о другом. Я беззвучно сглотнула, надеясь, что глаза не раскроют мой страх. Думай, думай, думай! Зрачки вновь расширились, будто учуяв торопливый прилив новых мыслей.

Теперь все мои ходы были нацелены на защиту короля, пока его ферзь, словно коршун, бесцеремонно кружил по вражеской территории. Я снова сглотнула. Небольшая венка набухала у левого виска, оголив весь мой страх и отчаянье. Я оторвала взгляд от доски, чтобы убедиться, что они догадались. Глаза, как и прежде, смотрели в упор, на этот раз, излучая самозабвенную и бесповоротную решительность. Свернув чуть влево, в район моего виска, и окончательно убедившись в своей гениальности, они ехидно прищурились. Мой взгляд ясно говорил, что я его недооценила. Чтобы стать умней, нужно выбирать соперника умней себя – эту мантру я заучила еще в детстве. Но оступилась лишь раз, полагая, что он никак не может быть искушенней меня. Глаза прочитали это все на моем лице и, как в самый первый раз, самодовольно осклабились.

Шах и мат.

Я смотрела на свою жертву, которая чуть пригубив победу, моментально потеряла голову. Чувство собственной важности терпким вином ударило в виски, разливаясь по всему телу. Красивые глаза снисходительно взглянули на меня, нашептывая, что это всего лишь игра. Да, игра. Глаза уже потеряли бдительность и не смогли прочитать, что было написано на мне в тот момент. Я твердила вторую мантру, которую выучила одновременно с первой. "Найди слабое место жертвы и дай ей немного того, чего ей так хочется".

Наконец и я зажмурила глаза. На этот раз победа досталась слишком легко.

Теплые лучи гладили щеку Томасу Нэро. Он старался сидеть неподвижно, чтобы не упустить приятное ощущение.

– Томас! – окликнули его.

– Что случилось, Корнелия, неужто мы не можем помолчать и насладиться столь нежной погодой, – все также, не шелохнувшись, ответил Томас.

– Можем, если бы ваш дядюшка Шэймус, хоть немного проявил достопочтенное уважение к дамам и перестал издавать этот мерзкий храп, – брезгливо бросила Корнелия.

«Как великолепна Корнелия» – подумалось Томасу, когда он, решил удостоить ее вниманием. Прекрасная светловолосая молодая барышня сидела на мягком пуховом кресле и маленькими глотками отпивала чай с блюдца. Ее оттопыренный к верху мизинчик, когда она держала чашку чая, был прекрасным примером ее утонченного светского воспитания. Будучи дочерью высокопоставленного военного адмирала, было неудивительным ее безукоризненная манера речи без даже малейшей толики ошибок. Каждое слово произнесено четко и с правильно подобранным акцентом. Томас был без ума от Корнелии. Но положение в обществе накладывало на него своеобразное вето на проявление симпатии к ней.

– Он всего лишь спит, Корнелия, если дядюшка мешает, то вам лучше убрать свое тело из комнаты вон! – прикрикнул Каспер.

Каспер Хогган нелицеприятный тип в компании Томаса. Высокомерный, задиристый, бестактный. Один лишь взгляд на его внешний вид вызывал рвотные рефлексы у людей из круга Корнелии. Ободранные брюки, залатанный местами жакет. Застиранная мозолистыми руками, рубаха, на котором виднелось множество пятен от жира. Корнелия старалась не глядеть в сторону Каспера, чтобы не испортить себе чаепитие.

– Слушайте, мистер Хогган, я обращалась не к вам, так что будьте любезны не вступать со мной в диалог, – фыркнула Корнелия, размахивая веером и продолжая пить чай из блюдца.

– Будьте любезны… Не вступать в диалог… – передразнивал ее Каспер. – Не твое куриное дело вступать мне в диалог или нет.

– Ох, Томас, ответьте же что-нибудь скорее. Оскорбляют даму и я этого не потерплю, – заволновалась Корнелия.

– Каспер, дружище, не нужно так с леди Корнелией. Она может и невыносима порой, но все же женщина, – Томас подмигнул ему.

– Что значит невыносима, Томас?! Знаете что?! Если бы мы жили в средневековье, рыцаря бы из вас не вышло, – насупилась она и демонстративно отвернулась.

– Если бы мы жили в средневековье, я бы был королем, – усмехнулся Томас и открыл книгу Дэниела Киза.

Каспер улыбнулся, глядя на короткую ссору двух молодых и принялся натачивать ножом спичечную головку. Шеймус Донован пробудился от криков и приподнял краешек широкополой шляпы, чтобы взглянуть на остальных. Поерзав в кресле, он вытащил из кармана длинную самокрутку. Шеймус поджег спичинку о подошву своих ковбойских сапог и смачно затянулся.

– Ну, дядюшка. Я же просил вас не курить в помещении, – раздосадовано произнес Томас.

В ответ Шеймус проворчал, сжимая самокрутку в губах, и положил одну ногу поверх другой. Напоминая пастуха из пустынных равнин Техаса, он не был любителем много болтать. Точнее, он не разговаривал совсем, если не было необходимости. Выдохнув облако густого дыма в сторону Корнелии, он довольно улыбнулся, оголив золотые коронки с промежутками еще целых, но пожелтевших зубов.

– Дядюшка! – вскрикнула Корнелия. – Если вам на меня плевать, подумайте хотя бы о Ричи. Ричард, солнышко, иди ко мне.

Мальчуган лет десяти подошел к Корнелии и встал подле. Рыжие волосы и веснушки на лице были прямой противоположностью идеально белому лицу его сестры. Впервые взглянув на них, сто из ста людей утверждали бы, что Корнелия и Ричард не то чтобы семья, а скорее жители двух противоположных окраин города.

– Тетушка Корнелия, – взмолился Ричи.

– Не называя меня тетушкой, сколько тебе говорить. Я старше не более чем на девять лет. Твое обращение заставляет чувствовать себя старой.

– Сестрица! А можно мне выйти погулять? Я уже устал сидеть здесь.

– Ну, милый мой Ричи. Ты ведь прекрасно осведомлен, пока не придет доктор, нам выходить запрещено. А пока иди в уголок, поиграй с игрушками, – улыбнулась Корнелия и погладила его по голове.

– Мне не хочется играть с твоими старыми куклами. Я мальчик. Я хочу гонять мяч и играть в машинки! – нахмурился Ричи, притопнув ногой.

– Ах, маленький мой братик. Если ты, мой миленький, не будешь играть с тем, что я тебе дала, то можешь забыть о прогулках на свежем воздухе, прыгучем мяче и сказках на ночь. Ты меня понял, мой любимый, братец?

В тоне Корнелии не было ни тона упрека или злобы. Она произносила это с такой легкостью, будто звучание арфы ублажали слух окружающих.

– Понял, – сухо ответил Ричи и зашагал в угол.

– Вот и славно, ступай.

За железной дверью послышался стук каблуков, который четким выверенным ритмом становился все громче по мере приближения. Когда стук усилился настолько, что полностью стих, в замочную скважину вошел ключ. Сделав три оборота, он юркнул обратно назад. Секундная тишина и скрипучий звук тяжелой двери заполнил комнату. В проеме, в белом расстегнутом халате, стоял доктор Бенедикт Дарнелл. Его темно-карие глаза спрятались за блеском прозрачной линзы. Тонкая золотая оправа идеально сидела на лице. Складывалось ощущение, будто эти очки сконструировали специально под его овал. Под белым бездушным, как всегда казалось Томасу, халатом, виднелся аккуратный классический костюм в большую шотландскую клетку. Весь безукоризненный вид Бенедикта портили его часы. Потертый ремешок, что давно требовал замены и старый готический циферблат, что создавал ощущение некой связи доктора с религиозными делами. Врачей, которые имели тесное отношение с вероисповеданием, не особо жаловали в краях Томаса. Отчего он порой сомневался в правоте суждений доктора Бенедикта, хотя безмерно уважал его.

– Как дела мой друг, Томас? – улыбнулся врач.

– Все отлично, Бенедикт. Думаю, мое пребывание здесь окончено. И я премного вам благодарен за ваше содействие, – улыбнулся Томас, закрывая книгу.

– Я того же мнения, поэтому и пришел вас проведать. Коллеги сообщили мне, что вы хорошо себя ведете последнее время. И раз вы говорите, что все отлично, то пора на выход.

Томас положил книгу в портфель и двинулся в сторону выхода. Доктор Дарнелл встретил его объятием и крепко пожал руку. Такое мужское отношение понравилось Томасу и он отблагодарил доктора искренней улыбкой. Воздух за спиной Бенедикта был совсем другим, нежели в помещении. Чем-то неизведанным и свежим веяло оттуда. Будто запах ароматного кофе для сонного, обычный воздух коридора завораживал Томаса. Он понимал, что осталось пройти несколько шагов и его легкие заполнятся до краев этим ароматным и пьянящим запахом. Запахом свободы.

– Ну, что же Томас, мы можем отправляться, – Бенедикт похлопал его по плечу.

– С удовольствием!

Томас сделал шаг из комнаты и услышал старый добрый, и такой манящий звук каблуков по кафельному полу коридора. Наконец-то он и сам смог издать его, а не только лишь наслаждаться в редкие визиты доктора Дарнелла.

– Я бы хотел еще кое-что сделать напоследок, ведь я могу не вернуться сюда больше.

– Конечно, все что вам угодно, – насторожился Бенедикт.

Томас поставил свой портфель, повернулся в сторону пустой комнаты и распахнул руки в стороны.

– Друзья мои!

Доктор Дарнелл взглянул на комнату Томаса. Темно-голубые обшарпанные стены, жесткая металлическая кровать в одном углу и деревянный изрезанный стол со стулом в другом. По правую сторону в одиночестве стоял железный унитаз, закрыть который возможно было только маленькой заляпанной ширмой метр на метр. Через маленькое круглое окошко под потолком спускалась тоненькая лестница Иакова, всеми силами пытаясь осветить мрачную одинокую темницу.

– Доктор Бенедикт сообщил мне, что я здоров и пришло время прощаться. Каспер, дружище, я покидаю вас и хотел бы поблагодарить за те истории из вашего прошлого. Они скрасили мои скучные вечера. Дядюшка Донован, хоть я и запрещал тебе курить здесь, но мы все-таки родня, так что кури сколько вздумается. Ричи, славный Ричи, я буду скучать по тебе. Надеюсь, в следующий раз мы свидимся, когда ты станешь крепким взрослым парнем. Моя милая Корнелия. Вы знаете, что я вас люблю безмерно и никогда не устану это повторять. Вы светлый лучик, что согревал мои щеки в пасмурные дни. Прощайте, друзья, прощайте!

Томас обернулся, схватил в руки портфель и глубоко выдохнул.

– В путь, доктор?! – воодушевленно вскрикнул он.

Бенедикт Дарнелл еще раз внимательно осмотрел пустую комнату Томаса. Он печально опустил взгляд на него и снял очки. Аккуратно протирая каждую линзу, он с грустью произнес:

– Боюсь, Томас, у нас есть проблема.

Жила-была одна девочка с большими карими глазами. Она носила голубое платье в горошек, гуляла по дорожке из солнечных лучей и мечтала. Она сидела на краю своей планеты, взглядом касаясь небесной глади и нежно оттесняя пушистые облака, чтобы увидеть Его.

Жил-был один мальчик с растрепанными черными волосами. Он гулял босиком по влажной траве и наблюдал солнечное затмение, стоя на краю своей планеты. Он складывал образ из мозаики разбросанных звезд, пытаясь, наконец, найти Ее.

Они не знали о существовании друг друга, не слышали томного шепота, не ласкали взором лица, не лежали, обнявшись в ночной тишине, но это не мешало им любить.

Когда она распускала волосы, ветер приносил ему аромат полевых цветов и оставлял нежный поцелуй на лбу. Когда она плакала, небеса трепетали над его планетой и осыпались медовым дождем. А он стоял под ним, жадно вдыхая каждую слезинку, утопая в бескрайности своих грез.

Они встречались лишь во сне, не зная имен друг друга, но безумно любя каждую шероховатость души. Они были безмерно одиноки в этой галактике, и в то же время не было живых душ более счастливых.

Влюбленные неспешно блуждали во Вселенной, задевая руками звезды, а их планеты встречались в одной точке орбиты каждые тысячу лет. Они любили друг друга и ждали…

В следующий раз их планетам суждено пересечься лишь через сотню лет.

– Зачем так много алюминиевого порошка, Симус? – произнес взволнованно Шон.

– Да, заткнись ты уже.

Шон наблюдал, как Симус размешивает сероватую смесь в небольшом железном тазу. Сидя за партой в школе Вествуд, он даже догадываться не мог, где пригодится его неудержимая тяга к химии. Десятки книг за одну неделю поглощались им словно горячие пирожки его миленькой бабули Шейн. Мать работала на швейном заводе, отец служил в местном полицейском участке. Их жалкие гроши, что они называли месячной заработной платой, не могли позволить Шону даже пары добротных сапог. О нескольких стеклянных колбах и одной горелке бунзена он мог только мечтать. Учитель всегда поддерживал в мальчике эту страсть и уверял, что необузданная любовь к химии приведет его от теории к практике. Горящие глаза Шона разглядывали блеклые картинки, которые наглядно демонстрировали процесс. Отец не жаловал увлечения сына. Он зачастую отвлекал его от чтения книг и забирал с собой на службу. Это были попытки поставить Шона на правильный человеческий путь, по мнению отца. Но, к его сожалению, они только больше закаляли в мальчике стремление к науке о веществах.

– Так теперь что? – поднялся с колен Симус.

Шону льстило, что он руководил Сумисом. Будто он обуздал упрямого норовистого коня и теперь с уверенностью сжимает в руках поводья. Это чувство будоражило его сознание и все больше усиливало желание осуществить задуманное.

– Так, теперь необходимо переложить массу в целлофановый пакет, чтобы изолировать ее от влаги. Это позволит оградить его от преждевременной детонации, если вдруг что-то пойдет не так, – с умным видом добавил Шон.

– Ты сказал: она сработает тогда, когда мы этого захотим, – обозлился Симус.

– Все верно, дружище, но может произойти все, что угодно. Даже малейшее повреждение или неблагоприятные погодные условия при хранении могут…

Симуса немного нервировала ситуация, при которой Шон раздавал приказы. Отучившись в одной из престижных школ, а в дальнейшем получив отличное образование и в институте, Симус всегда грезил о месте начальника в отличной процветающей компании. Учился он из рук вон плохо и большую часть жизни провел в кутеже, выпивке и наркотиках. Легкая жизнь, благодаря его отцу, чья маленькая империя по добыче цинка, свинца и серебра, процветала день ото дня. Процветала до того самого момента, пока власть не решила изъять большую часть земель. Прекрасные дни беззаботной жизни Симуса были окончены. Всегда стремившийся к лидерству, он не был готов к жизни обычного подчиненного. Ему был противен этот долгий и сложный путь наверх. С тех самых пор он возненавидел новое правительство. Главной целью Симуса стало всеми силами вернуть все то, как ему казалось, несправедливо отнятое у него.

– Где эта штука?

– Штука? Ты имеешь в виду пластит, – засмеялся Шон, что еще больше разозлило Симуса, – я все приготовил. Все присоединил, достаточно будет позвонить на телефон и словно по щелчку пальцев…

– Дай, сюда, – пробурчал Симус.

Алюминиевый корпус закрылся. Симус поместил его в большой керамический горшок. Засыпав рыхлой землей свободное пространство, посадил фикус на свое прежнее место. Все тщательно утрамбовав, он еще раз проверил, нет ли чего подозрительного. С виду обычный горшок с фикусом, который стоит в сотнях офисных помещениях по всему городу. Никто не должен обратить внимания на столь повседневный элемент декора.

Шон в этом время убрал весь мусор, оставленный после Симуса. Несколько закрытых пачек аммиачной селитры остались благодаря Шону, который понимал, к чему может привести слишком большое количество раствора. Мы ведь не преступники. Все, чего хотел добиться он, так это запугивания. Крика о том, что мы существуем и мы не согласны с вашим правлением. Мы лишь хотим свободы для нашей страны, для наших детей, для нашего будущего. Шона часто избивали в школе, еще чаще в институте. Он никогда не сжимал кулаки, чтобы дать отпор. Страх еще большего наказания за то, что он посмеет ответить обидчикам, останавливал его. Терпение и самообладание позволили ему освоить химию настолько, что могли позавидовать профессора с многолетним опытом. Так почему же он должен отступаться от своих, как ему казалось, сильных сторон натуры. Как бы жестоко его не били по лицу, Шон всегда считал, что хуже отца никто и никогда этого не повторит.

– Завтра в три часа по полудню. Понял. Хорошо, – разговаривал по телефону Симус.

– Великий день, мы наконец-то заявим о себе, друг, – улыбался Шон.

Симус бездвижно стоял, сжимая в руках телефон. Чувство собственной важности и ожидание долгожданного, миллионами мурашек пробежало с головы до ног.

– Надеюсь, все пройдет, как мы и планировали. Никто ведь не пострадает? – Шон начал немного сомневаться в стойкости новых убеждений, которые он приобрел после встречи с Симусом.

– Неважно насколько плохие действия мы совершаем, важнее, что они справедливы!

Шон не до конца понял смысл его предложения, но улыбнулся. Акцент на слове «справедливы» настолько будоражил его сознание, что суть остальных слов сгорела в ярком пламени последнего. Еще больше волновал вопрос, если вдруг средства массовой информации прознают о его имени. И на всю страну произнесут его в прямом эфире. Скажут, что гениальный человек по имени Шон сотворил «орудие справедливости» из подручных средств. Возможно, отец услышит его имя и поймет, что все старания сына и сотни прочитанных им книг, были не напрасны. «Будет ли он гордится мной?»

Симус собрал свои вещи в небольшой рюкзак. Он еще раз проверил время отправления поезда на билетах и сравнил с маленьким списком дел на завтрашний день. Все совпадало минута в минуту. Успокоившись, Симус отправился в гостиную, где Шон смотрел телевизор.

– Подъем в десять утра. Выдвигаемся в одиннадцать. Долго не сиди, нужно выспаться.

– Я ни за что не просплю великий день! – произнес воодушевленно Шон.

– Да. Великий… – прошептал Симус.

***

– «Сегодня, примерно в три часа по полудню прогремел взрыв на улице Мостов. Пострадало более десятка человек. Погибло двое детей возрастом трех и двенадцати лет. Согласно информации полученной от полиции, самодельные взрывные устройства были помещены в чугунные урны на расстоянии примерно в 100 ярдов друг от друга. Взрывы произошли с разницей около минуты. Все жильцы и работники близлежащих зданий были эвакуированы. На данный момент ни одна организация не взяла на себя ответственность за теракт. Всех остальные жителей настоятельно просим не покидать свои дома».

Шон с полным ужаса лицом сидел у экрана телевизора, по которому транслировали репортаж с места действия. Он был уверен, что все просчитал до последнего грамма. Взрывы должны были быть не более чем салютом в новогоднюю ночь. Комок, то ли от обиды на собственную невнимательность, то ли от ужасающих последствий, застрял камнем в горле. Он глядел на Симуса, который второпях складывал инструменты в мусорный пакет и что-то бормотал себе под нос. Шон был подавлен и теперь наверняка знал, что такой «славы» он не хотел. Еще больше он опасался, что о его деяниях узнает отец.

Симус дрожащими руками складывал стеклянные колбы и металлические инструменты пакет. Сквозь его невозмутимое лицо вырывался смех наслаждения и гордости. Губы то и дело не сдерживались и растягивались в еле заметной улыбке. Ему казалось будто его тело сгорало от ирритации. Голова заполнилась всеми возможными мыслями. Но сильнее всего будоражило мысль о том, что наконец-таки его заслуги оценят по достоинству. Больше он не будет возиться с такими недомерками как Шон. Теперь он станет их пророком, что поведет их по пути устланной грезами. Вспомнив о нем, он бросил взгляд на напарника. Шон сидел с полными слез глазами, будто маленькое обиженное дитя.

– Хватит сидеть, нам нужно успеть на поезд. Дороги везде перекрывают. У тебя минута, – четко проговорил Симус и вышел из гостиной.

– Да, Симус, – безжизненно произнес Шон.

Что он мог еще ответить человеку, который виноват в произошедшем не больше его самого. Шон понимал, что Симус в одиночку не смог бы даже спичку зажечь собственными руками. Теперь ему остается лишь податься в бега, ведь иначе ему суждено провести остаток жизни за стальной дверью в окружении четырех стен. Он ошибся и теперь ничего не воротить назад, как бы этого не хотелось. Заветные заголовки в его голове «Гениальный химик» заменились на «Опасный преступник». Скорее «Опасный убийца». Знаниями, которыми он так гордился, он убил двух невиновных ни в чем детей. Детей, которые, скорее всего, еще даже не успели прочувствовать всю прелесть жизни. Шона давила жалость и вина за содеянное. Кто он теперь? Шон не знал, есть ли в уголовном кодексе название для детоубийц, но точно был уверен в том, что он больше не человек. По крайней мере, он больше не считал себя человеком. Живым, но не человеком. Живой нечеловек. Единственное мерзкое и противное, что пришло в голову Шону при словах «живой нечеловек» – это «зомби». Да, именно, «зомби», вот кто он отныне. Безмозглый зомби и никто не знает, что в его голове…

Хотите-верьте, хотите-нет, а я вам расскажу уже не несказку, а быль, то, что в действительности случилось со мной не так давно. Хоть и много чего фантастического и не совсем реального произошло – но зная всю абсурдность жизни, – я совсем не узрела ничего странного и даже вопиющего в неожиданном вторжении одного человека в мою жизнь. Так случилось, что незнакомец повадился посещать меня каждый поздний вечер. Даже сейчас спустя столько времени я с нескрываемым удовольствием вспоминаю его первое появление, когда я сидела на кровати с огромным блокнотом и карандашом в руке, ломая голову над одним предложением. Таинственный посетитель, как мне показалось на тот момент, вынырнул из книжного шкафа, что стоит в дальнем углу комнаты. "Точно показалось" – подумала я, уже ночью перематывая в голове события этого престранного вечера. Дальнейшие же удивительные появления моего нового друга я уже не списывала на временное помутнение рассудка, более того с детской игривостью пыталась предугадать "портал", что он выберет в последующий раз.

Но вернемся к событиям того самого вечера. Незнакомец оказался высоким, статным мужчиной с копной каштановых волос, что небольшими завитками обрамляли его лицо. На этом мое скудное описание его внешности, увы, кончается, а все из-за черной блестящей маски, скрывающей все его лицо. Только он вышел из шкафа, как уверенным шагом направился к кровати, что навело меня на мысль о его не первом визите в мой дом. Остановившись у кровати, он заглянул мне через плечо. Незнакомец так и стоял не шелохнувшись добрую минуту, пока не выдал:

– Убери!

Не знаю, что больше всего меня поразило в создавшейся ситуации: неожиданность и абсурдность его появления или же столь возмутительное замечание.

– Прошу про…,– немного придя в себя, я собралась с мыслями и захотела задать ему вполне очевидные вопросы, как незнакомец резко перебил меня.

– Перечитайте еще раз данное предложение. Ну, куда? Куда этот лишний причастный оборот?! – он закатил глаза и театрально помахал руками, показывая всю неуместность и бессмысленность написанной мной фразы.

– Ну, знаете ли! – я была серьезно задета его замечанием, скорее не наглым, а подтверждающим мои собственные сомнения. Но признаться ему, что я уже добрых пять минут ломала голову над одной фразой, не позволяла гордость. И я, постепенно повышая голос, продолжала. – А вы собственно кто такой, интересно было бы узнать! Уж не сам ли Белинский пожаловал ко мне?

– Что вы, что вы, мне до Виссариона Григорьича как… – черная маска еще раз причмокнула губами, неловко покачивая головой, что я вмиг устыдилась своей дерзости.

– Думаете, лишний, да? А как лучше написать? Совсем не знаю, что с ним делать, а полностью убирать не желаю, – я поняла, что он пришел помочь мне, и уже со стеснительной мольбой поглядывала на него.

– А к черту его!

– Да как же?

– Вы слишком усложняете, вот уберите его и сами увидите, как преобразится все предложение.

И действительно. Стоило мне заменить этот громоздкий причастный оборот на обычный глагол, как вся фраза преобразилась. Словно царевна-лягушка, сбросившая уродливую шкуру, фраза расцвела. Она полегчала, помолодела, стала как снежинка прозрачной и еле весомой.

Я даже не заметила, как мы, не договариваясь, перешли на "ты" и продолжили беседу уже в непринужденной форме, будто были знакомы тысячу лет. Не знаю, почему он пришел именно в тот вечер, была ли причина в простой неудавшейся фразе, или он все-таки почувствовал то одиночество, что съедало меня изнутри. Для того чтобы откровенно говорить с ним, мне не нужно было видеть его лица, он слушал меня, а главное – понимал, и в тот вечер невидимые нити навсегда переплели наши души, соединив их в одно целое.

***

День за днем таинственный друг неизменно приходил ко мне поздними вечерами. Мы могли часами напролет беседовать на разные темы, он подшучивал над моей сентиментальностью, я – над его категоричностью, он рассказывал мне о жизни, о ее смыслах и глубинных значениях, он будто пытался передать все то, чем сам владел, успеть сделать меня до своего ухода. А я просто наслаждалась. Великое счастье найти свою родственную душу. Человека, которому ты интересен просто за то, что ты – это ты.

– Попробуй! – черная маска наклонила голову и пытливо заглянула мне в глаза.

– Но я не могу. Это слишком личное.

– Когда узреешь весь смысл искусства, когда осознаешь свое истинное предназначение, когда…, – он на миг запнулся, но продолжил дальше, – тебе будет не с кем поговорить, а боль будет хладными лезвиями сдавливать сердце, тогда ты сможешь все!

Он закончил свою речь, но то величие, с каким он произносил слова, будто окутало нас воздушными цепями, что мы не могли оторвать взора друг от друга, лишь отвлекаясь на шум сердец, которые одни прерывали нависшую тишину.

Не знаю, что на меня нашло, ведь раньше я не терзалась подобными мыслями, но именно в тот момент я почувствовала острую нужду увидеть его лицо! Мне была неважна его внешность, но я хотела взглянуть в родное лицо, погладить по щеке и навсегда запечатлеть его образ в своем сердце. Но только моя рука взмыла в воздух, только я быстрым движением сдернула черную маску, как он испарился. Мой друг даже не вышел в окно или зеркало, как он это обычно делал, он просто рассыпался в воздухе. Я не могла поверить случившемуся, а еще больше своей глупости и душевной нетерпимости. Мое любопытство и низменные желания были причиной этого расставания.

С тех пор он так и не появился. Каждый вечер я жду его прихода, отворяю окна, заглядываю в книжный шкаф, но тщетно. Порой я чувствую его присутствие. Когда сочиняю, чувствую, как невидимая рука направляет мое перо, а еле уловимый голос нашептывает нужные слова. Во сне мы снова сидим в моей комнате и бурно спорим о современной литературе. Я по привычке ласково касаюсь его плеча, а он треплет по щеке, поговаривая, какая же я маленькая.

Он ушел навсегда, но оставил неизгладимый след. И самое главное – я наконец нашла в себе силы попробовать то, о чем он просил в тот вечер. Я нашла силы рассказать читателю о самом личном, взять все тепло и боль, что переполняют меня, обнажить свою душу и предстать перед всеми такой, какая я есть на самом деле. Не знаю, узрела ли я смысл искусства или нашла свое предназначение, но знаю точно, что нет ничего вечного, кроме следов, что оставляют люди в нашей жизни, они уходят, оставляя частичку своей души на память. Поэтому когда мне снова становится одиноко, мне стоит лишь погрузиться глубоко в подсознание и снова встретить там своего милого таинственного друга.

Минутная стрелка часов с оглушительным звуком указала на римскую цифру шесть. Я стоял, протирая указательный палец левой руки, двумя пальцами правой. Глаза, ни с того ни с сего, начали безудержно слезиться. Судорожно протерев платком, я зачем-то схватил краешек и начел его жевать. Зажав зубами, я продолжил тереть конечности рук. Нервные окончания пальцев будто смазали медом и дали на растерзание термитам.

«Спокойно, Айзек, спокойно. Мы спокойны как никогда. Да? Да. Платок, платок, зачем он мне мокрый. Надо выбросить. Стоп. А если он понадобиться мне? Вдруг глаза снова заслезятся, а платка не окажется под рукой. Из-за чего выделится слишком много жидкости и пойдет раздражение. Оставлю. Да, лучше будет оставить. Но карман станет мокрым».

– Мистер Шивани, вот, возьмите коробочку салфеток.

Я благодарно кивнул. Вытащив несколько штучек, я снова протер глаза.

«Наверное, зря я взял сразу несколько. И они неприятно пахнут хвоей. Зачем компании вообще придумали запах хвои, будто он всем обязан нравиться. Я, например, терпеть не могу запах хвойного леса. Ну не то чтобы ненавижу, скорее, недолюбливаю, нежели остальные. А хотя откуда я могу знать, какое мнение по этому поводу у остальных. Вдруг они солидарны?! Лучше бы навязали людям запах какао. Какое божественное какао готовила тетушка Маргарет! Как сейчас помню. После долгой прогулки забегаешь в дом и отпиваешь глоток великолепного какао. Блаженство. А сейчас такого какао не сыскать. Везде чертовы заменители с пищевыми добавками. Они вредят организму, из-за них наша жизнь стала намного короче. Хотя, возможно, не они в этом виноваты. Могу ли я судить их? Нет, уж мне лучше держать свой рот на замке. Снимут на видео, отправят изготовителям и меня затаскают по судам. А оно мне нужно? Нет, совсем нет. Хотя, с другой стороны, за мной закрепилась бы какая-никакая слава. Возможно, я бы стал знаменит, как Дэвид Боуи. Никогда не любил его творчество. Слишком экстравагантное, как для меня. Смог бы я взять на себя настолько большую ответственность?»

– Мистер Шивани, вы готовы? Скоро начинаем.

Я одобрительно кивнул и поправил галстук, который немного давил на кадык. Кислорода попадало меньше, чем было необходимо. Это вызвало обильное потоотделение. Вытащив еще несколько салфеток, я протер лоб.

«Быть кумиром миллионов? Представлять пример для подражания? Нет, это не по мне. Я бы не смог, нет. По мне лучше оставаться в тени. Да, пусть оставят меня в покое в знойный денек под прохладной тенью дуба. Блаженство. Но под палящим солнцем листья дуба могут высохнуть и опасть, что тогда мне поделать?! Тогда необходимо выбрать другое дерево. Но какое? Чтобы в любую погоду оставалось прежним. Может густую ель? Да, отличный выбор, Айзек. Обожаю запах хвои».

Протерев ладони, которые не прекращали потеть, я несколько раз сделал глубокий вдох. Поддержав воздух в себе секунд тридцать, я со свистом выпустил его наружу.

«Доктор говорил, что это поможет успокоиться, но никакого результата. И что за странные покалывания в спине. Наверное, это жар. Да, у меня определенно поднялась температура. Мне надо уйти домой. Хочу домой. Я не могу, то есть, я не буду этого делать. Я не обязан. Я точно не смогу. Боже, что подумают люди? С мокрыми ладонями, стекающими каплями по лбу, дрожью в ногах. Какой позор! Господи, помоги мне!»

– Мистер Шивани? Готовность две минуты!

– Шивани, это я, совершенно верно!

Я внимательно осмотрел мою собеседницу с головы до ног. Но взгляд судорожно бегал от одного отверстия в пуговицы к другому.

«Безвкусица. Розовый кардиган на пуговицах к джинсовой юбке. Куда я попал? Нет, мне надо домой. Так, Айзек, так. Надо вспомнить путь назад. Как мы шли? Пятнадцать шагов по коридору, второй поворот налево. Затем еще метров семь и поворот направо. До конца до стены со знаком, и вот я здесь. Так, нужно проделать тот же путь только в обратную сторону. Как там было? Конец коридора, девять шагов налево. Нет! Второй поворот направо?! Нет же, все не то! Айзек, соберись».

– Уважаемые дамы и господа, рад приветствовать вас сегодня! – послышался голос ведущего за ширмой.

«Ну, все это провал. Долго, долго размышлял, чертов Айзек! Ладно, выхода нет. Собрались! Я смогу. Нет, не смогу. Смогу, я для этого рожден! Боже, что я несу!»

– Встречайте самого уверенного бизнес-тренера нашей страны Айзека Шивани и его бестселлер «Уверен внутри, значит, уверен снаружи!»

Ширма распахнулась, и свет софитов ударил в мои глаза. Тысячи людей завопили будто ненормальные, заполнив каждый уголок огромного амфитеатра своим рёвом. Оглушающие аплодисменты и пронзительный свист закладывали уши. Среди криков можно было обрывисто услышать о желании иметь детей от меня и прочие подобные комплименты. Я подошел к центру сцены, взял микрофон и, четко и спокойно произнес:

– Я Айзек Шивани и сегодня я научу вас быть уверенными в себе на все сто процентов!

Зал взорвался овациями.

Жила-была девочка, которая никогда не улыбалась. Днями и вечерами гуляла она в одиночестве, и никто не видел, чтобы даже тень улыбки проскользнула по ее алым губам. Она заходила в самую гущу пшеничного поля, с грустью смотрела на небо и едва уловимо вздыхала, протягивая ручонки к воздушному морю.

Однажды во время прогулки до девочки донесся заливной искрящийся смех, который раздавался с залитой солнцем поляны. Она пошла на незнакомый звук и увидела мальчика с каштановыми волосами. Он был совершенно один и будто разговаривал сам с собой. Девочка, немного поколебавшись, подошла к нему и чуть слышно спросила:

– А что ты делаешь?

Мальчик вздрогнул. Он не ожидал, что кто-то еще мог находиться в его тайном месте, но тут же ответил, едва заглянув в большие голубые глаза:

– Я декламирую стихи. Ты ведь любишь поэзию?

Девочка еще больше распахнула глаза и с недоумением воскликнула:

– Но ты ведь смеялся! Поэзия – это смешно?

В ответ она увидела лишь белоснежную улыбку, что осветила лицо мальчика.

– Поэзия – это не смешно, но смешны мои ошибки, что я совершаю. Вот неужели ты никогда не делаешь ошибок, за которые тебе бывает смешно?

Девочка грустно взглянула на него и тихо прошептала:

– А я не делаю ничего, даже ошибок, поэтому никогда и не смеюсь.

– Как это ничего не делаешь? – мальчик изогнул бровь и чуть прищурил глаза, – невозможно ничего не делать в этой жизни. Я тебе не верю!

Девочка вздохнула. Она не знала, как объяснить ему, что больше всего на свете любит небо, кометы, весь необъятный космос, что больше всего на свете хочет коснуться звезд и увидеть другую галактику.

– Они не понимают, они говорят, что это невозможно, и я должна забыть о своих фантазиях. Тогда я и перестала улыбаться. Когда они украли мою мечту.

Прозрачная слеза скатилась по нежной щеке и ударилась о холодную землю, рассыпавшись мириадами кристаллов. Она вытерла щечку и взглянула на мальчика, который пытливо всматривался в ее глаза. Наконец он промолвил:

– Никогда, слышишь, никогда не смей говорить, что что-то невозможно. Оглянись вокруг – да весь мир нереален! Посмотри на эту поляну, на звездное небо, на золотистые колосья пшеницы. Весь мир шепчет нам, что нет ничего невозможного! – его голос становился все более громким, а грудь шумно вздымалась с каждым произнесенным словом, – не позволяй им забирать свою мечту. Мне тоже говорили, что поэзия – это ерунда, что мальчики не пишут стихов, и я должен думать о серьезном занятии. Но я им не верю! Чувствую, что они обманывают меня, а лишь сердце подсказывает, куда нужно идти.

Он взглянул на девочку, которая завороженно его слушала. Наконец она спросила:

– А мне ты веришь?

Игривая улыбка чуть коснулась его губ, и он воскликнул:

– Я всегда знал, что кто-то коснется звезд. Когда сделаешь это, обязательно скажи мне: горячие они или нет. Уверен, что ты обожжешь свои пальчики, поэтому не забудь надеть самые толстые перчатки!

Сама того не замечая, девочка начала улыбаться. Это была невинная, детская улыбка, которая своим сиянием осветила белоснежное личико и зажгла щеки нежным румянцем.

Мальчик прервал тишину и прошептал:

– Я даже стихотворение захотел написать, и плевать на ошибки! Вот увидишь, когда я вырасту, буду так сочинять, что никто не найдет ни единой ошибочки. Я тебе обещаю! – он с серьезным видом закивал головой.

– А я обещаю, что исполню мечту, и никто больше не обманет меня…

Это были последние слова, произнесенные в тот вечер. Они не знали, увидятся ли вновь, но знали точно, что память об этой судьбоносной встрече навсегда останется в их сердцах.

***

Прошло много лет. Мальчик превратился в настоящего мужчину, а девочка стала прелестной женщиной. Они так и не встретились во второй раз, но он узнал, что она сдержала обещание, когда услышал об открытии новой звезды. Она была названа его именем.

Голубоглазая мечтательница поняла, что он научился на старых ошибках, прочитав его новый шедевр. В нем говорилось, что никогда нельзя отказываться от своей мечты, даже самой нереальной. И хоть ты считаешь, что никто тебя не понимает, всегда найдется такой же сумасшедший, который поверит тебе и скажет, что наши мечты – это самая реальная вещь, что существует в этом абсурдном мире.

О да, они прошли огромный путь, вроде бы порознь, но все-таки вместе, чтобы лично в этом убедиться. В том, что нет ничего невозможного.

Утро. Рассвет. Усталые глаза стремительно уплывающие вдаль. Сознание медленно утопало в бесконечном потоке мыслей. Боковым зрением, она улавливала пешеходов, дома, блики светофором расползающиеся по краям лобового стекла. Но дорога манила её вжать педаль газа в пол и мчаться по трассе, заставляя судорожно колотиться стрелку на спидометре, которая вот-вот вырвется за пределы показателя "220".

– Да, что за чушь в моей голове! – проговорила она, резко прервав тишину в салоне автомобиля.

Вдруг мобильный телефон завибрировал, отчего она чуть подскочила от испуга. Схватив телефон, она, придерживая одной рукой руль, отклонила входящий звонок. Собеседник оказался настойчивым, и телефон зазвонил снова.

– Да, привет, Алибек, – пробормотала она еле слышно.

– Ого, на часах только 9 утра, а ты уже на ногах. Ты мне вчера сообщение отправила почти в 4 утра, отсюда вопрос: ты не спишь когда-нибудь? – спросил бодрый, даже немного взвинченный, мужской голос.

– Нет, Алибек, я спала. Я в порядке. Что-то хотел?

Она старалась как можно приветливее отвечать ему, несмотря на безумную усталость.

– Я только с утренней пробежки. Ближе к полудню собираюсь посетить выставку фотографов-любителей. Хотел позавтракать с тобой, а потом подумал, может быть, ты составишь мне компанию на это мероприятие?

– Хорошо, – она очень не хотела огорчать его отказом.

***

Она допивала третью чашку кофе, стараясь скорее ободрить свое изнуряющее от недомогания тело. Утреннее время в Астане всегда было по-особенному прекрасным. Солнце, медленно облизывая каждый уголок холодной земли, старалось не пропустить ни единого клочка. Она всегда сидела у окна, где бы не находилась. Пару раз даже перекупала места у иллюминатора в самолете. Это было немного похоже на психическое расстройство, нежели на привычку.

Вскоре зашел Алибек, увидев его, она выпрямила спину и слегка поправила локоны волос. Он с улыбкой на лице подбежал к ней и крепко обнял. Объятия продолжались секунд десять.

– Отпусти! Ну, все, достаточно, – закрывала она глаза от блаженства сие момента.

– Хорошо, ты же не любишь объятий и прочих человеческих радостей, – Алибек светился при виде неё.

Встретив её около года тому назад, он кардинально изменил свою жизнь. Он влюбился, влюбился так, как никто, нигде и никогда. По крайней мере, Алибек так считал. Он занялся активным образом жизни, перестал курить сигареты и употреблять алкоголь. Далось ему это очень тяжело, но вдохновляясь своей новой знакомой, он чувствовал, что способен горы свернуть, лишь бы быть под стать ей. Алибек был выходцем из небогатой семьи и считал, что пока не добьется успеха, он ей не ровня. Причиной этому и стал головокружительный взлет в его жизни. Престижная должность управляющего частной фирмы, неплохая двухкомнатная квартира в новостройке. И вершина его гордости – благотворительная организация, которую он назвал в честь своей подруги.

Она знала обо всем, но кроме короткого "спасибо", никогда не подавала виду, что ей это как-то льстит. Возможно, в этом и кроется причина того, что Алибек до сих пор не признался в своих чувствах. Он как послушный пес сидел и ждал признания хозяйки, стараясь как можно больше ей угодить. Не отчаивался, не сдавался, причиной тому была – она.

***

– Знаешь, я всегда восхищался тобой, – прервал молчание Алибек, когда они уже прогуливались по парку после завтрака. – Ты всегда великолепно выглядишь, при этом просыпаешься в такую рань, работаешь не покладая рук. Я вижу, сколько ты зарабатываешь. Иметь пентхаус в фешенебельном районе Астаны, поверь, не каждый может себе позволить. И ты всего этого смогла добиться одна. Может отсутствие родителей воспитало в тебе такой характер. Честно, я счастлив, что знаком с тобой. Ты сочетаешь в себе все лучшие черты, которые я ценю в человеке. В тебе нет напыщенности, в жизни ты простая и по-своему такая родная.

Алибек опустил глаза, подумав, что взболтнул лишнего. Она остановилась, элегантно поправив шарф.

– Ты хороший человек, Алибек. Знаешь, если честно… – неожиданно порывистый ветер сорвал с нее слауч.

Алибек не растерялся и направился догонять улетающую шляпу.

– … я давно уже люблю тебя, – произнесла она в пустоту, стоя в одиночестве на аллее.

– Что ты там говоришь?! Сейчас, погоди, я вернусь, – крикнул на ходу Алибек.

Она уткнулась в шарф и закрыла глаза. Ее не покидала мысль, что жизнь специально ставит ей палки в колеса. Чем она это заслужила – было ее извечным вопросом. Не дожидаясь возвращения Алибека, она направилась к выходу из парка.

***

Тридцать седьмой пропущенный звонок с надписью "Алибек", она проводила печальным взглядом. Сделав глоток белого вина, она наблюдала за огнем в камине, который переливался от ярко-желтого к кроваво-красному.

"Возможно, так будет лучше для всех", – подумала она.

Снова раздался звонок, но уже не от Алибека. Отложив бокал вина, она спешно подняла телефон.

– Добрый вечер, слушаю, – игриво произнесла она.

– Добрый, – ответил грубый басистый голос. – Мне один знакомый дал ваш номер с хорошими рекомендациями. Хотел поинтересоваться: сколько стоит час?

– 30 тысяч час, 150 тысяч ночь, принимаю только у себя, – игриво ответила она, утирая дорожку от слезы на щеке.

Я впервые встретила его, когда мне было 8 лет. Как вчера помню тот чуть прохладный осенний день. Пока не началась пора дождей, дети со звонком выбегали в школьный двор поиграть в салки или погонять мяч по полю. В тот день я решила выйти во двор на большой перемене. Длилась она 20 минут, и я подумала, что успею посидеть на лавочке и немного почитать. Двор был совершенно пустынным. Я расположилась в прохладной тени развесистой старой ивы и открыла книгу. Это были сказки народов мира. Наверное, меня привлекла в первую очередь красочная обложка, но начав читать, я уже не могла оторваться. Закончив с венгерской сказкой о чудо-мельнице, я прикрыла книгу, чтобы немного отдышаться. Когда подняла голову, то заметила мальчика, который сидел на другой скамейке слева от меня. В его руке также была книга. Но вместо того, чтобы читать, он пристально за мной наблюдал. Когда наши взгляды встретились, я застенчиво опустила голову и стала теребить свисающий краешек закладки. Мальчик приблизился и уже стоял рядом с ивой.

– Что ты читаешь? – его голос был нежным и в то же время неожиданно твердым.

Вблизи я смогла рассмотреть каждую черту его лица. Больше всего меня поразили глаза. Они были не то что золотистого цвета – скорее желтоватые, но такого оттенка глаз не существует в природе. Тем не менее, они были такими. Мальчик казался моим ровесником, но я не могла припомнить, чтобы видела его раньше в школе.

Немного поколебавшись, я ответила: «Это сказки». Мальчик отложил свою книгу и с интересом начал рассматривать мою. Его книга теперь лежала на скамейке; она была небольшой, с чуть обшарпанными краями и полустершейся надписью «Мэри Поппинс».

– Кстати, советую ее тоже почитать. Отличная сказка, – проговорил мальчик, не отрываясь от моего сборника. Он еще несколько секунд его изучал, затем отдал мне и присел рядом. – А вообще хотелось бы чего-нибудь интересного, такого от чего дух захватывает, и сердце уходит в пятки. О полетах в другую галактику, например, о бессмертной любви, да хоть о жизни на Плутоне. – Он всплеснул руками и посмотрел на меня. – Вот ты бы такое написала?

В тот момент мне было совсем непонятно, о чем он говорит. Таинство писательского мастерства было сродни загадочному Плутону, о котором мне тоже не было ничего известно. Совершенно смутившись, я словно потеряла дар речи. «Не знаю», – это все, что я смогла пробормотать. На время под нашим деревом нависло молчание.

– А это сложно? – устремив свой застенчивый взгляд, я стала ожидать ответ.

Мальчишка весело заулыбался.

– Наверно сложно. Но ты только представь: весь мир будет у твоих ног, да что там наш мир – все миры! Даже Вселенная. Ты можешь быть, кем угодно, можешь делать все, что угодно, да, черт возьми, ты станешь всемогущей. Здорово ведь? – желтые глаза пытливо смотрели на меня.

Еле сдерживая волнение, я утвердительно закивала головой.

– А про животных можно будет писать?

– Люблю животных, побольше пиши о них, – сделав серьезное лицо, мальчик резко поднялся со скамейки и посмотрел в сторону школы. Перемена скоро закончится, тебе пора.

– Ну а… – не успела я закончить фразу, как он уже ускользал в обратную от школы сторону.

Сконфуженная, я сидела на месте и рукой трогала горячую щеку. Мне совсем не хотелось вспоминать, что я ему говорила, но фразы сами всплывали в памяти и безжалостно хлестали по лицу. Когда я наконец пришла в себя, то заметила книгу, которая все это время лежала рядом. Мальчик забыл свою сказку. Улыбнувшись от мысли, что он оставил ее для меня, я решила забрать книгу и отдать при следующем удобном случае.

Этот случай выпал не раньше апреля. В течение нескольких месяцев я неустанно выходила к иве, то еще больше поникшей, то запорошенной пушистым снегом. Но он появился лишь через полгода, когда снег совсем растаял, а стройные зеленые ростки уже начали пробиваться. На этот раз наш разговор был гораздо длинней предыдущего. Я с гордостью сказала, что от корки до корки прочитала «Мэри Поппинс» и что написала рассказ о бездомном щенке. Мальчик хвалил меня и ласково смотрел своим взглядом цвета первых опавших листьев. Больше в школьный двор он никогда не приходил.

***

Когда мне было 14, я переживала не самый простой период в жизни. Кажется, именно тогда меня еще больше не понимали и принимали за кого-то другого. Все-таки средняя школа – не самое лучшее место для подростка-мизантропа. Это время, когда люди вокруг тебя строят свои личные жизни, а ты являешься лишь сторонним наблюдателем. Для большинства я была странной девочкой, которая постоянно что-то черкала в своих тетрадях. Пожалуй, это все, что они обо мне знали. Помню, каждая из тетрадок была похожа на калейдоскоп буйных хаотичных заметок из неожиданно нагрянувших мыслей. Чего только там не было: и незаконченных сказок о принцах, и битв с гигантскими кентаврами, и фантастических рассказов о машине времени. Жаль, что ни одна из заметок не была написанной до конца. Меня постоянно мучал какой-то необъяснимый страх. И я никак не могла в одиночку с ним справиться. В памяти время от времени всплывали слова мальчика из школьного двора о том, что это сложно, но что вся Вселенная может быть у моих ног. Однако одних воспоминаний было недостаточно. Я использовала их как обезболивающее, а когда оно переставало действовать, снова погружалась в леденящую пучину неизвестности.

В какой-то момент прогуливать уроки вошло в привычку. Как-то я решила не идти на физику, и по воле судьбы именно в тот день меня поймали. Это был высокий мужчина в темных брюках и рубашке молочного цвета, которого я приняла за нового учителя. Волосы у него были каштановыми, коротко постриженными. Я поймала себя на мысли, что он вполне сошел бы за привлекательного мужчину, если бы не нелепые очки на пол-лица. Сердце бешено колотилось от мысли о наказании, а я как загипнотизированная смотрела на эти дурацкие очки. Наконец мужчина приблизился и встал на расстоянии вытянутой руки. Меня сверлила пара пытливых глаз. Они были необыкновенного желтоватого цвета. Складывалось ощущение, что он надел такие нелепые очки, только чтобы скрыть свои глаза – другого объяснения не могло быть.

Я нервно сглотнула.

– Почему ты не на уроке? – голос мужчины оказался молодым, хоть на вид ему можно было дать все 40.

Не выдержав назойливого взгляда, я отвела глаза в сторону.

– Или у тебя есть занятие поинтересней? – едва заметная озорная нотка в голосе придала мне смелости, и я смогла вновь посмотреть на него.

– Да.

– И что же это? – он покосился на толстый серебристый блокнот, который я прижимала к груди.

– Это… я здесь пишу, – голос предательски запищал, а щеки покрылись легким румянцем.

– Прочитаешь что-нибудь?

Я с удивлением уставилась на учителя, ожидая, какую угодно хлесткую фразу, но только не эту. Он протянул руку и легким движением отнял блокнот.

Следующие несколько минут, что он читал мои записи, прошли, словно в летаргическом сне. Я была не в школе, а где-то в другом мире, наверное, это и есть астрал, про который говорят люди. Бренное тело осталось рядом с телом учителя, а душа отправилась в далекое путешествие по неизведанной Вселенной. Мне хотелось верить, что наши души были там вместе.

Потом сквозь невесомую ткань моих мыслей, начали пробиваться еле слышные слова. Это говорил учитель. Его слова звучали уверенно, в них чувствовался толк и неопровержимость. За это короткое время он смог столько всего мне рассказать – от зарождения литературы до построения сюжетных линий, о важности второстепенных героев вплоть до того, что лишь мне решать, какой будет книга. На тот момент эти слова казались космически важными, и я пропускала через себя каждую букву, не упуская ни малейшей детали.

Когда учитель закончил, он тепло взглянул на меня. И опять я испытала то самое чувство, как это было несколько лет назад там, в школьном дворе. Пара янтарных глаз посмотрела на часы; учитель замешкался и сказал, что уже пора.

– Но как…? – не успела я задать вопрос, как его удаляющаяся тень замелькала в коридоре. В отличие от мальчика учитель не появился через полгода. На этот раз он заставил меня больше ждать.

***

– Поймите, это моя жизнь, и лишь мне решать, как жить, – думаю, эта фраза просто обязана была стать эпиграфом к периоду моего взросления. Когда тебе 19, ты с улыбкой вспоминаешь свои страдания в 14, и думаешь, что все было не так уж и плохо. Родители не одобряли моих интересов. Для меня это было то же самое, что не одобрять тебя всего. Конечно сейчас, спустя несколько лет, я могу их понять. Могу понять их страх и заботу. Но тогда я чувствовала лишь отречение, единственным уместным следствием которого был побег от всего.

Это случилось одним весенним днем. Я больше не могла оставаться дома наедине с родителями и своими страхами, поэтому решила уйти. Я не знала, к кому идти или зачем, – меня просто увлекало в одном направлении.

Арбат был моим успокоением. Я приходила туда, только чтобы послушать уличных музыкантов. Каждая песня, каждая сыгранная мелодия была уникальной. Даже если перепевали старые песни, это делали по-особенному, по своему нраву, показывая свой личный характер. Я словно проникала в души разных людей, тайно находила в них своих единомышленников и лучших друзей.

В тот день Арбат был на удивление безлюдным. Лишь изредка случайные пешеходы шныряли по тротуару и незаметно исчезали во мгле холодного весеннего утра. На улице играл всего один музыкант. Я его раньше не встречала, поэтому с интересом наблюдала с другой стороны улицы. Во время игры его потрепанная шляпа то и дело скатывалась набекрень. Он небрежным движением каждый раз поправлял ее, а затем снова продолжал увлеченно играть. Наверное, я ни разу не встречала человека, который бы настолько отдавался своему делу. На улице почти никого не было, но, мне казалось, будь перед ним даже многолюдная толпа, он все равно играл бы только во имя музыки.

Молодой человек резко остановился. Он стоял с гитарой в руках и смотрел на меня, а я также продолжала за ним наблюдать. Наши взгляды пересеклись и были не в состоянии отпустить друг друга. Сама того не осознавая, я пересекла улицу и подошла к музыканту. Вмиг сердце ушло в пятки. На меня безмятежно смотрела пара желтых глаз.

– Ты совсем продрогла, – парень указал на мои заледеневшие пальцы. – Еще только март, стоит теплей одеваться.

– Я не планировала, что буду на улице, – в голосе проскальзывало смущение, – да и вообще не знала, что… что ты тут делаешь?

Легкая улыбка коснулась его губ.

– Я просто делаю то, что хочу. Сегодня вот захотелось стать музыкантом, и я даже нашел своего слушателя, – он задумчиво посмотрел в сторону. – Оказывается, гораздо проще что-то делать, когда знаешь, что это не напрасно. Сейчас, например, ты наполнила мою музыку смыслом.

Я стояла и слушала его как завороженная. За последние несколько лет у меня накопилось столько вопросов, с которыми в одиночку было невозможно справиться. Но с чего начать? Что спросить?

– А я ушла из дома.

На секунду показалось, что желтые глаза загорелись и также неожиданно потухли.

Через полчаса мы уже были в его квартирке. Я присела на мягкий диван с потертым клетчатым пледом и загнула ноги под себя. Музыкант устроился на подлокотнике и отпил горячего чая из огромной кружки.

– Точно не хочешь? – он еще раз уточнил, не хочу ли я чая.

– Я же сказала, меня спасет либо крепкий кофе, либо что-то еще крепче.

Он усмехнулся.

– Вот как думаешь, почему существует просто нереальное множество кофеен и ничтожное количество чайных домов?

Я вопросительно взглянула на него.

– Люди хотят то, чего хотят другие. Но это не значит, что нужно подстраиваться под их желания. Будь верна себе – это самое главное.

– И как интересно это связано с кофе?

– Да все в этом мире связано друг с другом. Стоит лишь немного задуматься, и ты увидишь бесконечные логические цепочки.

– А наша встреча? Это тоже логично? – я пристально посмотрела на него, с нетерпением ожидая ответ.

– Всему есть объяснение, даже этому. – Он явно не хотел касаться этой темы, поэтому мне пришлось уступить.

– Так почему ты ушла из дома?

– Это длинная история.

– У нас весь день в распоряжении.

Я заулыбалась.

– Тогда поехали.

Мы и правда, проболтали весь день. Музыкант – или как он себя называл Бунтарь – раскрыл мне свою философию жизни. В его словах была мудрость и в то же время романтичное сумасбродство. Он сказал, что можно всю жизнь прожить в страхе, а потом умереть в страхе. Эти слова мне особенно запомнились. Я поняла, что многое в этой жизни было надуманно, что, по сути, это многое – иллюзорно, а то оставшееся настоящее не терпело никаких колебаний. Бунтарь показал мне другую сторону творчества, не ту, что видят родители или обыватели. Он показал все его величие через призму страха, отчуждения и одиночества. В тот миг я была словно табула раса, по которой он водил умелой кистью художника.

– Так что с твоей книгой?

– Не знаю, что с книгой, – я прикрыла лицо руками, – да вообще не знаю, куда дальше идти. Нужно ли мне это, да и вообще кому-то еще, – в моих словах слышалось отчаянье, и он это почувствовал.

– Но ты должна закончить.

– А когда закончу, – в горле стоял ком, и я с трудом переводила дыхание. Я знала, что должна задать ему этот вопрос и что буду вечно мучиться, если так и не осмелюсь. – А когда закончу, ты… ты больше не придешь? – я ненавидела свой голос, который предательски дрожал. Я ненавидела себя за то, что спросила. Но у меня не было выбора.

Целую минуту мы сидели молча. Стрелки часов шумной волной ударялись об стенки моего замершего сердца. Я отсчитывала про себя секунды, лишь бы заглушить внутреннее волнение. 37 – ну пожалуйста, не молчи. 45 – прошу тебя, скажи мне правду. 51 – я переживу это, честно. 60 – но ты мне нужен.

– Ты ведь знаешь ответ, – даже не шелохнувшись, он продолжал сидеть и смотреть в одну точку.

Меня окатило ледяной волной.

Он был прав, я знала ответ. Я была неправа, я не могла это пережить.

– Тогда я не буду заканчивать книгу, – мой голос почти переходил на крик. – В чем смысл?! Ответь мне. – Я соскочила с дивана и обхватила его лицо, чтобы желтые глаза больше не убегали от меня. – Ты мне нужен. Ты был мне нужен все эти годы, пока я тебя ждала. Когда было нестерпимо одиноко, и я не знала ответа, где же ты был?!

– Ты ошибаешься, – теперь глаза не отходили от меня ни на миг. – Тебе никто не нужен кроме тебя самой. Я был лишь инструментом, лишь голосом. Я просто посланник. Все, что ты делаешь, – лишь благодаря твоему упорству и вере. А сейчас, – его слова продолжали разрезать меня на части, – ты должна закончить книгу и отпустить меня.

– Это выше моих сил.

– Это иллюзия, пойми это, – он нервно сглотнул. – Цени то, что реально. Твоя книга реальна, твое созидание реально. Не забывай этого никогда.

Мы еще некоторые время сидели, каждый погруженный в свои размышления. Я знала, что он прав. Но когда тебе 19, ты с трудом можешь это признать. Мне пришлось это сделать ради него. Пожалуй, именно в тот момент, когда забываешь о личных интересах и обидах, ты становишься чуточку взрослее.

Прошел словно целый год на Плутоне.

– Готов прощаться? – я состроила грустную гримасу и взглянула на него.

– Я не считаю это прощанием. Все равно буду жить где-то внутри тебя. Будут вопросы – просто закрывай глаза и спускайся в недра своего подсознания. Там тебя будет ждать ответ.

Я в последний раз с любовью заглянула в желтые глаза. После его слов мне стало тепло. Я больше не считала это разлукой – скорее наши пути расходились, и тот этап, когда он был мне действительно нужен, уже завершился.

Мои губы навсегда запомнили нежность его поцелуя. Я ушла, чтобы продолжить свой путь вперед, а посланник больше не появлялся. Да ему и не надо было это делать. В любой жизненной ситуации я просто отключалась от всего мира, представляла желтые глаза напротив и сразу находила нужный ответ.

***

Свою первую книгу я посвятила ему. Она вышла в свет спустя два года после нашей последней встречи; критики лестно о ней отзывались, и публика приняла на ура. Даже поговаривали, что я стала одной из популярнейших писательниц современности.

А мне это было не нужно. Я просто чувствовала, что весь мир был у наших ног. Да что там мир – вся Вселенная!

Как долго мы живем, чтоб просто испариться в миг. Как долго любим мы, чтоб чувства все утихли, словно бурлящее море в секунду обернулось в штиль. Как долго мы храним мечты, бездействуя и без стыда хвалясь о высоких целях нашего существования. Как веки обнимают глаза, в который раз сокрыв их от угроз. Как тихо и спокойно в моем любимом мире грез. К моим босым ногам прикасается зеленая трава. Мои ладони утопают в нежности твоих прикосновений. Разноцветный мир, наполненный желтыми, голубыми, оранжевыми лентами, что словно множество снежинок спускаются с небес. Твое прекрасное тело облачено в хитон. На голове чудесной красоты оливковый венок. Ты подносишь виноград к моим губам и я наслаждаюсь кисло-сладким вкусом твоих пальцев. Невыносимое желание бурлит внутри меня прижать твое соблазнительное тело. Разорвать в мгновение расстояние между нами и насладиться вкусом любимых губ. Но эйфория заполняет мысли, преображая руки в тоненькие веточки деревьев. Мышцы ног атрофируются, заменяясь воздушной белой ватой. И не найти мне сил приблизиться к тебе на миллиметр.

Мое сознание, как эфир, что не коснуться, не уловить глазами. Мужчины и женщины, что окружают нас словно Боги, спустившиеся с горы Олимп. Неподалеку сын Гермеса беседует с чадом Артемиды. Они прекрасны и не найти изъяна во внешнем их обличии. Одно из очаровательных созданий, направляется к нам. Ее кончики пальцев ног еле заметно касаются земли. Без крыльев за спиной она прилетела к нам. И все лишь для того, чтобы преподнести кусочек их изысканной амброзии. Так хочется оставить на потом, чтоб в секунды голода принять их как спасение. Я отложил серебряное блюдце, что принес мне потомок Афродиты. Снова поднимаю взгляд на тебя. Мы ловим взор друг друга. Тело вздрагивает и ты вкушаешь свою часть амброзии. Твое сознание переполняет возбуждение. Губы слегка дрожат, пытаясь скрыть незаметную улыбку.

– Блаженство, – произнес я, окунув свое тело в высокую траву.

– Я счастлива, – произнесла моя пассия. – Счастлива, как никто на этом свете.

Она права. Мы счастливы и счастья этого не описать словами. Прекрасное лазурное небо предстало перед глазами. Сотни волшебных птиц, отдаленно напоминающих павлинов с их огромными чарующими перьями, рассекали небесное пространство. Чудесные мотивы арфы ласкали слух. Пение дроздов в кронах деревьев дарили безмятежность духа. Тот райский сад, о котором твердили люди просто нелепая шутка по сравнению с этим местом. Благодатная нега настолько заворожила мое сознание, что я вовсе забыл: кто я есть такой.

– Послушай, а ты не помнишь мое имя? – спросил я свою половинку, которая с наслаждением поедала виноград.

– Ты моя любовь, разве есть что-либо важнее этого? – томным голосом спросила она.

– Ты права.

– Лучше взгляни на тех восхитительных коней.

Я поднял взгляд и увидел несколько белых лошадей с гигантскими крыльями по бокам. Они умиротворено паслись, пожевывая траву. Эта картина успокоила меня. Серебряное блюдце с амброзией стояло на золотом столике возле меня. Я тяготился вкусить, но мое внимание отвлекло темное пятно. Обтертая и обшарпанная дверь стояла прямо посреди зеленой лужайки. Я потер глаза и взглянул еще раз. Нет, мне не привиделось. Непосильный интерес возник внутри меня. Вопрос: «Откуда она здесь взялась?» заполонил все в моей голове.

– Я сейчас вернусь, – обратился я к возлюбленной.

Она лишь изящно отмахнулась в ответ. Еще раз, взглянув на кусочек амброзии и на дверь, я медленно зашагал. На контрасте белых, золотых, желтых, розовых цветов дверь будто гипнотизировала своей мрачностью и манила меня к себе. Приближаясь все ближе, я все тщательнее мог узреть всю ветхость внезапно появившегося предмета. Старая ржавая ручка еле держалась на своем месте. Правый уголок двери был надломлен. В нижней части виднелись два нелепых пролома, оставленные, видимо, ударами чьих-то ног. Уже в нескольких метрах я ощутил пронизывающий холод, исходящий от нее. Страх усиливался, но любопытство с легкостью одолевало его, заставляя преклониться перед желанием познать таинственное.

– Куда ты, друг мой, – услышал я знакомый голос дочери Афродиты.

– Я хотел узнать лишь… – только проговорил я и обернулся.

Предо мной стояла женщина в ободранных лохмотьях. Ее сухое и морщинистое лицо было противно мне. Одной костлявой рукой, покрытую наростами и мозолями, она держала меня за плечо. Резким движением я его стряхнул. Хотел было спросить о том, почему она так выглядит, как зловонный смрад, будто скисшее молоко смешали с гниющими яблоками, заполнил мой нос. Попытки его отогнать не увенчались успехом, поэтому оттопырив указательный палец, я слегка толкнул ее. Больше не в силах превозмогать любопытство, я отворил дверь.

– Что это?

Предо мной предстал длинный деревянный коридор. По бокам стояло множество людей. Но я, наверное, поторопился, называя их людьми. Скорее это было то, что от них осталось. Кто-то сидел на заваленном мусором полу и доедал заплесневелый кусок хлеба. Кто-то грелся у старых металлических бочков, позволяя языкам пламени облизывать их ладони. Всех их объединяло то, что одеты они были в дырявые старые лохмотья. Небритые, с засаленной и огрубевшей кожей мужчины, с безжизненным взглядом уставились в пустоту. Отвратительного вида женщины с дряблой кожей лица и словно солома, пыльными немытыми волосами. От стоящего зловония, меня слегка подташнивало. Я хотел скорее вернуться обратно.

– Лилит, – я обернулся в сторону любимой.

Меня либо одолевали сильные галлюцинации, либо я прозрел. Темные коричневые гниющие стены комнаты. Множество обветшалой мебели, на которых сидели люди и беззаботно смеялись. Истертый пол с множеством пятен, оставленных непонятно чем. А в самой середине комнаты на ветхом пыльном диване лежала моя Лилит. Она ничем не отличалась от других мерзких женщин, которых я имел стыд лицезреть. Единственное, что осталось в ней неизменным это ее прекрасные синие, словно море, глаза. Она лежала, поедая высохший и покрытой паутиной черствый изюм, и смеялась, разговаривая сама с собой.

– Стой, Лилит, не ешь это, – я схватил ее за руку, когда она в очередной раз поднесла пыльную изюминку ко рту.

– Почему, милый, я голодна, – улыбнулась она.

– Это не виноград, вглядись же.

– Любимый мой, почему ты так обеспокоен и о чем ты толкуешь мне неведомо.

Почему она не видит всего того, что вижу я?! Почему она не понимает, что ест испорченный изюм, принимая его за свежие фрукты?! В чем дело?!

– Друг, твой кусочек до сих пор стоит нетронутым, – проговорил голос с хрипотцой.

Аккуратные черты молодой девушки были скрыты за многолетним грязном образе жизни. Она улыбалась мне, обнажая несколько целых, но давно почерневших зубов. В руках она держала деформированную чумазую тарелку, на которой лежал шприц, наполненный мутной бледно-желтой жидкостью. И это я считал пищей Богов?!

– Лилит, нам пора уходить, – настойчиво и четко проговорил я.

– Я не хочу никуда уходить. Мне так хорошо, – промурлыкала она и вытянулась в струнку.

– Нет, раз сказал мы уходим, значит так надо!

Я схватил ее за талию и почувствовал, как мои пальцы перебирали каждое ее ребро. Несмотря на ужасающую худобу, она оказалась довольно тяжелой. Мне не хватало сил даже приподнять ее одной рукой. Я задрал рукав по плечо и увидел, свою кость покрытую обвислой кожей. Мышцы будто насильно выкачали из рук. Чувство страха заполнило мысли. Еще пару дней и в таком состоянии я мог оказаться в кругу моих предков. Я схватил Лилит двумя руками и приподнял на ноги. Она, слегка пошатываясь, повисла на моих плечах.

– Мы поднимемся на Олимп, любимый? – игриво спросила Лилит.

– Нет, мы спускаемся на землю!

Я сжал ее ладонь и повел за собой в открытую дверь. Мы шли по коридору, где нас провожали взглядом отчаянные глаза ненужных обществу людей. Мой нос уже не чувствовал отвратительного смрада, а мои ноги все увереннее делали следующий шаг. Голова была заполнена одной целью – найти выход из этого лживого рая.

– Милый, почему мы идем по шоколадному мостику? – она несколько раз опускалась, чтобы поднять с земли кусок мусора и засунуть в рот, но я успевал отдернуть ее.

Спустившись по шаткой лестнице, мы наконец-то попали на первый этаж. Слишком долгий путь прошли мои отвыкшие от ходьбы ноги. Слишком много свежего воздуха попало в высохшие легкие. Слишком много лет я потерял, чтобы сдаться сейчас. Лилит пару раз пыталась вырваться, но я, что есть силы, сжимал ее ладонь. Кому она нужна, если не мне?! Я уже видел чарующий свет свободы, пробивающийся из-под двери ведущий наружу. Но будто церберы, нас облепило три человека.

– Куда это ты собрался? Ты же снова прибежишь, умоляя на коленях дать тебе еще! – мерзкий хохот будто, рычание шакалов вызывало у меня лишь отвращение.

Они правы. Я возвращался вновь и вновь. Я ползал на коленях, целовал их ноги, а они лишь потешались надо мной. Наполняя шприц заветной жидкостью, они словно кость, бросали ее мне, как голодному псу, потерявшему всякое уважение к себе. В каком отчаянии я был, раз пал так низко?! Но никогда больше. Никогда! Слышите, вы, поганые псы! Пока во мне осталась хотя бы маленькая частичка человека, я сделаю все, чтобы мы с Лилит навсегда забыли об этом месте.

Я распахнул дверь и оказался в переулке, между двумя домами. Живой дневной свет, будто серная кислота обжег глаза. Я упал на колени и вдохнул настоящий запах мокрой земли. Проливной дождь наполнял лужу подо мной. Набрав воды из нее, я умыл свое лицо. Чувство исполненного долга заполнил меня и засмеялся, что есть силы. В отражении лужи я увидел себя. Но я ли это?! Худое узкое лицо, с огромными темными мешками под каждым глазом. Впалые щеки, будто два глубоких оврага. Множество шрамов, ссадин и гнойников. Слезы слетели с глаз прямиком в лужу. Я зарыдал, как никогда прежде. Чувство, будто я и забыл, что такое плачь. Как приятно сделать что-то осознанно. Сделать что-то самому, ощущая мир таким, какой он на самом деле. Я закрыл глаза и устремил лицо к небу, чтобы дождевые капли притронулись к каждому обломку меня. Две тонкие костлявые руки обняли меня сзади.

– Адам, это ты… – Лилит уткнулась в меня носом и зарыдала.