Лондон, сентябрь 1940 года

На Виктория-стрит упала бомба. Она разворотила мостовую, оставив широкий кратер, в нескольких магазинах ударной волной вынесло витрины. Улицу перекрыли веревкой. Люди из воздушной обороны и добровольцы, выстроившись цепью, осторожно разбирали завал у одного из разрушенных зданий. Гарри сообразил, что внутри, наверное, кто-то есть. Усилия спасателей, стариков и мальчишек в облаке пыли казались жалкими по сравнению с огромными грудами битого кирпича и обломков штукатурки. Гарри поставил чемодан.

Подъезжая на поезде к вокзалу Виктория, он видел и другие воронки, поврежденные здания. Бомбардировки начались десять дней назад, и с тех пор Гарри ощущал какую-то странную отчужденность от этих разрушений. В Суррее дядя Джеймс едва не получил удар, глядя на фотографии в «Телеграф». Гарри реагировал скупо, когда тот с багровым лицом склонялся над газетой и рычал, видя очередной пример творимых немцами бесчинств. Гарри старался не проявлять ярости.

Хотя не сдержался, когда в Вестминстере воронка вдруг образовалась прямо перед ним. Он как будто сразу вновь оказался в Дюнкерке: немецкие пикирующие бомбардировщики над головой, песчаная береговая линия вся в фонтанах взрывов. Гарри сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и глубоко задышал. Сердце застучало, но тело не пробила дрожь, теперь он научился контролировать эмоции.

К нему подошел старшина воздушной обороны, мужчина лет пятидесяти, в запыленной черной форме, с прямой спиной, мрачным лицом и тонкими, как карандаш, седыми усами.

— Сюда нельзя, — отрывисто произнес он. — Улица перекрыта. Вы не видите, что тут бомба?

Он смотрел на Гарри подозрительно, с неодобрением и, без сомнения, задавался вопросом, почему этот вполне здоровый с виду мужчина, которому явно немногим больше тридцати, не в форме.

— Простите! — воскликнул Гарри. — Я только что приехал из провинции. Не думал, что все так ужасно.

Большинство кокни, услышав выговор Гарри, который произносил слова на манер выпускников частной школы, начинали лебезить перед ним, но не этот человек.

— Нигде не скроешься, — прохрипел он. — Не в этот раз. Ни здесь, ни в деревне, и это надолго. Я так думаю. — Старшина окинул Гарри ледяным взглядом. — Вы в отпуске?

— Освобожден по инвалидности, — резко ответил Гарри. — Слушайте, мне нужно попасть к воротам Королевы Анны. По официальному делу.

Манера старшины мигом изменилась. Он взял Гарри под локоть и развернул его:

— Идите по Петти-Франс. Там только одна бомба.

— Благодарю вас.

— Не за что, сэр. — Старшина склонился к нему. — Вы были в Дюнкерке?

— Да.

— На Собачьем острове все в крови и руинах. В прошлый раз я сидел в окопах и знал, что это повторится и заденет всех, не только солдат. У вас тоже еще будет шанс повоевать, вот увидите. Штык фрицу в пузо, повернуть, вытащить — и опять. — Мужчина как-то странно улыбнулся, отступил от Гарри и козырнул, его светлые глаза блестели.

— Спасибо вам.

Гарри отдал ему честь, повернулся и пересек Гиллингем-стрит. Он хмурился: слова старшины были ему противны.

Дорога до дома Уилла обычно занимала около часа, но сегодня растянулась на полвечера. Поезд в метро постоянно останавливался, потом снова ехал. На платформах станций сидели, прижавшись друг к другу, люди с лицами цвета молочной сыворотки. Гарри слышал, что некоторые жители Ист-Энда, изгнанные из домов бомбежкой, нашли убежище в подземке.

Гарри размышлял о том, что ему предстоит шпионить за Сэнди Форсайтом, и внутри у него блуждало какое-то тошнотворное недоумение. Он обвел взглядом бледные усталые лица попутчиков. Вероятно, любой из них мог оказаться шпионом. О чем говорит внешность людей? На ум снова и снова приходила фотография: уверенная улыбка Сэнди, усы, как у Кларка Гейбла. Поезд, чуть накренившись, медленно полз по тоннелю.

Самолет покинул Кройдон на заре. Гарри привезли сюда прямо из тренировочного центра Секретной разведывательной службы. Он еще ни разу в жизни не летал. Это был обычный гражданский рейс, которым перемещались к месту назначения английские и испанские бизнесмены. Они бойко переговаривались между собой, в основном о том, какие трудности создала война для торговли, пока самолет парил над Атлантикой, прежде чем повернуть на юг, огибая оккупированную немцами Францию. Гарри на миг испугался, когда самолет оторвался от земли, и вдруг понял, что железнодорожные пути внизу стали меньше, чем в игрушечном наборе Ронни. Однако это прошло, стоило им попасть в толщу облаков, залепивших иллюминатор серым туманом. Облака и монотонное гудение моторов — ничего не менялось. Гарри откинулся на спинку кресла и стал думать о пройденном тренинге — трех неделях занятий. А сегодня его посадили в машину и отвезли в аэропорт.

Наутро после бомбардировки Гарри доставили из Лондона в поместье в Суррее, где он и провел все это время. Как оно называлось и где оно находилось, он так никогда и не узнал. Викторианская краснокирпичная громада, особое расположение комнат, голые полы без ковров и какой-то трудноопределимый запах наводили Гарри на мысль, что здесь когда-то помещалась школа.

Занятия с ним проводили в основном довольно молодые люди. В них замечались некое нетерпение и азарт, быстрота реакции и энергия, благодаря которым они завладевали вниманием, приковывали к себе взгляды, перехватывали инициативу в беседе. Иногда они до странности напоминали Гарри неутомимых торгашей. Его обучали основам шпионажа: способам передачи информации, определения слежки, получения сообщения, если ты в бегах. Нет, с ним, конечно, ничего подобного не случится, заверяли наставники, — он под дипломатической защитой, это полезный побочный продукт его прикрытия.

От общего перешли к частному: как вести себя с Сэнди Форсайтом. Ему предложили сыграть в ролевую игру, Сэнди изображал бывший полицейский из Кении. Подозрительный Сэнди сомневался в истории Гарри; пьяный и враждебный Сэнди спрашивал, за каким чертом явился сюда он, Бретт, и заявлял, что всегда его ненавидел; еще один Сэнди сам был шпионом, работал на фашистов.

— Вы не знаете, как он на вас отреагирует, и должны быть готовы к любому развитию событий, — сказал полисмен. — Вам нужно подстраиваться под его настроение, понимать его мысли и чувства.

Свою историю ему следует излагать без малейшего противоречия, говорили они, так, что комар носа не подточит. Это не составляло труда. Гарри мог быть абсолютно честен, рассказывая о своей жизни до того момента, как Уилл принял телефонный звонок из МИДа. В качестве прикрытия выдумали объяснение — мол, ему позвонили в поисках переводчика взамен работавшего в Мадриде сотрудника, которому внезапно пришлось уехать. Скоро он выучил все это назубок, но ему говорили, что все равно есть проблема. Не с лицом, а с голосом: в нем слышалась неуверенность, почти неохота, когда он рассказывал, почему приехал. Такой ловкач, каким казался Форсайт, мог сразу разгадать обман. Гарри работал над этим и через некоторое время удовлетворил своих наставников.

— Разумеется, — заметил полисмен, — любую странность в тоне можно объяснить легкой тугоухостью, которая сказывается на голосе. Сыграйте на этом и расскажите о приступах паники после Дюнкерка.

— Но это в прошлом, — удивился Гарри, — у меня давно не случалось приступов паники.

— Но вы же помните, как это было? Сумели побороть их, но иногда ощущаете приближение этого неконтролируемого ужаса. — Полисмен заглянул в лежавшую у него на коленях папку; у Гарри теперь имелось собственное досье в кожаной папке с красным крестом и надписью «секретно». — Что ж, разыграйте это… секундное замешательство, как будто делаете паузу, прежде чем спросить его о чем-то. Это пойдет вам на пользу. Даст время подумать, а в его голове закрепится идея, что вы инвалид и опасаться вас нечего.

Информация о приступах паники поступила — Гарри это понял — от одной странной женщины, которая как-то раз его опрашивала. Она не объяснила, чем занимается, но Гарри догадался, что эта особа — психиатр. Ей тоже была присуща некая шпионская нетерпеливость. Ее голубые глаза смотрели так пронзительно, что Гарри на миг опешил. Женщина пожала ему руку и бодро предложила сесть за маленький стол.

— Мне нужно задать вам несколько личных вопросов, Гарри. Могу я называть вас Гарри?

— Да… а…

— Мисс Кейн. Зовите меня мисс Кейн. Вы, кажется, вели правильную жизнь, Гарри. Не то что некоторые чудаки, которые у нас здесь появляются, могу вам сказать. — Она засмеялась.

— Полагаю, что да. Обычную жизнь.

— Вы потеряли обоих родителей в очень юном возрасте, это наверняка было нелегко. Вас передавали от одних дяди с тетей к другим, а оттуда в пансион.

Гарри внезапно разозлился:

— Мои дядя с тетей всегда были добры ко мне. И в школе мне нравилось. Это была частная школа Руквуд, а не пансион.

Мисс Кейн насмешливо взглянула на него:

— Есть разница?

— Да, есть. — Гарри сам удивился внезапной горячности своего голоса. — «Пансион» звучит так, будто вас там оставили, лишь бы отвязаться. Руквуд — это частная школа, сообщество, оно формирует человека.

Мисс Кейн все еще улыбалась, но ответ ее был жесток:

— И все же не так, как двое любящих родителей, согласны?

Гнев в сердце Гарри сменился усталостью. Он опустил взгляд:

— Приходится мириться с обстоятельствами и извлекать из ситуации лучшее. Не сдаваться.

— В одиночку? У вас есть девушка? Или кто-нибудь?

Гарри нахмурился, размышляя, не начнет ли она делать сомнительного свойства предположения насчет его сексуальной жизни, как мисс Макси.

— Сейчас нет. В Кембридже был кое-кто, но ничего не вышло.

— Почему?

— Мы с Лорой устали друг от друга, мисс Кейн. Никакой драмы.

Она сменила тему:

— А после Дюнкерка? После контузии, когда вы столкнулись с паническими атаками, когда вас пугали громкие звуки. Вы решили, что тоже не будете сдаваться?

— Да, хотя больше не был солдатом. И не буду.

— Вас это злит?

Он взглянул на нее:

— А вас бы не злило?

Мисс Кейн укоризненно склонила голову набок:

— Мы сейчас говорим о вас, Гарри.

— Да, я решил бороться дальше, — вздохнул он.

— Было ли у вас искушение отойти в сторону? Сослаться на то, что вы инвалид?

Гарри снова посмотрел на нее. Боже, а она соображает!

— Да, да, думаю, было. Но я не поддался. Сперва стал гулять по территории госпиталя, потом переходить дорогу, потом отправился в город. Становилось легче. Я не так сильно пострадал, как некоторые бедолаги.

— Должно быть, вы набрались храбрости, побороли страх, раз помогли семье своего кузена во время бомбежки ночью накануне приезда сюда.

— Ты или борешься, или сдаешься. Таковы наши дни. Даже когда все, что принимал как само собой разумеющееся, во что верил, вдруг пошло прахом. — Гарри издал протяжный вздох. — Думаю, картина всеобщего бегства с пляжа, этот хаос повлияли на меня не меньше, чем снаряд, который едва со мной не покончил.

— Но дальше бороться вам придется в одиночестве.

Голос мисс Кейн внезапно смягчился. Гарри ощутил, что глаза у него наполняются слезами. Он вдруг сказал, сам того не желая:

— Той ночью в укрытии все было так странно. Мюриэль, жена Уилла, взяла меня за руку. Мы с ней никогда не ладили, мне казалось, она недолюбливает меня, но она взяла мою руку. И все же…

— Что?

— У меня пересохло в горле. Было холодно. И грустно.

— Вероятно, вам хотелось, чтобы это была не Мюриэль.

Он поднял глаза на нее и удивленно произнес:

— Да, вы правы. Но я не знаю, чью руку я хотел бы почувствовать на своей.

— Нам всем нужна чья-то рука.

— Неужели? — Гарри принужденно рассмеялся. — Мы далеко уклонились от моей задачи.

Мисс Кейн кивнула:

— Я просто хочу получше узнать вас, Гарри, просто получше узнать.

За дверями кабинета Толхерст с извиняющимся видом улыбнулся и, понизив голос, сказал:

— Не обижайтесь на Сэма. Обычно он не знакомится лично с новыми агентами, но из-за этого дела нервничает. У него есть правило: встречи с сотрудниками разведки допустимы, но никакого шпионажа, никакой враждебности к правящему режиму. Несколько недель назад к нему приходили социалисты и пытались заручиться поддержкой в партизанской войне против Франко. Чертовски опасно для них. Сэм отправил их собирать чемоданы.

Гарри Хор не понравился, но его все равно удивило, что Толхерст называл его Сэмом.

— Потому что хочет сохранить хорошие отношения с монархистами? — спросил Гарри.

— Именно. После Гражданской войны они ненавидят красных, сами понимаете.

Толхерст замолчал. Они вышли на улицу, гвардейцы отдали им честь. Открыв дверцу «форда», Толхерст поморщился — ручка сильно нагрелась.

— Говорят, Черчилль отправил сюда Сэма, чтобы убрать его с дороги, — весело поделился он с Гарри по пути. — Терпеть его не может и не доверяет ему. Потому и назначил капитана отвечать за разведку. Алан — давний друг Уинстона. Они вместе работали в правительстве.

— Разве мы не должны быть все заодно?

— Есть масса внутренних политических противоречий.

— И не говорите.

— Сэм обижен на весь свет, — сардонически улыбнулся Толхерст. — Он хотел стать вице-королем Индии.

— Борьба со своими только усложняет всем жизнь.

— Но так устроен мир, старина. — Толхерст серьезно взглянул на него. — Лучше вам не забывать о таких вещах.

— Когда я учился в школе, — сменил тему Гарри, — помню, были такие книги, приключенческие романы Алана Хиллгарта. Это не он, полагаю?

— Он самый, — кивнул Толхерст. — Неплохие книжки! Читали ту, где действие происходит в испанском Марокко? «Творец войны». Там выведен Франко. Завуалированно, конечно. Капитан восхищался им, сразу чувствуется.

— Эту я не читал. Но знаю, что Сэнди Форсайт любил их.

— Правда? — с интересом проговорил Толхерст. — Я передам капитану. Это его позабавит.

Они проехали через центр и оказались в лабиринте узких улочек с четырехэтажными домами, где сдавались квартиры внаем. Наступил вечер, жара спала, на дорогу легли длинные тени. Толхерст осторожно ехал по булыжной мостовой. Домами никто не занимался много лет, штукатурка отваливалась, обнажая кирпичную плоть зданий. Им встретилось несколько строений, пострадавших от бомбежек, на их месте — поросшие сорной травой горы битого камня. Других машин на улице не было, и прохожие с любопытством поглядывали на посольский «форд». Когда они проезжали мимо, тянувший повозку осел испуганно отшатнулся и скакнул на тротуар, едва не вывалив седока. Тот принялся усаживаться, бурча под нос проклятия.

— Интересно, почему выбрали именно меня? — произнес Гарри как бы между прочим. — Ничего страшного, если вы не можете ответить.

— О, это не секрет. Искали старые связи Форсайта, и учитель из Руквуда упомянул вас.

— Мистер Тейлор?

— Не знаю его имени. Услышав, что вы знакомы с Испанией, они были на седьмом небе. Тут и возникла идея с переводчиком.

— Понимаю.

— Просто подарок судьбы. — Толхерст объехал трещину на дороге, оставшуюся после бомбежки. — Вы знаете, что местное посольство стало первым клочком британской земли, на который упали немецкие бомбы?

— Правда? Во время Гражданской войны?

— Снаряд случайно залетел в сад, когда немцы бомбили Мадрид. Сэм привел все в порядок. В нем есть хорошие черты. Он первоклассный организатор, посольство работает как часы. Нужно отдать должное Розовой Крысе.

— Кому?

— Мы его так называем, — доверительно улыбнулся Толхерст. — Он иногда впадает в панику, думает, что Испания вот-вот вступит в войну и его расстреляют, приходится убеждать беднягу, что еще рано бежать в Португалию. Знаете, позавчера вечером в его кабинет влетела летучая мышь, так он залез под стол и кричал оттуда, чтоб эту тварь убрали. Можете представить, как относится к таким вещам Хиллгарт. Но когда Сэм в форме, он отличный дипломат. Ходит гоголем как представитель короля-императора; монархисты, разумеется, заливаются слезами умиления, стоит при них упомянуть о чем-нибудь королевском. Ну вот мы и приехали.

Толхерст припарковал машину на пыльной площади. Посреди нее на пьедестале стояла однорукая статуя солдата в форме XVIII века. Несколько магазинов пострадали от бомбардировок, витрины были наполовину пусты. Площадь окружали доходные дома, окна на ржавых железных балконах были закрыты ставнями от дневной жары. Когда-то это место имело свой шарм. Гарри рассматривал округу. Ему вспомнилась открытка, купленная в какой-то лавке на боковой улочке в 1931-м: такое же обветшалое здание, из окна высовывается девушка и с улыбкой смотрит на цыгана, поющего внизу серенаду. Картинка долго висела на стене в его комнате в Кембридже. Было что-то романтическое в этих разрушающихся домах; викторианцы, разумеется, их любили. Но жить здесь — совсем другое дело.

Толхерст указал на узкую улочку, уходившую на север; дома там выглядели еще более неухоженными.

— Туда я на вашем месте ходить бы не стал. Это Ла-Латина. Плохое место. Ведет через реку в Карабанчель.

— Знаю, — ответил Гарри. — В тридцать первом там жила одна семья, которую мы навещали.

Толхерст посмотрел на него с любопытством.

— Во время осады националисты жестоко обстреливали Карабанчель? — спросил Гарри.

— Да, и после Гражданской оставили его загнивать. Считали, что там живут их враги. Мне говорили, люди там голодают, а в развалинах водятся стаи диких собак. Они нападают на людей, были даже случаи бешенства.

Гарри бросил взгляд вдоль длинной пустой улицы.

— Что еще вам нужно знать… — продолжил мысль Толхерст. — Англичане в целом не очень популярны. Влияние пропаганды. Хотя дело ограничивается косыми взглядами.

— Как мы при встрече обращаемся с немцами?

— О, просто режем этих ублюдков. Будьте осторожны, приветствуя на улицах людей, похожих на англичан, — добавил он, открывая дверцу машины. — Они вполне могут оказаться гестаповцами.

Воздух снаружи был душный, ветер поднимал с земли маленькие пыльные вихри. Чемодан Гарри извлекли из багажника. Площадь переходила женщина в черном, на голове она несла, поддерживая одной рукой, торбу с одеждой.

«Интересно, на чью сторону встала эта испанка во время Гражданской войны? — подумал Гарри. — Или она была в числе тех тысяч людей вне политики, застрявших где-то посередине?»

Лицо женщины иссекли морщины, выражение оно хранило усталое, но не унылое. Видно, она одна из тех стоических личностей, которые снесли все.

Толхерст протянул Гарри коричневую карточку:

— Ваши талоны на питание. Посольство получает продукты по норме для дипломатов, и мы распределяем пайки. Это лучше того, что нам выделяют дома. И намного лучше того, чем довольствуются местные жители. — Он проследил взглядом за старухой. — Говорят, люди тут копают корни и едят их. Само собой, на черном рынке можно кое-что купить, но очень дорого.

— Спасибо.

Гарри сунул карточку в карман. Толхерст подошел к дому, достал ключ, и они ступили в темный вестибюль с потрескавшейся и осыпающейся краской на стенах. Где-то капала вода, стоял застарелый запах мочи. Они поднялись по каменным ступеням на второй этаж, куда выходили двери трех квартир. В коридоре две маленькие девочки играли с обтрепанными куклами.

— Buenas tardes[10], — сказал Гарри, но девчушки отвернулись.

Толхерст отпер дверь. Квартира оказалась с тремя спальнями. В таких, по воспоминаниям Гарри, теснились семьи бедняков из десяти человек и более. Внутри было чисто, пахло мастикой для пола. Обстановка как в жилище людей среднего класса — много тяжелых старых диванов и шкафов. На горчично-желтых стенах никаких картин, только светлые квадраты на местах, где они раньше висели. В лучах вечернего солнца плясали пылинки.

— Большая квартира, — сказал Гарри.

— Да, лучше обувной коробки, где обитаю я. Здесь жил один из функционеров коммунистической партии. Просто стыд, если учесть, в какой тесноте ютится большинство людей. Квартира простояла пустой целый год, после того как хозяина забрали. Потом власти вспомнили о ее существовании и выставили для сдачи в аренду.

Гарри снял пальцем слой пыли с письменного стола:

— Кстати, а что это за разговоры о приезде Гиммлера?

Толхерст принял серьезный вид:

— Об этом трубит вся фашистская пресса. Государственный визит состоится на следующей неделе. — Он покачал головой. — Невозможно привыкнуть к мысли, что нам когда-нибудь придется бежать отсюда. Было уже столько ложных тревог.

Гарри кивнул и подумал: «Толхерст, видно, храбрец не больше моего».

— Значит, вы отчитываетесь непосредственно перед Хиллгартом? — спросил он.

— Так и есть. — Толхерст стукнул носком ботинка по ножке резного бюро. — Хотя я не занимаюсь никакой разведкой. Я административный работник. — Он издал самоуничижительный смешок. — Саймон Толхерст, главный ишак. Ищу квартиры, печатаю отчеты, проверяю расходы. — Он помолчал. — Кстати, не забывайте тщательно записывать все траты.

Толхерст выглянул из окна во двор, где на веревках, натянутых между балконами, трепалось на ветру штопаное-перештопаное белье, затем повернулся к Гарри и с любопытством спросил:

— Скажите, Мадрид сильно изменился с тех пор, как вы бывали здесь во времена Республики?

— Да. Тогда он казался не слишком хорош, но сейчас выглядит еще хуже. Даже беднее.

— Может, жизнь наладится. Полагаю, теперь здесь, по крайней мере, сильное правительство.

— Вероятно.

— Слышали, что сказал Дали? «Испания — это нация крестьян, которым нужна твердая рука». Куба была такой же, они просто не могут справиться с демократией. Все летит в трубу.

Толхерст покачал головой так, будто это было выше его понимания. Гарри наивность собеседника разозлила, однако, поразмыслив, он решил, что ему и самому тоже не понять произошедшей здесь трагедии. У Берни были ответы на все вопросы, но его сторона проиграла, а сам Берни погиб.

— Кофе? — предложил Гарри. — Если он тут есть.

— О да, тут много чего припасено. Есть даже телефон, но осторожнее с разговорами, все записывается, ведь вы из дипкорпуса. То же самое относится к письмам, их перлюстрируют. Так что следите, что сообщаете в посланиях родным или девушке. У вас дома кто-нибудь есть? — робко добавил он.

— Нет, — помотал головой Гарри. — А у вас?

— Нет. Меня редко выпускают из посольства. — Толхерст поглядел на него с интересом. — Как вас занесло в Карабанчель, когда вы были здесь в прошлый раз?

— Я приехал с Берни Пайпером. Он мой школьный товарищ, коммунист. — Гарри криво усмехнулся. — Уверен, это есть в моем досье.

— Ах да. — Толхерст слегка покраснел.

— Так вот, он подружился там с одной семьей. Хорошие люди. Бог знает что с ними теперь. — Гарри вздохнул. — Я поищу кофе.

Толхерст посмотрел на часы:

— Вообще, я лучше пойду. Нужно сверить эти чертовы расходы. Приходите завтра в посольство к девяти, вам покажут приемы работы переводчиков.

— Другие переводчики будут знать, что я работаю на Хиллгарта?

Толхерст покачал головой:

— Господи, нет! Все они — постоянные сотрудники дипкорпуса, рядовые исполнители в цирке Сэма. — Он рассмеялся и протянул Гарри влажную руку. — Все хорошо, мы займемся этим завтра.

В то утро Барбара проснулась как обычно: когда часы на церкви напротив пробили семь. Ощутила тепло Сэнди рядом с собой, ее щека лежала на его плече. Она пошевелилась и нежно закряхтела, как ребенок. Потом вспомнила, и ее пронзил стыд. Сегодня у нее встреча с доверенным лицом Маркби — кульминация всей той лжи, которую она ему наплела.

Сэнди повернулся с улыбкой, глаза у него от сна припухли.

— Доброе утро, дорогуша.

— Привет, Сэнди.

Она нежно провела рукой по его небритой колючей щеке.

— Нужно вставать, — вздохнул он. — У меня встреча в девять.

— Позавтракай хорошенько, Сэнди. Пусть Пилар что-нибудь тебе приготовит.

Он потер глаза:

— Ладно. Я возьму кофе по пути. — Сэнди наклонился к ней с игривой улыбкой. — Оставлю тебя с твоим английским завтраком. Можешь съесть все кукурузные хлопья.

Сэнди поцеловал ее — усы щекотнули верхнюю губу, — встал и открыл платяной шкаф рядом с постелью. Пока он стоял и выбирал одежду, Барбара наблюдала, как играют мышцы на его широкой груди и плоском рельефном животе. Сэнди не делал специальных упражнений и ел что придется. Как ему удавалось сохранять фигуру, оставалось загадкой. Заметив, что Барбара разглядывает его, Сэнди улыбнулся уголком рта, как Кларк Гейбл:

— Мне вернуться в постель?

— Тебе нужно идти. Что сегодня, Еврейский комитет?

— Да. Прибыло пять новых семей. Без ничего. Из вещей только то, что им удалось унести с собой из Франции.

— Будь осторожен, Сэнди. Не огорчай режим.

— Франко не до антиеврейской пропаганды. Ему приходится поспевать за Гитлером.

— Лучше бы ты разрешил мне помочь. У меня гораздо больше опыта в работе с беженцами.

— Это занятие для дипломатов, а не для женщины. Ты знаешь, как относятся к этому испанцы.

Барбара серьезно посмотрела на него:

— Это хорошее дело, Сэнди. То, чем ты занимаешься.

— Замаливаю грехи, — улыбнулся он. — Вернусь поздно, у меня встреча в горном министерстве на весь день.

Сэнди отошел к туалетному столику. На таком расстоянии его лицо потеряло четкость линий: Барбара была без очков. Он повесил костюм на спинку стула и, мягко ступая, прошел в ванную. Барбара потянулась за сигаретой и курила лежа, пока он мылся. Сэнди вернулся к ней выбритый и одетый. Подошел к кровати и наклонился поцеловать ее, щеки у него теперь были гладкие.

— Ну пока, — сказал он.

— Это ты научил меня лениться, Сэнди, — печально улыбнулась Барбара.

— Чем сегодня займешься?

— Ничем особенным. Планировала попозже пойти в Прадо.

Она подумала, не заметит ли Сэнди легкий трепет, проникший в ее голос с этой ложью, однако он только погладил ее по щеке и прошагал к двери; очертания его фигуры снова расплылись.

Дождь лил не переставая уже сутки подряд — сильный, убористый, отвесный. Струи падали с безветренного неба, потоки с журчанием неслись по булыжной мостовой. При этом заметно похолодало. Гарри нашел в квартире зимнее одеяло и расстелил его на широкой двуспальной кровати.

В то утро ему предстояло посетить Министерство торговли с Хиллгартом. Первый выход в роли переводчика. Он радовался, что наконец займется делом.

Его включили в жизнь посольства. Глава отдела перевода Вивер, высокий худой мужчина с аристократическими манерами, в своем кабинете проверил у Гарри уровень владения испанским.

— Все хорошо, — поговорив с Гарри примерно полчаса, апатично произнес он. — Вы справитесь.

— Благодарю вас, сэр, — бесстрастно отозвался Гарри; высокомерная вальяжность этого человека раздражала его.

— Посол, вообще-то, не любит, когда люди Хиллгарта участвуют в повседневной работе, но что поделать, — вздохнул Вивер.

Он посмотрел на Гарри как на некое экзотическое животное.

— Да, сэр, — отозвался тот.

— Я покажу вам кабинет. Пришло несколько сообщений для печати, можете приступать к работе.

Вивер отвел Гарри в маленькую комнату. Бóльшую ее часть занимал обшарпанный стол, на котором лежала стопка пресс-релизов на испанском. Они поступали регулярно, так что следующие три дня Гарри был занят. От Хиллгарта не было ничего, хотя Толхерст время от времени заглядывал и проверял, как идут дела у новобранца.

Толхерст нравился Гарри, его самоуничижение и иронические замечания вызывали симпатию, а вот большинство других сотрудников посольства оставляли его равнодушным или даже провоцировали легкую неприязнь. На большинстве магазинов в Мадриде висели таблички: «No hay…» — «Нет… картофеля, салата, яблок…». Вчера в столовой Гарри услышал разговор двух атташе по культуре, они шутили и смеялись, что, мол, скоро не будет сена для бедных ослов. Его неожиданно охватила ярость, несмотря на то что под напускным бессердечием дипломатов он ощутил их страх перед намерением Франко вступить в войну. Каждый день все с жадностью читали газеты. В тот момент всеобщее беспокойство вызывал визит Гиммлера: он приезжает лишь для того, чтобы обсудить вопросы безопасности, как писали газеты, или речь пойдет о чем-то большем?

В десять Хиллгарт приехал на большой американской машине, «паккарде», и забрал Гарри из его квартиры. За рулем сидел водитель-англичанин, очень толстый кокни. Гарри надел костюм, брюки были аккуратно уложены на ночь под пресс. Хиллгарт облачился в форму капитана.

— Мы едем на встречу с помощником министра торговли генералом Маэстре, — сказал он, с прищуром вглядываясь в дождь. — Я назову ему нефтяные танкеры, которые флот пропустит. И хочу спросить его о Карселлере, новом министре.

Хиллгарт с задумчивым видом постучал пальцами по подлокотнику. Накануне было объявлено об изменениях в кабинете министров; Гарри переводил сообщения для прессы. Перемены благоприятно сказывались на Фаланге. Свойственник Франко Серрано Суньер стал министром иностранных дел.

— Маэстре — человек старой школы, — пояснил Хиллгарт, — кузен герцога.

Гарри посмотрел в окно. Мимо, вжимая головы в плечи из-за дождя, шли люди: рабочие в комбинезонах и женщины в неизбывных черных одеждах и накинутых на голову шалях. Никто не спешил; все уже промокли насквозь. Зонт, по словам Толхерста, невозможно было достать даже на черном рынке. Когда они проезжали мимо пекарни, Гарри увидел толпу стоявших под дождем женщин в черных платках. Со многими были худые дети, сквозь пелену дождя Гарри заметил их вздувшиеся от недоедания животы. Женщины теснились к дверям, стучали в них кулаками и кричали на кого-то, кто был внутри.

— Ходили слухи, что привезут картошку, — хмыкнул Хиллгарт. — Вероятно, лавочник получил ее и припрятал для черного рынка. Агентство по поставкам предлагает фермерам за картофель так мало, что они не хотят его продавать. Это для того, чтобы Junta de Abastos, Совет по снабжению, успел отхватить свою долю перед продажей.

— И Франко это допускает?

— Он не может это пресечь. Совет — подразделение Фаланги. И это катастрофа, от коррупции он прогнил насквозь. Возникнет голод, и они за него ответят, если не проявят осмотрительность. Но во время революций всегда так, вся накипь всплывает.

Миновав здание парламента, пустое, с окнами, закрытыми ставнями, машина свернула во двор Министерства торговли. Гвардеец махнул им, чтобы въезжали в ворота.

— Это революция? — спросил Гарри. — По-моему, больше похоже… я не знаю… на разложение.

— О, это настоящая революция, для фалангистов во всяком случае. Они хотят построить государство наподобие гитлеровского. Вы еще увидите, с кем нам приходится иметь дело. Волосы дыбом встают. Истории в моих книгах превращаются в детские сказки.

Вскоре после этого фалангисты убрались. Обмочившемуся пареньку пришлось-таки развернуться и по-тихому ретироваться к своим приятелям. Они сперва вытаращились на его мокрые шорты, но быстро отвели глаза. Огонь и без того уже стал угасать, они выдохлись; засунув под мышки барабаны и флаги, молодчики строем ушли. Гарри отвернулся и покачал головой, потом сел за стол Толхерста, радуясь наступившей тишине. Толхерст проявил себя достойно — с такой силой схватил его и втащил в дом, что оставалось только удивляться: оказывается, под жиром у него еще сохранились мышцы.

Гарри обвел взглядом кабинет: обшарпанный стол, древний стеллаж для бумаг и платяной шкаф. Пыль в углах. На стене портрет короля, но никаких личных фотографий.

Он вспомнил снимок своих родителей, теперь стоявший у него в квартире, и подумал: «Интересно, живы родители Толхерста или их тоже скосила Первая мировая?»

Он закрыл глаза, на мгновение снова увидел пляж и волевым усилием вытеснил картинку из головы. Сегодня он справился, а еще не так давно в подобной ситуации он бы в страхе забился под стол, будто ему зеленый черт померещился.

Вспомнился дуврский госпиталь, разочарование и отчаяние. Гарри был наполовину глух, медсестрам приходилось кричать, чтобы он их услышал. Осмотреть его пришел врач и как будто остался доволен — наклонился над койкой и сказал:

— Слух вернется, барабанные перепонки целы. Вам нужно отдохнуть, понимаете? Лежите и набирайтесь сил.

— У меня нет выбора! — крикнул Гарри, а потом сообразил, что глухой-то он, а не доктор, и понизил голос. — Если я встаю с постели, меня начинает трясти.

— Это шок. Он тоже пройдет.

Так и случилось. Сначала Гарри стал подниматься с постели, потом выходить из палаты, потом гулять по двору. Однако ни выздоровление, ни победа воздушных сил в Битве за Британию не смогли излечить его от злости и стыда, возникавших всякий раз при воспоминании о бегстве из Франции. Впервые в жизни Гарри ловил себя на мысли, что ставит под вопрос то, чему его учили в Руквуде: Англия — страна, которой суждено править миром, а заведенные у них порядки безупречны и правильны. Сейчас повсеместно побеждали фашисты. Гарри всегда их ненавидел, как в школе терпеть не мог лжецов и задир. Это давало ему моральную опору. В случае вторжения он будет сражаться по мере сил даже за эту сломленную, развалившуюся Англию. Именно поэтому он согласился на нежданный призыв поехать сюда, в Испанию.

Вдруг распахнулась дверь, и появился Толхерст со стопкой бумаг под мышкой. От неожиданности Гарри подскочил.

— Вы еще здесь, Бретт?

— Да. Наблюдал за феерией. Один из них обмочился.

— Маленький ублюдок получил по заслугам. Вы теперь в порядке?

— Да, все хорошо. Просто присел на минутку, чтобы собраться. — Гарри встал и посмотрел на свой костюм, с которого посыпалась на пол мука. — Мне нужно переодеться.

Толхерст открыл платяной шкаф и достал мятый темный костюм и фетровую шляпу. Гарри надел их. Костюм был мешковатый, с запахом пота.

— Я собирался отнести его домой и погладить прессом, — извиняющимся тоном сказал Толхерст.

— Ничего. Спасибо. Я думаю пойти домой, если во мне нет надобности. Я вроде бы все на сегодня сделал.

— Хорошо, — кивнул Толхерст. — Кстати, на следующей неделе будет вечеринка для младших сотрудников посольства. В «Рице». Теперь это притон нацистов. Мы собираемся застолбить там территорию. Вы придете?

— Спасибо, с удовольствием. Спасибо, Толхерст.

— О, зовите меня Толли. Как все.

— Тогда вы зовите меня Гарри.

— Ладно. Но послушайте меня: не стоит ехать домой на метро, там опять обрыв электричества.

— Хорошо. Прогулка пойдет мне на пользу.

— Я отправлю ваш пиджак в чистку.

— Еще раз спасибо… э-э-э… Толли.

Гарри оставил Толхерста работать. На улице было сухо, но дул резкий холодный ветер с гор. Гарри надел шляпу и чуть вздрогнул, прикоснувшись к слегка липким, набриолиненным волосам. Он отправился в центр. На Пуэрта-дель-Соль сидели нищие-цыгане.

— Подайте! — крикнули они ему вслед. — Подайте Христа ради!

В Испании всегда были попрошайки, но теперь они попадались на каждом шагу. Стоило встретиться с ними взглядом, как они вставали и шли следом; приходилось учиться смотреть на них только краем глаза. Об этом Гарри говорили при подготовке: периферийным зрением нужно проверять, нет ли за тобой хвоста. Просто удивительно, сколько всего можно увидеть, не двигая глазами, а люди и не узнают, что вы на них смотрите.

Ресторан на улице Толедо выставил за двери мусорные баки, чтобы их забрали уборщики. Корзины перевернули, а содержимое высыпали на тротуар. В отбросах в поисках съестного копались пожилая женщина, еще одна, помоложе, видимо ее дочь, и двое детей со вздутыми животами. Молодая женщина, вероятно, когда-то отличалась красотой, но теперь ее черные волосы были грязны и давно не чесаны, а на бледных щеках выступили красные чахоточные пятна. Маленькая девочка подняла апельсиновую кожуру, сунула в рот и жадно к ней присосалась. Старуха нашла обглоданную куриную кость и положила ее в карман. Прохожие обходили их, на другой стороне улицы в дверях магазина стояли двое гвардейцев и наблюдали за происходящим. Мимо, отводя взгляд, быстро прошел священник в аккуратном черном костюме.

Молодая женщина, нагнувшись, перебирала мусор, когда внезапный порыв ветра подхватил и закинул ей на голову подол тонкого черного платья. Она вскрикнула и выпрямилась, хватаясь за юбку. Белья на ней не было, и ее худое голое тело вдруг оказалось на виду, ужасающе белое, с торчащими ребрами и обвисшими грудями. Старуха кинулась к дочери и попыталась привести ее одежду в порядок.

Гвардейцы оживились — перебежали дорогу, схватили женщину. Один дернул за платье и порвал его, но юбка прикрыла наготу. Бедная нищенка, вся дрожа, вскинула руки к груди.

— Что ты делаешь, шлюха?! — закричал ей в лицо гвардеец, высокий мужчина средних лет с черными усами, пылая от ярости.

— Это случайность! — Старуха заламывала руки. — Вы сами видели, ветер! Пожалуйста, это случайность!

— Вы не должны допускать таких случайностей! — заорал гвардеец на нее. — Мимо только что проходил священник.

Усач дернул за руку молодую женщину:

— Ты арестована за нарушение общественной морали!

Нищенка закрыла лицо руками и заплакала, ее рыдания перешли в кашель. Старуха стояла перед гвардейцем, сложив руки, будто в молитве, и повторяла:

— Моя дочь! Моя дочь!

Гвардейцу помоложе явно было неловко, но старший все еще не мог успокоиться. Он оттолкнул пожилую женщину:

— А остальные, убирайтесь! Эти баки — частная собственность. Поискали бы себе работу! ¡Vete!

Старуха взяла за руки детей и стояла, вся дрожа, а ее дочь, зажатую между двумя гвардейцами и безвольно обмякшую, уводили прочь. Гарри с тошнотворным чувством смотрел, как бедную женщину волокут по улице, застроенной высокими каменными домами современного европейского города.

Потом он увидел мужчину, низенького, худого, черноволосого, в темном пиджаке и белой рубашке без воротника, который юркнул в дверь магазина, как только встретился взглядом с Гарри. Тот отвернулся и пошел дальше, притворившись, что не заметил его.

Впереди посреди проезжей части стоял дорожный полицейский в белом шлеме и белой форме. Чтобы перейти улицу, нужно было дождаться сигнала, но многие перебегали на другую сторону, как только полицейский отворачивался, рискуя попасть под машину и получить штраф в две песеты. Гарри остановился, посмотрел направо и налево. Преследователь держался в десяти шагах позади. У него было бледное квадратное лицо с на удивление мягкими чертами. Увидев, что Гарри смотрит в его направлении, он на мгновение застыл, а потом опустил голову и быстро прошел мимо.

Гарри перебежал через дорогу между ослиной повозкой и старым «фордом». Кто бы ни был тот человек, он неважно справлялся со своей задачей. Гарри стало неуютно, но он напомнил себе о предупреждении: этого следовало ожидать, кто-нибудь наверняка будет следить за ним, как следят за всеми сотрудниками посольства, а так как он был из числа младших по рангу, то и человек, приставленный к нему, видимо, принадлежал к тому же разряду в своем ведомстве.

Остаток пути до своего жилища Гарри проделал не оглядываясь, что далось ему с трудом. Теперь он не только был напуган, но еще и злился, а когда наконец рискнул обернуться, никого не увидел — преследователь исчез. Гарри поднялся по ступенькам, отпер дверь и содрогнулся, услышав изнутри голос:

— Гарри, это вы? — На диване в гостиной сидел Толхерст. — Простите, что вломился, старина. Я напугал вас? Просто я получил для вас срочное сообщение от Хиллгарта. Оно поступило сразу после вашего ухода, и я приехал сюда на машине.

— Хорошо. — Гарри подошел к окну и выглянул на улицу. — Боже, глазам не верю, он здесь! За мной был хвост, взгляните.

— Ладно. Не дергайте штору, старина.

Толхерст подошел к окну, они вместе стояли и смотрели вниз, на шпика. Молодой человек расхаживал взад-вперед по тротуару, поглядывал на номера домов и чесал голову. Толхерст рассмеялся:

— Кое-кто из них просто безнадежен.

— Шпионит за шпионом, — тихо проговорил Гарри.

— Так это устроено. — Толхерст серьезно взглянул на него. — Слушайте, план изменился. Капитан Хиллгарт хочет, чтобы вы сошлись с Форсайтом сразу. Зайдите в кафе «Росинант» завтра после полудня и попробуйте войти с ним в контакт. Утром в девять будьте на совещании в посольстве. — Толхерст внимательно посмотрел на Гарри. — Договорились?

— Да. Я ведь для этого сюда и приехал, — криво усмехнулся Гарри.

— Все верно. — Толхерст кивнул на окно. — По пути избавьтесь от этого типа.

— Отчего переменились планы?

— Гитлер едет во Францию, у него важная встреча с Петеном. Ходят слухи, что затем он явится сюда. Но пока об этом только шепчутся.

Гарри взглянул на него очень серьезно:

— Значит, Франко готов вот-вот вступить в войну.

— По крайней мере, движется в этом направлении, — подтвердил Толхерст. — Нам нужно разузнать как можно больше.

— Да, — мрачно кивнул Гарри. — Я понимаю.

— Мне пора возвращаться, надо доложить Хиллгарту, что застал вас.

Толхерст окинул взглядом голые стены:

— Нужно чем-нибудь закрыть эти пустые места. У нас в посольстве уйма всяких картин, если хотите. — Он вскинул брови. — Будем оптимистами и представим, что нас всех не выпрут отсюда или того хуже.

После ухода Толхерста Гарри вернулся к окну. Снова начался дождь, мелкие капли стучали по стеклам. Шпика не было. Вероятно, он отсиживался где-то в ожидании объекта. Гарри вспомнил бедную арестованную женщину. Куда ее увели? Наверное, в какую-нибудь вонючую камеру. В этом инциденте ярко отобразилось все, что он видел за последние несколько дней. Гарри понял: он больше не нейтрален, ему было ненавистно все, что творил здесь Франко.

Он обратился мыслями к Сэнди и их завтрашней встрече. Подумал о немецких танках, которые катят на юг через Пиренеи, и о новой войне в Испании. Интересно, как посольство получило информацию? Вероятно, это имело какое-то отношение к разговорам Хиллгарта и Маэстре. Хуан Марч, нечистый на руку миллионер, финансировал Франко во время Гражданской войны, но при этом мог занимать проанглийскую позицию, как сам Маэстре. Кто такие рыцари Святого Георгия, Гарри не представлял, — вероятно, это был какой-то код. Хор советовал ему забыть об услышанном, но почему и самого посла, и Хиллгарта так явно беспокоило, что Гарри оказался случайным свидетелем этого разговора? Он в недоумении пожал плечами. Что ж, пожалуй, лучше начать мысленно готовиться к выполнению своей главной задачи — к встрече с Сэнди, который умудрялся извлекать выгоду из испанского ада.

Каков он теперь? Гарри стал вспоминать тот странный год в Руквуде, когда они с Сэнди делили учебный кабинет.

В тот же день, ближе к вечеру, Барбара пошла прогуляться. На душе у нее после встречи с Луисом было неспокойно. Погода стояла ясная, дождь закончился, но повеяло прохладой, и впервые с весны она надела пальто.

Барбара пошла к парку Ретиро. По окончании Гражданской войны его реконструировали, посадили новые деревья взамен срубленных на дрова во время осады, и парк снова превратился в излюбленное место встреч респектабельных мадридских дам.

Дни становились холоднее, так что теперь только самые стойкие или одинокие женщины собирались на скамейках, чтобы посплетничать. Барбара узнала жену одного из приятелей Сэнди и кивнула ей, но прошла к зверинцу в дальней части парка. Ей хотелось побыть одной.

Зоосад был почти пуст. Она села около вольера морских львов, закурила и стала следить за животными. Говорили, что звери ужасно страдали во время осады, многие умерли от голода, но сейчас тут уже появился новый слон, подаренный самим генералиссимусом. Сэнди был ревностным поклонником корриды, но, сколько бы ни доказывал Барбаре, что для участия в бое быков необходимы ловкость и отвага, она эту забаву на дух не переносила: крупных, сильных животных мучают и убивают; лошади с прободенными боками бьют копытами по песку и околевают. Барбара дважды бывала на корриде, после чего отказалась ходить. Сэнди смеялся над ней и советовал не упоминать об этом в присутствии его испанских друзей. Они, мол, посчитают ее худшей из всех английских сентименталистов.

Барбара сжала ручку своей сумочки из крокодиловой кожи. В последнее время она все чаще мысленно осуждала Сэнди. Это было нечестно. Он оказался в опасности из-за ее обмана; если станет известно, чем она занимается, его карьера может рухнуть. Она колебалась между чувством вины и злостью на тайную жизнь, которую ей теперь приходилось вести, на то, как Сэнди вечно хотел всем управлять.

На следующий день после встречи с Луисом Барбара пошла в контору «Дейли экспресс» и спросила Маркби. Ей сказали, что он уехал на север делать репортаж о переходе немецких войск через границу со стороны Франции и как они скупают все подряд.

Вероятно, придется выяснять подноготную Луиса самостоятельно. Почему он сказал, что провел в Куэнке две зимы? Просто обманывал ее и самого Маркби ради денег? Во время разговора Луис нервничал, ему явно было не по себе, однако проявил твердость в отношении необходимой ему суммы.

Появилась женщина в меховом пальто, рядом с ней шагал мальчик лет восьми в форме маленького flecha[27], младшего подразделения юношеской Фаланги. Он увидел морских львов, оставил мать и кинулся к вольеру, целясь в животных из своей деревянной винтовки. «Бах! Бах! — кричал мальчик. — Умрите, красные, умрите!» Барбару передернуло. Сэнди говорил, юношеская Фаланга — это испанские бойскауты, но иногда она сомневалась.

Заметив Барбару, мальчик подбежал к ней и вскинул руку в фашистском приветствии:

— Доброе утро, сеньора! ¡Viva Franco! Чем я могу вам помочь?

— Ничем, у меня все в порядке, спасибо, — устало улыбнулась Барбара.

Подошла мать ребенка, взяла его за руку:

— Пойдем, Манолито, слон там. — Она покачала головой, глядя на Барбару. — Дети такие надоедливые.

Барбара нерешительно улыбнулась ее словам.

— Но они для нас дар Божий, — заключила женщина.

— Пошли, мама, слоны, слоны!

Глядя им вслед, Барбара думала, что Сэнди не хочет детей, ей уже тридцать, и, вероятно, матерью она так и не станет. Когда-то она страстно желала родить ребенка от Берни. Ее мысли вернулись к той их осени в красном Мадриде. Всего четыре года назад, но это была словно другая эпоха.

Кафе «Росинант» находилось в переулке, отходившем в сторону от улицы Толедо. Покинув посольство, Гарри сразу заметил сидевшего у него на хвосте бледного молодого испанца. Он выругался. Хотелось обернуться и наорать на шпика, ударить его. Резко свернув на паре улиц, Гарри оторвался от преследователя и, удовлетворенный собой, пошел дальше, но, когда он увидел кафе и перешел дорогу, сердце у него застучало. Набрав в грудь воздуха, он открыл дверь. Быстро перебрал в голове заготовки к этой встрече, которые были сделаны еще в Суррее. «Объект наверняка проявит подозрительность, — предупредили его, — будьте дружелюбны, сыграйте наивного новичка в Мадриде. Слушайте внимательно и все впитывайте».

В кафе царил полумрак, пятнадцативаттные лампочки на стенах мало что прибавляли к тусклому дневному свету, лившемуся в маленькое, давно не мытое окно. Завсегдатаями заведения были в основном мужчины из семей среднего достатка, хозяева небольших магазинов и мелкие бизнесмены. Они сидели за круглыми столиками, пили кто кофе, кто шоколад и вели разговоры о делах. По залу ходил тощий мальчишка лет десяти и продавал с подвешенного к шее подноса сигареты. Гарри стало неловко, нужно было как-то здесь осмотреться, не привлекая к себе внимания. Вот, значит, как чувствует себя шпион. В поврежденном ухе слегка шумело.

Помимо двух матрон средних лет, обсуждавших дороговизну на черном рынке, в зале была еще только одна женщина — сидела перед пустой чашкой от кофе и курила. Ей было за тридцать, худая, с тревожным взглядом, в выцветшем платье. Она следила за другими посетителями, взгляд ее непрерывно блуждал между столиками. Гарри подумал, что эта особа, вполне возможно, информатор; она немного слишком бросалась в глаза, но то же относилось и к хвосту.

Сэнди он заметил сразу, тот сидел за столиком в одиночестве и читал газету «А-бе-се». На столе стояла чашка кофе, в пепельнице лежала большая сигара. Если бы Гарри не показали фотографии, он бы не узнал своего давнего приятеля. В хорошем костюме, с усами и зализанными назад черными волосами, он едва ли имел много общего со школьником, которого помнил Гарри. Сэнди раздался вширь, но нарастил мышцы, а не жир, на его лице уже появились морщины. Он был всего на несколько месяцев старше Гарри, но на вид ему можно было дать лет сорок. Почему он так постарел?

Гарри подошел к столу. Сэнди не оторвался от чтения. Вот глупая ситуация! Гарри кашлянул, Сэнди опустил газету и вопросительно глянул на него.

— Сэнди Форсайт? — Гарри притворно удивился. — Правильно? Это я, Гарри Бретт.

Мгновение Сэнди смотрел на него пустыми глазами, потом начало приходить понимание. Его лицо осветилось, он расплылся в широкой знакомой улыбке, показав крупные квадратные зубы.

— Гарри Бретт! Это ты! Глазам не верю! Столько лет! Боже, что ты здесь делаешь?!

Сэнди встал и крепко пожал Гарри руку. Тот набрал в грудь воздуха:

— Я работаю переводчиком в посольстве.

— Боже правый! Да, разумеется, ты ведь занимался языками в Кембридже? Надо же, какой поворот! — Сэнди подался вперед и хлопнул Гарри по плечу. — Господи, ты почти не изменился! Садись. Хочешь кофе? Как тебя занесло в «Росинант»?

— Меня поселили тут неподалеку, буквально за углом. Вот, решил заглянуть.

На мгновение от этой первой лжи у него перехватило горло, но, глядя на счастливое лицо Сэнди, Гарри понял, что тот ему верит. Стало стыдно, но сразу ушло напряжение, ведь Сэнди был так рад ему, хотя от этого было не намного легче.

Сэнди щелкнул пальцами, и к столику подошел пожилой официант в засаленном белом пиджаке. Гарри заказал горячий шоколад. Сэнди пыхал сигарой и внимательно изучал его.

— Ну черт меня побери! — Он покачал головой. — Сколько же лет прошло?.. Пятнадцать. Удивляюсь, что ты меня узнал.

— Ты, конечно, изменился. Я не сразу сообразил…

— Я думал, ты давно забыл меня.

— То время навсегда в моей памяти.

— Руквуд? — Сэнди покачал головой. — Ты немного потолстел.

— Думаю, да. А ты в хорошей форме.

— Работа не дает мне засиживаться. Помнишь, как мы с тобой искали окаменелости? — Сэнди снова улыбнулся и вдруг показался моложе. — Для меня это были лучшие моменты в Руквуде. Лучшие моменты.

Он вздохнул, откинулся на спинку стула и как будто замкнулся в себе. Его губы по-прежнему улыбались, но в глазах появилась настороженность.

— Как ты стал работать на правительство ее величества?

— Был ранен в Дюнкерке.

— Боже, да, война. — Он говорил так, будто совсем забыл о ней, будто она его никак не касалась. — Не тяжело, я надеюсь?

— Нет, теперь я в порядке. Небольшие проблемы со слухом. В любом случае я не хотел после всего возвращаться в Кембридж. МИД искал переводчиков, и меня взяли.

— В Кембридж? Значит, ты все-таки не пошел в Министерство по делам колоний? — Сэнди засмеялся. — Детские мечты. Помнишь, ты хотел стать окружным представителем в странах третьего мира, а я собирался искать динозавров?

Сэнди снова раскрылся, его лицо повеселело. Он взял сигару из пепельницы и сильно затянулся.

— Да. Забавно, как повернулась жизнь, — заметил Гарри, стараясь говорить небрежным тоном. — Что ты здесь делаешь? Я страшно удивился, увидев тебя. Подумал, кажется, я его знаю. Кто это? А потом понял.

Ложь теперь из него лилась рекой.

Сэнди еще раз пыхнул сигарой, выпустил клуб едкого дыма.

— Меня занесло сюда три года назад. Масса возможностей для бизнеса. Вношу свой небольшой вклад, чтобы снова поставить Испанию на ноги. Хотя скоро, вероятно, двинусь дальше.

Пожилой официант вернулся с маленькой чашкой шоколада для Гарри. Сэнди кивнул на мальчишку, который продавал сигареты «Лаки страйк» худой женщине:

— Хочешь сигару? Пусть Роберто подзаработает. У него припрятана пара гаванских. Немного пересушены, но ничего.

— Спасибо, я не курю.

Гарри посмотрел на женщину. Она даже не притворялась, будто занята чем-то, кроме наблюдения за посетителями кафе. На ее осунувшемся лице было какое-то чиновничье выражение.

— Так и не начинал? Помню, ты никогда не ходил с нами, плохими парнями, за спортзал.

— Мне просто это никогда не нравилось, — рассмеялся Гарри. — Пару раз попробовал, и меня чуть не стошнило.

Он взял свою чашку шоколада, и рука не дрогнула.

— Да брось, Бретт, ты нас не одобрял. — В голосе Сэнди слышалась теперь едкая насмешка. — Ты всегда был руквудцем до кончиков ногтей. Выполнял все правила.

— Может быть. Слушай, зови меня Гарри.

— Как в старые добрые времена?

И вновь его лицо озарилось улыбкой, искренней и теплой.

— Но все-таки, Сэнди, по последним вестям от тебя, ты был в Лондоне.

— Мне пришлось уехать. Кое-какие люди со скачек решили, что я им не нравлюсь. Жесткое это дело — скачки. — Он взглянул на Гарри. — Тогда мы и потеряли друг друга. Мне было жаль, я привык к твоим письмам. — Он вздохнул. — Я придумал хорошую схему, но кое-каких шишек моя активность раздражала. Правда, я извлек из этого несколько уроков. Потом один парень из Ньюмаркета подсказал, что люди Франко ищут проводников для туров на поля сражений. Людей с подходящим прошлым, которые за небольшое вознаграждение в иностранной валюте могли бы распространять в Британии сведения в поддержку националистов. Так я провел год, показывая старым полковникам из Торки места боев на севере Испании. Потом вписался в пару авантюр. — Сэнди развел руками. — Как-то удержался. В прошлом году приехал в Мадрид и стал сторонником генералиссимуса.

— Ясно.

«Лучше не давить на него, сбавить темп», — подумал Гарри.

— Ты общаешься с отцом? — спросил он.

Лицо Сэнди стало холодным.

— Я потерял с ним связь. Так лучше, мы никогда не находили общего языка. — Он немного помолчал, потом снова улыбнулся. — Да ладно. Давно ты в Мадриде?

— Всего несколько дней.

— Но ты уже бывал здесь. Приезжал с Пайпером после школы.

Гарри в изумлении уставился на него. Сэнди хохотнул и указал на него окурком сигары:

— Не знал, что я в курсе?

Сердце Гарри забилось чаще. Как это возможно?

— Да, мы были здесь. Во времена Республики. Но откуда…

— Ты ведь позже снова бывал здесь.

Гарри обрадовался, увидев на лице Сэнди озорное выражение, которого не появилось бы, знай он истинную цель его приезда.

— Ты пытался найти Пайпера, пропавшего без вести при Хараме, и встречался с его девушкой Барбарой. — Теперь Сэнди хохотал. — Ну чего у тебя такой удивленный вид? Брось! Прости меня. Я познакомился с Барбарой в Бургосе, когда работал проводником. Красный Крест отправил ее туда после отъезда Пайпера на запад. Она мне все и рассказала.

Так вот в чем дело. Гарри глубоко вдохнул и откинулся на спинку стула.

— Я писал ей через отделение Красного Креста в Мадриде, но не получил ответа, — сказал он. — Наверное, письма не дошли.

— Наверное. К тому моменту в Республике царил хаос.

— Но как вы с ней встретились? Вот это совпадение!

— Никакое это не совпадение. В тридцать седьмом в Бургосе англичан было наперечет. Совпадением, пожалуй, было то, что мы оба оказались в зоне националистов. Познакомились на приеме, организованном для эмигрантов «Техасской нефтяной компанией». — Сэнди широко улыбнулся. — Вообще-то, с тех пор мы вместе. Барбара живет со мной. Ты ее теперь не узнаешь. У нас дом в Виго.

— Мне кажется, я видел ее позавчера, когда шел по Пласа-Майор.

— Правда? Что она там делала? Наверное, искала магазин, где можно купить что-нибудь стоящее. — Он улыбнулся.

«Вот незадача, — подумал Гарри. — Барбара. Как, черт возьми, ее угораздило связаться с Сэнди?!»

— Она все еще работает в Красном Кресте? — спросил он.

— Нет, она домохозяйка. Она сильно переживала из-за Пайпера, но теперь успокоилась. Я уговариваю ее заняться какой-нибудь волонтерской работой.

— Она так убивалась, когда Берни пропал. Его тело мы так и не нашли.

— Красные людей не жалеют, — пожал плечами Сэнди. — Все эти неудачные наступления по приказу русских. Бог знает сколько народу осталось лежать в горах. Но сейчас с Барбарой все в порядке. Уверен, она будет рада с тобой увидеться. В четверг к нам придет пара знакомых. Не хочешь присоединиться?

Гарри советовали ненавязчиво добиваться приглашения, и вот его поднесли на тарелочке.

— А Барбара как к этому отнесется? Мне бы не хотелось провоцировать тяжелые воспоминания.

— Она будет рада тебя видеть. — Сэнди понизил голос. — Кстати, мы всем говорим, что женаты, хотя на самом деле нет. Так проще, люди в правительстве все пуритане.

Гарри заметил, что Сэнди ждет его реакции, а потому с улыбкой кивнул и неловко сказал:

— Понятно.

— Во время Гражданской войны все жили, не вступая в брак, а как иначе, когда никто не представлял, сколько еще протянет? — Сэнди улыбнулся. — Я знаю, Барбара была очень благодарна тебе за помощь.

— Правда? Жаль, я не мог сделать для нее больше. Но спасибо за приглашение, я с удовольствием приду.

Сэнди нагнулся вперед и хлопнул Гарри по плечу:

— Ну а теперь расскажи о себе. Как твои старики, дядя с тетей?

— О, они все те же. Не меняются.

— Ты не женат?

— Нет. Была одна девушка, но ничего не вышло.

— Здесь много очень милых сеньорит.

— Вообще-то, на следующей неделе меня позвал на прием один из младших министров, для которого я переводил. Его дочери исполняется восемнадцать.

— И кто же это? — Сэнди явно заинтересовался.

— Генерал Маэстре.

Глаза Сэнди сузились.

— Маэстре? Ты сразу попал в высшие круги. Как он тебе?

— Очень обходительный. Ты с ним знаком?

— Один раз встречались. Знаешь, во время Гражданской войны он заработал репутацию жестокого человека. — Сэнди задумался. — Полагаю, по роду деятельности тебе предстоит познакомиться со многими людьми из правительства.

— Думаю, да. Я просто иду туда, куда меня отправят.

— Я знаком с новым начальником Маэстре Карселлером. Имел дело с несколькими чиновниками из правительства. Даже виделся с самим генералиссимусом, — гордо добавил Сэнди. — На приеме для иностранных бизнесменов.

«Пытается произвести на меня впечатление», — отметил Гарри.

— Какой он?

Сэнди подался вперед и заговорил тихо:

— Не такой, каким кажется по кадрам хроники. Похож больше на управляющего банком, чем на генерала. Но он коварен, настоящий галисиец, и продержится гораздо дольше таких людей, как Маэстре. Про него будут говорить: это самый жесткий человек на свете. Он подписывает смертные приговоры за вечерним кофе.

— Допустим, мы выиграем войну. Тогда Франко прогонят, даже если он не вступит в нее на стороне Гитлера.

Гарри советовали поначалу не углубляться в вопросы политики, но Сэнди первый затронул эту тему. Значит, появился шанс разведать, что он думает о режиме.

Сэнди с видом знатока покачал головой:

— Не вступит. Он слишком боится морской блокады. Режим не так уж силен. Если немцы войдут в Испанию, красные повылезают из своих нор. А если мы победим… — Сэнди пожал плечами. — У Франко свои методы. Нет на свете большего антикоммуниста. Не беспокойся, я не стану помогать врагу Англии.

С последними словами Сэнди иронично улыбнулся.

— Ты уверен, что не вступит? — спросил Гарри.

— Да.

— Положение здесь, судя по всему, отчаянное. Нищета. Атмосфера очень мрачная.

— Это Испания, — пожал плечами Сэнди. — Всегда была такой и всегда будет. Им нужен порядок.

Гарри склонил голову набок:

— Я не подозревал, что тебе, Сэнди, близка сама идея жить под управлением диктатора.

— Это не настоящая диктатура, — рассмеялся он. — Слишком хаотичная. Здесь полно возможностей для бизнеса, если не зевать. Но я не собираюсь оставаться здесь навсегда.

— Переберешься куда-нибудь?

— В следующем году, например, — пожал плечами Сэнди.

— Люди здесь, похоже, находятся на грани голода.

Очень серьезно посмотрев на Гарри, Сэнди сказал:

— Последние два года урожаи катастрофически малы из-за засухи. Война нанесла огромный урон инфраструктуре. Британия, честно говоря, совсем не помогает. В страну пропускают так мало топлива, что его едва хватает для работы транспорта. Ты видел газогены?

— Да.

— Бюрократия кошмарная, разумеется, но рынок ее победит. Люди вроде меня прокладывают к этому путь. — Сэнди заглянул Гарри в глаза. — Это поможет им, ты понимаешь? Я хочу им помочь.

Женщина снова перевела взгляд на них. Гарри перегнулся через стол и прошептал:

— Видишь ее, за тем столиком? Она все время на нас смотрит, с тех пор как я пришел. Не могу отделаться от мысли, что эта особа — доносчица.

Сэнди мгновение молчал, а потом откинулся назад и расхохотался. Остальные посетители повернули голову и уставились на них.

— Ох, Гарри, ты бесподобен!

— Что? О чем ты?

— Она шлюха, Гарри. Всегда здесь сидит, ищет клиентов.

— Что?

— Ты то и дело оглядываешься, встречаешься с ней глазами и отворачиваешься. Бедная девочка не знает, что ей думать.

Сэнди улыбнулся женщине. Она не понимала его слов, но покраснела от насмешливого взгляда.

— Ну ладно. Я не сообразил. Она совсем не похожа на шлюху.

— Вероятно, она вдова какого-нибудь республиканца. Многие из них этим занимаются, чтобы свести концы с концами.

Женщина встала. Покопавшись в сумочке, бросила на стол несколько монет и вышла. Сэнди посмотрел ей вслед, все еще улыбаясь, его забавляла ее стыдливость.

— Хотя ты лучше приглядывайся, — сказал Сэнди. — Кажется, за мной недавно кто-то следил.

— Правда?

— Не уверен. Но похоже, слежка прекратилась. — Сэнди взглянул на часы. — Ну, мне пора возвращаться в контору. Позволь, я заплачу.

— Спасибо.

Сэнди засмеялся и покачал головой:

— Приятно было снова тебя увидеть. — В его голосе звучало искреннее чувство. — Подожди, вот я расскажу Барбаре. Могу я забрать тебя у посольства в четверг?

— Да. Спроси, где отдел перевода.

На улице Сэнди пожал руку Гарри и посмотрел на него серьезно:

— Англия проиграла в войне, ты знаешь. Я был прав: идеи Руквуда, империя, долг аристократии и связанные с этим игры — полная чушь. Один удар, и все это рухнуло. Будущее за людьми, которые сами прокладывают себе дорогу, сами пробиваются наверх. — Он покачал головой, в его голосе звучало сожаление. — Ну да ладно.

— Война еще не закончилась.

— Еще нет. Но почти.

Сэнди сочувственно улыбнулся и пошел прочь.

Двери оперного театра были распахнуты, свет от люстр в фойе падал на площадь Изабеллы Второй. Октябрьский вечер стоял прохладный, в темных углах площади рассредоточились гвардейцы с винтовками наперевес. На ступенях перед входом в ожидании прибытия генералиссимуса расстелили красную ковровую дорожку. Подходя к театру за руку с Сэнди, Барбара заморгала от яркого света.

Накануне вечером она зашла в своей лжи на шаг дальше. У нее имелись сбережения в Англии, и она обратилась в банк с письменным поручением переслать деньги в Испанию. Она еще раз заглянула в редакцию «Дейли экспресс», попросила отправить телеграмму Маркби и сообщить ему, что ей необходимо с ним поговорить, но никто из сотрудников не знал, где их коллега.

Барбара ждала в гостиной прихода Сэнди. Она велела Пилар разжечь камин, и комната сразу стала уютной и приветливой. Достала бутылку его любимого виски и поставила вместе со стаканом на столик рядом с креслом, затем, сидя в нем, читала и ждала, как делала обычно по вечерам.

Сэнди приехал в семь. Услышав его шаги, Барбара сняла очки, но все равно сразу заметила, что он чем-то взволнован. Сэнди тепло поцеловал ее.

— Мм… Мне нравится это платье. Подчеркивает белизну твоей кожи. Слушай, ты никогда не догадаешься, кого я сегодня встретил в «Росинанте»! Это «Гленфиддик»? Великолепно! Сто лет будешь гадать, — говорил он, как школьник, которому не терпится выложить новость.

— Я так и не узнаю, если ты не скажешь.

— Гарри Бретта.

От удивления Барбара даже села.

— Я и сам не сразу поверил, — кивнул Сэнди. — А он вдруг взял и появился собственной персоной. Работает переводчиком в посольстве. Был ранен в Дюнкерке, потом его отправили сюда.

— Боже мой! С ним все в порядке?

— Кажется, да. У него немного дрожала рука. Но это все тот же старина Гарри. Вежливый, очень серьезный. Не понимает, что творится в Испании.

Сэнди улыбнулся и снисходительно покачал головой. Барбара взглянула на него. Гарри. Друг Берни. Она заставила себя улыбнуться:

— Вы ведь дружили в школе?

— Да. Он хороший парень.

— Знаешь, он единственный англичанин, о котором ты говоришь с симпатией.

Сэнди пожал плечами:

— Я пригласил его к нам в четверг вечером. Боюсь, Себастьян притащит с собой эту ужасную Дженни. Ты в порядке?

Барбара залилась краской:

— Да, просто это такой сюрприз… — Она сглотнула.

— Я могу не приводить его, если ты против. Из-за твоих воспоминаний.

— Нет. Нет, мне будет очень приятно с ним увидеться.

— Хорошо. Тогда я пойду переоденусь.

Сэнди вышел из комнаты. Барбара закрыла глаза, вспоминая те ужасные дни после исчезновения Берни. Тогда Гарри помогал ей, но спас ее Сэнди. Барбаре снова стало стыдно.

В тот день, когда немецкий самолет упал на дом в Виго, Барбара и Берни поехали в ее аккуратную квартирку рядом с Калле Майор на трамвае и сидели в нем, обнявшись, все в пыли. Оказавшись дома, они устроились на кровати и взялись за руки.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — спросил Берни. — Ты белая как полотно.

— Это всего лишь ссадина. Из-за пыли она выглядит хуже, чем есть на самом деле. Мне нужно принять ванну.

— Так иди. Я приготовлю нам что-нибудь поесть. — Он пожал ее руку.

Когда Барбара вышла из ванной, еда была уже подана. Они ели за маленьким столом чоризо и турецкий горох. Оба молчали, до сих пор не оправившись от шока. Посреди трапезы Берни потянулся через стол и взял Барбару за руку.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя, и это серьезно.

— Я тоже тебя люблю. — Она сделала глубокий вдох. — Я… я не могла тебе поверить. В юности… это так трудно объяснить.

— Тебя дразнили в школе?

— Кажется, это такая глупость, но когда травля продолжается много лет, это бесконечное унижение… Почему дети обижают других детей, почему им нужно кого-то ненавидеть? Иногда они даже плевали в меня. Без всякой причины, просто так, потому что я — это я.

Берни сжал ее руку:

— Почему ты примеряешь к себе их слова, а не мои?

Барбара расплакалась. Берни обошел стол, встал на колени рядом с ней и крепко ее обнял. Боль отступила.

— Я была с мужчиной всего один раз, — тихо проговорила Барбара.

— Ты и сейчас не должна. Я никогда не буду принуждать тебя к тому, чего ты не хочешь. Никогда.

Она посмотрела в его темно-оливковые глаза. Прошлое словно отступило, как волна от берега, вглубь какого-то темного коридора в ее сознании. Барбара знала, что оно вернется, но в тот момент ушло далеко. Она набрала в грудь воздуха:

— Я хочу. Хочу со дня нашего знакомства. Останься у меня, не возвращайся сегодня в Карабанчель.

— Ты уверена, что не лучше лечь спать?

— Уверена. — Она сняла очки.

Берни улыбнулся и мягким движением забрал их у нее со словами:

— Они мне нравятся. Ты в них выглядишь умной.

— Значит, ты выбрал меня не только чтобы обратить в коммунизм, — улыбнулась Барбара.

Берни покачал головой и расплылся в улыбке.

Обеденный зал отеля «Риц» был залит светом искрящихся люстр. Гарри занял место за длинным столом, зарезервированным для персонала посольства. Рядом с ним сидел Толхерст, по другую руку осторожно примостился на стуле Гоуч, пожилой мужчина, проводивший с ним инструктаж по протоколу. Он был лысым, с обвислыми седыми усами, обладал мягким голосом и носил монокль на длинном черном шнурке. Лацканы его вечернего костюма покрывала перхоть.

Воротничок рубашки — стойка с крылышками под галстук-бабочку — натирал Гарри шею, пока он осматривал стол: два десятка сотрудников посольства явились показать себя. Во главе стола сидели Хор с женой, леди Мод, невзрачной крупной женщиной. Место с другой стороны от Хора занял Хиллгарт, на его морской форме сияли медали.

Гарри отчитался перед ним о встрече с Сэнди, Толхерст тоже присутствовал. Хиллгарт порадовался прогрессу, особенно приглашению на обед, и заинтересовался Барбарой.

— Посмотрим, удастся ли вам разговорить его о бизнесе, — сказал Хиллгарт. — Вы не знаете, кто еще придет в гости?

— Нет, я не спрашивал. Не хотел показаться назойливым.

— Это правильно, — кивнул капитан. — А что насчет девушки, она может быть в курсе его планов?

— Я не знаю. — Гарри нахмурился.

— Вы были просто друзьями? — резко спросил Хиллгарт.

— Да, сэр. Мне бы не хотелось без особой надобности вовлекать ее в это дело. Но я понимаю, что может возникнуть такая необходимость, — добавил он. — Странно, что они сошлись. Сэнди не ладил с Берни.

— Я вот думаю, не стал ли он ухлестывать за девушкой, потому что она была подружкой его врага? — поинтересовался Толхерст.

— Не знаю, — покачал головой Гарри. — Когда я водился с Сэнди, он был еще мальчишкой. Теперь он совсем другой. Все в нем как будто напоказ. Кроме того, что он искренне мне обрадовался, это была не игра.

Гарри снова сдвинул брови.

— Воспользуйтесь этим. — Хиллгарт посмотрел на него очень серьезно. — То, что вы делаете, крайне важно. Его золотой бизнес вписывается в более крупную схему и связан с тем, как нам вести дела с режимом. Это много значит.

Гарри встретился взглядом с Хиллгартом:

— Я понимаю, сэр.

Во вторник Барбара вновь отправилась на встречу с Луисом. День стоял ясный и тихий, с деревьев опадали листья. Барбара шла пешком, так как движение по проспекту Кастельяна перекрыли. Ожидалось, что там проедет рейхсканцлер Гиммлер на встречу с генералиссимусом в Королевском дворце.

Ей пришлось переходить проспект. На каждом здании висели флаги со свастикой, они же трепыхались на растяжках поперек дороги; алые знамена с корявыми крестами смотрелись броско на фоне серых домов. Вдоль проезжей части на равных расстояниях друг от друга стояли гвардейцы, некоторые держали в руках пистолеты-пулеметы. Рядом на тротуаре выстроились отряды юношеской Фаланги, у всех в руках флажки со свастикой. Барбара поспешила перебежать на другую сторону и скрылась в лабиринте улиц, ведущих к Сентро.

Она подходила к кафе, и сердце ее колотилось. Луис уже был на месте, Барбара увидела его сквозь окно. Он с мрачным видом сидел за тем же столиком и вертел в руках чашечку с кофе. Она снова отметила про себя, каким он выглядел усталым и потрепанным: тот же заношенный пиджак, на ногах дешевые alpargatas — тряпичные туфли на веревочной подошве. Барбара набрала в грудь воздуха и вошла. Хозяйка кивнула ей из-под портрета Франко. Как же Барбаре хотелось скрыться куда-нибудь от его холодного взгляда; теперь Франко взирал на нее отовсюду, даже с почтовых марок.

Луис встал с улыбкой облегчения на лице:

— Señora… Buenos días[35]. Я боялся, вы не придете!

Барбара позволила угостить себя дрянным кофе, закурила, но на этот раз не предложила сигарету своему визави. Она глубоко затянулась и заглянула ему в глаза:

— Сеньор Луис, прежде чем начнем обсуждать наше дело, я хотела бы кое о чем вас спросить.

— Конечно.

— В прошлый раз вы сказали, что уволились из армии весной.

— Это верно, да. — Он выглядел озадаченным.

— Но, кроме того, вы сказали, что провели там две зимы. Как такое возможно, если Куэнка была в руках красных до сдачи в прошлом году?

Луис тяжело сглотнул, потом на его лице появилась печальная улыбка.

— Сеньора, я сказал, что провел две зимы на Месете, а не в Куэнке. В первую зиму я был в другой ее части, служил в Теруэле. Вам знакомо это название?

— Да, конечно.

Там произошло одно из самых жестоких сражений той войны. Барбара пыталась вспомнить, какие именно слова сказал тогда Луис.

— От Теруэля до Куэнки больше ста километров, но это все та же Месета. Высоко и холодно. Во время сражения людей с обморожениями приходилось выносить из траншей, чтобы им ампутировали ступни. — Теперь он говорил почти злобно.

— Я понимаю, — тяжело вздохнула Барбара.

— Вы испугались, что я вас обманываю? — прямо спросил Луис.

— Мне нужна уверенность, сеньор Луис. Я сильно рискую. Нужна уверенность во всем.

Он медленно кивнул:

— Хорошо. Я понимаю. Да, это правильно, что вы осторожны. — Луис развел руками. — Спрашивайте меня обо всем в любой момент.

— Спасибо.

Она закурила еще одну сигарету.

— В выходные я съездил в Куэнку, — сказал Луис, — как и обещал.

Барбара кивнула и снова посмотрела ему в глаза, но ничего в них не прочла.

— Я остановился в городе, и Августин пришел ко мне. Он подтвердил, что в лагере находится заключенный по имени Бернард Пайпер. Он там с самого начала.

Барбара опустила голову, чтобы Луис не заметил, какое воздействие оказало на нее упоминание имени Берни. Нужно сохранять спокойствие. По своей работе с беженцами она знала, как отчаянно люди цепляются за малейшую надежду.

Подняв глаза, Барбара твердо взглянула на Луиса:

— Вы понимаете, сеньор, мне нужны доказательства. Пусть ваш брат расскажет о нем больше. Какие-то вещи, которые я не сообщала ни вам, ни Маркби, которых вы не можете знать. Не то, что у него светлые волосы, например, — это видно по фотографии.

Луис откинулся на спинку стула и выпятил губы.

— Это не безосновательное требование, — добавила Барбара. — Тысячи членов интербригад погибли на войне, вы знаете, как мало было шансов выжить. Мне нужны доказательства для дальнейших шагов.

— А я беден и могу все выдумать. Да, сеньора, это не безосновательно. В таком мире мы живем. — Луис на мгновение задумался. — Значит, мне нужно выспросить у Августина все подробности об этом человеке и передать их вам?

— Да.

— Вы говорили с сеньором Маркби?

— Нет.

Она пыталась, но его все не было.

Луис подался вперед. Теперь он выглядел напряженным, тер лоб рукой.

— Я снова поеду в Куэнку к брату, хотя нельзя частить, могут возникнуть подозрения. Думаю, я могу сказать, что нашей матери стало хуже. Она нездорова. — Луис поднял взгляд. — Но время не ждет, сеньора Клэр. Если хотите, чтобы мы что-то сделали. Знаете, какие ходят слухи. Если Испания вступит в войну, вам придется уехать. Вашего бригадира, если он был коммунистом, могут выдать немцам. Так было во Франции.

Это правда, однако Барбара подумала, уж не пытается ли Луис запугать ее, чтобы поторопить?

— Чтобы вы что-то сделали, то есть… — Барбара понизила голос. — Организовали побег?

Сердце у нее тяжело забилось.

— Августин считает, это можно устроить, — кивнул Луис. — Но очень рискованно.

— Как? — спросила Барбара. — Как это можно устроить?

Он нагнулся вперед и тихо проговорил:

— Давайте я объясню вам, как работает лагерь. Он окружен колючей проволокой. По углам стоят сторожевые башни с пулеметами. — (Барбара невольно вздрогнула.) — Извините, сеньора, но я должен вам объяснить.

— Понимаю. Продолжайте.

— Заключенному невозможно самому выбраться из лагеря, но каждый день приходят разнарядки — на ремонт дороги, укладку труб, на работы в горных каменоломнях. Пайпера некоторое время отправляли в каменоломни. Если Августину удастся получить назначение на охрану заключенных, которые там трудятся, возможно, он поможет вашему другу сбежать. Или найдет предлог, чтобы сопровождать Пайпера куда-нибудь, а тот изобразит, что напал на охранника, и улизнет. — Луис нахмурился. — Пока у нас такой план.

Барбара кивнула. Вариант казался действенным.

— Другого мы ничего не можем придумать. Но когда побег обнаружат, Августина станут допрашивать. Если всплывет правда, его расстреляют. Он соглашается только ради денег. — Луис посмотрел на Барбару очень серьезно. — Поговорим начистоту.

Она снова кивнула и постаралась дышать глубоко и ровно, чтобы незаметно для Луиса унять сердцебиение.

— Контракт у Августина заканчивается весной, и он не хочет его продлевать. Некоторым нравится эта работа, но Августину нет. Он занимается ею, только чтобы поддерживать нашу мать в Севилье.

— Так сколько?

— Две тысячи песет.

— Это много, — сказала Барбара, хотя боялась, что прозвучит более крупная сумма.

— Августину придется рисковать жизнью.

— Если я соглашусь, мне придется выписать деньги из Англии. Это будет непросто, учитывая ограничения на обмен валюты. — Она сделала глубокий вдох. — Но если вы убедите меня, что в лагере именно Берни, тогда посмотрим.

— Сперва нужно договориться о деньгах, сеньора.

— Нет. Сперва мне нужны доказательства. — Она затянулась и посмотрела на него сквозь облако дыма. — Снова съездить в Куэнку не будет слишком опасно. Я дам вам денег на дорогу.

«А потом, — подумала она, — увидимся ли мы опять?»

Луис мгновение колебался, затем кивнул. Барбара про себя возблагодарила Господа за годы переговоров с коррумпированными чиновниками. Луис с усталым видом откинулся на спинку стула. Барбара подумала, что он меньше ее привычен к таким делам.

— Августин сказал что-нибудь про Берни? Как он там? — Голос дрогнул на его имени.

— Хорошо. Но зимы заключенным даются тяжело. — Луис серьезно посмотрел на нее. — Если все получится, думаю, вам придется приехать в Куэнку и забрать его в Мадрид, в британское посольство. У вас есть машина?

— Да. Да, я смогу все устроить.

Луис оценивающе смотрел на Барбару:

— Ваш муж… он ведь ничего не знает?

— Нет. — Барбара подняла голову. — Я просто хочу спасти Берни, привезти в британское посольство, чтобы его отправили домой.

— Хорошо. — Луис тяжело вздохнул.

Барбара раскурила очередную сигарету и предложила ему пачку.

— Когда мы встретимся снова? — спросила она. — На следующей неделе?

— В то же время. — Он опять замялся. — Мне нужны деньги на дорогу.

Они вышли на улицу, чтобы передать проездные. Взяв у Барбары конверт, Луис горько усмехнулся:

— Раньше испанцы были гордым народом. А теперь что?..

Он развернулся, быстро пошел вверх по улице, худой, оборванный, и скрылся вдали.

На обратном пути Барбаре попалось больше перекрытых улиц, пришлось идти по Фернандо-дель-Санто, мимо британского посольства. Она окинула взглядом здание. Гарри Бретт, вероятно, где-то там. Вечером она увидит его — Гарри, друга Берни.

В конце улицы гвардейцы разворачивали пешеходов перед проспектом Кастельяна.

— Простите, сеньора, — сказал один. — Здесь никому нельзя переходить в ближайший час. Из соображений безопасности.

Она кивнула и отошла. Собралась небольшая толпа. Где-то выше по улице раздавались приветственные крики юнцов, а потом черный «мерседес» в сопровождении эскорта солдат на мотоциклах медленно проехал мимо. На капоте трепыхался флажок со свастикой. В глубине салона Барбара разглядела черную форму и фуражку, на фоне которых бледное толстое лицо казалось бесплотным. Солнце блеснуло на стеклах очков пассажира. Барбаре показалось, что Генрих Гиммлер повернул голову и секунду смотрел на нее. Затем машина уехала, следом за ней заметались по асфальту опавшие листья. Вновь раздались ликующие крики юных фалангистов. Барбара поежилась и отвернулась.

Сквозь опустившийся на город туман проглядывали нацистские флаги, висевшие на зданиях. Октябрь близился к концу, и вечерами стало холодно. Гарри шел по проспекту Кастельяна, в шляпе и пальто. Он направлялся к остановке трамвая, чтобы поехать в Виго на ужин с Сэнди и Барбарой.

Днем они с Толхерстом немного поговорили о Барбаре.

— Маленькая неожиданность, — сказал Толхерст. — Мы, видишь ли, не знали, где он живет. Наш информатор сказал, что у него есть девушка, но мы думали, это какая-нибудь испанская шлюха.

— Хотелось бы мне знать, как она оказалась рядом с Сэнди. — Гарри покачал головой. — Но она была очень плоха, когда я встретился с ней в тридцать седьмом. Потом я писал ей, но она не ответила или не получила моих писем.

— Она ведь не занималась политикой? Идеи друга из красных не сказались на ней?

— Нет. Она сотрудничала с Красным Крестом. Очень практичная и разумная девушка. Не знаю, что она теперь думает о режиме.

Вечером все прояснится. Продолжая путь, Гарри вдруг ощутил усталость от мысли о своей задаче. Но он сам на это согласился из идейных соображений, так что теперь нужно идти вперед.

Он услышал за спиной шаги, звук был слабый, его как будто заглушал туман. Черт, снова шпик! Все выходные этого парня было не видно, но вот он опять сел ему на хвост. Гарри быстро свернул налево, потом направо. Увидел открытую дверь в подъезд, консьерж куда-то отлучился. Дом для среднего класса, ухоженный, пахнет каким-то моющим средством. Гарри вошел, встал за дверью и осторожно выглянул. Он услышал шаги — легкий топоток и хруст палой листвы. Через мгновение появился парень, который следил за ним, остановился посреди пустой улицы, посмотрел взад-вперед, нахмурил бледный лоб. Гарри быстро отдернул голову и услышал, как шаги удаляются в том направлении, откуда пришли. Подождав несколько минут, Гарри вышел на улицу. Там никого не было, кроме женщины в меховом пальто, выгуливавшей собаку. Она подозрительно взглянула на него. Покачав головой, Гарри пошел обратно. Его преследователь действительно был совсем никуда не годен.

Шпик не испугал Гарри, а вот когда полчаса спустя он подходил по дорожке к дому Сэнди, его охватил страх и на мгновение закружилась голова, как с ним иногда бывало. Он не рассказал Сэнди о приступах паники, которые преследовали его после Дюнкерка, хотя шпионы уверяли, что это не повредит. Вероятно, не рассказал из гордости.

Дом Сэнди оказался просторной виллой, окруженной большим садом. Гарри на мгновение остановился на лестнице, собираясь с духом, потом глубоко вдохнул и нажал на звонок. Дверь открыла молодая горничная, миловидная, но немного угрюмая. Девушка провела гостя через холл, где на столиках стояли китайские фарфоровые вазы, в большой салон. Здесь горел огонь в камине. Все было удобное и дорогое.

Навстречу вышел Сэнди, крепко пожал ему руку. Костюм безупречен, напомаженные волосы гладко зачесаны назад.

— Гарри, замечательно, что ты пришел. А вот и Барбара, ты ее, конечно, знаешь.

Она стояла у камина, курила, держа в другой руке бокал вина, и выглядела совершенно иначе — старые кофты и неприбранные волосы сменились дорогим шелковым платьем, которое подчеркивало ее светлую кожу и фигуру; лицо похудело, аккуратный, неброский макияж оттенял высокие скулы и яркие зеленые глаза; длинные, тщательно причесанные волосы вились на концах. Только очки остались те же. Несмотря на перемены и усталый, напряженный вид, Барбара тепло улыбнулась, пожимая ему руку:

— Гарри, как поживаете?

— Хорошо. Вы сильно изменились.

— Никогда не забуду вашей доброты. Тогда, три года назад, я была в ужасном состоянии.

— Я сделал лишь то, что мог, — сказал Гарри. — Время было суровое.

— Сэнди говорит, вы писали мне. Весьма сожалею, но я не получала писем. Красный Крест перевел меня в Бургос. Мне нужно было уехать из Мадрида после… — Она сделала неопределенный жест рукой.

— Да. Я писал вам в Мадрид. Наверное, письма не пересылали за линию фронта.

— Это моя вина, — сказала Барбара. — Нужно было попытаться не терять контакта.

— Я часто думал, как вы. Слышал, вы больше не работаете в Красном Кресте?

— Нет, я ушла после встречи с Сэнди. Мне на самом деле пришлось. Я была не в состоянии выполнять свои обязанности. Но скоро, наверное, займусь волонтерской работой с сиротами.

Гарри, улыбаясь, покачал головой:

— И вы встретились с Сэнди. Это удивительно.

— Да. Он вернул меня к жизни.

Сэнди подошел к ней, обнял за плечи и слегка прижал к себе, будто беря под защиту. Гарри показалось, что Барбара едва заметно поморщилась.

— А вы, Гарри? Как ваши дела? — спросила она. — Сэнди говорил, вы были в Дюнкерке.

— Да. Сейчас со мной все в порядке. Только немного глуховат.

— Что дома? Родные шлют мне письма, но не сообщают, как переносят тяготы. В испанских газетах пишут, что ситуация довольно сложная.

— Люди справляются. Битва за Британию подняла всем дух.

— Это хорошо. Находясь вдали от дома, я не сильно беспокоилась, пока шла Сидячая война[36], но когда начались бомбардировки… Надеюсь, вы слышали в посольстве, как обстоят дела. Здесь все газеты подвергают цензуре.

— Они цензурируют даже репортажи о показах мод в «Дейли мейл», — засмеялся Сэнди. — Если им вздумается, что вырезы у платьев слишком глубокие, и на них наложат черную полосу.

— Ну что ж, ситуация сложная, но не такая, как рисуют местные газеты. Все очень воодушевлены благодаря Черчиллю, — сказал Гарри.

— Выпей вина, — предложил Сэнди. — Есть будем позже, когда придут остальные. Слушайте, может, вы как-нибудь встретитесь днем и подольше поговорите об Англии? Это пойдет Барбаре на пользу.

— Да, да, пожалуй, — подхватила Барбара.

Она согласно кивнула, но Гарри уловил оттенок неохоты в ее голосе.

— Было бы хорошо. — Гарри повернулся к Сэнди. — А ты сам чем сейчас занимаешься? В тот раз так и не сказал.

Форсайт широко улыбнулся:

— О, я запустил пальцы сразу в несколько пирогов.

— Сэнди поднялся, — улыбнулся Гарри Барбаре.

— Да, поднялся.

Казалось, ей было скучно это обсуждать. Гарри обрадовался: если она ничего не знает, то и сказать ей будет нечего.

— Я сейчас в основном занимаюсь проектами, которые поддерживает правительство, — пояснил Сэнди. — Добычей полезных ископаемых. Все пока очень неясно, идут изыскательские работы. Хотя их тоже нужно организовать.

— Горное дело? — уточнил Гарри.

Наверняка речь о золоте. Кажется, ему повезло. Сердце застучало.

«Осторожно, не нужно спешить», — подумал он.

— Помню, в школе ты хотел стать палеонтологом. Открывать тайны земли — так ты говорил.

— О, теперь я занимаюсь не динозаврами, — рассмеялся Сэнди.

Звякнул дверной звонок.

— Простите, я должен встретить Себастьяна и Дженни.

Он вышел. Барбара немного помолчала, потом неуверенно улыбнулась:

— Приятно снова вас увидеть.

— И вас. Красивый дом.

— Да. Можно сказать, я встала на ноги. — Барбара замолчала и вдруг быстро спросила: — Как по-вашему, Франко вступит в войну?

— Никто не знает. Слухи ходят разные. Если это произойдет, то внезапно.

Сэнди ввел в гостиную хорошо одетую пару, и они прервали разговор. Мужчине было за тридцать, невысокий, худощавый, этакий южный красавец в испанском стиле, одет в форму Фаланги — темно-синюю рубашку. Женщина выглядела моложе, тоже весьма привлекательная, со светлыми волосами и мягким округлым лицом, на котором было весьма высокомерное выражение.

— Гарри, позволь представить тебе Себастьяна де Саласа, моего коллегу, — сказал Сэнди по-испански. — Себастьян, это Гарри Бретт.

Испанец пожал руку Гарри:

— Очень рад, сеньор. В Мадриде совсем мало англичан. — Он повернулся к своей спутнице. — Дженни редко удается пообщаться с соотечественниками.

— Привет всем! — воскликнула Дженни.

Голос женщины прозвенел как хрусталь, взгляд был твердый, оценивающий. Она повернулась к Барбаре с холодной вежливой улыбкой:

— Привет, Бабс, милое платье.

— Хочешь вина? — Тон Барбары был в равной мере холодным.

— Я бы предпочла джин с тоником. Весь день проторчала в гольф-клубе.

— Пойдемте, — бодро произнес Сэнди, обращаясь ко всем, — дадим ногам отдых.

Они расселись по удобным креслам.

— Чем вы занимаетесь, Гарри? — живо спросила Дженни.

— Я переводчик в посольстве.

— Встречались с кем-нибудь интересным?

— Только с младшим министром.

— Дженни из Хонов, — сказал Сэнди. — Себастьян тоже аристократ.

— Не слишком знатный, — смущенно рассмеялся испанец. — У нас маленький замок в Эстремадуре, но он разрушается.

— Не сносите его, Себастьян, — сказала Дженни. — Я кузина лорда Редсдейла. Знаете его?

— Нет, — ответил Гарри, сдерживая смех: она вела себя нелепо.

Дженни взяла протянутый Барбарой бокал:

— Говорю спасибо. Мм… как приятно. — Она прильнула к Себастьяну.

— Давно вы в Мадриде, сеньор Бретт? — спросил тот.

— Чуть больше недели.

— И как вам Испания?

— Похоже, Гражданская война… многое изменила.

— Да. — Де Салас печально кивнул. — Во время войны многое разрушили, а теперь еще случился неурожай. Люди страдают. Но мы стараемся сделать жизнь лучше. Дорога трудна, но нужно с чего-то начинать.

— Себастьян — член Фаланги, как вы видите, — сказал Сэнди.

Его тон был нейтральным, но он с озорством посмотрел на Гарри. Де Салас улыбнулся, и Гарри улыбнулся в ответ. Сэнди положил ладонь на руку Барбары:

— Бабс, будь добра, посмотри, как там дела у Пилар.

Она кивнула и вышла.

«Послушная домохозяйка», — подумал Гарри.

Его это почему-то задело.

— Сеньор Бретт, — сказал де Салас, — могу я вас кое о чем спросить? Только, боюсь, многие англичане не понимают Фалангу.

— Часто бывает нелегко разобраться в политике других стран, — осторожно ответил Гарри, он не забыл горланившую вокруг посольской машины толпу и обмочившегося юнца.

— В Англии у вас демократия? И за нее вы сражаетесь, за вашу систему.

— Да, — ответил Гарри.

А про себя подумал: «Боже, он попал в самую точку!»

— Прошу вас, не обижайтесь, — улыбнулся де Салас.

— Нет, конечно.

— Демократия хорошо проявила себя в Англии и Америке, но она работает не везде. В Испанию при Республике демократия принесла хаос и кровопролитие. — Он горько усмехнулся. — Не все страны подходят для демократических свобод, некоторые разрывает на части. Иногда оказывается, что авторитарный путь — единственно возможный.

Гарри кивнул, вспоминая совет по возможности избегать разговоров о политике.

— Я это понимаю. Только, полагаю, можно задаться вопросом: кто призывает правителей к ответу?

— О сеньор, это делает народ, — со смехом развел руками Себастьян. — А народ представлен одной партией. В этом красота нашей системы. Послушайте, вам известно, почему Фаланга носит синие рубашки?

— Не говорите, будто оттого, что все остальные цвета разобраны, — с улыбкой вставил Сэнди.

— Потому что синий — цвет рабочих комбинезонов. Мы представляем всех в Испании. Фаланга — это срединный путь между социализмом и капитализмом. В Италии такой подход сработал. Мы понимаем, как тяжела сейчас жизнь в Испании, но поступим по справедливости с каждым. Дайте срок. — Он произнес свою тираду с глубокой убежденностью и улыбнулся.

— Надеюсь, — отозвался Гарри и внимательно посмотрел на де Саласа: выражение его лица было открытое и искреннее.

«Он действительно верит в свои слова», — подумал Гарри.

— Можно идти, — вернувшись, сказала Барбара.

Сэнди встал между Гарри и Себастьяном и положил руки им на плечи:

— Продолжим этот разговор в другой раз. А сейчас давайте сменим тему… э-э-э… из уважения к дамам.

Он одарил их отеческой улыбкой, и Гарри в очередной раз удивился, отчего Сэнди стал выглядеть настолько старше своих лет. Бывший приятель и раньше вызывал у него жалость, но сейчас стал казаться слегка отталкивающим.

На следующее утро Хиллгарт выслушал доклад Гарри и остался доволен прогрессом. Он велел ему как можно скорее снова встретиться с Сэнди, постараться навести его на разговор о золоте и по возможности выжать информацию из Барбары, когда они увидятся.

В свой кабинет Гарри вернулся почти к обеду. Он переводил новую речь мэра Барселоны, но обнаружил, что ее забрали у него со стола, и пошел к Виверу.

— Пришлось отдать ее Карне, — апатично ответил тот на его вопрос. — Неизвестно, сколько времени вы провели бы с ищейками, а дело нужно было сделать. — Вивер вздохнул. — На сегодня можете быть свободны.

Гарри пошел домой пешком. Двое других переводчиков были раздражены, что его все время отпускают, между ними росло холодное отчуждение. «Ну и пусть», — подумал Гарри. Эти двое были типичными манерными мидовцами, и он плевать на них хотел, но при этом все сильнее ощущал свое одиночество: помимо Толхерста, друзей в посольстве у него не было.

Дома Гарри съел холодный ланч, а потом, не желая сидеть наедине с собой в квартире весь вечер, переоделся в повседневный костюм и пошел прогуляться. Погода стояла сырая и холодная, конец улицы тонул в тумане. Он остановился на площади, раздумывая, куда бы пойти, и свернул на улочку, ведущую в Ла-Латину, а потом в Карабанчель — район, о котором Толхерст в первый день плохо отозвался. Гарри помнил друзей Берни — семью Мера. Ему стало интересно, по-прежнему ли они там живут.

Гуляя по Ла-Латине, он думал о Барбаре. Его не радовала перспектива выпытывать у нее, чем занимается Сэнди, не хотелось обнажить свой особый интерес к этой теме.

Она сильно изменилась, но не была счастлива. Он сказал об этом Хиллгарту и почувствовал себя виноватым.

Дошел до Толедских ворот. Дальше начинался Карабанчель. Гарри немного постоял в нерешительности, затем пересек мост и оказался среди теснящихся друг к другу высоких доходных домов.

В этот промозглый день barrio[38] был почти пуст, на улицах встречались редкие прохожие. Как он с Берни, наверное, выделялись здесь в тридцать первом — двое бледных англичан в белых рубашках. Некоторые дома, подпертые бревнами, казалось, вот-вот развалятся. На дороге было полно выбоин и треснувших плит, повсюду виднелись следы бомбежек — полуразрушенные стены высились среди осколков и мусора, точно сломанные зубы. Из развалин выскочила крыса и побежала по сточной канаве впереди Гарри. Он скривился.

Потом услышал за спиной мерные шаги. Тихо выругался. Опять шпик, наверное, ждал у квартиры. Занятый своими мыслями, Гарри забыл, что нужно быть настороже. Плохая конспирация. Он вжался спиной в дверную нишу ближайшего дома. Дверь была прикрыта. Гарри толкнул ее и проскользнул в темный подъезд. Где-то капала вода, воняло мочой. Он притворил створку, оставив щель, чтобы выглядывать наружу.

Гарри увидел, как мимо, уткнув подбородок в ворот пальто, протопал бледный юноша, выждал несколько минут, потом вышел и свернул в боковую улочку. Место показалось Гарри знакомым. Несколько мужчин средних лет холодно посмотрели на него, когда он проходил мимо угла, где они стояли и разговаривали. Он с горечью вспомнил, как приветливы были люди девять лет назад.

Вот и площадь. Дома по двум ее сторонам были повреждены обстрелами, остатки разрушенных стен возвышались над морем битого кирпича и кучами сырых отрепьев, оставшихся от постелей. Между камнями росли сорняки, из щелей торчали грубые темно-зеленые стебли. Квадратные углубления, заполненные грязной зеленой водой, указывали на места, где находились подвалы. На площади не было ни души, оставшиеся целыми дома казались заброшенными, все стекла в окнах повылетали.

Гарри никогда не видел разрушений таких масштабов. Последствия бомбежек в Лондоне в сравнении с этим казались мелочью. Он подошел ближе, осматривая развалины. Площадь, похоже, интенсивно обстреливали. Каждый день поступали новости о налетах на Лондон, неужели он теперь выглядит так?

Потом Гарри увидел на углу табличку «Площадь Генерала Бланко» и ощутил, как его живот сжался от страха. Здесь жила семья Мера. Гарри огляделся, пытаясь сориентироваться, и понял, что здание, где была квартира Мера, превратилось в груду обломков. Он замер на месте, разинув рот.

Краем глаза Гарри уловил какое-то движение — на остатки стены вспрыгнула собака и уставилась на него. Это была маленькая рыжая дворняга с хвостом бубликом. Раньше она жила у кого-то дома, а теперь бродяжничала и голодала, сквозь шкуру проглядывали ребра, шерсть была наполовину съедена лишаем.

Псина два раза отрывисто гавкнула, и из-за стены, пробившись сквозь сорняки, вынырнула дюжина других тощих, запаршивевших собак разного вида. Некоторые были не больше первой дворняги, но имелись среди них и три-четыре крупных пса, включая восточноевропейскую овчарку. Они собрались вместе и наблюдали за Гарри. Он попятился, вспоминая, что говорил Толхерст в первый день о случаях бешенства, испуганно огляделся, но, кроме стаи бездомных псов, на разгромленной площади не было ни единого признака жизни. Сердце у него застучало, в поврежденном ухе стало шипеть.

Собаки, мягко ступая по обломкам, в грозной тишине осторожно двинулись к нему и стали медленно расходиться в стороны. Овчарка, очевидно вожак, подошла ближе других и обнажила зубы. Как легко этот подъем верхней губы превращал собаку в дикого зверя.

Нельзя показывать страх. Так говорят.

– ¡Vete! — крикнул Гарри. — Пошла прочь!

К его облегчению, животные остановились в десяти ярдах от него. Вожак снова оскалил зубы.

Гарри пятился, не спуская глаз со своры. Он споткнулся об обломок кирпича и вскинул руки, чтобы удержать равновесие. Глядя в глаза овчарке, он подобрал его. Собака напряглась. Гарри с криком швырнул кирпич, который задел покрытое струпьями бедро псины, — та взвизгнула и метнулась в сторону.

– ¡Vete! — снова заорал Гарри.

Собака секунду помедлила, потом развернулась и побежала к остальным. Стая стояла вне пределов досягаемости и наблюдала за Гарри. У него дрожали ноги. Он подобрал еще один обломок кирпича и медленно отступал. Собаки не двигались с места. Гарри отошел к дальнему концу площади и прижался спиной к стене. На ней до сих пор висел старый плакат республиканцев — солдат в стальном шлеме прыгает навстречу пушечному выстрелу.

Держась поближе к стене, Гарри двинулся в обратную сторону, следя за перемещениями диких псов. Они скрылись среди развалин, но Гарри чувствовал на себе их взгляды и не оборачивался, пока не оказался на улице, которая вела к площади. Там он снова прислонился к стене, чтобы отдышаться.

И тут услышал исполненный ужаса вопль. За ним последовал другой, еще громче. Гарри мгновение помедлил и кинулся назад.

У развалин стоял шпик. Собаки взяли его в кольцо и нападали со всех сторон. Крупная дворняга трепала голень жертвы, стараясь повалить. Парень опять закричал. Его брюки и морда пса покраснели от крови. Собака помельче прыгнула и схватила шпика за руку, отчего тот пошатнулся и с новым воплем упал на землю. Овчарка подскочила к его шее. Мужчине удалось прикрыть горло, но псина впилась в его руку. Вся стая возбужденно рычала, поваленный на землю человек почти скрылся за телами животных.

Гарри поднял и снова швырнул обломок кирпича. Снаряд приземлился в центр собачьего клубка, и псы отскочили в стороны, оскалились и бешено залаяли. Гарри на полусогнутых побежал через площадь, подбирая камни и с криками бросая их в собак то одной рукой, то другой. Он целился главным образом в вожака, овчарку. Собаки на мгновение замерли, и Гарри подумал, что сейчас они кинутся на него, однако овчарка отпрянула и рванула прочь. Она хромала: первый кирпич Гарри, должно быть, повредил ей лапу. Стая последовала за вожаком и снова скрылась в зарослях сорной травы.

Покусанный собаками мужчина лежал на изрытой взрывами булыжной мостовой, держа руку у горла. Он во все глаза глядел на Гарри и тяжело дышал. Порванная штанина его брюк была покрыта кровью.

— Вы можете встать? — спросил Гарри.

Мужчина испуганно смотрел на него снизу вверх.

— Нужно уходить, — мягко сказал Гарри. — Они могут вернуться, почувствовав вкус крови. Давайте я вам помогу.

Он подхватил шпика под мышки и приподнял. Парень был совсем легкий, кожа да кости. Бедняга встал на одну ногу, поставил было на землю другую, но тут же снова ее поднял, сморщившись. На куче битого кирпича вновь появилась овчарка и стала следить за ними. Гарри прикрикнул на собаку, и она опять скрылась. Он повел раненого мужчину прочь с площади, оглядываясь каждые несколько секунд. Миновав пару улиц, Гарри усадил своего подопечного на ступеньки рядом со входом в жилой дом. Из окна выглянула женщина, посмотрела на них и закрыла ставни.

— Спасибо вам, — переводя дух, сказал шпик. — Спасибо, сеньор.

Из его ноги текла кровь, брюки Гарри перепачкались. Он вспомнил о бешенстве: если собаки были заражены, этот человек умрет.

— Я думал, что улизнул от вас, — сказал Гарри.

Шпик испугался и, вытаращив глаза, спросил:

— Вы знаете?

Он был еще моложе, чем думал Гарри, почти мальчик. Его лицо, бледное от шока и страха, теперь совсем утратило цвет.

— Уж догадался. Надеялся, что сумел оторваться.

Парень печально взглянул на него:

— Я всегда вас теряю. И сегодня утром потерял, когда вы вышли из дому. Позже заметил рядом с вашей квартирой, но опять упустил неподалеку от площади. — Он слабо улыбнулся. — Вы в этом деле лучше меня.

— Как вас зовут?

— Энрике. Энрике Роке Касас. Вы хорошо говорите по-испански, сеньор.

— Я переводчик. Но вам, наверное, это известно.

Вид у шпика был виноватый.

— Вы спасли мне жизнь. Поверьте, сеньор, я не хотел идти на такую работу, но нам нужны деньги. Теперь мне стыдно.

Он потрогал раненую ногу, и его рука окрасилась кровью. Зубы у парня стучали.

— Пойдемте, я отведу вас домой, — сказал Гарри. — Где вы живете?

Ответ прозвучал невнятно, Гарри ничего не разобрал, в поврежденном ухе у него слегка шумело. Он склонился к шпику здоровым и повторил вопрос.

— В нескольких кварталах отсюда, у реки. Madre de Dios[39], я слышал про этих собак, но забыл. Мне не хотелось сообщать, что я снова потерял вас. Мною и без того недовольны.

Энрике уже сильно дрожал, шок действовал все сильнее.

— Возьмите мое пальто, — сказал Гарри, снял его и накинул на худые плечи шпика.

Следуя указаниям Энрике и поддерживая его, Гарри вел своего соглядатая по узким улочкам, не обращая внимания на недобрые взгляды прохожих. Про себя он думал, что поступает глупо, но не мог бросить раненого человека в состоянии шока, его ногой нужно было срочно заняться.

— Так на кого вы работаете? — без церемоний спросил Гарри.

— На Министерство иностранных дел, сеньор. Эту службу нашел мне старшина нашего квартала. Мне сказали, нужно будет следить за одним британским дипломатом и докладывать, куда он ходит.

— Ясно.

— За всеми дипломатами, кроме немецких, установлена слежка. Даже за итальянцами. Мне сказали, что вы переводчик, сеньор, и, вероятно, будете ходить только в посольство и в хорошие рестораны, но я должен записывать каждый шаг.

— Чтобы они получили что-нибудь полезное. Если, к примеру, я отправлюсь в бордель, у них появится материал для шантажа.

— Вы знаете, как все устроено, сеньор, — кивнул Энрике.

«Слишком хорошо знаю», — подумал Гарри.

Они остановились перед обветшалым многоквартирным домом.

— Сюда, сеньор, — сказал Энрике.

Гарри толкнул дверь и вошел в сырой мрачный подъезд.

— Мы живем на втором этаже. Вы мне подсобите, будьте добры.

Гарри помог своему спутнику преодолеть лестничный пролет. Энрике достал ключ и дрожащей рукой открыл дверь. Она вела в маленькую темную прихожую, в которой стоял затхлый запах. Энрике отпер еще одну дверь и, хромая, вошел в небольшую гостиную. Сняв шляпу, Гарри последовал за ним. Под столом горела жаровня brasero, но в комнате все равно стоял холод. Два деревянных стула с мягкими сиденьями были придвинуты к столу, за которым сидел худенький мальчик лет восьми и чирикал карандашом на полях газеты «Арриба». Увидев Гарри, он вскочил и подбежал к продавленной узкой кровати в углу. Она была завешена шторой, в тот момент сдвинутой. Там, опираясь спиной на подушки, лежала старуха: жидкие седые волосы разметались вокруг ее морщинистого лица, одна половина которого была искажена злобной гримасой; глаз прикрыт. Мальчик вспрыгнул на кровать, забился под бок старухи. Гарри изумился страху и злости в его взгляде.

Женщина приподнялась на локте:

— Энрике, что случилось? Кто это?

Она говорила медленно, невнятно, и Гарри понял, что у нее случился инсульт.

Энрике, казалось, совладал с собой, подошел и поцеловал старуху в щеку, а мальчика погладил по голове.

— Все хорошо, мама. Неприятности с собаками, этот человек помог мне добраться домой. Прошу вас, сеньор.

Он выдвинул шаткий стул, и Гарри сел. Дерево скрипнуло под его весом. Энрике, прихрамывая, вернулся к матери, опустился на кровать и взял ее за руку:

— Не волнуйся, мама, все хорошо. Где София?

— Пошла в магазин, — ответила старуха.

Она склонилась над мальчиком, который забился ей под левую руку, белую и опухшую. Тот сел прямее, указал на ногу Энрике и пронзительно закричал:

– ¡Sangre! ¡Sangre![40]

— Ничего страшного, Пакито, это всего лишь царапина, это ерунда, — успокаивал его Энрике, а старуха погладила мальчика по голове. — No es nada, niño[41]. Все хорошо. Это ничего.

Женщина взглянула на Гарри и громким шепотом спросила у сына:

— Он иностранец? Немец?

— Я англичанин, сеньора.

Она с тревогой посмотрела на него, и Гарри догадался, что ей известно, чем сын зарабатывал на жизнь. Он покосился на разорванные окровавленные брюки Энрике.

— Нужно промыть рану, — сказал Гарри.

Старуха кивнула.

— Воды, Энрике, принеси воды, — велела она.

— Да, мама, — отозвался парень и захромал к двери.

Гарри встал, чтобы помочь, но Энрике махнул рукой:

— Нет-нет. Сидите здесь, сеньор, прошу вас. Вы уже столько сделали.

Он взял в углу ведро и вышел, оставив Гарри неловко стоять на месте. Наверное, уже можно было и уйти, но не хотелось показаться невежливым. Он вспомнил, как овчарка рвала зубами руку Энрике, пытаясь добраться до горла, и его передернуло.

Старуха и мальчик смотрели на него с кровати. Лицо женщины ничего не выражало, а вот малыш явно был зол и напуган. Гарри смущенно улыбнулся и обвел взглядом комнату. Тут было чисто, однако, если старуха находилась здесь постоянно, избежать дурного запаха, вероятно, не представлялось возможным. В вазах стояли сухие цветы, на стенах висели дешевые картинки со сценами деревенской жизни (попытка приукрасить комнату), но Гарри видел под окнами черные полосы плесени в тех местах, где сквозь прогнивший подоконник текла по стенам вода, а ниже впитывалась в сложенное на полу одеяло. Он отвел взгляд от окна. Кроме картинок, к обоям были приколоты фотографии. Старуха указала на них и прокаркала:

— Моя свадьба. Рядом с нами мой брат.

Гарри вежливо кивнул и встал, чтобы посмотреть. Мальчик съежился, когда он пересекал комнату. На снимке были новобрачные у ворот церкви, рядом с ними стоял молодой улыбающийся священник. Судя по костюмам, свадьба состоялась примерно в то же время, когда вступили в брак родители Гарри. Женщина на фото улыбалась и той частью лица, которая теперь у нее не двигалась.

— Dias mas felices[42], — прошептала она.

— Sí, mas felices, señora[43].

Гарри снова сел на стул. Старуха погладила мальчика по волосам. Тот по-прежнему глядел на Гарри испуганно.

Дверь открылась, и вошла девушка в толстом пальто; в руках она несла сумку с покупками. Ей было немного за двадцать, невысокая, черноволосая, с заостренным подбородком и большими карими глазами. Увидев Гарри, она остановилась как вкопанная. Он поднялся.

— Что случилось? — резко спросила девушка. — Кто вы?

— Все в порядке, — сказал старуха. — На Энрике напали собаки. Этот человек помог ему добраться домой. Твой брат ушел за водой.

Девушка поставила сумку на пол, все еще недовольно хмурясь.

— Простите, что напугал вас, — сказал Гарри.

— Откуда вы?

— Я англичанин. Меня зовут Гарри Бретт. Я работаю в посольстве.

Девушка выпучила глаза:

— Значит… вы из тех, за кем он…

— Хм… да.

Выходит, она тоже знала, чем зарабатывает на жизнь ее брат.

— Что он еще натворил?

Она посмотрела на Гарри долгим тяжелым взглядом, потом развернулась и вышла из комнаты.

— Моя дочь, — сказала старуха и улыбнулась. — Mi Sofia. Corazón de mi vida[44].

На лестнице послышались голоса: сердитый — Софии, извиняющийся — Энрике. Он вошел, припадая на одну ногу, следом за ним появилась сестра с ведром воды. Энрике сел на стул напротив Гарри, а София достала из ящика ножницы и поглядела на мальчика:

— Пакито, пойди на кухню. Давай. Затопи плиту, чтобы было тепло.

Мальчик послушно встал с кровати и вышел из комнаты, напоследок еще раз испуганно глянув на Гарри.

— Думаю, нога пострадала сильнее, но руку псы тоже прихватили. Вам помочь?

— Все в порядке, — покачала София головой и повернулась к брату. — Придется тебе найти где-нибудь другие брюки.

С этими словами девушка принялась разрезать штанину. Энрике закусил губу, чтобы не закричать от боли. Нога выглядела жутко, вся в следах зубов и длинных ранах в тех местах, где собакам удавалось разодрать кожу. София сняла с Энрике пиджак и разрезала рукав рубашки, под которым тоже обнаружились укусы. Она достала из ящика пузырек с йодом:

— Будет сильно щипать, Энрике, но иначе раны загноятся.

— Есть какие-нибудь симптомы бешенства? — с волнением спросил он.

— Так сразу не поймешь, — тихо ответила София. — Собаки вели себя странно? Шатались? Моргали?

— Одна шаталась, овчарка, — тревожно ответил Энрике. — Это плохо, сеньор?

София посмотрела на Гарри, на ее лице застыл страх.

— Я попал в нее камнем, она сперва бросалась на меня. Потому и хромала. На вид собаки не были больны.

— Тогда есть надежда, — сказала София.

— Эти псы опасны, их нужно уничтожать! — выпалил Гарри.

— Да, в один прекрасный день правительство что-нибудь для нас сделает, — отрезала девушка.

Она промывала раны. Гарри молча наблюдал, удивляясь ее холодному профессионализму.

— София должна была стать врачом, — прохрипела с кровати старуха.

Гарри повернулся к ней и робко спросил:

— Правда?

— Из-за войны пришлось оставить учебу, — не отрываясь от дела, бросила девушка.

— Ваш брат должен показаться врачу.

— Мы не можем себе этого позволить, — резко ответила София. — Я прослежу, чтобы раны не загноились.

— Я могу заплатить. — Гарри помялся. — В конце концов, я спас его и должен позаботиться об остальном.

София взглянула на него:

— Вы можете кое-что сделать для нас, сеньор, и это не будет стоить вам денег.

— Все, что в моих силах.

— Не докладывайте об этом. Брат сказал на лестнице, вы знали, что он за вами следил. Он делал это только потому, что нам нужны деньги.

Гарри посмотрел на Энрике: тот сидел весь перемотанный бинтами и был похож на усталого, перепуганного мальчика.

— Старшина нашего квартала — чиновник из Фаланги, ответственный за этот дом, — знал, что нам трудно живется, и пообещал найти Энрике работу. Мы расстроились, когда узнали, в чем она состоит, но нам нужны деньги.

— Я знаю, — сказал Гарри. — Ваш брат все объяснил.

София прищурилась:

— Значит, вы спрашивали, чем он занимался.

— А вы бы не стали?

Девушка выпятила губы.

— Как знать, — ответила она.

София не сводила глаз с Гарри. Лицо ее было серьезным, но она не оправдывалась. Он почувствовал, что София не из тех, кто ищет оправданий.

— Слава Богу, Рамона не было внизу у лестницы, — сказал Энрике.

— Да, это дает нам шанс. Мы можем объяснить, что на Энрике напали собаки, но не станем упоминать про вас. Вероятно, ему даже будут платить, пока он не поправится.

— А когда мне станет лучше, сеньор, вам не придется беспокоиться из-за слежки, если вы будете знать, что это всего лишь я, — добавил Энрике. — Буду говорить, что вы просто выходили подышать свежим воздухом, до сих пор вы только этим и занимались, насколько я видел.

Гарри засмеялся и покачал головой. Энрике тоже издал нервный смешок. София нахмурилась.

— Простите, — сказал Гарри. — Простите меня, просто все это так странно.

— Мы так постоянно живем, это наш мир, — сердито отозвалась София.

— Вы ведь знаете, в этом нет моей вины, — ответил Гарри. — Ладно, я ничего не скажу.

— Спасибо вам, — поблагодарила София.

Девушка облегченно вздохнула, достала пачку дешевых сигарет, протянула одну брату и предложила закурить Гарри.

— Нет, спасибо.

Энрике глубоко затянулся. С кровати раздался громкий храп: старуха заснула.

— Как она? — спросил Гарри.

Девушка с нежностью посмотрела на больную мать:

— Все время спит. У нее случился удар, когда она узнала, что папу убили, он служил в милиции.

— А Пакито — ваш младший брат? — кивнув, спросил Гарри.

— Нет. Он жил в квартире напротив вместе с родителями. — София посмотрела на Гарри немигающим взглядом. — Они были профсоюзные активисты. В прошлом году я как-то раз вернулась с работы и увидела, что дверь их квартиры открыта, стены испачканы кровью. Родителей забрали, а мальчика оставили одного. Мы приютили Пакито, чтобы он не попал к монахиням.

— С тех пор он так и не пришел в себя, — добавил Энрике.

— Мне очень жаль.

— София работает на молокозаводе, — пояснил Энрике, — но этого недостаточно, чтобы содержать нас четверых, сеньор, вот почему я взялся за это дело.

— Я ничего не скажу, — тяжело вздохнул Гарри. — Обещаю. Все хорошо.

— Только прошу вас, сеньор, не водите меня больше на ту площадь, — робко пошутил Энрике.

— Не буду, — улыбнулся Гарри.

Он ощутил странное родство с этим молодым человеком, который стал шпионом поневоле под влиянием обстоятельств.

— Странное место выбрал для прогулки дипломат, — заметила София и пристально посмотрела на Гарри.

— Я был знаком с одной семьей. Давно, еще до Гражданской войны. Они жили на площади, где на нас напали собаки. Этот квартал разбомбили. — Он вздохнул. — Что стало с этими людьми, я не знаю.

— Там теперь никого не осталось. — София с любопытством посмотрела на Гарри. — Значит, вы бывали в Испании раньше… до всего этого?

— Да.

Девушка кивнула, но ничего больше не сказала. Гарри встал:

— Я ни словом не обмолвлюсь об Энрике. И пожалуйста, позвольте мне заплатить за врача.

София затушила сигарету в пепельнице:

— Нет. Спасибо, вы столько для нас сделали.

— Прошу вас. Пришлите мне счет.

Он достал листок бумаги, написал свой адрес и подал Софии. Она поднялась и взяла его. Тут Гарри сообразил, что Энрике наверняка известно, где он живет.

— Мы к вам как-нибудь заглянем, — уклончиво сказала девушка. — Благодарю вас, сеньор… Бретт. Так, кажется, вы назвались?

«Р» она произносила раскатисто.

— Да.

Девушка мрачно кивнула:

— Бретт. А я София. — Она протянула ему маленькую точеную руку, которая оказалась теплой и нежной. — Мы перед вами в долгу, сеньор. Всего хорошего.

— Adios[45].

Гарри покинул квартиру, спустился по темной лестнице и вышел на улицу. По пути обратно к Толедским воротам он заметил, что ноги у него немного трясутся, а в ушах снова шумит. Ему вспомнилась разрушенная площадь, собаки.

«Неужели все Мера погибли? — подумал он. — Как Берни».

С Барбарой Гарри познакомился благодаря родителям Берни. Пасху 1937 года он проводил со своими дядей и тетей. Тогда он первый год учился в аспирантуре. Последние четыре года, с момента поступления в Кембридж, Гарри редко виделся со своими приемными родителями. Странно, но, кажется, старики скучали по племяннику, во время редких визитов встречали его радушно и с удовольствием слушали новости.

Однажды днем в конце апреля в прихожей большого старого дома зазвонил телефон. Дядя Джеймс вошел в гостиную, где Гарри читал «Телеграф». Вид у него был встревоженный.

— Звонила мать твоего друга Берни Пайпера, — сказал дядя, — парня, с которым ты ездил в Испанию.

Гарри пять лет не получал вестей от Берни.

— Что-нибудь случилось?

— Трудно было уследить за ее мыслями, она так бестолково говорила — наверное, не привыкла общаться по телефону. Похоже, Берни поехал воевать в Испанию. За красных, — с отвращением добавил дядя Джеймс. — Они получили письмо с сообщением, что сын пропал без вести. Она хотела узнать, не согласишься ли ты им помочь. Мне это показалось крайне неприятным. Я сказал ей, что тебя нет дома.

У Гарри все внутри похолодело. Он вспомнил мать Берни — нервную, похожую на птицу женщину, к которой они вместе ходили в Лондоне перед самым отъездом в Испанию в тридцать первом. Берни просил Гарри убедить ее, что с ними ничего не случится. Она поверила его словам, если не словам своего сына. Вероятно, Гарри представлял для нее почтенную солидность Руквуда, которую Берни отверг.

— Нужно с ней поговорить. Я позвоню ей.

— У них нет телефона. Она спрашивала, не можешь ли ты прийти повидаться. Довольно нахально. — Дядя Джеймс помолчал. — Но бедная женщина, похоже, в отчаянии.

На следующий день Гарри сел в поезд и отправился в Лондон. Он помнил путь до маленького бакалейного магазина на Собачьем острове, по узким улочкам которого ходили безработные в обносках. Магазин был все такой же: овощи в открытых коробках на полу, банки с дешевыми консервами на полках. Отец Берни сидел за прилавком. Как и его сын, он был высоким крепким мужчиной и когда-то, наверное, отличался приятной наружностью, но теперь весь выцвел, плечи поникли, безжизненные глаза глядели с тоской.

— Это ты. Привет. Мать там, — сказал он и кивнул на застекленную дверь позади прилавка.

Провожать Гарри он не стал. Эдна Пайпер сидела за столом в маленькой гостиной. Ее узкое лицо, завешенное прядями немытых волос, осветилось при появлении Гарри. Женщина встала и сжала своей костлявой рукой руку гостя:

— Арри… Арри, как вы?

— Спасибо, все хорошо, миссис Пайпер.

— Я так расстраивалась, что Берни бросил общаться с вами, а стал тратить время на этих людей в Челси… — Она оборвала себя. — Вы знали, что он поехал воевать в Испанию?

— Нет. Боюсь, я уже несколько лет не получал вестей от Берни. Мы потеряли связь.

Миссис Пайпер вздохнула:

— Такое ощущение, будто он и не был в школе, ничего в нем не изменилось, кроме манеры речи. Извините меня, садитесь. Хотите чая?

— Нет. Нет, спасибо. Что… что случилось? Дядя не смог мне толком объяснить.

— Месяц назад мы получили письмо из британского посольства. В нем говорилось, что в феврале произошло какое-то сражение и Берни пропал без вести. Оно было такое короткое и отрывистое. — Глаза женщины наполнились слезами. — Отец говорит, это значит, он мертв, просто тела не нашли.

Гарри сел напротив женщины. На столе лежал конверт с яркой испанской маркой. Миссис Пайпер взяла его, повертела в руках:

— Берни заскочил к нам как-то в октябре и сказал, что собирается идти воевать с фашистами. Посмотрел на меня так дерзко, знал, что я стану возражать. Но больше всего это повлияло на его отца. Берни даже не задумался, но я видела, как муж поник, когда услышал новость, будто из него выпустили воздух. Это его прикончит. — Она посмотрела на Гарри мутными глазами. — Знаете, иногда дети распинают на кресте своих родителей.

— Мне очень жаль.

— Вы же потеряли своих?

— Да.

— Пит не зайдет к нам, он уверен, что Берни мертв. — Миссис Пайпер потрясла письмом. — Хотите взглянуть? Оно от английской девушки, с которой Берни там познакомился.

Гарри вынул из конверта и прочел письмо. Оно было отправлено три недели назад.

— Я не понимаю, что она имеет в виду, — сказала миссис Пайпер. — Пишет, что он может быть еще жив, а потом, что он был прекрасным человеком, как будто он уже мертв.

— Такое ощущение, что она надеется вопреки всему, — сказал Гарри и отложил письмо.

Сердце у него упало; он начинал верить, что Берни больше нет.

— Он писал нам о ней, знаете, в Рождество. Сказал, что встретил в Испании английскую девушку. Она, наверное, в ужасном состоянии. Мне горько думать, что она там совсем одна.

— Вы написали ей?

— Сразу, но ответа не было. — Миссис Пайпер тяжело вздохнула. — Вероятно, письма не всегда доходят. Я подумала, вы говорите по-испански, может, вы знаете страну?

— Я не был в Испании с тридцать первого года, — нерешительно произнес Гарри.

— Какую сторону вы поддерживаете? — вдруг спросила мать Берни.

— Никакую, — покачал головой Гарри. — Я думаю, что все это большая трагедия.

— Мне прислали компенсацию из Испании, но зачем мне деньги, мне нужен Берни. — Миссис Пайпер посмотрела в глаза Гарри. — Вы съездите туда? Попытаетесь найти девушку, узнать, что случилось? — Она подалась вперед и взяла его руку обеими своими. — Понимаю, я прошу о многом, но вы так хорошо дружили. Если бы вы могли узнать наверняка, узнать, есть ли хоть тень надежды.

Дом генерала Маэстре, особняк XVIII века, находился в северном пригороде Мадрида. Хозяин прислал машину за Гарри и Толхерстом — большой американский «линкольн». Они промчались по темному пустому проспекту Кастельяна, с которого успели убрать нацистские флаги. Гиммлер уехал, но накануне газеты выдали сенсацию похлеще: Гитлер и Франко встретились в городке Андай, на границе Франции, и беседовали шесть часов. Пресса предрекала Испании скорое вступление в войну.

— На самом деле, по словам Сэма, встреча прошла прескверно, — сказал днем Хиллгарт Гарри и Толхерсту.

Он позвал их в кабинет последнего. Одетый в обычный костюм, Хиллгарт выглядел усталым. Он сидел закинув ногу на ногу и все время подергивал той, что лежала сверху.

— У него есть источник в свите Франко. Он сообщил, что Франко обещал Гитлеру вступить в войну, если тот гарантирует увеличить объемы поставок. Франко знает, что мы ничего не пропустим через блокаду. Будем надеяться, так и есть.

Он взял со стола Толхерста экземпляр газеты «А-бе-се». На первой полосе был изображен генералиссимус: он свешивался из окна королевского поезда, приветствуя Гитлера, — на лице широкая улыбка, глаза сияют.

— Франко без ума от Гитлера, хочет стать частью Нового порядка. — Хиллгарт покачал головой и внимательно посмотрел на своих собеседников. — Вы оба сегодня будете на приеме? Попытайтесь узнать у Маэстре, как идут дела у нового министра торговли. Позавчера Карселлер выступил с профашистской речью. Маэстре, вероятно, недолго осталось ходить в его заместителях. Тогда мы потеряем друга.

— Вы видели отчет нашего человека в Жироне, сэр? — спросил Толхерст. — Поезда с продовольствием идут к французской границе с надписями на бортах: «Для наших германских союзников».

Хиллгарт кивнул, поерзал на стуле и перестал покачивать ногой:

— Пора двигаться дальше с Форсайтом, Бретт. Узнайте больше об этом чертовом золоте. И что с женщиной, с Клэр, как она вписана в эту историю?

— Вряд ли Барбаре что-то известно.

Хиллгарт пристально взглянул на Гарри.

— Вот и выясните, — отрывисто сказал он. — Вы с ней знакомы.

— Не слишком близко. Но в понедельник мы вместе обедаем.

Вчера Гарри звонил Барбаре, она приняла его приглашение, хотя и без особой радости. Гарри испытывал чувство вины, и в то же время ему было любопытно разузнать о ее отношениях с Сэнди.

«Положение шпиона усиливает желание совать нос в чужие дела», — подумал Гарри.

— Полагаю, — сказал он вслух, — мне лучше держаться слов Сэнди о возможностях заработать. Это поможет составить представление о том, чем он занимается.

— Когда вы снова с ним увидитесь?

— Думаю, договорюсь о чем-нибудь во время встречи с Барбарой.

Нога Хиллгарта снова задергалась.

— Дело не ждет. Вам следовало договориться о чем-нибудь, когда вы приглашали эту женщину пообедать.

— Мы не хотим выдать себя спешкой, — вмешался Толхерст.

Хиллгарт нетерпеливо отмахнулся:

— Нам нужна информация. — Он резко встал. — Мне пора. Решите вопрос.

— Да, сэр.

— Капитан обеспокоен, — заметил Толхерст, когда дверь закрылась. — Лучше устройте новую встречу с Форсайтом поскорее.

— Хорошо. Но Сэнди умен.

— Мы должны быть умнее.

Барбара не хотела встречаться с Гарри. Три года назад он был с ней добр, она с радостью увидела дружелюбное английское лицо, но продолжать общаться с лучшим другом Берни — искушать судьбу. Она хотела сказать об этом Гарри, но тот вроде так тепло относился к Сэнди. И он изменился: в нем появилось какое-то болезненное недовольство, которого не было тремя годами раньше. Нужно хранить все в тайне. Сэнди сразу проникся симпатией к Гарри, так что придется ей изворачиваться и лгать обоим. Вторая жертва обмана, и на этот раз — лучший друг Берни.

В субботу она услышала по Би-би-си о мощном налете немцев на Бирмингем. Погибло около двухсот человек. Барбара в ужасе сидела у радиоприемника. Сэнди она ничего не сказала; он утешил бы ее, но она чувствовала, что не вынесет этого, что не заслуживает его доброты. Два дня Барбара провела в беспокойстве, но в то утро пришла телеграмма от ее отца с сообщением, что они все в порядке, бомбили центр города. Она расплакалась от облегчения.

Через два дня ей предстояла новая встреча с Луисом. Барбара опасалась, что деньги не успеют прийти из Англии.

Только познакомившись с Луисом, она сильно сомневалась в его истории, но теперь была больше склонна принимать ее за правду. Если он придет в кафе с доказательствами, все будет решено. Барбара предостерегала себя: ей просто очень хочется верить, не стоит питать слишком большие надежды. А если все так? Она поможет Берни сбежать из лагеря, отвезет его в посольство? А вдруг Сэнди узнает? Что он сделает? В последнее время Барбара начала понимать, что среди всего сложного комплекса эмоций, которые она испытывала по отношению к Сэнди, имелся и страх — страх перед свойственной ему беспощадностью.

Накануне вечером она сделала кое-что, о чем еще несколько недель назад и помыслить не могла. Сэнди ушел куда-то с одним из своих закадычных друзей, а Барбара пробралась в его кабинет, чтобы разузнать, сколько у него имеется денег. Она заверила себя, что не станет у него красть, но, если ее сбережения не доставят в срок, вероятно, осмелится попросить нужную сумму, что-нибудь соврав. Если Сэнди ею располагает. Как большинство мужчин, он считал, что женщинам ни к чему знать о деньгах.

Сердце Барбары билось часто от ощущения, что она безвозвратно переступает некую невидимую черту. Ключ от стола был у нее. Сэнди хранил его в спальне, в ящике с носками. Барбара видела, как он порой прятал его, когда ложился спать после вечерней работы. Там она его и нашла, у дальней стенки, в сложенном носке. Барбара взглянула на ключ, снова на мгновение заколебалась и решительно вошла в кабинет.

Некоторые ящики была заперты, но не все. В одном она обнаружила две банковские книжки. Первая отражала состояние счета в местном отделении Банка Испании, на котором хранилась тысяча песет; записи показывали регулярные пополнения и снятия средств, — вероятно, это были их текущие расходы. Вторую книжку, к удивлению Барбары, выдал какой-то аргентинский банк. Там значилось несколько поступлений, но ни одного снятия, баланс счета составлял около полумиллиона аргентинских песо; много это или мало, Барбара не знала. Разумеется, никакой возможности получить эти деньги самостоятельно не имелось: счета были на имя Сэнди. Она испытала странное облегчение.

На выходе из кабинета Барбара замерла у двери, чтобы проверить, нет ли поблизости Пилар. Положив ключ на место, она почувствовала, что сердце ее оделось стальной решимостью, какой она до сих пор в себе не подозревала.

Сэнди был дома, когда Барбара вернулась. Он сидел в гостиной, читал газету и курил толстую сигару, которая наполняла воздух густым тяжелым дымом.

— Только пришла? — спросил он.

— Да. Мы ходили прогуляться в Каса-де-Кампо.

— Зачем вы туда пошли? Там до сих пор полно неразорвавшихся бомб.

— Там теперь безопасно. Гарри захотел пойти.

— Как он?

— Немного не в духе. Думаю, Дюнкерк повлиял на него сильнее, чем он хочет показать.

Сэнди улыбнулся сквозь завесу дыма:

— Ему нужно найти себе девушку.

— Вероятно.

— Чем ты хочешь заняться в четверг? Пообедаем?

— Что? — Барбара озадаченно взглянула на него.

— Это третья годовщина нашей встречи. Ты забыла? — Он выглядел уязвленным.

— Нет… нет, конечно. Давай пообедаем где-нибудь, это будет здорово. — Она улыбнулась. — Сэнди, я что-то устала. Пойду немного полежу перед обедом.

— Да, хорошо.

Барбара заметила, что ее забывчивость расстроила Сэнди. Дата совершенно выскочила у нее из головы.

Выйдя из комнаты, она столкнулась в коридоре с Пилар. Та посмотрела на нее своими бесстрастными темными глазами:

— Зажечь огонь, сеньора? Становится немного холодно.

— Спроси у мистера Форсайта, Пилар. Он в гостиной.

— Хорошо, сеньора.

Девушка слегка приподняла брови; домашние дела были сферой, где правила хозяйка. Барбаре было все равно. По пути домой после встречи с Гарри ее охватила тяжелая усталость, ей нужно было лечь. Она поднялась наверх, растянулась на постели и закрыла глаза, но в голове кружились образы: приезд Гарри в Мадрид после исчезновения Берни, конец надеждам, что Берни жив, потом Бургос — Бургос, где она встретилась с Сэнди.

В среду после прогулки с Гарри Барбара отправилась на третью встречу с Луисом. Стоял теплый и солнечный осенний день. Она шла по проспекту Кастельяна, под ногами шуршали сухие листья, слабо пахло дымом, где-то жгли палую листву. В последнее время Барбара стала все больше гулять, на ходу ей лучше думалось, а сидение дома ее угнетало.

Деньги из Англии пока так и не доставили, и она с отчаянием думала, придут ли они вообще. Если Луис предоставит истребованные доказательства, что Берни в лагере, ей придется где-то доставать наличные.

Луис уже сидел в кафе. Он курил сигарету хорошей марки, и Барбара подумала, а не пошла ли на табак часть денег, данных ему на поездку в Куэнку? Сколько стоят билеты туда, она не знала. Приходилось верить Луису на слово.

Он встал и пожал Барбаре руку, вежливо, как обычно, потом сходил и принес ей чашку кофе. В кафе было тихо, у бара сидел только одноногий старик-ветеран, у которого была зашита штанина брюк.

Барбара закурила, намеренно глядя на пачку Луиса.

— Вы ездили в Куэнку? — спросила она.

Мужчина улыбнулся:

— Ездил, сеньора. Я снова встречался с Августином в городе. — Луис наклонился вперед. — Ему удалось заглянуть в досье на Бернарда Пайпера, хотя это было непросто. Он рассказал мне много подробностей.

— Слушаю, — кивнула Барбара.

— Он родился в месте под названием Собачий остров в Лондоне. В тридцать шестом приехал сражаться за Республику, получил легкое ранение руки в боях в Каса-де-Кампо.

Сердце Барбары учащенно забилось. Ни Луис, ни Маркби не могли узнать об этом ранении, кроме как заглянув в личное дело Берни.

— По выздоровлении его отправили на фронт, где в сражении при Хараме он был ранен и взят в плен.

— Ранен? — резко спросила Барбара. — Тяжело?

— Нет. В мягкие ткани бедра. — Луис улыбнулся. — Кажется, он неуязвим.

— Не так уж неуязвим, Луис, если оказался в лагере.

— Августин описал его. Высокий, плечи широкие, волосы светлые. Вероятно, очень красивый мужчина, по словам брата, хотя, конечно, сейчас он зарос бородой и завшивел.

Барбара поморщилась.

— У него трудный характер, он прославился несгибаемым духом. Августин сказал ему, чтобы он был осторожен, мол, грядут лучшие времена, но пока больше ничего. — Луис криво усмехнулся. — Он говорит, у вашего мужчины есть duende. Отвага, кураж. Считает, ему хватит решимости на побег. Многие в лагере утратили волю и силы.

Сердце у Барбары бешено колотилось. Теперь она не сомневалась, что все это правда. Луис склонил голову набок:

— Вы удовлетворены, сеньора? Теперь верите, что я говорил правду?

— Да, да, я вам верю. Спасибо, Луис. — Она набрала в грудь воздуха. — Мне пока не переслали деньги из Англии. Сейчас трудно вывести их из страны.

Луис серьезно посмотрел на нее:

— Очень важно все сделать, пока не установилась плохая погода. Там наверху зимы суровые и ранние. Подступают холода.

— И дипломатическая ситуация может измениться. Я понимаю. Сегодня же снова напишу в банк. Давайте встретимся здесь через неделю. К тому времени я достану деньги, так или иначе. Если получится раньше, как мне с вами связаться?

— У меня нет телефона, сеньора. Могу я позвонить вам?

— Лучше не надо, — справившись с замешательством, сказала Барбара. — Не хочу, чтобы муж узнал, он и так за меня беспокоится.

— Значит, через неделю. Но нам в любом случае нужно кое-что подготовить. Скоро ноябрь.

— Да, я знаю.

Барбара подумала, что не успеет отправить запрос в банк. Может, попросить взаймы у Гарри? Она знала, что у него есть деньги. Но он дипломат, она поставит его в опасное положение…

Усилием воли Барбара вернулась к реальности.

— А план действий не изменился? — спросила она. — Августин поможет ему сбежать, а я заберу его в Куэнке?

— Да. Вероятно, нам удастся передать ему обычную одежду, чтобы он не привлекал к себе внимания. Августин пытается это устроить. Потом все будет зависеть от вас, сеньора, вы должны забрать его и привезти в посольство.

— Это может оказаться не так просто. Я проходила мимо, у входа стоит охрана из испанцев.

— Вам придется с этим разобраться, сеньора, — с улыбкой сказал Луис.

Казалось, ему совсем неинтересно это обсуждать. Как только Барбара заберет Берни, его дело сделано.

— Я заплачу вам часть денег, когда мы все подготовим, а остальное — по завершении предприятия, — сказала Барбара. — В наших общих интересах, чтобы оно завершилось благополучно.

— Вы об этом позаботитесь, я знаю, — произнес Луис, глядя на нее.

Барбара снова подумала о Гарри. Вот бы привезти Берни в Мадрид и спрятать где-нибудь. Она вздохнула. Луис с любопытством смотрел на нее.

— Что? — спросила Барбара.

— Простите, что спрашиваю, сеньора, но это дело не скажется на ваших отношениях с мужем? Если сеньор Пайпер окажется в посольстве, вся история наверняка всплывет. Нашему правительству выразят протест, как минимум. А ведь ваш супруг работает на правительство? Так вы сказали при нашей первой встрече.

— Да, Луис, — тихо ответила Барбара. — Неприятные последствия возможны. Я с ним разберусь.

Он посмотрел на нее серьезным взглядом:

— Вы храбрая женщина, готовы поставить под угрозу свое будущее.

Барбара пристально вгляделась в Луиса. Лицо напряженное и усталое. И он очень молод, совсем еще мальчик, которому приходится иметь дело с ужасными вещами, как и половине мужчин в мире в эти дни.

— Луис, что вы с братом будете делать, когда все закончится и Августин уволится из армии?

Он печально улыбнулся:

— У меня есть мечта забрать нашу мать из Севильи и переселиться в какую-нибудь деревню рядом с Мадридом. Может быть, выращивать овощи. Мне всегда нравилось что-нибудь растить, а в большом городе овощи нужны. И наша семья снова будет вместе. — Его лицо помрачнело. — Для испанцев это очень важно, война разделила многие семьи… Вы приехали из Англии, вам не понять, как это больно. Именно из-за этого я должен сделать все возможное, чтобы мы соединились. Вы понимаете, сеньора?

— Да. Надеюсь, вам это удастся.

— И я. — Луис на мгновение склонил голову, закрыл глаза, потом с улыбкой посмотрел на нее. — До следующей недели, сеньора.

— Я достану деньги. Так или иначе.

Психиатр оказался высоким худым мужчиной с седыми волосами и в очках. На нем был серый костюм в тонкую полоску. Берни уже три с половиной года не видел человека в костюме, только тюремные робы да форму охранников, то и другое тусклого оливкового цвета.

Доктора разместили в комнате под жилищем коменданта, за обшарпанным столом, принесенным из кабинета наверху. Берни догадался, что медику не сказали, для чего использовалось это помещение. Отправить сюда врача мог только Аранда с его мрачным чувством юмора.

Августин, один из охранников, ждал Берни по возвращении отряда из карьера с распоряжением отвести его к коменданту.

— Беспокоиться не о чем, никаких проблем, — шепнул Августин, пока они переходили лагерный плац.

Берни благодарно кивнул. Августин, неопрятный молодой человек, тихоня, был одним из лучших надзирателей. Солнце стояло низко, с гор задувал холодный ветер. Берни следил за календарем и знал, что сегодня первое ноября, скоро зима. Пастухи гнали стада с верхних пастбищ вниз. Работа в каменоломнях была тяжелой, но, по крайней мере, она задавала какой-то ритм жизни и позволяла увидеть, что за оградой лагеря есть другой мир. Берни поежился, с завистью отметив, что Августин накинул поверх формы теплое пончо.

Комендант Аранда сидел за столом. Он посмотрел на Берни тяжелым взглядом, но при этом на его красивом длинном лице с роскошными черными усами было веселое выражение.

— А, Пайпер, — сказал он, — к тебе посетитель.

— Сеньор? — Берни вытянулся в струнку, как требовали правила.

Болевой спазм пронзил его руку. Старая рана давала о себе знать после рабочего дня в каменоломне.

— Помнишь, в Сан-Педро-де-Карденья с тобой беседовал психиатр?

— Да, сеньор.

Это была странная интерлюдия, адская шутка. Сан-Педро — заброшенный средневековый монастырь за пределами Бургоса. Тысячи пленных республиканцев согнали туда после битвы при Хараме. Однажды им дали заполнить длинные анкеты. Сказали, это нужно для исследования психологии марксистского фанатизма. Две сотни вопросов, от реакции на определенные цвета до оценки уровня патриотизма.

Комендант закурил и сквозь туман кружащегося дыма холодными ореховыми глазами следил за Берни. Аранда уже около года отвечал за лагерь Тьерра-Муэрта. Был он полковником, ветераном Гражданской войны, а до этого служил в Испанском легионе. Этот человек упивался жестокостью, и даже Берни не осмеливался ему дерзить. Как обычно, комендант был одет безупречно: форма отглажена, на брюках заутюжены тонкие, как нож, стрелки. Заключенные знали каждую черточку его красивого загорелого лица с пышными нафабренными усами. Если Аранда хмурился или на его физиономии появлялось детское насупленное выражение, значит кого-то ждала экзекуция.

Однако в тот вечер комендант лагеря выглядел довольным. Он выпустил дым в сторону Берни, и тому тут же захотелось курить, он даже невольно подался вперед, чтобы уловить носом запах.

— Проводится дополнительное исследование заключенных, которые представляют особый интерес. Доктор Лоренцо ждет тебя внизу. И, Пайпер, отвечай на его вопросы как нужно, vale?[48]

— Sí, señor comandante.

Сердце у Берни тяжело билось, пока Августин вел его в подвал и открывал неподатливую деревянную дверь. Ему еще не приходилось бывать здесь, но красочные описания этого места он слышал.

Психиатр холодно взглянул на вошедших.

— Можете нас оставить, — сказал он Августину.

— Я буду за дверью, сеньор.

Психиатр указал рукой на стоявший у стола металлический стул:

— Садитесь.

Берни буквально рухнул на него, он очень устал. В углу комнаты горела керосинка, было жарко. Врач провел серебряной ручкой по колонке с вопросами в анкете. Берни узнал свой почерк. В бороде, разбуженные теплом, закопошились вши.

Психиатр поднял взгляд:

— Вы Пайпер, Бернард, англичанин, вам тридцать один год?

— Да.

— Я доктор Лоренцо. Три года назад, находясь в Сан-Педро, вы отвечали на вопросы. Помните?

— Да, доктор.

— Целью исследования было определить, какие психологические факторы побуждают людей становиться приверженцами марксизма. — Врач говорил монотонным голосом. — Большинство марксистов — невежественные рабочие низкого ума и культуры. Мы хотим еще раз опросить тех, кто не подпадает под эти критерии. К примеру, вас.

Он пронзил Берни пристальным взглядом.

— К марксизму людей приводят простые вещи, — тихо проговорил Берни, — бедность и угнетение.

— Да, именно такой ответ я и ожидал от вас услышать, — кивнул психиатр. — И тем не менее вы лично не подвергались воздействию ни того ни другого. Насколько я понимаю, вы учились в английской частной школе.

— Мои родители были бедны. Я получил стипендию на обучение в Руквуде.

Глаза Берни сами собой скользнули в угол комнаты, где стоял какой-то высокий предмет, накрытый брезентом. Доктор Лоренцо резко постучал по столу серебряной ручкой:

— Не отвлекайтесь, пожалуйста. Расскажите о родителях, чем они занимались?

— Работали в магазине, который принадлежал другому человеку.

— И вам, вероятно, было их жаль? Вы были близки с ними?

В голове у Берни возник образ матери, вот она стоит в гостиной и заламывает руки: «Берни, Берни, зачем тебе ехать на эту ужасную войну?»

— Они, вероятно, уже мертвы, — пожал он плечами. — Мне не позволяют им писать.

— А вы написали бы, если бы могли?

— Да.

Лоренцо сделал пометку в бумагах.

— Эта школа, Руквуд, свела вас с мальчиками из более культурной среды. Меня интересует тот факт, что вы отвергли их ценности.

— Никакой культуры там не было, — горько усмехнулся Берни. — И они принадлежали к враждебному мне классу.

— Ах да, марксистская метафизика. — Психиатр покивал, обдумывая слова Берни. — Наше исследование показывает, что умных людей с привилегиями влечет к марксизму из-за дефектов в складе личности. Они не способны понять высшие ценности, такие как духовность и патриотизм. Они от природы асоциальны и агрессивны. К примеру, о вас, Пайпер, комендант говорит, что вы всячески сопротивляетесь реабилитирующим практикам лагеря.

Берни тихо рассмеялся:

— Вы имеете в виду принудительные религиозные наставления?

Лоренцо уставился на него как на лабораторную крысу в клетке:

— Да, естественно, вы ненавидите христианство. Религию любви и примирения. Это совершенно ясно.

— Нам тут преподают и другие уроки.

— О чем вы? — озадаченно спросил доктор.

— Это камера пыток. В шкафу у вас за спиной — резиновые дубинки и корыта для имитации утопления.

— Выдумки, — качнул головой Лоренцо.

— Тогда снимите брезент с этой штуки в углу, — предложил Берни. — Давайте.

Он понял, что начинает дерзить, и прикусил губу. Ему не хотелось, чтобы доктор пожаловался Аранде.

Психиатр раздраженно хмыкнул, встал и приподнял брезент. Лицо его застыло, когда он увидел высокий деревянный столб с металлическим сиденьем, удерживающими ремнями и ошейником, а сзади — тяжелый латунный винт.

— Гаррота, доктор. Тут казнили шестерых за время моего пребывания в лагере. Нас выстраивают во дворе, выносят эту штуку и заставляют смотреть. Слышно, как у человека ломается шея — с таким громким хрустом, похожим на выстрел.

Психиатр сел на место, твердо взглянул на Берни, покачал головой и тихо произнес:

— Вы асоциальны. Вы психопат. — Голос его оставался спокойным, он снова мотнул головой. — Такие, как вы, никогда не исправятся; у вас ум испорчен, неполноценен. Боюсь, гаррота необходима, чтобы держать под контролем людей вроде вас.

Он сделал пометку в анкете и крикнул:

— Охранник! С этим я закончил.

Августин увел Берни. Солнце скатилось за горизонт, его красные лучи подсвечивали деревянные бараки, вытянувшиеся вдоль утоптанного множеством ног плаца. Скоро зажгутся прожекторы на сторожевой башне, которая возвышалась над оградой из колючей проволоки. Среди бараков стоял крест высотой под два метра, с его поперечной перекладины свисали веревки. Он выглядел как религиозный символ, но нет, на него в наказание подвешивали провинившихся заключенных. Берни пожалел, что в разговоре с психиатром не упомянул и об этом.

Наступило время вечерней поверки: триста узников, волоча ноги, строились в шеренги вокруг небольшой деревянной платформы в центре плаца. Августин остановился, поправил на плече тяжелую винтовку.

— Мне сегодня нужно еще пятерых отвести к доктору по психам, — сказал он. — Долгий у меня будет вечер.

Берни удивленно покосился на него. Охранникам не полагалось разговаривать с заключенными.

— Доктор такой недовольный, — добавил Августин.

Берни повернул к нему голову, но тот смотрел в другую сторону.

— Будь осторожен, Пайпер, — тихо проговорил охранник. — Возможно, наступят лучшие времена. Пока больше ничего не могу сказать. Будь осторожен. Сиди тихо, чтоб тебя не наказали и не убили.

В Мадрид первое ноября принесло сырость и холод. В квартире Гарри было мрачно, несмотря на акварели с видами Англии, которые он позаимствовал в посольстве, чтобы оживить голые стены.

Иногда он думал о пропавшем комиссаре. Гадал, каким комиссаром стал бы Берни, если бы выжил и его сторона победила бы в войне. Задачей Гарри было разговорить Барбару по части Сэнди, и Берни они при встречах почти не упоминали. От этого Гарри испытывал стыд, словно они вычеркнули его друга из прошлого.

«Берни, наверное, стал бы очень дельным комиссаром, — подумал Гарри, — помимо ярости, в нем было сострадание к людям».

Однако он не мог представить Берни одним из тех, кто, как говорили, приказывал расстреливать солдат за малейший ропот.

Гарри взял чашку с чаем — посольских снабжали «Липтоном» — и подошел к окну. Зажег brasero, от маленькой печурки из-под стола пошло благословенное тепло. Капли дождя медленно падали с балконов дома напротив. Как же ему было противно расспрашивать Барбару про Сэнди, выуживать из нее информацию. Он с облегчением понял, что она почти ничего не знает. Значит, хотя бы в отношениях с ней не придется быть шпионом.

В то утро Гарри переводил на встрече в Министерстве внутренних дел, потом пошел к Сэнди в кафе «Росинант». Он позвонил ему на следующий день после прогулки с Барбарой. Сказал, что в посольстве все тихо, предложил встретиться. Сэнди с готовностью согласился.

Гарри вышел на улицу и направился в сторону кафе. Он внимательно оглядывался, как обычно, однако признаков того, что Энрике заменили на более опытного шпика, не заметил.

В следующий понедельник в посольстве кипела работа. Гарри договорился встретиться с Милагрос Маэстре около Прадо в четыре часа, однако потребовалось срочно перевести на испанский пресс-релиз о победах Британии в Северной Африке, и он опоздал на четверть часа.

Гарри позвонил ей в выходные. Не хотел, но просто не мог не выполнить обещание, это было бы невежливо. Толхерст сказал, что Маэстре будет недоволен, если не позвонить, а они не могут себе этого позволить. Милагрос обрадовалась и сразу приняла приглашение.

Однажды Гарри уже бывал в Прадо — в тридцать первом, с Берни. Тогда в музее бурлила жизнь, теперь же в огромном здании царила тишина. Купив билет, он прошел в главный холл. Посетителей было едва ли не меньше, чем смотрителей, которые медленно кружили по залам, позвякивая висевшими у пояса ключами и оглашая пространство гулким эхом шагов. Освещалось здание крайне скудно и в тусклый зимний вечер казалось унылым и заброшенным.

Гарри сбежал по ступенькам в кафе, где они договорились встретиться с Милагрос. Она сидела за единственным занятым столиком в дальнем конце зала. Странно, но напротив нее Гарри увидел мужчину. Тот обернулся — оказалось, это компаньон Маэстре, присутствовавший на балу, лейтенант Гомес. Выражение на его тяжелом квадратном лице было хмурое. Милагрос улыбнулась с явным облегчением.

— А-а-а, сеньор Бретт, — укоризненно произнес Гомес. — Мы уже стали сомневаться, придете ли вы вообще.

— Прошу прощения. Меня задержали в посольстве. — Он обратился к Милагрос: — Извините меня.

— Ничего, — сказала она. — Не нужно, Альфонсо, это такая мелочь.

Она была в дорогой шубе, каштановые локоны только-только прошли перманентную завивку. По наряду — взрослая женщина, но Гарри снова подумал, каким же детским выглядит ее пухлое личико.

Гомес хмыкнул, затушил сигарету и встал:

— Я удаляюсь. Милагрос, буду ждать вас у входа в половине шестого. Всего хорошего, сеньор Бретт.

Холодно глядя на Гарри, он пожал ему руку. Гарри вспомнил корзину роз с головами марокканцев, которую Маэстре якобы подарил монахиням. Ему стало интересно, был ли Гомес участником этой истории.

Гарри сел напротив Милагрос:

— Кажется, я его обидел.

— Дон Альфонсо слишком опекает меня, — покачала головой Милагрос. — Сопровождает повсюду. Он моя компаньонка. В Англии у девушек и теперь еще есть компаньонки?

— Нет. Теперь нет.

Милагрос вынула из кармана пачку сигарет. Хороших сигарет, «Лаки страйк», а не тех ядовитых, что курила София. Гарри все выходные ловил себя на том, что думает о ней.

— Хотите закурить, сеньор Бретт?

— Нет, спасибо, — улыбнулся он. — И зовите меня Гарри.

Она выпустила длинную струйку дыма.

— Ах, так лучше. Мне не разрешают курить, говорят, я еще слишком молода. — Девушка покраснела. — Считают, это признак низкой морали.

— Все женщины, которых я знаю, курят.

— Хотите кофе?

— Не сейчас, спасибо, может быть, когда посмотрим картины?

— Хорошо. Тогда я сейчас быстро. — Милагрос нервно улыбнулась. — Для меня такое удовольствие курить на людях.

Она выпустила изо рта сизый клуб дыма и выглянула из-за него.

Гарри ничего не имел против картинных галерей, если не приходилось задерживаться там надолго, но настоящим любителем ходить по ним не был. Ощущение пещеристой пустоты Прадо возрастало по мере того, как они все углублялись в недра музея, где вместе с ними гуляло эхо. В большинстве залов стены стояли голые, картины были утрачены или украдены во время Гражданской войны. По углам сидели охранники в черной форме и читали газету «Арриба».

Милагрос еще меньше интересовалась искусством, чем Гарри. Они останавливались у картин, кто-то делал напыщенное замечание, и оба шли дальше.

В зале Гойи темный ужас «Мрачных картин», казалось, вызывал у Милагрос легкую оторопь.

— Он рисует жестокие вещи, — тихо сказала девушка, глядя на «Шабаш ведьм».

— Он видел не одну войну. Думаю, мы уже посмотрели почти все. Хотите кофе?

— О да, — благодарно улыбнулась Милагрос. — Спасибо.

В залах музея царила прохлада, а в кафетерии было жарко. Когда Гарри принес к их столику две чашки дрянного кофе, Милагрос сняла шубу, и Гарри ошеломил мускусный запах дорогой парфюмерии. Она надушилась слишком сильно. Ему вдруг стало ее жаль.

— Мне хотелось бы увидеть картинные галереи в Лондоне, — сказала Милагрос. — И вообще весь Лондон хотелось бы увидеть. Мама говорит, прекрасный город.

— Она там бывала?

— Нет, но все о нем знает. Мои родители любят Англию.

Испанцы не одобряли встречи своих дочерей с иностранцами, Гарри это было известно, но в такие времена Англия стала желанным прибежищем в глазах людей вроде Маэстре. Он посмотрел на пухленькое серьезное личико генеральской дочери:

— Всякая страна кажется привлекательной на расстоянии.

— Может быть. — Милагрос, казалось, расстроилась. — Но там наверняка лучше, чем в Испании, тут такая бедность, грязь, все так некультурно.

Гарри подумал о Софии и ее несчастной семье.

— У вашего отца красивый дом.

— Но здесь не чувствуешь себя в безопасности. Знаете, нам пришлось бежать из Мадрида во время войны. А теперь над нами нависла новая, и что, если мы опять все потеряем? — Милагрос на мгновение приуныла и снова улыбнулась. — Расскажите об Англии. Я слышала, в деревне там очень мило.

— Да, все в зелени.

— Каждое лето?

— Особенно летом. Зеленая трава, много больших крепких деревьев.

— В Мадриде раньше было много деревьев. Когда мы вернулись, красные спилили их все на дрова. — Милагрос вздохнула. — В Бургосе мне было лучше.

— В Англии сейчас тоже небезопасно. До войны было по-другому. — Гарри улыбнулся. — Помню, в школе мы больше всего любили летними вечерами подолгу играть в крикет.

У него перед глазами возникло зеленое игровое поле и мальчики в белой форме, а в ушах раздался стук бит по мячу. Это был сон, далекий, как мир, в котором остались на фотографии его родители.

— Я слышала про крикет. — Милагрос нервно хихикнула и стала еще больше похожа на школьницу. — Но не знаю, как в него играют. — Она опустила глаза. — Простите за этот вечер… О живописи я тоже ничего не знаю.

— Как и я на самом деле, — смущенно отозвался Гарри.

— Мне просто нужно было придумать, куда бы нам пойти. Но если вы не против, мы могли бы как-нибудь съездить за город, я показала бы вам горы Гвадаррама зимой. Альфонсо отвезет нас на машине.

— Да, да, возможно.

Милагрос зарделась, не было сомнений, что она к нему неравнодушна.

«Вот черт!» — подумал Гарри и посмотрел на часы.

— Кажется, нам пора, — заметил он. — Альфонсо будет ждать. Не стоит снова раздражать его.

Губы у Милагрос немного дрожали.

— Да.

Старый служака стоял на лестнице у входа в Прадо, курил и смотрел через дорогу на «Риц». Смеркалось. Альфонсо обернулся и на этот раз встретил Гарри улыбкой:

— А, точно ко времени. Bueno. Хорошо провели время, Милагрос?

— Да, Альфонсо.

— Расскажете маме про картины. Машина за углом. — Он протянул руку Гарри. — Может быть, еще увидимся, сеньор Бретт.

— Да, лейтенант Гомес.

Гарри пожал на прощание руку Милагрос. Она выжидательно посмотрела на него, но он ничего не сказал по поводу следующей встречи. Лицо ее погрустнело, но Гарри не собирался ей потакать. Он задумчиво глядел им вслед. Что она в нем нашла? У них нет ничего общего.

— Вот черт! — снова выругался он, на этот раз вслух, громко.

Деньги пришли пятого ноября, за день до встречи с Луисом. Барбара уже отчаялась дождаться и приготовилась умолять Луиса об отсрочке. Она понимала, что из-за тревоги становится все более раздражительной и отстраненной. Сэнди явно начал задаваться вопросом, что с ней случилось. В то утро Барбара притворялась спящей, пока он одевался, хотя сама глядела широко раскрытыми глазами в стену и вспоминала, что сегодня День Гая Фокса. В Англии в этом году фейерверков не будет; взрывов и без того хватает каждую ночь. По Би-би-си сообщали, что налетов на Мидлендс больше нет, а вот Лондон бомбят почти каждую ночь. Мадридские газеты писали, что город лежит в руинах, но Барбара уверяла себя, что это пропаганда.

После ухода Сэнди она спустилась за почтой. На коврике лежал один конверт с головой короля на марке вместо Франко с его холодным взглядом. Барбара вскрыла письмо. В сухом официальном тоне ей сообщали, что ее сбережения переведены на счет, который она открыла в Мадриде: более пяти тысяч песет. В строках этого послания она уловила неодобрение: как можно забирать деньги из страны в военное время?

Барбара вернулась в спальню и убрала письмо в свое бюро. Там уже лежала пара путеводителей по Куэнке, которые она купила и изучила досконально. Ящик она заперла.

Одеваться пришлось в спешке: нужно было явиться в приют к девяти. Она работала там второй день. Вчера она пришла в своей обычной одежде, но сестра Иммакулада сказала, что ей не стоит пачкать хорошее платье. Барбара с облегчением подумала, что можно вернуться к старым юбкам и свободным свитерам. Она взглянула на часы. Пора было выходить.

Далеко на северо-востоке горные пики хребта Сьерра-де-Вальдемека уже были засыпаны снегом. В то утро на лагерном дворе впервые хрустело под ногами — лужицы затянуло тонким ледком. Заря подкрасила снежные шапки на вершинах в нежно-розовый цвет, и Берни восхитился видом, хотя и дрожал в своей тонкой робе, стоя на плацу в ожидании, пока Аранда проведет утреннюю поверку.

Рядом с ним Винсенте высморкался в рукав и сморщил нос, глядя на полосу ярко-желтых соплей. Теперь у него было неладно с носом, мучительно болела голова, а из ноздрей беспрерывно выделялась какая-то мерзость.

Аранда вышел из своего барака, в шинели и перчатках, размашистым шагом подошел к платформе. Снял перчатки и подул на руки, сурово глядя на заключенных. С гор подул ледяной ветер, взъерошил волосы арестантов своими жесткими пальцами. Комендант звенящим голосом выкрикивал имена. Появилось с полдесятка новых — республиканцев, которые сбежали во Францию после победы Франко и были высланы обратно нацистами. Те без особого интереса разглядывали свою новую тюрьму. Один сказал, что лидера каталонцев Компаниса отправили в Мадрид, где расстреляли.

Во время завтрака в бараке-столовой Берни занял место рядом с коммунистами. Пабло, бывший шахтер из Астурии, придвинулся к нему по скамейке:

— Buenos dias, compañero. ¿Hoy hace frío, no?[52]

— Очень холодно. Рано в этом году пришла зима.

Берни зачерпнул ложкой жидкую гороховую похлебку. С другого конца стола на него смотрел Эстабло. Чесотка у него усиливалась, все лицо было расцарапано. Пятно толстой красной кожи на запястье показывало, что болезнь достигла стадии коросты, под которой из яиц вылуплялись личинки.

— Compadre Пайпер, вы сегодня решили сесть к нам поближе.

— Знаете, я люблю пересаживаться, compadre, так узнаешь больше новостей.

Эстабло остановил на нем тяжелый взгляд внимательных серых глаз:

— И каких же новостей вы насобирали?

— Один надзиратель сказал Гильермо, что камень из карьера идет на памятник Франко, который начали возводить в Гвадарраме. Очевидно, речь о его гробнице, двадцать лет будут строить.

— Если он в Гвадарраме, зачем им здешний известняк? — фыркнул Эстабло.

— По словам Гильермо, он подходит для установки монумента.

— По мне, так это пропаганда, — хмыкнул Эстабло. — Охранники болтают, чтобы мы поверили: Франко будет править вечно. Вам нужно лучше анализировать то, что вы слышите, compadre.

— Всегда так и делаю, compadre Эстабло.

Берни спокойно и уверенно посмотрел на него. Лысой головой и тонкими жилами на горле Эстабло напоминал ему ящерицу, каких обычно видишь летом снующими по камням.

— Надеюсь, вы с особой критичностью относитесь к словам буржуа Винсенте, — холодно улыбнулся ящер.

— Конечно. А он так же относится к моим словам.

— Все еще работаете на карьере? — сменил тему Пабло.

— Всю неделю. Я бы предпочел наряд на кухню, как у вас.

Надзиратель дунул в свисток:

— Давайте заканчивайте. Пора на работу!

Берни проглотил последнюю ложку варева и встал. Эстабло чесал загрубевшую кожу на запястье, скривив рот от боли.

Контора Сэнди находилась на захудалой площади, где было полно дешевых лавок и небольших складов, увешанных рекламой превратившихся в дым акций. Моросил холодный дождь. Из-под навеса киоска на Гарри скорбно взирал старик, продавец газет. На другой стороне несколько мужчин выгружали из повозки какие-то коробки — эти поглядели на него с любопытством. Пока что, насколько он мог судить, хвоста за ним не было, но тем не менее он чувствовал себя предметом всеобщего внимания.

К косяку тяжелой некрашеной деревянной двери было приделано множество электрических звонков. На стальной табличке рядом с верхним было написано: «Нуэвас инициативас». Гарри нажал на него и стал ждать.

Сэнди позвонил ему в посольство:

— Прости, что задержался с ответом по поводу возможности вступить в дело… Мы можем встретиться у меня в конторе, а не в кафе? Мне нужно кое-что тебе показать. После к нам присоединится Барбара, и мы выпьем кофе.

В то утро Гарри встретился с Толхерстом и Хиллгартом в кабинете у первого. Хиллгарт пребывал в отличном настроении, его обычно хмурое лицо разгладилось и выглядело довольным.

— Может ли тут идти речь о золоте? — спросил он, и его глаза заблестели.

— Он был весьма уклончив в этом вопросе, — осторожно ответил Гарри.

Хиллгарт провел пальцем по стрелке на брюках и в раздумье сдвинул брови:

— Нам сообщили, что Франко ведет переговоры о поставках продовольствия с Аргентиной. А те захотят получить оплату, да, Толли?

— Да, сэр.

Хиллгарт кивнул и откинулся на спинку стула:

— Что бы Форсайт ни предлагал, думаю, вам следует проглотить наживку. — Он мягко рассмеялся. — Нет, не совсем так. Вы — это наживка, а он — рыба. О’кей, Толли. Деньги.

Толхерст раскрыт папку и с очень серьезным видом посмотрел на Гарри:

— Вам разрешено инвестировать до двух тысяч фунтов в любое законное предприятие, какое ни предложит Форсайт. Если он попросит больше, можете обратиться к нам. Деньги мы найдем, но вы должны показать Форсайту свою банковскую книжку, чтобы убедить в наличии у вас средств.

— Вот она.

Гарри подал капитану небольшую картонную книжечку. Хиллгарт внимательно ее изучил:

— Тут большая сумма.

— В двадцать один год я получил капитал, оставленный родителями. И мало трачу.

— Вам нужно немного пожить, — заметил Хиллгарт. — В вашем возрасте я управлял оловянными копями в Боливии, чего бы я не отдал тогда за пять тысяч фунтов.

— Очень удобно, что Бретт их не растратил, — сказал Толхерст. — Лондон не любит фальшивых банковских книжек.

Хиллгарт по-прежнему не отрывал от Гарри больших карих глаз. Тот слегка заерзал, вспомнив, что не рассказал им про Энрике. Это казалось каким-то глупым упрямством, но он смолчал. Кому хуже, оттого что он помог бедняге?

— Маэстре говорит, сердце его дочери разбито, вы не звонили ей после посещения Прадо, — сказал Хиллгарт.

— Честно говоря, я предпочел бы больше не встречаться с ней, — помявшись, ответил Гарри.

Капитан прикурил «Голд флейк», поглядывая на Гарри поверх огонька зажигалки:

— Прелестная маленькая сеньорита, я вам удивляюсь.

— Она совсем ребенок.

— Жаль. Могло быть полезно с точки зрения дипломатии.

Гарри не ответил. Он лгал Сэнди и Барбаре. Разве этого не достаточно? Стоило ли добавлять еще и Милагрос?

— Некоторые назвали бы вас идеальным агентом, Бретт, — задумчиво произнес Хиллгарт. — Неподкупным. Вы не гоняетесь за женщинами, не интересуетесь деньгами. Даже, кажется, почти не пьете.

— На днях мы пропустили пару стаканчиков, — весело вставил Толхерст.

— Большинство агентов падки на деньги. Они все чего-нибудь да хотят, пусть даже просто острых ощущений. Но вам и это, похоже, не нужно.

— Я работаю ради блага своей страны, — ответил Гарри; он понимал, что его слова звучат сухо и напыщенно, но ему было все равно. — Мне сказали, это поможет в войне. Так я по-прежнему могу служить.

Хиллгарт медленно кивнул:

— Ладно, верность — это хорошо. — Он немного подумал. — И на что вы готовы из верности?

Гарри помолчал, однако презрительный тон Хиллгарта разозлил его и придал смелости.

— Не знаю, сэр, смотря, что попросят.

Капитан снова кивнул:

— Но возможны ограничения?

— Зависит от того, что попросят, — повторил Гарри.

— А вот Форсайта едва ли что-нибудь сдерживает. Как по-вашему?

— Сэнди показывает вам только то, что хочет показать. На самом деле я не могу оценить, на что он способен. — Гарри сделал паузу. — Во всех отношениях.

«Как и вы», — подумал он.

— Ну, это мы увидим. — Хиллгарт откинулся назад. — По поводу сегодняшней встречи… Узнайте, что он предлагает, обещайте вступить в дело и доложите обо всем мне.

— Но не бросайтесь с головой, Гарри, — добавил Толхерст. — Изобразите сомнения, беспокойство за деньги. Скажите, что вам нужно узнать все в подробностях, прежде чем вы решитесь.

— Да, — согласился Хиллгарт. — Держитесь такой линии, больше узнаете.

Проводив Барбару, Гарри вернулся домой и нашел два письма. Одно — кое-как нацарапанная рукой Сэнди записка. В ней сообщалось, что он убедил Отеро с де Саласом и Гарри позволили посетить копь, для чего он заберет его рано утром в воскресенье, через три дня, и отвезет туда. Поездка займет всего несколько часов, уточнял Сэнди.

Гарри вскрыл второе письмо. Адрес был написан аккуратным мелким незнакомым почерком. Как оказалось, Софии. В конверте лежали счет за лечение и лекарства от врача из центра города и письмо на испанском.

Уважаемый сеньор Бретт!

Посылаю Вам счет от доктора. Я знаю, он берет умеренную плату. Энрике уже лучше. Скоро он снова сможет работать, и нам всем станет легче. Он шлет Вам свою благодарность, как и мама. Вы спасли жизнь Энрике, и мы всегда будем Вам за это признательны.

Гарри разочаровали официальный тон письма и намек на прощание. Он несколько раз перевернул листок, потом сел и написал ответ:

Я очень рад, что Энрике лучше. Оплачу счет завтра утром. Хотел бы встретиться с Вами, чтобы отдать чек и угостить Вас кофе. Мне было приятно с Вами поговорить, и у меня очень мало знакомых среди испанцев. Надеюсь, Вы сможете прийти.

Он предложил встретиться через два дня в кафе рядом с Пуэрта-дель-Соль в шесть часов, так как знал, что София начинает работать рано.

Гарри запечатал письмо. Он отправит его, когда выйдет из дому. Чек был лишь предлогом, София наверняка догадается. Ну, она или ответит, или нет. Он повернулся к телефонному столику и набрал номер посольства. Попросил передать мистеру Толхерсту, что хочет зайти обсудить пресс-релиз по поводу импорта фруктов. Это был условный код на случай появления новостей о Сэнди. Сперва Гарри считал эти коды глупой мелодрамой, но потом понял, что они необходимы, так как телефоны прослушивают.

Секретарша вернулась и сказала, что мистер Толхерст на месте и к нему можно заглянуть прямо сейчас. Гарри не удивился — Толли, похоже, часто проводил вечера в посольстве — и, взяв пальто, снова вышел из дому.

Рассказ Гарри обрадовал Толхерста. Он решил тут же передать новости Хиллгарту — тот был на совещании, но Толли не сомневался, что шеф захочет все узнать. Через несколько минут Толли вернулся в свой маленький кабинет, сияя от радостного возбуждения.

— Капитан очень доволен, — сказал он. — Если золота много, полагаю, Хиллгарт пойдет прямиком к Черчиллю, и тот прикажет усилить блокаду, чтобы сократить поставки, за которые они не могут заплатить золотом.

Он потер руки.

— А что скажет на это сэр Сэм? — спросил Гарри.

— С Черчиллем значение имеет мнение капитана. — Толхерст зарделся от удовольствия, мусоля на языке имя премьер-министра.

— Испанцы спросят, почему мы усиливаем блокаду.

— Вероятно, мы объясним. Дадим понять, что им ничего от нас не утаить. Это будет удар по фалангистам. Ты говорил, Гарри, нам нужно вести более твердую политику. Похоже, мы к этому идем.

Гарри задумчиво кивнул:

— Сэнди может попасть в переделку. Полагаю, ему грозят серьезные проблемы.

Он вдруг осознал, что, целиком сосредоточившись на своей миссии, упустил из виду, какие последствия это может иметь для Сэнди. Гарри ощутил укол вины.

— Не обязательно, — подмигнул ему Хиллгарт. — На этот случай в рукаве у капитана кое-что припасено.

— Что? — Гарри немного подумал. — Вы же не собираетесь его завербовать?

Толхерст покачал головой:

— Не могу сказать, пока не могу. — Он улыбнулся важной самодовольной улыбкой, которая раздражала Гарри. — Кстати, еще одно — рыцари Святого Георгия. Ты никому не говорил?

— Конечно нет.

— Важно, чтобы ты не проболтался.

— Я знаю.

Всю прошлую неделю шли дожди, холодные, иногда переходившие в мокрый снег. На пути к каменоломне заключенные шлепали по липкой красной грязи, линия снега на горной гряде с каждым днем опускалась немного ниже.

То утро тоже выдалось сырым и стылым. Рабочие отряды стояли рядами у карьера, люди притопывали, чтобы согреться, а двое подрывников осторожно закладывали динамитные шашки в длинную щель, бегущую вдоль скалы высотой в двадцать футов. Сержант Молина, вернувшийся из отпуска, разговаривал с водителем армейского грузовика, который привез взрывчатку из Куэнки.

Берни думал об Августине. Несколько дней назад тот убыл в отпуск. Во время утренней переклички Берни видел, как парень шел через двор, закинув за плечо вещмешок; на секунду он встретился с ним взглядом, а потом быстро отвернулся. Ворота были открыты, и Августин быстро скрылся из виду — ушел по дороге в сторону Куэнки.

— Большой заряд, — пробормотал Пабло.

Приятель Берни, коммунист, теперь работал вместе с ним в каменоломне. Бывший горняк из Астурии, он все знал о взрывных работах.

— Нужно встать подальше: осколки полетят во все стороны, — заметил он.

— Надо было им тебя взять закладывать взрывчатку, amigo.

— Они побоятся, как бы я не заложил ее под их грузовик, мы делали так в Овьедо в тридцать шестом.

— Нам бы до нее добраться, да, Винсенте?

— Да.

Адвокат понуро сидел позади них на камне. В то утро он помогал Молине с бумажной работой — сержант, ленивый толстяк, продвинувшийся по службе вперед своих способностей, едва умел писать, и Винсенте стал для него настоящим Божьим даром, однако сейчас адвоката отправили ждать вместе с остальными заключенными, пока не установят заряды. Винсенте сидел, подперев голову руками. Состояние его ухудшилось, сопли из носа больше не текли, но теперь, похоже, гнойная зараза застряла в пазухах. Дышать через нос было невозможно, глотать больно.

— Все назад! Дальше! — скомандовал Молина.

Отряд попятился, а подрывники побежали к грузовику. Сержант и водитель вместе с ними укрылись за машиной.

Раздался взрыв, Берни сморщился, но никакие осколки камня не полетели по сторонам. Вместо этого рухнула вся скала — осыпалась, как смытый волной песочный замок. Ее скрыло облако пыли, все закашлялись. Стадо маленьких оленей, обитающих на Тьерра-Муэрта, кинулось вниз по склону холма, в ужасе совершая отчаянные скачки.

Когда пыль осела, за обрушившейся плитой им открылся вход в пещеру высотой четыре или пять футов. Было видно, что она, расширяясь, уходит вглубь горы. Подрывники подошли к ней, достали фонари и, пригнувшись, осторожно ступили внутрь. Мгновение стояла тишина, потом внезапно раздался крик, и двое мужчин выскочили наружу. Они в ужасе бросились к грузовику. Заключенные и охранники в изумлении следили за происходящим.

Подрывники приглушенными голосами наперебой заговорили с Молиной. Толстый сержант засмеялся:

– ¿Qué diceis? ¡No es posible! ¡Estáis loco![55]

— Это правда! Правда! Идите посмотрите сами!

Молина сдвинул брови, очевидно не зная, на что решиться, затем повел подрывников туда, где стояли Берни и другие узники. Сержант кивнул Винсенте. Тот поднялся на нетвердых ногах.

— Эй, abogado, ты ведь человек ученый. Может, разберешь, о чем толкует этот дурак. — Сержант указал на ближайшего к нему военного, худого прыщавого юнца. — Расскажи ему, что ты видел.

Парень сглотнул и выпалил:

— В пещере… там картины! Люди охотятся на животных, оленей и даже слонов. Это безумие, но мы видели!

На лице Винсенте промелькнула искра интереса.

— Где?

— На стене, на стене!

— Несколько лет назад нечто подобное обнаружили во Франции. Доисторические рисунки пещерных людей.

Молодой солдат перекрестился:

— Мы будто взглянули на стены ада.

Глаза Молины загорелись.

— Это имеет ценность?

— Думаю, только для ученых, сержант.

— Можно нам посмотреть? — спросил Берни и добавил ради красного словца: — У меня диплом Кембриджского университета.

Молина немного подумал и кивнул. Берни с Винсенте пошли вслед за ним к пещере. Саперы держались позади. Сержант резко махнул рукой парню, который рассказал о находке:

— Покажи им.

Тот сглотнул, взял у своего напарника фонарь и передал Берни, после чего неохотно повел их назад к пещере. Заключенные с интересом следили за ними.

Пещера была узкая, и в ней висела пыль, отчего Винсенте зашелся кашлем. Через три фута от входа она расширялась и принимала округлую форму. Впереди в свете фонарей они увидели на стене фигуры: люди, тонкие как палки, преследовали огромных животных — слонов с густой шерстью и высокими куполообразными головами, носорогов, оленей. Нарисованные яркой красной и черной краской, они как будто скакали и плясали в свете фонарей. Одна сторона пещеры была полностью покрыта рисунками.

— Ух ты! — выдохнул Берни.

— Как во Франции, — тихо произнес Винсенте. — Я видел иллюстрации в журнале, но не представлял, что в действительности они такие… живые. Вы сделали важное открытие, сеньор.

— Кто их нарисовал? — нервно спросил солдат. — Зачем делать рисунки здесь, в темноте?

— Никто не знает, служивый. Может, для каких-то религиозных церемоний.

Солдат неуверенно обвел пещеру лучом фонаря, выхватывая из мрака сталагмиты и голые камни.

— Но сюда нет входа, — боязливо произнес он.

— Видишь? — Берни указал на груду камней в углу пещеры. — Вероятно, когда-то вход был там, но его завалило.

— И эти рисунки скрывались в темноте тысячи лет, — прошептал Винсенте. — Они старше, чем Католическая церковь, старше, чем Христос.

— Они восхитительны, — сказал Берни, рассматривая изображения. — Как будто их нарисовали вчера. Смотрите, вот мамонт. Они охотились на мамонтов.

Он рассмеялся от ощущения чуда.

— Давайте уйдем отсюда. — Подрывник развернулся и зашагал к выходу.

Берни в последний раз осветил лучом фонарика группу тощих мужчин, гнавшихся за огромным оленем, и двинулся следом.

Солдат и Винсенте пошли поговорить с Молиной. Охранник винтовкой показал Берни, чтобы тот возвращался к остальным заключенным, которые так и стояли неровными рядами; многие дрожали от холода и сырости.

– ¿Que pasó?[56] — спросил Пабло у Берни.

— Пещерная живопись первобытных людей, — ответил тот.

– ¿De verdad?[57] Какая она?

— Удивительная. Ей много тысяч лет.

— Время первобытного коммунизма, — сказал Пабло. — До формирования социальных классов. Это нужно изучать.

Винсенте вновь присоединился к ним, дыхание его было хриплым, как скрежет наждачной бумаги, и прерывистым. Он запыхался на подъеме.

— Что сказал Молина? — спросил Берни.

— Он сообщит коменданту. А нас отведут на другое место и устроят взрыв где-нибудь еще. — Он закашлялся, на лбу снова выступил пот. — Я весь горю. Мне бы воды.

К входу в пещеру забрался солдат, перекрестился и встал его охранять.

Рано утром Сэнди заехал за Гарри. Был холодный ясный день, солнце стояло низко на ярко-голубом небе. Сэнди вылез из своего «паккарда» и пожал Гарри руку. Он был в теплом пальто из верблюжьей шерсти и шелковом шарфе, смазанные маслом волосы блестели в солнечных лучах. Вид он имел довольный, ранний выезд явно взбодрил его.

— Фантастическое утро! — воскликнул Сэнди, глядя на небо. — Зимой такое бывает не часто.

Они ехали на северо-восток от Мадрида, поднимались в горы Гвадаррама.

— Не хочешь как-нибудь снова зайти к нам пообедать? — спросил Сэнди. — Только мы и Барбара. Она все еще немного не в духе. Я подумал, это подняло бы ей настроение.

— Было бы здорово. — Гарри сделал глубокий вдох. — Благодарю тебя за то, что берешь меня в дело.

— Не стоит, — покровительственно ответил Сэнди и улыбнулся.

Наконец добрались до перевала. Возвышавшиеся по сторонам от них горные вершины уже покрылись снегом. Потом начался спуск, они проехали вдоль голых коричневых полей, миновали Сеговию и повернули на запад, к Санта-Мария-ла-Реал. Машин было мало, сельская местность — тихая и пустынная. Картина напомнила Гарри день приезда, путь в Мадрид с Толхерстом.

Через час Сэнди свернул на пыльную грунтовую дорогу, которая петляла между низкими холмами.

— Боюсь, сейчас нам немного порастрясет кости. До прииска еще полчаса ехать.

На дороге тяжелые телеги оставили глубокие колеи, поверх них отпечатались следы ослиных копыт. Машина дергалась и дребезжала. Сэнди уверенно держал руль.

— С момента нашей встречи я все вспоминаю Руквуд, — задумчиво проговорил он. — Пайпер вернулся в наш кабинет, после того как меня выгнали? Ты писал мне.

— Да.

— Могу поспорить, он считал это своей победой.

— Навряд ли. Насколько я помню, он вообще не упоминал о тебе.

— Неудивительно, что он стал коммунистом, в нем всегда была эта фанатичная жилка. Бывало, смотрел на меня так, будто с превеликим удовольствием поставил бы к стенке. — Сэнди покачал головой. — Знаешь, коммунисты и сейчас серьезная угроза миру. Это с Россией Англии нужно воевать, а не с Германией. Я надеялся, что после Мюнхена так и будет.

— Фашизм и коммунизм друг друга стоят, — возразил Гарри.

— Да брось! По крайней мере, при диктатуре правых о людях вроде нас заботятся, пока мы равняем носки ботинок с линией партии. Тут нет почти никаких налогов на доходы. Хотя, признаюсь, иметь дело с бюрократией — та еще морока. Но все же правительство должно показывать людям, кто за что отвечает. Пусть думает, как заставить всех исполнять предписания, учит испанцев порядку и послушанию.

— Но бюрократия совершенно коррумпирована.

— Это Испания, Гарри. — Сэнди посмотрел на него с сочувственной иронией. — Ты до сих пор в душе выпускник Руквуда? Все еще веришь в этот кодекс чести?

— Раньше верил. Теперь не знаю толком, кто я.

— А я тогда восхищался тобой. Но это все мальчишество, Гарри, а не реальная жизнь. Полагаю, в академической среде ты от нее тоже защищен.

— Ты прав. Но здесь у меня кое на что открылись глаза.

— Здесь — в реальном мире?

— Можно сказать и так.

— Нам всем сейчас нужно обеспечить себе будущее, Гарри. И я помогу тебе, если позволишь. — Сэнди как будто искал одобрения, такая нотка проскользнула в его голосе. — Ничего для этого нет лучше золота, особенно в наши дни. Ну вот мы и приехали.

Впереди за высоким забором из колючей проволоки лежал довольно большой покатый участок земли. В желтом грунте были выкопаны глубокие ямы, некоторые наполовину заполнены водой. Рядом стояли две механические землеройные машины. Дорога упиралась в ворота, к которым с внутренней стороны примыкал деревянный сарай. Еще два находились на небольшом расстоянии от первого, было тут и каменное строение, довольно большое. У ворот висела табличка: «„Нуэвас инициативас“. Не входить. Финансируется Министерством горной промышленности».

Сэнди нажал на гудок, из сарая выскочил худой старик и открыл ворота. Он поприветствовал Сэнди, когда машина въехала внутрь и остановилась. Они вылезли наружу. Холодный ветер стегал их по щекам. Гарри надвинул ниже шляпу, поднял воротник.

— Все хорошо, Артуро? — обратился к сторожу Сэнди.

— Sí, сеньор Форсайт. Сеньор Отеро здесь, он в кабинете.

Сторож разговаривал и держался очень почтительно.

«Так ведут себя сотрудники по отношению к боссу, — подумал Гарри. — Сэнди — и вдруг босс, начальник. Вот странно!»

Сэнди указал рукой вдаль: в низине между холмами виднелась порядочного размера ферма, окруженная тополями. Вокруг нее на поле пасся скот.

— Мы хотим купить ее. Альберто тайком побывал там, взял несколько образцов почвы. Кстати, теперь он рад твоему приезду. Я убедил его. Он сомневался, стоит ли доверять человеку из посольства, но я сказал, что твое слово крепкое, ты не проболтаешься.

— Спасибо.

Гарри ощутил укол вины и сосредоточился на словах Сэнди.

— Золотая жила проходит прямо под этой фермой и даже становится там богаче. Хозяин выращивает быков для корриды. Он не слишком умен и не просек, чем мы тут занимаемся. Думаю, мы убедим его продать землю. — Сэнди вдруг рассмеялся, глядя на поле. — Ну разве это не восхитительно? Все лежит там. Иногда я сам не могу в это поверить. И мы получим этот участок, не беспокойся. Я обещал фермеру заплатить наличными, он сможет переехать с дочерью в Сеговию и там поселиться. — Сэнди повернулся к Гарри. — Иногда мне неплохо удается убеждать людей. Я чую, чего они хотят, и помахиваю этим у них перед носом, а они смотрят на вещи моими глазами. — Он снова улыбнулся.

Гарри поднял из-под ног ком желтой земли. Он походил на землю из канистры в кабинете Сэнди, только был холодный и крошился в руках.

— Пойдем выпьем по чашке кофе в кабинете, согреемся, — сказал Сэнди, хлопнув Гарри по плечу, и повел его к ближайшему сараю. — Сегодня тут никого, только охрана.

Кабинет был обставлен по-спартански — стол и несколько складных стульев. На стене — картинка с танцовщицей фламенко, над столом, за которым сидел и читал отчет Отеро, — фотография Франко. Когда гости вошли, Отеро встал и пожал Гарри руку, улыбнулся и в целом держался гораздо дружелюбнее, чем несколько дней назад.

— Сеньор Бретт, добро пожаловать, спасибо, что приехали, а путь неблизкий. Хотите кофе?

— Спасибо, Альберто, — ответил Сэнди. — Мы отморозили cojones[60]. Садись, Гарри.

Геолог завозился с чайником у стоявшей в углу газовой плитки. Сэнди примостился на краешке стола и закурил сигарету. Потом взял в руки документ, который изучал Отеро:

— Это отчет о последних образцах?

— Да. Результаты хорошие. Участок у реки — один из лучших… Боюсь, у нас только сухое молоко, сеньор Бретт.

— Ничего. Это большой участок.

— Да. Но земля, которой мы владеем, уже тщательно изучена. — Он посмотрел на Гарри. — Новые образцы с соседней фермы.

Отеро подал гостям кружки с кофе и сел.

— Такая досада! Мы не можем начать разработку, пока не получим разрешение министерства. По испанским законам минералы, находящиеся в земле, принадлежат правительству, так что речь идет о правах на добычу. Министерство требует все больше образцов, а это стоит денег, и нам нужны средства на покупку фермы. В принципе у нас есть поддержка генералиссимуса, но министерство предостерегает его, и он к ним прислушивается после прошлогоднего фиаско Бадахоса.

— Если Мадрид даст согласие и вы получите ферму, сколько сможете заработать? Скажем, за год? — уточнил Гарри.

— Вот это вопрос! — засмеялся Сэнди.

— Точно не определишь, — понимающе кивнув, сказал Отеро, — но я бы ответил, двадцать миллионов песет. Когда участок на ферме будет задействован на полную, кто знает… Тридцать? Сорок?

— Это больше миллиона фунтов за первый год, — добавил Сэнди. — Если ты купишь три процента акций, то получишь пятнадцать тысяч фунтов стерлингов на пятьсот вложенных. Тридцать, если вложишь тысячу.

Гарри отхлебнул кофе. Он был горький, на поверхности плавали комочки нерастворившегося сухого молока. Сэнди и Отеро глядели на него, дым струился вверх от их сигарет.

— Это большие деньги, — наконец проговорил Гарри.

— Вы, англичане, вечно юлите, — усмехнулся Отеро.

— Особенно Гарри. — Сэнди засмеялся и встал. — Пойдем, мы покажем тебе прииск.

Его провели по всему участку, объяснили, как легкие различия в цвете почвы указывают на разное содержание в ней золота. Вся земля была пронизана небольшими круглыми отверстиями. Отеро объяснил, что оттуда брали образцы. Появились облака и погнались друг за другом по небу.

— Давайте заглянем в лабораторию, — предложил Сэнди. — Как у тебя сейчас со слухом? Кажется, все в порядке.

— Да, слух почти вернулся в норму.

— Гарри повредил ухо в Дюнкерке, Альберто. В Битве за Францию.

— Вот как. — Геолог сочувственно склонил голову набок.

Они дошли до сарая-лаборатории. Внутри стоял резкий запах химикатов. На длинных скамьях лежали стеклянные светофильтры, стояли большие металлические сковороды и поддоны с какой-то прозрачной жидкостью и желтой землей.

— Серная кислота, — пояснил Сэнди. — Помнишь ее по вонючим урокам в школе? Не прикасайся к этим банкам.

Гарри провели по лаборатории. Отеро описывал процесс извлечения золота из руды. Гарри слушал вполуха. Когда они вышли наружу, он снова посмотрел на каменное здание, маленькие окошки в нем были заколочены досками.

— Что это?

— Мы держим там руду, подготовленную ко второму этапу очистки. Она слишком ценная. Нельзя оставлять ее где попало. Ключ в кабинете, но можешь заглянуть в окно, если хочешь.

Внутри было темно, но Гарри различил лабораторное оборудование. Еще там стояло несколько широких корзин, большинство до верха заполнены мелкоразмолотой желтой землей.

Они вернулись в кабинет, где Отеро все так же гостеприимно приготовил еще кофе.

— У меня есть опыт работы на золотых месторождениях в Южной Африке. Интересное было место для молодого геолога. Там я немного научился английскому языку, но теперь уже все забыл. — Он робко, будто извиняясь, улыбнулся.

— И как этот прииск в сравнении с южноафриканскими?

— Гораздо меньше, конечно. — Отеро сел за стол. — Месторождения в Витватерсранде — самые крупные в мире. Но руда там бедная и жилы залегают глубоко. Здесь руда богатая и залегает на поверхности или чуть под ней.

— Этого достаточно, чтобы обеспечить Испании значительные запасы золота?

— Достаточно ли серьезное значение они будут иметь для страны? Да.

Сэнди посмотрел на Гарри поверх чашки:

— И что ты скажешь?

— Я заинтересован. Но хотел бы проконсультироваться со своим банковским управляющим в Лондоне, написать ему. В самых общих чертах — об инвестировании в золотой прииск с доказанными запасами. Я не буду обсуждать, где он находится, сравнивать его с другими и так далее.

— Придется перед отправкой показать письмо нам, — сказал Сэнди. — Серьезно, это секретный проект.

Отеро посмотрел на Гарри с неприязнью, которую тот хорошо помнил:

— Как мы говорили, в посольстве никто не должен знать. Ваше письмо в Англию может быть вскрыто.

— Нет, если я отправлю его дипломатической почтой. Но я не возражаю, чтобы вы взглянули.

— Банковский управляющий скажет, что это рискованная инвестиция, — предупредил Сэнди.

Гарри улыбнулся:

— Я вовсе не обязательно воспользуюсь его советом. — Он покачал головой. — Три процента от миллиона.

— В первый год. — Сэнди сделал паузу, чтобы дать время Гарри осмыслить сказанное.

«Возможно, стали бы моими, если бы я за вами не шпионил», — подумал Гарри; ему вдруг захотелось смеяться.

Сэнди хлопнул себя по коленям и встал:

— Отлично! Мне пора возвращаться. Сегодня у меня ужин с Себастьяном.

Отеро еще раз улыбнулся, пожимая руку Гарри:

— Надеюсь, вы присоединитесь к нам, сеньор. Сейчас самое время для инвестиций. Тысяча фунтов нам очень пригодится, помешает министерству раздавить нас. А для вас… — он взмахнул рукой, — это возможности… — Отеро многозначительно приподнял брови.

Пока Сэнди и Гарри шли к воротам, дверь привратницкой отворилась. Появился другой человек, маленький и худой. К своему изумлению, Гарри узнал в нем бывшего сослуживца Маэстре, компаньона Милагрос.

— Лейтенант Гомес, — не задумываясь, произнес он. — Buenos días.

— Buen’día, — буркнул тот.

На лице у него было бесстрастное солдатское выражение, однако полный муки умоляющий взгляд заставил Гарри умолкнуть. Сердце у него упало, он понял, что совершил ошибку, причем очень серьезную.

— Вы знакомы? — резко спросил Сэнди.

— Да, мы встречались… недавно на одном приеме.

— Sí, señor, именно на приеме.

Гомес открыл ворота и отвернулся, ожидая, когда машина проедет. Сэнди наблюдал за ним в боковое зеркало, пока лейтенант не скрылся в сарае.

— Это наш новый привратник. Только что приступил к работе. — Сэнди говорил тихо, будто вел непринужденную беседу. — Как ты с ним познакомился?

— На приеме, на одном вечере.

— Ты познакомился с привратником на приеме?

— Он прислуживал, слуга. Семейный дворецкий или что-то в этом роде. Вероятно, его поймали за воровством ложек. — Гарри засмеялся.

Сэнди немного помолчал, нахмурился:

— На вечере у генерала Маэстре, о котором ты рассказывал? В честь его дочери?

«Черт! — подумал Гарри. — Черт! Как быстро он соображает».

При Сэнди он упоминал только о приеме Маэстре, и тот все запомнил. Еще бы, ведь генерал — его враг. Сэнди все смотрел на охранника в зеркало.

— Да. Когда я потом водил дочь Маэстре в Прадо, он забирал ее. Как я сказал, его, вероятно, уволили.

— Вероятно. — Сэнди помолчал. — Он пришел и представился безработным фронтовиком.

— Если его уволили, ему нужно было как-то объяснить отсутствие рекомендаций.

— Виделся еще с дочерью генерала? — беззаботным тоном спросил Сэнди.

— Нет. Я говорил, она не в моем вкусе. Я познакомился кое с кем еще, — добавил Гарри, чтобы отвлечь Сэнди.

Однако тот лишь молча кивнул. Теперь он хмурился и о чем-то размышлял.

«Маэстре приставил сюда Гомеса как шпиона, а я его выдал. Черт! Черт!» — подумал Гарри.

Они проезжали через какую-то деревню. Сэнди притормозил у бара. Снаружи стояли два осла, привязанные к перилам.

— Подождешь минутку, Гарри? — спросил он. — Мне нужно быстренько позвонить, забыл кое-что.

Гарри остался в машине, а Сэнди вошел в бар. Ослы на привязи навели его на мысли о Диком Западе. Перестрелки на заре. Что они сделают с Гомесом? Ставки были очень высоки. Гарри сглотнул. Действительно ли Маэстре послал своего человека сюда шпионить? Двое оборванных детей стояли и глазели на большую американскую машину. Он махнул рукой, и они убежали, сверкая голыми пятками и поскальзываясь в грязи.

Появился Сэнди. Лицо у него было застывшее и холодное, как в тот день, когда его отходили палкой в классе и он начал планировать свою месть Тейлору. Сэнди открыл дверцу машины, и его черты смягчились, он улыбнулся. Залез внутрь и сказал, заводя мотор:

— Расскажи-ка мне поподробнее об этой девушке.

Гарри рассказал — как спас незнакомца от стаи собак и познакомился с его сестрой. Лучшая ложь недалека от правды. Сэнди улыбался и кивал, но перед мысленным взором Гарри стояло его застывшее лицо, когда он возвращался к машине. Он звонил Отеро, наверняка. Гарри понял, что ошибся в отношении Сэнди, зря он считал, что тот не имеет представления об ужасах вроде Дюнкерка. Сэнди о них знал и сам был способен совершать кошмарные вещи, как тогда в школе. Ему было плевать.

Было условлено, что по возвращении с прииска Гарри сразу явится с докладом в посольство. Он попросил Сэнди высадить его у дома, сказал, что ему нужно перевести один документ, но, как только машина скрылась за углом, снова вышел, вскочил в трамвай и поехал на улицу Фернандо-дель-Санто.

Толхерст сидел в своем кабинете и читал «Таймс» четырехдневной давности. Электричество отключили, и он надел толстый свитер с ярким узором. Это придавало ему моложавый вид, он напоминал пухлого школьника. Махнув Гарри рукой, Толхерст нетерпеливо спросил:

— Ну как все прошло?

— Там действительно есть прииск. — Гарри сел и глубоко вдохнул. — Но кое-что пошло не так.

Круглое лицо Толхерста как будто сузилось.

— Что? Он тебе не доверяет?

— Нет. Показал мне прииск. Он находится рядом с Сеговией, занимает довольно большую территорию, хотя добыча пока еще на начальной стадии. Отеро был там, на этот раз вел себя дружелюбно.

— И?..

— Когда мы уезжали, вышел охранник открыть ворота, и я узнал его. Это был Гомес. Он работает на Маэстре. Помнишь, мы познакомились с ним на приеме?

— Да, его старый ординарец или что-то в этом роде.

— Не подумав, я с ним поздоровался. Он меня признал, но я видел, что он испугался.

— Черт! Как отреагировал Форсайт?

— Сразу зацепился за это, спросил, откуда я знаю Гомеса.

— Ты ему рассказал?

— Да. Извини, Саймон, я… растерялся, не придумал, что соврать. Я сказал, что он работал у Маэстре, мол, вероятно, его уволили. Больше мне ничего в голову не пришло.

— Проклятье! — Толхерст взял карандаш и стал вертеть его в руках.

Гарри страшно разозлился на себя, ужаснувшись тому, какие последствия его промашка может иметь для Гомеса.

— Сэнди явно забеспокоился. Он остановился в одной деревне, сказав, что ему нужно позвонить. А когда вернулся, выглядел мрачным. Думаю, он говорил с Отеро. Саймон, как связан со всем этим Маэстре?

Толхерст закусил губу.

— Я не в курсе. Но он замешан в большинстве баталий между монархистами и фалангистами. Мы знали, что он состоит в комитете, который ведет дело о золотом прииске, но капитан не смог ничего от него добиться. Он молчит, когда считает, что речь идет о национальных интересах Испании.

«Значит, рыцари Святого Георгия тут вам не помогут», — подумал Гарри.

— Не надо было здороваться с человеком, который, как тебе известно, работает на генерала! — резко сказал Толхерст. — Следовало догадаться, что он может быть заслан.

— Мне до сих пор не приходилось так с ходу включаться в ситуацию. Прости. Я был сосредоточен на осмотре места, старательно изображал из себя честного инвестора.

Толхерст отложил карандаш:

— Форсайт сообразит, что Маэстре не стал бы просто так увольнять бывшего ординарца, которому доверил быть компаньоном своей дочери. Боже, Гарри, надо же так облажаться! — Он оперся на стол обеими руками и неохотно поднялся. — Придется доложить капитану. Они с сэром Сэмом вечером отправляют дипломатическую почту. Жди здесь.

Он ушел, а Гарри остался и сидел, с несчастным видом глядя в окно. По улице на маленьком осле ехал какой-то человек, его ноги почти касались земли. К спине осла были приторочены большие вязанки дров. Гарри удивился, какой тяжелый груз тащит такая маленькая животинка. Как только у нее не переломится позвоночник?

В коридоре послышались быстрые шаги. Гарри встал, а Толхерст открыл и придержал дверь для Хиллгарта, имевшего весьма мрачный вид. За ним следовал посол. Худое лицо Хора побагровело от ярости. Он кинулся в кресло Толхерста, сердито сверкая глазами.

— Вы чертов идиот, Бретт! — бросил Хиллгарт. — Что на вас нашло?

— Простите, сэр, я не знал, что Маэстре…

Хор обратился к Хиллгарту тоном, который резал как нож:

— Алан, я предупреждал вас, что это рискованное дело. Я уже говорил: никаких тайных операций, мы должны собирать разведсведения, ничего больше. Мы не какое-нибудь чертово УСО[61]. Но нет, как же, вам с Уинстоном подавай приключений! Теперь мы, вероятно, испортим отношения со всеми монархическими фракциями благодаря этому идиоту. — Он махнул на Гарри, будто отгонял от себя назойливую муху.

— Бросьте, Сэм, Маэстре должен был сказать нам, что ведет свою игру.

— С чего бы? Это его страна, черт возьми! Почему он должен посвящать шпиона в контролируемый Фалангой проект? — Хор приложил ко лбу трясущуюся от гнева руку. — Маэстре — один из наших лучших источников информации. Я обливался кровавым потом последние пять месяцев, чтобы показать монархистам: у нас общие интересы, Англия им не угрожает. Я пытался убедить Уинстона, что нужно подавать дружественные сигналы по поводу Гибралтара и отбросить глупости Негрина. Вам известно, чем еще я занимался. А теперь они узнают, что мы проводим тайную операцию, которая к тому же идет вразрез с их собственной, несмотря на все мои заверения о поддержке.

— Если с этим Гомесом что-нибудь случится, — вставил Хиллгарт, — никто не свяжет это с нами.

— Не будьте дураком! Если у Маэстре был свой человек на прииске, он наверняка совал нос и в документы. Это первое, что он сделал бы. А если там есть упоминание о потенциальном инвесторе по фамилии Бретт, эсквайре, переводчике дипломатической службы его величества? — Лицо Хора, и без того худое, осунулось, он выглядел изможденным. — Полагаю, мне следует позвонить Маэстре и предупредить его, дабы уменьшить масштаб разрушений.

— Простите, сэр, — осмелился подать голос Гарри. — Если бы я знал…

Хор сурово глянул на Гарри, его верхняя губа приподнялась, обнажив мелкие белые зубы.

— Если бы вы знали? Это не ваше дело, черт возьми, — знать! Ваше дело — быть начеку и принимать мячи. — Он повернулся к Хиллгарту. — Вы лучше все бросьте. Отправьте этого дурака домой, пусть идет воевать с итальянцами в Северной Африке. Я говорил: если нам нужен Форсайт, лучше обратиться к нему напрямик и подкупить без всей этой авантюристской чуши.

Хиллгарт заговорил спокойно, хотя в его голосе слышался подавленный гнев:

— Посол, мы сошлись на том, что поступать так слишком рискованно, пока нам неизвестно, насколько важен этот проект для Форсайта. Теперь мы это знаем. Знаем, как он важен. И Бретт не провалился. Он сказал Форсайту, что знаком с человеком Маэстре, это может только усилить доверие к нему.

— Я должен позвонить Маэстре. — Хор встал. — Поговорим позже.

Толхерст поспешил открыть ему дверь. Проходя мимо, посол сверкнул на него взглядом и бросил:

— Вам следовало лучше все продумать, Толхерст. Хиллгарт, вы нужны мне, будете присутствовать при этом звонке.

Толхерст медленно закрыл за ними дверь.

— Иди, пожалуй, домой, Гарри. Они будут обсуждать это весь вечер.

— Сегодня я собирался в театр. На «Макбета». Это ничего?

— Думаю, да.

— Толли, что имел в виду Хор, когда сказал, что вам следовало лучше все продумать?

— Я слежу за тобой, Гарри, — криво усмехнулся Толхерст. — Наблюдаю, как у тебя идут дела, и отчитываюсь перед капитаном Хиллгартом. У каждого неопытного шпиона есть наблюдатель, и я — твой.

— А-а-а, — недоуменно протянул Гарри, однако быстро сообразил, что к чему, и испытал тяжелое разочарование.

— Я говорил, что у тебя все идет хорошо. Хиллгарт проявлял нетерпение, но я уверял его, что ты ведешь игру с Форсайтом осторожно. Так и было до сего дня. Но на этой работе нельзя допускать ошибок, нет.

— Ох…

— Я не думал, что ты так обделаешься. В том-то и проблема: если тебе кто-то нравится, невольно склоняешься в его пользу. — Толхерст с возмущением посмотрел на Гарри. — Ты лучше иди. Не попадайся Хиллгарту на глаза. Я позвоню, когда ты нам понадобишься.

Барбара слышала, что иногда любовь превращается в ненависть. Она в это не верила, и напрасно. Сэнди сказал, что ее сердце полно сентиментальной чепухи, но он ошибся — теперь оно полнилось неприязнью.

Ей приходилось скрывать свои чувства. Наступила среда, и она вновь встретилась с Луисом. Через три недели, четвертого декабря, Августин вернется из отпуска. Как только это произойдет, Луис поедет в Куэнку, чтобы окончательно обо всем договориться. Дата побега будет зависеть от расписания дежурств охраны, но они управятся до Рождества. А пока она должна позаботиться о том, чтобы Сэнди ничего не заподозрил.

Дом с его огромными комнатами и дорогой начищенной мебелью с каждым днем все сильнее угнетал Барбару. Иногда ей хотелось сорвать со стены безупречные зеркала и разбить их о навощенные столы. Беспокойно бродя по дому, то и дело бросая взгляды в окно, на зимний сад, она начала опасаться, не сойдет ли с ума.

После ссоры по поводу сиротского приюта Барбара заставила себя быть покладистой и уступчивой. В воскресенье Сэнди на все утро уехал куда-то на машине по делам, как он сказал. Барбара пошла прогуляться и купила андалузские розы в цветочном магазине. Они стоили дорого, но Сэнди любил их больше всего. Она внесла цветы в столовую к обеду. Он взял одну и понюхал.

— Очень мило, — заметил он совершенно бесстрастным тоном. — Значит, ты перестала дуться?

Сам он до сих пор злился.

— Какой смысл ссориться? — тихо ответила Барбара.

— Твое письмо сестре Иммакуладе привело кое-кого в недоумение. Пара человек поинтересовалась, не завелся ли в моем доме подрывной элемент.

— Слушай, Сэнди, я не хочу создавать тебе проблем с твоими партнерами по бизнесу. Может, я займусь волонтерством где-нибудь в другом месте, к примеру в госпитале для инвалидов войны?

— Госпиталями в основном управляет Фаланга, — хмыкнул он. — Я не хочу, чтобы ты поругалась теперь с ними.

— Не поругаюсь, если на моих глазах не начнут плохо обращаться с детьми.

Сэнди посмотрел на нее холодным и мрачным взглядом:

— С большинством детей обращаются плохо. Так устроен мир. Если только ты не такой везунчик, как мой брат. С тобой плохо обращались, со мной тоже.

— Но не так.

— Все это плохое обращение. — Он пожал плечами. — Я поговорю с Себастьяном насчет инвалидов.

— Спасибо. — Она попыталась изобразить благодарность.

Сэнди хмыкнул и уткнулся в тарелку.

С момента их ссоры он не пробовал заняться с ней сексом. На следующий день Барбара пошла на кухню, чтобы поговорить с Пилар, и еще с лестницы услышала смех. Сэнди был там, стоял, опираясь на стол, курил сигарету и похотливо улыбался. Пилар мыла посуду у раковины и тоже смеялась. Заметив Барбару, она залилась краской и опустила голову.

— Я принесла список покупок, Пилар, — холодно произнесла Барбара. — Оставлю на столе.

Сэнди она ничего не сказала.

Они сидели в гостиной, он откинулся на спинку кресла, вертя в руке стакан с виски, улыбнулся и проговорил:

— Милая девушка эта Пилар. Иногда бывает такой заводной.

Барбара спокойно вдевала нить в иглу, думая: «Он хочет наказать меня, а мне теперь все равно».

— Как же вы, мужчины, любите флиртовать с прислугой, — беззаботно ответила она. — Полагаю, это фантазия из частной школы.

— Если бы ты знала, какие у меня бывают фантазии, тебе бы они не понравились.

Что-то в тоне Сэнди заставило Барбару резко взглянуть на него. Он посмотрел на нее холодно и сделал еще глоток виски.

— Мне нужно взять образец вышивки, который прислала мама, — сказала она и вышла.

Барбара остановилась в коридоре, глубоко дыша. Иногда ей просто нужно было оказаться от него подальше.

«Посижу с ним часок, потом выйду на несколько минут. Так, глядишь, еще час и пройдет», — подумала она.

Барбара поднялась в их спальню. Образец ей был не нужен, но она решила все-таки захватить его, а заодно отперла ящик своего бюро и ощупала банковскую книжку. Хорошо, что у него такой крепкий замок, а ключ лежит в кармане.

Она сделала глубокий вдох. Придется спуститься, нужно избегать скандалов. Можно спросить, как идут дела с Гарри, присоединился ли он к их проекту, каков бы он ни был. Если Сэнди и дальше будет использовать Пилар, чтобы унизить ее, — пускай. Она притворится обиженной и под этим предлогом сможет избежать интимной близости, если Сэнди на нее намекнет.

София и Гарри медленно брели по наводненному народом рынку Растро. Было воскресенье, в холодный пасмурный день на главной барахолке Мадрида собралось множество людей. Шаткие деревянные прилавки с навесами были рассыпаны по узким улочкам вокруг площади Каскорро. На них сплошным ковром лежал всевозможный хлам: дешевые украшения, детали сломанных механизмов. Были здесь и канарейки в деревянных клетках. Гарри с удовольствием взял бы Софию за руку, но неженатым парам это теперь было запрещено — считалось аморальным поведением. Тут и там в дверях парами стояли гвардейцы и тяжелыми холодными взглядами обозревали толпу.

Прошла ровно неделя с тех пор, как они предавались любви в квартире у Гарри; влюбленные умудрялись видеться почти каждый день. У Гарри было время. Новых заданий от шпионов он не получал. По вечерам София приходила к нему домой и оставляла его рано, так как утренние смены на молокозаводе начинались с зарей.

Гарри впервые переживал влюбленность и был счастлив — счастлив, что его упорядоченный мир перевернулся вверх дном. Когда пришло очередное письмо от Уилла, он читал об их проблемах с поиском уборщицы для дома в деревне, об учебе детей и чувствовал себя невообразимо далеким от мира своего кузена и вместе с тем ощутил прилив горячей любви к нему.

Тяготила лишь необходимость таиться. Больше всего на свете Гарри хотелось поведать Софии о своей шпионской работе и о том, как она ему ненавистна; что его единственный друг в посольстве оказался соглядатаем, но он не мог и не должен был этого делать. София тоже не сказала родным об их отношениях, сославшись на неподходящее время. Оставляя Энрике присматривать за матерью и Пако, она говорила ему, что идет навестить одну девушку с молокозавода. Казалось, София не видела ничего особенно дурного в том, что лгала брату.

«Вероятно, при таких близких отношениях, как в их семье, эту близость можно вынести, только имея секреты», — размышлял Гарри.

Сегодня у Софии был выходной на молокозаводе, единственный в неделю. Она договорилась с Энрике, чтобы тот остался дома и последил за матерью и Пако.

Они отдали дань любви в квартире Гарри, после чего София предложила сходить на Растро. Пока они пробирались сквозь толпу, Гарри шепнул ей на ухо:

— Ты никогда не пахнешь молоком. Почему?

— А чем я пахну? — рассмеялась София.

— Собой. Такой чистый запах.

— Устроившись туда работать, я пообещала себе, что никогда не опущусь до того, чтобы пахнуть, как остальные. Там есть душ, помещение ледяное, с бетонным полом и сломанной металлической решеткой над стоком. Нужно быть осторожной, чтобы не свалиться туда, но я моюсь каждый день.

— И никто никогда не сломит твою волю?

— Да. — София улыбнулась ему. — Надеюсь, не сломит.

Они углублялись в толпу, смеясь над выставленными странными вещицами, и оказались в той части рынка, где торговали продуктами. Большинство прилавков были почти пусты, только кучки полузасохших сморщенных овощей попадались то тут, то там. В мясном ряду продавали отбросы, Гарри почуял вонь издалека, однако тут стояла очередь из желающих их купить. София заметила отвращение на его лице.

— Люди теперь хватают все подряд, — сказала она. — Пайком и собаку не прокормишь.

— Я знаю.

— Все в отчаянии. Вот почему Энрике взялся за ту работу. По натуре он хороший человек, он не хотел становиться шпионом.

— Интересно, если из человека не получился шпик, говорит ли это в пользу того, что он хороший?

— Может быть. Ведь люди, которые легко обманывают других, не могут считаться хорошими. Ему гораздо лучше мести улицы.

— Как его нога?

— Хорошо. К вечеру он устает, но это пройдет. Сеньора Алива разочарована. Теперь у нас больше денег, а у нее меньше поводов для беготни к священнику, раз мы можем позволить себе заботиться о Пако.

Гарри посмотрел на нее и спросил:

— Каким был твой дядя-священник?

София печально улыбнулась:

— Мама и папа переехали из Таранкона в Мадрид в поисках работы, когда я была маленькая, а дядя Эрнесто отправился в Куэнку. Хотя мои родители республиканцы, они поддерживали отношения: семья в Испании — это главное. В детстве мы каждое лето ездили к дяде Эрнесто на несколько дней. Помню, меня зачаровывала его сутана. — София засмеялась. — Однажды я спросила маму, почему дядя носит платье. Но он был добрый. Разрешал мне чистить подсвечники в церкви. Я оставляла на них полно отпечатков пальцев, но дядя говорил, что это ничего. Наверное, потом он звал одну из своих святош, чтобы заново их отполировать. — Она взглянула на Гарри. — Когда война закончилась, мама сказала, что кто-то из нас должен съездить в Куэнку и узнать, жив ли дядя. Но даже если бы мы могли себе позволить такую поездку, не думаю, что новости были бы утешительные. Я слышала, со священниками и монахинями там не происходило ничего хорошего.

— Печально.

Пользуясь толкотней, София на мгновение взяла его за руку и сказала:

— По крайней мере, у меня есть родные, они заботятся обо мне. Меня не отправили в какую-то частную школу, как тебя.

Впереди улица расширялась. Обстановка там была особенно оживленная, и Гарри увидел неожиданно много хорошо одетых покупателей, которые с напряженными, хмурыми лицами толпились вокруг одного прилавка. Рядом стояли двое гвардейцев и наблюдали за происходящим.

— Что тут такое? — поинтересовался Гарри.

— Здесь в конце концов оказываются вещи, которые забрали из домов богачей в тридцать шестом, — ответила София. — Тем, кто их растаскивал, нужны деньги на еду, и они продают изъятое хозяевам киосков. Богатые мадридцы приходят сюда в поисках своего семейного достояния.

Они пошли мимо прилавков. Тут стояли дорогие на вид вазы и обеденные сервизы, фарфоровые статуэтки и даже старинный патефон с серебристой трубой. Гарри прочел гравированную табличку: «Дону Хуану Рамиресу Давилу от коллег из банка „Сантандер“, 12.07.19». Пожилая дама рылась в куче брошек и жемчужных ожерелий.

— Мы никогда не найдем его, Долорес, — устало пробормотал ее муж. — Тебе лучше забыть о нем.

Гарри взял в руки фарфоровую фигурку женщины с отколотым носом, в платье по моде XVIII века:

— Эти вещицы, наверное, много для кого-то значили.

— Они куплены на деньги, украденные у народа, — резко возразила София.

Они подошли к столу с огромной кипой фотографий. Вокруг него толпились люди, перебирали снимки, их лица были печальные, потрясенные; некоторые с явным отчаянием копались в куче изображений чужих родственников.

— Откуда все это? — спросил Гарри.

— Фотографии вынимают из рамок перед продажей. Сюда приходят за карточками своих родных.

Некоторые снимки были недавние, другие сделаны лет пятьдесят назад. Свадебные фотографии, семейные портреты, черно-белые и цвета сепии. Молодой человек в военной форме улыбается в камеру; юная пара сидит рука об руку перед таверной. Гарри пришло в голову, что большинство этих людей наверняка уже мертвы. Неудивительно, что у тех, кто перебирал снимки, такой напряженный вид: здесь они надеются отыскать единственный сохранившийся образ погибшего сына или брата.

— Так много людей ушло, — пробормотал Гарри. — Так много.

София прильнула к нему:

— Ты знаешь вон того человека? Он на нас смотрит.

Гарри обернулся и резко втянул ноздрями воздух. Рядом с киоском, где продавали фарфор, стоял генерал Маэстре с женой и Милагрос. Он был в штатском — в теплом пальто и мягкой фетровой шляпе. Без форменной одежды его помятое лицо казалось старше. Сеньора Маэстре рассматривала серебряный подсвечник, а генерал хмуро взирал на Гарри. Милагрос тоже глядела на него, ее большие глаза на пухлом личике источали печаль. Гарри встретился с ней взглядом, она покраснела и опустила голову. Потом кивнул генералу, тот слегка приподнял брови и коротко кивнул в ответ, дернув головой.

— Это министр из правительства, генерал Маэстре, — прошептал Гарри.

— Откуда ты его знаешь? — Голос Софии вдруг стал резким, глаза расширились.

— Пришлось как-то переводить для него. Мне неловко. Однажды я выходил в свет с его дочерью, меня вынудили. Пойдем отсюда.

Однако толпа вокруг стола с фотографиями была такой плотной, что им пришлось повернуть в другую сторону, к Маэстре. Генерал заступил дорогу Гарри и без улыбки приветствовал его:

— Сеньор Бретт, доброе утро. Милагрос удивлялась, не исчезли ли вы с лица земли.

— Простите, генерал, я был очень занят, я…

Маэстре посмотрел на Софию. Та ответила ему холодным злым взглядом.

— Милагрос надеялась, что вы ей позвоните. Хотя теперь перестала. — Он покосился на свою семью. — Моя жена часто приходит сюда, пытается найти что-нибудь из украденных у нас фамильных ценностей. Я говорю, что она подхватит какую-нибудь заразу, пока трется здесь среди потаскух из трущоб.

Он вскинул бровь и смерил взглядом Софию, в ее старом черном пальто, после чего развернулся и ушел к жене и дочери, притворявшейся, что ее крайне заинтересовала статуэтка дрезденской пастушки. София уставилась ему в спину, сжав кулаки и тяжело дыша. Гарри прикоснулся к ее плечу:

— София, мне очень жаль…

Она скинула его руку, повернулась и хотела нырнуть в толпу, но двигаться в ней можно было лишь мелкими шагами, поэтому Гарри быстро поймал ее.

— София, София, мне очень жаль! — Он мягко развернул девушку лицом к себе. — Он свинья, грубиян, так тебя оскорбил.

К его удивлению, она рассмеялась резко и горестно:

— Думаешь, люди вроде меня не привыкли к оскорблениям от таких, как он? Думаешь, мне есть дело до того, что несет это старое дерьмо?

— Тогда в чем дело?

— О, ты не понимаешь, мы говорим об этом, но ты не понимаешь, — покачала головой София.

Гарри поискал ее руки, взял их в свои. Люди смотрели на них, но ему было все равно.

— Я хочу понять.

Она тяжело вздохнула и отняла свои руки:

— Лучше пойдем, мы оскорбляем общественную мораль.

— Хорошо.

Гарри зашагал рядом с ней. София подняла на него взгляд:

— Я слышала об этом человеке. Генерал Маэстре. Во время блокады его имя внушало нам ужас. Говорят, в одной деревне он приказал марокканцам привести на площадь жен всех членов совета социалистов и отрезать им груди на глазах у мужей. Я знаю, было много пропаганды, но я ухаживала за человеком из той деревни, он уверял, что это правда. И когда в прошлом году они оккупировали Мадрид, Маэстре играл заметную роль в ловле противников режима. Не только коммунистов, но и людей, которые всего лишь хотели мирной жизни, имея свою долю в достоянии страны. — София плакала, по ее щекам текли слезы. — Чистки, так они это называли. Ночь за ночью со стороны кладбища на востоке города слышались выстрелы. И до сих пор иногда слышатся. Они взяли этот город, как оккупанты, и так же держат его в руках. Фалангисты хозяйничают в нашем городе…

Они оказались в более тихом месте. София вдруг остановилась. Она глубоко вдохнула и вытерла лицо платком. Гарри стоял и смотрел на нее. У него не было слов.

Прикоснувшись к его руке, София сказала:

— Я знаю, ты пытаешься понять. Но я увидела, как ты разговариваешь с этой тварью. Ты приехал в этот… в этот ад… из другого мира, Гарри. Побудешь здесь какое-то время и вернешься назад. — Она склонила голову набок. — Отведи меня к себе, Гарри, займемся любовью. Я не хочу больше разговаривать.

Они пошли дальше молча, добрались до площади Каскорро, где начинался рынок.

Пробираясь по ней, Гарри думал: «Что, если я смог бы забрать ее отсюда, увезти в Англию? Но как? Она ни за что не оставит мать, Энрике и Пако, а как мне взять с собой и их?»

София шла впереди, прокладывая себе путь сквозь толпу, сильная и непреклонная, но такая маленькая и уязвимая в этом городе, где заправляли генералы, которых с помощью рыцарей Святого Георгия подкупали Хор и Хиллгарт.

Погода на Тьерра-Муэрта ухудшилась. Однажды утром лагерь проснулся, а вокруг все покрыто снегом, даже крутые крыши караульных вышек. По пути в горы, к каменоломне, снег лежал глубокий, он попадал в стоптанные башмаки заключенных, и у них промокали ноги. Берни вспомнил, как в детстве мать говорила, что в мороз нельзя ходить с мокрыми ногами, это верный способ подхватить простуду. Он засмеялся в голос. Пабло обернулся и посмотрел на него как на сумасшедшего.

Заключенные остановились передохнуть в том месте, откуда, если позволяла погода, открывалась Куэнка. Сегодня, однако, не было видно ничего, только коричневое ущелье между белыми вершинами да холодное молочно-белое небо.

— Шевелитесь, ленивые скоты! — крикнул охранник.

Узники затопали ногами, чтобы разогнать кровь, и снова выстроились в колонну.

Винсенте умирал. Начальство уже насмотрелось смертей, чтобы понимать, когда человек находится на последнем издыхании, и перестало отправлять его на работы. Последние два дня он лежал на нарах в бараке, то приходя в сознание, то погружаясь в беспамятство. Пробуждаясь, он всегда просил пить и говорил, что голова и горло у него в огне.

Той ночью с запада подул сильный ветер, он принес с собой тяжелый дождь со снегом, от которого снежный покров на земле подтаял. Дождь не утих и наутро, ветер гнал его по двору косыми струями. Заключенным сказали, что сегодня работы не будет.

«Охранникам не улыбается провести день на такой погоде», — подумал Берни.

Ненастье продолжалось. Узники остались в бараках. Играли в карты, чинили одежду, читали католические брошюрки или «Аррибу». Иного им не дозволялось.

Берни знал, что пару дней назад состоялось собрание ячейки коммунистов, где обсуждали его. С тех пор бывшие товарищи по партии избегали контактов с ним, даже Пабло, но какое решение они приняли, Берни не сообщили. Видимо, ждали, пока умрет Винсенте, из милости давали короткую передышку.

Адвокат проспал все утро, но к полудню проснулся. Он издал хриплый стон. Берни лежал на нарах, но тут же встал и склонился над другом. Винсенте страшно исхудал, обведенные черными кругами глаза глубоко запали.

— Воды… — просипел он.

— Я принесу, подожди минутку.

Берни надел свою старую латаную-перелатаную армейскую шинель и вышел под дождь, морщась от полетевших ему в лицо крупных холодных капель. В бараках никакой воды не было, поэтому он аккуратно опорожнял свое ведро, в которое справлял малую нужду, и оставлял его на ночь снаружи под дождем. Оно было почти полным. Берни занес его в барак, зачерпнул немного воды оловянной кружкой, потом осторожно приподнял голову Винсенте, чтобы тот мог напиться.

Лежавший на соседних нарах Эстабло захохотал во все горло:

— Эй, англичанин, ты поишь беднягу своей мочой?

Винсенте откинулся на спину; даже усилие, необходимое, чтобы утолить жажду, изматывало его.

— Спасибо.

— Как ты?

— Все болит. Скорее бы это кончилось. Думаю, для меня больше не будет ни каменоломни, ни воскресных месс. Я так устал. Готов к вечному покою.

Берни ничего не ответил.

— Только что мне снилось, как мы впервые попали сюда, — слабо улыбнулся Винсенте. — Ты помнишь тот грузовик? Как его трясло.

— Да.

Попав в плен, Берни много месяцев просидел в тюрьме в Сан-Педро-де-Карденья, где проводили первые психиатрические тесты. К тому моменту большинство пленных англичан репатриировали по дипломатическим каналам, но не его. Потом, в конце 1937-го, Берни перевели в лагерь Тьерра-Муэрта вместе со смешанной группой испанцев и иностранных узников, которых считали политически опасными. Берни размышлял, не из-за членства в партии ли посольство не подавало прошений о его освобождении? Мать наверняка пыталась вызволить его, когда узнала, что он в плену.

Их везли в Тьерра-Муэрта на старых армейских грузовиках, и Винсенте оказался прикован наручниками к скамейке рядом с ним; он спросил Берни, откуда тот, и вскоре они уже увлеченно спорили о коммунизме. Берни нравилось своеобразное чувство юмора Винсенте, он всегда симпатизировал интеллектуальным буржуа.

Через несколько дней по прибытии в Тьерра-Муэрта Винсенте нашел Берни. Адвоката откомандировали помогать администрации с горой документов, связанных с водворением пленных в новый лагерь. Берни сидел на скамейке во дворе. Винсенте пристроился рядом и, понизив голос, сказал:

— Помнишь, ты говорил, что другие английские заключенные отправились домой? Ты думал, посольство не занимается твоей судьбой, потому что ты коммунист?

— Да.

— Дело не в этом. Я сегодня заглянул в твое досье. Англичане считают тебя погибшим.

— Что? — изумился Берни.

— Когда тебя взяли в плен при Хараме, как именно это происходило?

— Некоторое время я был без сознания. — Берни сдвинул брови. — Потом меня подобрал фашистский патруль.

— Тебе задавали обычные вопросы? Имя, гражданство, политическая принадлежность?

— Да, задержавший меня сержант что-то записывал. Скотина! Он собирался пустить меня в расход, но капрал отговорил его — сказал, мол, могут быть проблемы, так как я иностранец.

Винсенте медленно кивнул:

— Похоже, он еще бо́льшая скотина, чем ты думал. Сведения о плененных во время боевых действий иностранцах положено направлять в посольства. Но, судя по твоему досье, тебя записали испанцем, и военный суд дал тебе двадцать пять лет тюрьмы, как и уйме других людей. Начальство обнаружило ошибку лишь недавно, но они решили оставить все как есть.

Берни уставился вдаль:

— Значит, родители думают, я мертв?

— На твоей стороне тебя наверняка записали в число пропавших без вести. Могу предположить, тот сержант специально внес в документы неверные данные, чтобы посольство не получило сведения о твоем пленении. Из чистой злобы.

— Почему ошибку так и не исправили?

— Вероятно, по бюрократической инерции, — развел руками Винсенте. — Чем дольше в посольство не передавали достоверных сведений о твоей судьбе, тем большая шумиха поднялась бы при их поступлении. Полагаю, ты стал досадной неприятностью, аномалией. Вот тебя и похоронили здесь заживо.

— А если я теперь подниму этот вопрос?

Винсенте покачал головой:

— Это к добру не приведет. — Он серьезными глазами посмотрел на Берни. — Тебя могут просто пристрелить, чтобы избавиться от проблем. У нас тут нет прав, мы — ничто.

За столом во время обеда атмосфера сгустилась. Сэнди и Барбара оба беспрестанно курили, перемежая сигаретой каждое блюдо. Сэнди был непривычно молчалив, то и дело погружался в свои мысли, а Барбара нервно и бессвязно поддерживала беседу, пару раз она бросала на Сэнди странные взгляды. Гарри казалось, что они страшно далеки друг от друга, между ними порвалась связь. Обстановка стала давить и на него. То и дело он ловил себя на том, что всматривается в озабоченное, угрюмое лицо Сэнди и думает о судьбе Гомеса. Что с ним сталось?

Разведка знала о новом приглашении на обед к Форсайту, и днем у Гарри состоялся подробный разговор с Хиллгартом. Они не виделись больше недели. Кабинет капитана располагался в дальней части посольского особняка, Гарри никогда там не бывал. Деловитая на вид секретарша отвела его в просторную комнату с высоким сводчатым потолком. На стенах висели фотографии военных кораблей в рамках, на полке рядом с альманахом Уитакера и справочником «Боевые корабли» Джейна стояли томики романов Хиллгарта. Гарри вспомнил пару названий книг, которые в школе читал Сэнди: «Принцесса и лжесвидетель», «Творец войны».

Хиллгарт сидел за массивным дубовым столом. Лицо у него было хмурое, в больших выразительных глазах светилась ярость, хотя говорил он спокойно.

— У нас проблемы с Маэстре, — заговорил капитан. — Он чертовски зол. Вместе со своими дружками из числа монархистов они шпионили на этом проклятом прииске, и Гомес работал на них. Очень жаль, что вы невольно его выдали. Маэстре и без того сердился на вас, так как вы вскружили голову его дочери и оставили отношения без развития. Их операции на этом пришел конец.

— Могу я узнать, что случилось с Гомесом, сэр? Он…

— Маэстре не в курсе. Но не рассчитывает увидеть его снова. Гомес работал на него много лет.

— Ясно.

У Гарри упало сердце.

— По крайней мере, Форсайт, кажется, ни в чем вас не подозревает. — Хиллгарт уставился на Гарри. — Так что дурачьте его и дальше, соглашайтесь внести деньги в проект и сообщите мне про отчеты, о которых они говорили, когда получите доступ. Я хочу знать, что в них.

— Да, сэр.

— Сэр Сэм обрабатывает членов парламента в Лондоне. Они могут положить конец всей операции. Если это случится или что-то пойдет не так, у меня есть особый план в отношении Форсайта. — Он помолчал. — Мы попытаемся завербовать его. Предложить то, что он хочет получить от этого прииска, мы не можем, зато можем надавить на него иначе. Он так и не общается с родными?

— Совершенно.

Хиллгарт хмыкнул:

— Значит, тут нам искать нечего. Ну ладно, посмотрим. — Он резко взглянул на Гарри. — Чем вы так озабочены? Не нравится, что мы попытаемся нажать на Форсайта? У меня сложилось впечатление, что вы его терпеть не можете. — (Гарри ничего не сказал.) — Вы не созданы для такой работы, Бретт? — произнес Хиллгарт, не сводя с него глаз.

— Да, сэр, — с трудом проговорил Гарри. — Я делал лишь то, что от меня просили. Мне очень жаль, что я так подвел вас и лейтенанта Гомеса.

— Еще бы! Но нам нужно, чтобы вы продолжали игру, — пока. После мы отправим вас домой. Вероятно, довольно скоро. — Капитан слегка улыбнулся. — Полагаю, для вас это станет облегчением?

Снег лежал в Тьерра-Муэрта почти месяц. Он выпал рано, да так и остался. Охранники говорили, что жители Куэнки много лет не помнят такой суровой зимы. Ясные морозные дни перемежались затяжными снегопадами, ветер постоянно дул с северо-востока. Иногда по ночам маленькие олени, почуяв запах пищи, спускались с гор и стояли недалеко от лагеря. Если они подходили слишком близко, караульные с вышек стреляли, и тогда охрана на ужин баловалась олениной.

К началу декабря сквозь сугробы между лагерем и каменоломней была протоптана широкая тропа. Каждое утро рабочий отряд тащился в горы, где снежную белизну пейзажа нарушали только тонкие голые ветви горных дубов.

Берни было одиноко. Он тосковал по Винсенте, и теперь с ним не разговаривал ни один из коммунистов. Вечерами он молча лежал на своих нарах. Даже в Руквуде всегда находился кто-нибудь, с кем можно было поболтать. Он вспомнил Гарри Бретта. Винсенте иногда напоминал ему Гарри, добродушного и принципиального, пусть и безнадежного приверженца взглядов человека из среднего класса.

Заключенные тяжело переносили холода. Все были простужены и кашляли, несколько человек уже умерли, число безымянных могил на кладбище росло. Берни беспокоила старая рана на плече. К середине дня махать киркой в каменоломне становилось мучительно больно. Рана на бедре, которая залечилась быстро и до сих пор его не беспокоила, тоже стала напоминать о себе.

Перебраться в другой барак, на чем настаивал Эстабло, ему не удалось. Он подал прошение пару недель назад, но ничего не изменилось. Однажды вечером, когда он вернулся с работы, ему передали, что его хочет видеть Аранда.

Берни стоял перед комендантом в его теплом жилище. Аранда сидел в кожаном кресле, стек был прислонен к боковине. Удивительно, но комендант улыбнулся и предложил Берни сесть, затем взял со стола папку и стал ее просматривать.

— Я получил заключение доктора Лоренцо, — игриво проговорил Аранда. — Он написал, что ты асоциальный психопат. По его мнению, все образованные леваки страдают одинаковой формой врожденного антисоциального помешательства.

— Да, comandante?

— Сам я считаю, что это все чушь собачья. На войне твоя сторона боролась за свои интересы, а мы — за свои. Теперь мы владеем Испанией по праву победителей. — Он приподнял брови. — Что скажешь?

— Я согласен с вами, comandante.

— Хорошо. Тут мы не расходимся. — Аранда взял сигарету из серебряного портсигара и зажег ее. — Хочешь?

Берни замялся. Комендант махнул коробочкой в его сторону:

— Давай бери. Я приказываю.

Берни вытащил сигарету. Аранда поднес к ее кончику золотую зажигалку и откинулся на спинку кресла — кожаная обивка скрипнула.

— Ну что там с твоим желанием поменять барак?

— С тех пор как в прошлом месяце умер мой друг, мне тяжело там находиться.

— Я слышал, ты разошелся со своими друзьями-коммунистами. В особенности с Эстабло Кабо. Он сильный человек, я в некотором смысле им восхищаюсь. — Комендант улыбнулся. — Не делай такое удивленное лицо, Пайпер. У меня есть уши среди заключенных.

Берни молчал. Он знал, что в большинстве бараков есть стукачи. В своем они подозревали маленького баска, католика, который посещал все службы. Две недели назад он умер от воспаления легких.

— Это нелегко — сидеть в лагере да еще и рассориться с другими заключенными. Друзья-коммунисты бросили тебя, почему бы не отомстить им? — Аранда изогнул брови. — У тебя будет сколько угодно сигарет и другие поблажки. Я больше не стану посылать тебя в каменоломни. Там, наверху, наверное, холодно. По утрам я теперь леденею, как только выйду во двор. Если бы ты стал одним из моих людей среди заключенных… Я не прошу о многом, просто шепни мне иногда о том о сем. Не нарушает ли кто правил — такого рода вещи. Когда имеешь друзей во вражеском лагере, жизнь становится проще.

Берни закусил губу. Он догадывался: если откажется, у него будут проблемы, а потому ответил тихо и как можно более уважительным тоном:

— Ничего не получится, comandante. Эстабло и без того считает меня изменником. Он следит за мной.

Аранда обдумал его слова:

— Да. Я это вижу, но, может быть, твоя ссора с коммунистами станет хорошим поводом поискать других друзей. Так ты сможешь добывать информацию.

Берни замялся:

— Comandante, вы говорили о борьбе между нашими сторонами…

— Ты хочешь сказать, что не можешь изменить своим, — довершил его мысль Аранда.

Он по-прежнему улыбался, но глаза прищурил.

Берни молчал.

— Я предполагал, что ты так скажешь, Пайпер. Вы со своей идеологией сами себе вредите. — Он покачал головой. — Ладно, можешь идти, у меня больше нет времени.

Берни встал. Он удивился, что так легко вывернулся, но иногда Аранда выжидал и наносил удар позже. Сигарета догорела, Берни наклонился, чтобы затушить ее в пепельнице, ожидая, что комендант сейчас схватит свой стек и ударит его по лицу, однако тот не шелохнулся. Он сидел и цинично улыбался, наслаждаясь страхом полностью зависимого от него человека, потом вскинул руку в фашистском приветствии:

– ¡Arriba Espanã!

– ¡Grieve Espanã!

Берни вышел из комнаты и притворил дверь. Ноги у него тряслись.

С самого начала декабря в Мадриде стоял жгучий холод. Шестого числа Гарри проснулся и обнаружил, что весь город укрыт толстым слоем снега. Странно было видеть его здесь. Он кое-как замаскировал отвратительные шрамы времен войны, однако по пути в посольство, глядя на красные лица исхудавших прохожих, Гарри размышлял, как перенесет испытание полуголодное население, если снежная пора затянется.

Снегу навалило столько, что трамваи встали. Гарри шел по непривычно тихим улицам, все обычные звуки казались приглушенными под серым, как сланец, небом, обещавшим новые осадки. Переходя проспект Кастельяна, он увидел застрявший посреди дороги газоген, который изрыгал клубы густого дыма, пока водитель отчаянно пытался привести машину в движение. Мимо медленно брел пожилой мужчина, он вел в поводу осла, груженного жестяными банками с оливковым маслом. Стоптанные дырявые ботинки старика промокли.

— Hace mal tiempo[71], — сказал ему Гарри.

— Sí, muy mal[72].

Гарри должен был встретиться с Хиллгартом в десять. Он не особенно радовался этой перспективе, а теперь еще и опаздывал. В течение двух недель с того обеда, который был прерван звонком Софии, Гарри продолжал слежку за Сэнди: дважды встречался с ним в кафе и еще раз обедал у него дома, но ничего больше не узнал. Сэнди не упоминал о золотом прииске, а когда Гарри спросил, как там идут дела, ответил: «Сложно» — и сменил тему. Он вообще выглядел озабоченным, ему с трудом удавалось его обычное напускное радушие. Во время последней встречи в кафе Сэнди интересовался состоянием дел в Англии: развит ли там черный рынок и сколько зарабатывают спекулянты. Гарри спросил, не подумывает ли он о возвращении домой, однако в ответ Сэнди лишь пожал плечами. Гарри хотел, чтобы все это закончилось, он устал лгать. Его не покидала мысль, что Гомеса, вероятно, убили.

Барбара тоже выглядела озабоченной и держалась с ним отстраненно, однако, провожая его до дверей после предыдущего визита, поинтересовалась, как дела у Софии. София говорила, что с удовольствием встретилась бы с Барбарой еще раз, и Гарри предложил как-нибудь сходить на ланч втроем. Барбара сперва как будто заколебалась, но потом кивнула.

Уходя, Барбара мысленно ругала себя. С чего это она так разоткровенничалась? Увидела, как они сидят вместе, такие домашние, уютные, спокойные.

Некоторое время после подслушанного телефонного разговора она боялась, что Гарри как-то причастен к ужасным вещам, в которых замешан Сэнди. Однако, наблюдая за ним позже, поняла, что это невозможно; его использовали как пешку в какой-то мутной игре. Слава богу, сделка расстроилась, какой бы она ни была. Каждый раз, видя Гарри, Барбара испытывала чувство вины, так как он по-прежнему думал, что Берни мертв.

Встречалась она в тот день с Луисом и надеялась обсудить реальный план побега Берни, так как Августин, это Барбара знала, вернулся из отпуска. Она предложила Гарри с Софией пообедать в кафе «Хихон», потому что теперь, когда возможность увидеться с Берни была так близка, ей хотелось снова посетить все те места, где они бывали вдвоем, — места, которых она так долго избегала.

«Три года в лагере, — думала Барбара. — Какой он теперь? Как на меня отреагирует?»

Она наказала себе ни на что не рассчитывать, они оба наверняка изменились до неузнаваемости. Единственная ее надежда — вызволить его.

Снег так и валил густыми хлопьями, покрывал машины и пальто людей, которые шли сквозь метель и напоминали белых призраков. Он таял у Барбары на голове, отчего платок стал совсем мокрым (лучше бы она надела шляпу), несомый ветром, залеплял стекла очков, и ей то и дело приходилось протирать их рукой в перчатке.

Она прошла мимо правительственного здания, у входа дежурили двое гвардейцев в тяжелых накидках и заснеженных двурогих шапках; они напоминали мрачных снеговиков. Впервые при виде стражей порядка Барбаре стало смешно.

В последнее время она часто бывала близка к истерике, с каждым днем ей становилось труднее держать свои переживания внутри. Но осталось, вероятно, совсем недолго, и она сможет уехать. С тех пор как две недели назад Барбара услышала телефонный разговор Сэнди, она пыталась проанализировать его слова. «Эти старые марокканские трудяги — крепкие ребята. Он до сих пор твердит, что Гомес — его настоящая фамилия?» Барбара придумала с десяток разных объяснений, но всегда возвращалась к одному: кого-то пытали. Ей стала приходить в голову мысль: «Если Сэнди узнает, чем я занимаюсь, мне тоже грозит беда».

Когда в тот вечер после телефонного разговора Сэнди спустился из своего кабинета, Барбара отдала ему мешочек, принесенный старым евреем, но он, казалось, совсем не заинтересовался — положил его на пол у своего кресла, сел и уставился в огонь, не обращая на нее внимания. Таким встревоженным она еще Сэнди не видела: на его черных усиках блестел пот. С того вечера он стал все глубже уходить в себя. Почти не замечал Барбару, она и не возражала. Только бы дождаться момента, когда они вытащат Берни из лагеря и сбегут в Англию. Вероятно, Сэнди даже никогда не узнает, что она сделала.

Два дня назад Сэнди вернулся домой поздно. Он много пил, но никогда не бывал пьяным, замечательно умел контролировать себя, однако в тот вечер, войдя в гостиную, слегка пошатывался и оглядывал комнату мутным взглядом, будто видел ее впервые.

— На что уставилась? — грубо спросил он Барбару.

Сердце у нее застучало.

— Ни на что, дорогой. С тобой все в порядке?

Она по-прежнему играла роль миротворицы, как обычно, проявляла уступчивость. Барбара отложила вязание — в последнее время почти все вечера она проводила со спицами в руках, монотонные движения успокаивали ее.

— Ты как старуха — все время с этим чертовым вязанием, — пробурчал Сэнди. — Где Пилар?

— У нее сегодня свободный вечер, ты забыл?

Вероятно, он хотел пойти к ней; вот повезло бы Пилар, пьяный хозяин облапал бы ее.

— О да, точно.

Он похотливо улыбнулся, подошел к шкафчику с напитками и налил себе виски. Потом сел напротив Барбары и сделал большой глоток.

— Опять этот чертов холод, — заметил Сэнди.

— Морозом побило много растений в саду.

— Растений! — передразнил он. — Растений! У меня был ужаснейший из дней. Я ждал больших свершений, а все вылетело в трубу. Конец. — Сэнди взглянул на Барбару и улыбнулся своей прежней широкой улыбкой. — Мечтаешь быть бедной, Барбара?

— Все ведь не так плохо?

— Не так плохо? Бедняжка Барбара. — Он засмеялся. — Бедняжка Барбара — вот как я думал о тебе, когда мы познакомились.

Улыбка задрожала на ее губах. Если бы только он заснул. Пусть бы упал в огонь.

Сэнди снова посмотрел на нее, на этот раз лицо его было серьезным.

— Мы не будем бедны, — сказал он. — Я не допущу этого. Понимаешь?

— Хорошо, Сэнди.

— Я выправлюсь, как всегда. Мы останемся в этом доме. Ты, я и Пилар. — В глазах его блеснул огонек. — Пойдем в постель. Пойдем. Я покажу тебе, из чего я сделан.

Барбара глубоко вдохнула. Она не забыла о своем плане ставить ему в упрек отношения с Пилар, чтобы не подпускать к себе, но была слишком напугана.

— Сэнди, ты много выпил.

— Это меня не остановит. Пойдем.

Он встал, нагнулся к ней и запечатлел влажный, отдающий алкоголем поцелуй на ее губах. Барбара подавила инстинктивный позыв отшатнуться и позволила ему поднять себя, обхватить рукой, отвести наверх. Когда они вошли в спальню, Барбара надеялась, что Сэнди рухнет на постель, но теперь он, казалось, лучше контролировал себя. Он начал раздеваться, она сняла платье, ощущая тошноту. Рубашка отлетела в сторону, обнажив плотное, мускулистое тело, которое прежде возбуждало ее, а теперь наводило на мысли о каком-то сильном злом животном. Кое-как ей удалось не выказать отвращения, когда он овладел ею, издавая странное хрюканье, в котором слышалось отчаяние. Потом он скатился с нее и через минуту захрапел. Барбара удивлялась, как вынесла все это, не закричав, не скинув его с себя. Наверное, из страха. Страх может сломить тебя, но может дать силу и контроль. Она на цыпочках прошла в ванную, закрыла дверь, и там ее вывернуло наизнанку.

После встречи с Софией и Барбарой Гарри вернулся в посольство и позвонил в контору Сэнди из маленькой комнатки, где стоял телефон для личных звонков шпионов.

— Я очень занят, Гарри. — В голосе Сэнди слышались нетерпеливые нотки. — Может, на следующей неделе?

— Дело довольно срочное.

— Хорошо. Завтра суббота, но я все равно пойду в контору. Встретимся в кафе. — (Гарри уловил быстро подавленный вздох.) — В три часа?

— Спасибо.

Затем Гарри пошел в канцелярию, чтобы навести справки о въездных визах в Британию. Когда он вернулся в свой кабинет, его ждал Толхерст. Присев на край стола, он читал «Я». Кивнул и торопливым, озабоченным тоном произнес:

— Привет, Гарри.

— Я позвонил Форсайту. Мы встречаемся завтра в кафе.

— Хорошо. — Он протянул Гарри газету. — Взгляни сюда.

Гарри прочел заметку о Гомесе, положил газету на стол и упавшим голосом произнес:

— Значит, они его убили.

— Похоже на то, — кивнул Толхерст. — Мы этого ожидали, что никак не влияет на вербовку Форсайта, — спокойно добавил он.

Гарри вспомнил их первую встречу — Толхерст, этакий дружелюбный толстяк. Теперь он видел его совершенно в ином свете.

— Даже после того, как вы узнали, что он причастен к убийству?

— Подозревается в причастности, Гарри, подозревается. И мы не полиция.

— Да. Это верно, Толли, я попробую залучить его для вас.

Толхерст улыбнулся и сказал с оттенком былого дружелюбия:

— Вот и молодец. Кстати, как ухо?

— Отлично. Думаю, отчасти это было нервное, как паника.

После вечера в театре приступы больше не повторялись. Кажется, общение с Софией излечило его.

— Очень хорошо, — сказал Толхерст. — Ну, должен лететь. Удачи.

Когда он ушел, Гарри сел и еще раз пробежал глазами заметку.

«Что они сделали с Гомесом… Не повезло бедняге. Участвовал ли в этом Сэнди? Нет, — с горечью подумал Гарри, — он предоставил грязную работу другим».

Такси медленно пробиралось по Карабанчелю. После обрыва электричества на улицах стояла непроглядная тьма, только некоторые окна в домах слабо светились от горевших за ними свечей. Машину трясло на неровной обледенелой дороге. Неожиданно круглые лучи фар выхватили из мрака оставленную у тротуара повозку, и водитель, дернувшись, резко вывернул руль, чтобы избежать столкновения.

— Mierda! — ругнулся он себе под нос. — Это дорога в ад, сеньор.

Когда Гарри сел в машину на Пуэрта-дель-Соль, шофер не хотел везти его в Карабанчель при отключенном электричестве. С наступлением темноты снег прекратился, взошла луна, без уличного освещения, в мерцании огоньков свечей в окнах создавалось ощущение, будто они едут по разрушающемуся мертвому, покинутому людьми на волю стихий городу.

Время от времени заключенные по приказу начальства проводили вечер за просмотром пропагандистских фильмов в церкви. В прошлом году им показывали парад победы Франко, сто тысяч человек маршировали мимо каудильо, а над ними пролетал германский легион «Кондор». Были сюжеты о возрождении Испании — о том, как батальоны юношеской Фаланги помогают в полевых работах, как епископ благословляет открытие фабрики в Барселоне. Недавно они посмотрели репортаж о встрече в Андае: Франко шел мимо почетного караула вместе с Гитлером, лицо его сияло.

Холода не спадали. Оголодавшие олени все чаще приближались к лагерю, привлеченные запахом еды. Охранникам оленину девать было некуда; теперь они стреляли в животных просто от скуки.

Заключенные, шаркая ногами, входили в церковь и радовались, что здесь, по крайней мере, тепло, топилась печка. Они рассаживались на жесткие стулья, кряхтя и кашляя, а двое охранников устанавливали проектор. На стене уже висел экран. Перед ним стоял Аранда, в безупречно отглаженной под прессом форме, и вертел в руке щегольскую трость, нетерпеливо поглядывая на киномеханика.

Берни сидел, кутаясь в робу, и растирал плечо. Было девятое декабря, до побега осталось пять дней. Берни старательно не смотрел на Августина, охранявшего двери.

По кивку киномеханика Аранда с улыбкой вышел вперед:

— Многие из вас — иностранцы, и вам будет интересно краем глаза увидеть, чем живет внешний мир. Наши «Noticiario Español»[76] с гордостью представляют вам фильм о событиях в Европе. — Комендант махнул тростью на экран. — «Победоносная Германия».

«Да он актер, — подумал Берни, — за что ни возьмется, от кино до пыток, всегда ему нужно быть в центре внимания».

Как обычно, после отказа стать информатором Берни старался не встречаться взглядом с Арандой.

Фильм начался с хроники — немецкие войска вступают в Варшаву, потом танки давят гусеницами поля во Франции, Гитлер взирает на Париж. Ничего подобного Берни до сих пор не видел, масштаб происходящего ужасал. Затем на экране появился разбомбленный дымящийся Лондон. «Только Британия не сдалась. Она сбежала с поля битвы во Франции, и теперь Черчилль скулит в Лондоне, отказываясь как дать сражение, так и с честью сдаться. Он считает, что ему ничто не угрожает, так как Британия расположена на острове. Однако возмездие упало с неба, разрушив британские города. Если бы Черчилль последовал примеру Сталина и заключил мир, это пошло бы на пользу и ему, и Германии».

Картинка сменилась, вместо горящего Лондона появилась комната: советский министр иностранных дел Молотов сидит за столом и подписывает бумагу, Риббентроп стоит рядом и смеется, Сталин похлопывает его по спине. Зрелище потрясло Берни. Он столько раз удивлялся, почему Сталин в прошлом году заключил пакт с Гитлером, вместо того чтобы присоединиться к союзникам; это казалось безумием. Коммунисты говорили, мол, только Сталину известны конкретные реалии, нужно доверять его мнению, но при виде того, как он празднует с Риббентропом подписание договора, у Берни дрожь пробежала по спине.

«Благодаря этому пакту с Германией Россия теперь не только занимает половину Польши, но и развивает активнейшую торговлю с Германией, получая иностранные товары взамен сырья».

Показали огромные товарные поезда, которые проверяют на границе; немецкие солдаты с касками-зольниками на голове просматривали поездные ведомости вместе с русскими в шинелях. Дальше фильм прославлял достижения Германии в оккупированных странах. Берни отвлекся в момент, когда Видкун Квислинг[77] приветствовал немецкую оперную труппу в Осло.

Днем на карьере он пожаловался Августину на понос. Это был пробный шаг, чтобы убедить окружающих, будто у Берни проблемы.

— Тогда иди за кусты, — громко сказал Августин, надел на ноги Берни кандалы и повел его.

Там земля уходила вниз и были видны заснеженные покатые холмы. День стоял пасмурный, начинало темнеть.

Берни посмотрел на Августина. Узкое лицо охранника, как обычно, было угрюмым и обеспокоенным, однако глаза его с пристальным вниманием осматривали окрестности.

— Беги сразу вон в ту низину между холмами, — тихо проговорил Августин, указывая в том направлении. — Там есть тропа, ты ее сразу заметишь, даже в снегу. Я ходил туда в выходные. Спрячешься в зарослях до темноты. Потом спустишься по пастушьим тропам и придешь к дороге вдоль ущелья.

Берни посмотрел на расстилавшуюся перед ним девственную снежную гладь:

— Следы сразу увидят.

— Может быть, снег сойдет. Но даже если нет, ты сбежишь ближе к вечеру, никто не успеет организовать настоящие поиски до темноты. Тогда твои следы будет трудно отыскать. Охрана отправит кого-нибудь вниз, в лагерь, чтобы поднять тревогу, но, пока Аранда вышлет поисковую группу, ты будешь уже почти в Куэнке.

Берни закусил губу. Ему представилось, как он бежит под гору, раздается выстрел, который валит его с ног. Конец всему.

— Посмотрим, какая погода будет в субботу.

Августин пожал плечами:

— У тебя будет только один шанс. — Он посмотрел на часы и нервно огляделся. — Надо возвращаться. Запомни, где тут что, Пайпер. Если придем сюда еще раз до того дня, это может вызвать подозрения.

Он закинул винтовку на плечо и тяжелым, тоскливым взглядом посмотрел на Берни. Тот криво усмехнулся:

— Могут подумать, что мы тут отдаем супружеский долг, Августин.

Охранник нахмурился и резким движением винтовки велел Берни шагать к карьеру.

Хиллгарт и Толхерст должны были прийти в квартиру Гарри к семи, Сэнди — к половине восьмого. Когда Толхерст сообщил Гарри, что они появятся вместе, лицо его сияло от гордости.

— На этот раз капитан попросил меня прийти помочь, раз уж я в курсе дела, — важно проговорил он, как будто Гарри было до этого дело.

В тот день, когда Гарри вернулся домой из посольства, в квартире стоял жгучий холод. Снег больше не шел, но был сильный мороз, толстый слой изморози протянулся по стеклам длинными пальцами. Гарри зажег брасеро, вошел на кухню и положил ключи на блюдце, где обычно их держал. Они лежали в кармане пальто и потому промерзли. Ему вспомнилась ремарка из «Ричарда III» — в школьные годы Гарри участвовал в постановке пьесы: Глостер хочет убедиться, что герцог Кларенс мертв, и ему говорят, что тот «холоден, как ключ».

Войдя в гостиную, Гарри поправил одну из акварелей на стене. Ждать было хуже всего. Сколько еще осталось до субботы, когда они отправятся в Куэнку?

В комнате сохранялся слабый запах Софии. Странно, как он меняется в тепле и на холоде. Они просидели без сна почти всю прошлую ночь, обсуждали побег. Участвуя в нем, они серьезно нарушали закон. Если их поймают, для Гарри сработает дипломатический иммунитет, Барбару тоже возьмут под защиту, а вот София — испанка, для нее дело может обернуться многолетним тюремным сроком. Гарри полвечера пытался отговорить ее от поездки в Куэнку, но она осталась непреклонной.

— Во время блокады я много чего навидалась, — сказала София. — Если я собираюсь покинуть свою страну, то сделаю хоть что-то хорошее, спасу человека.

— Берни дорог мне… я не могу поступить иначе. Но ты ему ничем не обязана.

— Я в долгу перед всеми, кто приехал сюда помочь Республике, и хочу что-нибудь сделать до отъезда. — Она печально улыбнулась. — Звучит слишком по-испански, романтично и глупо?

— Нет-нет. В этом есть чистота.

Мгновение Гарри размышлял, хочет ли София, чтобы и он оказался способен на чистый поступок, выбравшись из гнусной трясины предательств, в которой увяз. Он взялся помогать Барбаре отчасти потому, что сердце у него радостно подскочило при известии о Берни, отчасти — чтобы сгладить последствия своего обмана, но, кроме того, он хотел показать Софии, что способен на благородный поступок. Что-то изменилось в их отношениях, появилась легкая отстраненность с ее стороны, крошечное сомнение, которое мог заметить только влюбленный.

Однако София не колебалась, когда Гарри сообщил, что организовал их бракосочетание в посольстве. Это будет гражданская церемония, так как он не католик, но посольство могло зарегистрировать брак в соответствии с английскими законами. Толхерст переговорил кое с кем, подмазал колеса.

— Меня беспокоит только одно, — сказал Гарри, — выдержит ли Барбара.

— Думаю, выдержит. Она устраивала все одна. Этот Берни, вероятно, необыкновенный человек. Большинство испанских коммунистов были скверными людьми.

— Берни был моим лучшим другом. Он никогда не бросал никого в беде, был как скала. — «Не то что я», — подумал Гарри. — И как стойко он держался своих социалистических взглядов. — Он тихонько рассмеялся. — Скажу тебе, в Руквуде на это смотрели косо. — Гарри криво усмехнулся и добавил: — Пако не стоит отправлять в частную школу. Там или ты бунтуешь, или тебя отправляют блуждать по жизни, будто во сне.

В тот вечер Барбара сидела дома с простудой. Настоящей, она началась накануне — из носа текло, глаза покраснели, так что ей было нетрудно преувеличить тяжесть своего состояния и притвориться, будто это грипп. Она сказала, что уйдет в одну из свободных спален, чтобы не заразить Сэнди, и тот согласился. Он выглядел еще более озабоченным, чем раньше, и, казалось, вообще пропускал мимо ушей ее слова.

Форсайт предупредил, что вернется поздно. Барбара весь день проторчала в спальне, изображая для Пилар, что у нее грипп. Слушала радио, пыталась поймать Би-би-си, но сигнал был плохой. Потом она села у окна и стала смотреть на заснеженную улицу, через некоторое время заметила звук капели и открыла окно. Воздух явно потеплел, и с веток деревьев текла талая вода. Под вязом в саду перед домом зазеленела травка. Барбара вздохнула с облегчением. Если снег сойдет, Берни будет легче сбежать.

Завтра она возьмет Гарри и Софию на последнюю встречу с Луисом. Они договорились, что сперва она поговорит с ним наедине. Барбара опасалась, что, если придет с двумя незнакомыми людьми, Луис испугается и сбежит. Она не видела причин для возражений с его стороны. София была права: если они оба поедут с ней, их шансы на успех увеличатся. Барбара была им благодарна, но все еще переживала предательство Гарри; какие, оказалось, сложные мотивы таились за его тихой наружностью.

Ее размышления прервал стук в дверь спальни. Барбара вздрогнула и закрыла окно. Подходя к двери, она шумно высморкалась и постаралась придать своему лицу измученное выражение гриппозника. В коридоре стояла Пилар, лицо унылое, кудрявые волосы выбились из-под наколки сильнее, чем обычно.

— Могу я поговорить с вами, сеньора?

— Конечно. Входи, — отрывисто ответила Барбара.

Девушка едва ли могла ожидать чего-то другого; они с Сэнди почти не скрывали, чем занимаются. Остановившись посреди комнаты, Барбара посмотрела на Пилар:

— В чем дело?

Девушка сложила руки поверх белого передника. В ее глазах сверкал угрюмый гнев.

«Люди всегда ненавидят тех, кого обидели», — подумала Барбара.

По ее предположению, так они подавляли чувство вины.

— Я хотела бы предупредить вас, сеньора.

Странное дело.

— Да? О чем же?

— Я хотела бы получить расчет в конце следующей недели, если это удобно.

Времени для поиска другой прислуги оставалось мало, но Барбара была бы рада посмотреть в спину этой девушке. Дневная работница справится. Но что же случилось? Они с Сэнди поругались?

— Это так неожиданно, Пилар.

— Да, сеньора. Моя мать в Сарагосе заболела, мне нужно поехать к ней.

Очевидная ложь. Барбара знала, что родители Пилар из Мадрида. Она не могла устоять перед искушением копнуть глубже.

— Надеюсь, вас ничто не огорчало, пока вы у нас работали.

— Нет, сеньора, — ответила девушка, продолжая исподлобья сердито глядеть на хозяйку. — Моя мать в Сарагосе больна.

— Тогда вам нужно ехать к ней. Отправляйтесь сегодня же вечером, если хотите. Я заплачу вам, как будто вы отработали всю неделю.

Пилар явно испытала облегчение:

— Спасибо, сеньора, это было бы хорошо.

— Тогда идите и собирайте вещи. А я приготовлю деньги.

— Спасибо.

Пилар сделала реверанс и быстро вышла из комнаты.

Барбара взяла ключ от бюро, где хранила наличные, и подумала: «Скатертью дорога».

В ресторане недалеко от Королевского дворца было тихо. Барбара заказала у полного невысокого хозяина кофе; он явно запомнил ее с того дня, когда они с Гарри сюда приходили. Всего несколько недель прошло, а казалось, целая вечность.

Только-только пробило два, Гарри и София появятся не раньше чем через час. Но Барбаре нужно было уйти из пустого дома. Сэнди пока так и не вернулся. Дневная домработница пришла в девять, и Барбара поручила ей убрать на кухне, а сама осмотрела пустые комнаты: ни звука, кроме ее собственных шагов и бесконечной капели за окном. Снег почти сошел. Она заглянула в кабинет Сэнди. Все выглядело нормально, картины и прочие украшения на своих местах. Она открыла ящик стола, где он держал банковские книжки. Пусто.

«Сэнди ушел навсегда, — подумала Барбара, — бросил меня».

Странно, но от этой мысли она расстроилась. Потом отогнала от себя это чувство, сказала: «Не глупи, ты сама этого хотела» — и с непривычной отрешенностью подумала, что еще совсем недавно интрижка Сэнди со служанкой и его исчезновение в неизвестном направлении привели бы ее в состояние прострации и подтвердили бы худшие мысли о самой себе.

Ресторан постепенно заполнялся обедающими, наконец появились Гарри и София. У обоих был очень серьезный вид.

— У вас все в порядке? — спросила их Барбара.

— Да. — Гарри сел. — За исключением того, что сегодня утром Сэнди должен был явиться на встречу в посольство и не пришел.

— Я думаю, он уехал, — вздохнула Барбара. — Смылся.

Она рассказала им обо всем, что случилось вчера вечером.

— Некоторые странные вещи из того, что он говорил, теперь обрели смысл. Думаю, он уехал с Пилар.

— Но куда? — спросила София.

— Вероятно, в Лиссабон, — предположил Гарри. — Вчера вечером он рассказывал про какой-то комитет помощи еврейским эмигрантам из Франции. Они брали золото в обмен на визы в Португалию.

— Так вот в чем дело, — сказала Барбара. — Вот почему он помогал им.

— Они переплавляли фамильное золото, чтобы подделывать образцы почвы.

Гарри рассказал Барбаре обо всем открывшемся прошлым вечером: что никакого прииска на самом деле нет.

Секунду она таращилась на него, потом вздохнула и сказала:

— Значит, все было обманом. Абсолютно все.

— Предполагаю, что Сэнди уехал с фальшивым паспортом.

— Боже мой!

— Хиллгарт признался, что отчасти ожидал такого. По его мнению, Сэнди не из тех, кто станет подлаживаться и выполнять приказания.

— Да, это верно. — Барбара вздохнула. — Вот, значит, как. Интересно, что он теперь будет делать.

— Опять затеет какое-нибудь дело, полагаю, — пожал плечами Гарри. — Вероятно, в Америке. Не понимаю, почему он не воспользовался шансом вернуться в Англию.

— Он, кажется, сказал, что ему там душно. И еще он боится, как бы его не посадили за решетку.

— Не думаю, что такое произошло бы. Они хотели использовать его… таланты. — Гарри поморщился. — И все же… По его словам, все началось с того, что он действительно хотел помочь евреям. Довольно странно, но я ему верю.

Барбара молчала.

— Что будет с вашим домом? — спросила София.

— Сэнди получил его в аренду задаром от одного министра. Думаю, дом заберут обратно. Я пока останусь там. Это ненадолго.

Появился официант, и Гарри с Софией заказали кофе. Оставался еще почти целый час до встречи Барбары с Луисом. От ресторана до кафе идти было пятнадцать минут. София внимательно посмотрела на Барбару:

— Как вы относитесь к его уходу?

Барбара прикурила сигарету.

— Через несколько дней я сама ушла бы от него. Интересно, сколько времени протянет Пилар. Они, наверное, планировали это какое-то время. — Она выпустила клуб дыма.

— Это облегчает нам жизнь, — нерешительно проговорила София.

— Да. — Барбара глубоко вдохнула. — Слушайте, есть еще одна проблема. Вчера мне позвонил Луис. Августину поменяли расписание, его смена будет на день раньше. В пятницу.

— Почему ему поменяли смену в последний момент? — хмуро спросила София.

— Так бывает в лагере. Я не стала вникать в подробности. Стояла в холле и тряслась от страха, Сэнди в любой момент мог спуститься, — с раздражением добавила она. — Можем спросить Луиса при встрече.

— Придется изменить дату, на которую я арендовал машину. — Гарри потер подбородок. — Мне дают ее на субботу, это небольшой «форд», только такие разрешают брать младшим сотрудникам. Я сказал, что хочу прокатиться за город на выходных. Но это не проблема. Скажу, что обстоятельства изменились. Дежурю я завтра — в Испанской академии устраивают рождественскую вечеринку для переводчиков, я туда идти не хочу, а потому сам предложил остаться на работе и подежурить. В пятницу я свободен.

— А я скажусь больной на молокозаводе в пятницу, а не в субботу, — добавила София.

— Простите, что я так резко ответила. — Барбара посмотрела на девушку. — Думаю, мы все начинаем нервничать.

— Ничего, — приветливо кивнула София.

Несколько мгновений они молчали. Гарри с улыбкой взял Софию за руку:

— Мы получили специальное разрешение и поженимся девятнадцатого. Через неделю и один день. А двадцать третьего улетим в Англию. Для Пако тоже сделали визу.

— Это замечательно. — Барбара улыбнулась. — Я очень рада.

— Пако в документах записали под нашей фамилией, — сказала София. — Так странно это видеть. Франсиско Роке Касас.

— Слава богу, ребенка удастся увезти отсюда! Как он?

— Он на самом деле не понимает, что значит уехать. — По лицу Софии пробежала тень. — И переживает, что Энрике остается.

— Вам не удалось взять с собой и его?

— Нет. — Гарри покачал головой. — Мы снова попытаемся в Англии. Но я думаю, ничего не выйдет, пока не кончится война. Нам повезло достать места на самолет.

— Я очень рада за вас.

— А вы что-нибудь забронировали?

— Нет. Пусть все идет как идет. Ничего не планирую, пока не решится судьба Берни. Боюсь, могут возникнуть проблемы в посольстве, потому что он коммунист. Судя по вашим отзывам о Хоре, с него станется отдать Берни обратно испанцам.

Гарри твердо покачал головой:

— Нет, Барбара, посольство обязано его принять. Что бы ни хотелось сделать Хору, Берни был военнопленным. По нормам международного права его держали в заключении незаконно. Полагаю, испанские власти не станут поднимать шум по этому поводу, их это выставит в неблагоприятном свете. Но вам лучше держаться в тени. — Он немного подумал. — Не стоит подвозить его к самым дверям. Если побег удастся, испанская охрана у входа может получить задание следить, не появится ли Берни, его могут схватить. На земле Британии он будет, только оказавшись за воротами посольства.

— Я оставлю его у телефонной будки в центре Мадрида. Оттуда он позвонит в посольство и попросит, чтобы его забрали. Скажет, что одежду украл, а в Мадрид добрался на попутках, как мы и договорились. Никто не сможет это опровергнуть.

Гарри засмеялся. Барбара подумала, что с момента их новой встречи впервые слышит от него искренний смех.

— На следующий день в посольстве только и разговоров будет что об этом. Я скажу, что был знаком с ним в школе. Потом помогу ему вернуться в Англию. — Гарри в недоумении покачал головой. — Может быть, он даже полетит одним самолетом с нами.

— Как-то все слишком гладко у тебя складывается, — сказала София. — Но не забывай: все может пойти не так и нам придется менять планы на ходу. — Она вновь резко взглянула на Барбару. — С вами все в порядке? Вы простужены?

— Это ничего. Сегодня уже лучше, — ответила Барбара.

Она была удивлена, что София так властно берет дело в свои руки.

— У меня есть пистолет, — сказала София. — На всякий случай.

— Пистолет? — подался вперед Гарри. — Где ты его взяла?

— Он был у моего отца во время Гражданской войны. С тех пор лежит дома. — Она пожала плечами. — В Мадриде много оружия, Гарри.

Барбара явно пришла в ужас:

— Но зачем вы хотите взять с собой пистолет?!

— На случай, если придется убегать. Как я уже сказала, вероятно, мы будем действовать по обстоятельствам.

— Пистолеты лишь усугубляют ситуацию, — энергично замотала головой Барбара. — Делают ее опаснее…

— Это на крайний случай. Я не планирую его использовать.

— А патроны у тебя есть? — неуверенно спросил Гарри.

— Да. И стрелять я умею. Женщин учили во время войны.

— Пусть он будет у меня, — попросил Гарри. — Я тоже умею обращаться с оружием.

София замялась, потом сказала:

— Хорошо, — и повернулась к Барбаре. — Мы ввязываемся в опасное дело, понимаете?

— Ладно-ладно, я понимаю. — Барбара провела рукой по лбу.

Иметь при себе оружие — это противоречило всем ее убеждениям и внутреннему чутью, но София права, ей лучше знать, как здесь устроена жизнь.

— Я все равно считаю, что тебе лучше не ездить, — сказал Софии Гарри. — Для тебя это опаснее, чем для нас.

— Так будет лучше, — твердо ответила она. — Куэнка — средневековый город, там трудно найти дорогу. Вам не пора на встречу с охранником?

— Пора, — ответила Барбара. — Дайте мне четверть часа, потом идите следом.

Когда Барбара встала, ноги у нее тряслись.

На следующее утро Гарри и София шли по проспекту Кастельяна по направлению к посольству. Гарри с удовольствием взял бы ее за руку, но рядом находились двое гвардейцев.

Ночью снова похолодало. На тротуаре виднелись темные заплатки изо льда, грязь в канавах подмерзла. Люди спешили на работу, подняв воротники пальто. Однако снега не было, ясное утреннее небо окрасилось в голубой электрик.

— Ты не боишься? — спросил Гарри.

— Нет. — София улыбнулась ему. — Придется всего лишь заполнить несколько бумаг, а испанцы к этому привычны. Вчера они задавали вопросы о моих политических взглядах.

Для церемонии бракосочетания нужно было подготовить документы, и сегодня утром Софии предстояла беседа с посольским юристом, который хотел пообщаться с ней наедине, но после она собиралась зайти в кабинет к Гарри.

— Завтра в это же время мы будем на пути в Куэнку, — сказал он.

— А ты уверен, что посол отправит Берни обратно в Англию?

— Должен отправить. Он не может поступать против закона.

— А здесь поступают. Постоянно.

— Англия другая, — сказал Гарри. — Она не совершенна, но в этом смысле там все иначе.

— Надеюсь.

— Попроси секретаршу, пусть позвонит мне, когда ты выйдешь от юриста. Посмотришь мой кабинет. Время сегодня будет тянуться медленно. Когда тебе нужно быть на молокозаводе?

— К двенадцати. У меня дневная смена.

— Я получил письмо от Уилла. Он снял для нас дом на окраине Кембриджа, там четыре спальни.

София рассмеялась и покачала головой при мысли о такой роскоши.

— Мы сможем въехать туда, когда захотим. Потом я займусь поиском преподавательской работы и найду врача для Пако.

— А я буду брать уроки английского.

— И смотри веди себя хорошо, — улыбнулся ей Гарри. — Не дерзи учителю.

— Я постараюсь.

София огляделась: вокруг высокие дома проспекта Кастельяна, над головой — голубое мадридское небо.

— Надо же, через пару недель мы будем далеко отсюда, — сказала она.

— Англия сперва покажется тебе странной. Придется привыкать к чопорности англичан; они не говорят того, что думают.

— Ты говоришь.

— Тебе. Ну вот и посольство. Видишь флаг?

Гарри вписал Софию в лист посетителей и подождал вместе с ней адвоката — грубовато-добродушного мужчину, который представился, пожал им обоим руки и увел Софию. Гарри смотрел им вслед, когда открылась другая дверь и вошел Вивер:

— Здорово, Бретт, не идешь в Испанскую академию? Лучше поторопись, а то мы опоздаем.

— Я дежурю.

— Ах да, я забыл. Столько вечеринок в это время года! У тебя завтра выходной?

— Да. Я забронировал машину, решил прокатиться по округе.

— Не холодновато для прогулок? Ну ладно, желаю тебе хорошо провести время. Увидимся на следующей неделе.

Высоко в горах на Тьерра-Муэрта снег так и лежал, но ниже каменоломни он почти весь растаял за короткие дни оттепели, превратившей лагерный двор в море грязи.

Вчера во время привала по пути на работы Августин бочком подошел к Берни, когда тот смотрел с горы на Куэнку, и прошептал:

— Готов к завтрашнему дню? — (Берни кивнул.) — Утром подбери острый камень и положи в карман.

— Зачем? — Берни удивленно взглянул на него.

Августин набрал в грудь воздуха. Ему явно было страшно.

— Чтоб ударить меня. Надо, чтоб осталась рана, пошла кровь — так будет более реалистично.

Закусив губу, Берни кивнул.

Лежа на нарах в тот вечер, он массировал плечо, которое горело от боли после рабочего дня. Нога тоже одеревенела, он надеялся, что она не подведет завтра на спуске с горы. На спуске с горы. Это звучало неправдоподобно и тем не менее было правдой. Берни взглянул на нары в соседнем ряду. Эстабло умер два дня назад в страшных мучениях, и заключенные разделили между собой его одеяла. Жившие в бараке коммунисты были грустны, подавлены.

С наступлением утра Берни почувствовал себя полупьяным. Он встал и выглянул в окно. Кажется, еще похолодало, но снега не было. Сердце у него глухо застучало.

«Я справлюсь», — подумал Берни и стал осторожно разминать затекшую ногу.

За завтраком он избегал встречаться глазами с коммунистами, стыдясь, что собирается бросить товарищей по заключению. Но он ничего не мог для них сделать. Если побег удастся, интересно, будут они проклинать его или хвалить? Оказавшись в Англии, он сможет рассказать всему миру, что тут творится, он будет кричать об этом с крыш.

Берни построился вместе со всеми во дворе для поверки. Волнистая грязь схватилась на морозе и, покрытая инеем, напоминала замерзшее море. Аранда начал перекличку. С тех пор как Берни отказался стать стукачом, сверкающие глаза коменданта порой останавливались на нем. Он выкрикивал его имя, потом делал паузу и улыбался, будто знал про него что-то неприличное, но молчал. Когда-нибудь Аранда найдет к чему придраться и выместит на нем свою злость, но не сегодня. Комендант назвал следующее имя.

Берни вздохнул с облегчением и подумал: «Ты упустил свой шанс, ублюдок».

Из церкви вышел отец Эдуардо, вид у него был усталый и несчастный, как обычно в эти дни. Берни вдруг поразило, что его темно-рыжие волосы почти такого же цвета, как у Барбары. До сих пор он этого не замечал, хотя много думал о ней с тех пор, как узнал, что она стоит за планом побега. Священник направился к воротам и, проходя их, поднял руку в ответ на фашистское приветствие охранников. Наверное, он идет в Куэнку. Никто не пришел причащать Эстабло. Вероятно, не осмелились. Эстабло, в отличие от бедняги Винсенте, внушал им страх.

Поверка закончилась, отряд, отправлявшийся на работу в каменоломню, собрался у ворот. Они открылись, и длинная колонна потянулась в горы. Сперва дорога шла вверх по жухлой траве, затем в низинах появлялись прогалины снега, и наконец заключенные поднялись выше линии снега, мир вокруг становился белым. Августин шагал немного впереди Берни — пусть ни у кого в памяти не останется, что они были рядом перед побегом.

Берни поставили работать с теми, кто раскалывал крупные камни. Он рассчитывал сегодня экономить силы, но было так холодно, что стоило перестать махать киркой, как его сразу начинало трясти. Ближе к полудню Берни нашел подходящий камень — плоский, округлый, с зубчатым сколом на боку; он рассечет Августину кожу, пойдет кровь, и рана будет выглядеть страшнее, чем есть. Он сунул свою находку в карман, задвинув подальше воспоминания о висящем на кресте Пабло.

Во время короткого перерыва на обед Берни взял из котла столько гороха с рисом, сколько мог. После обеда работал и поглядывал на небо. Оно оставалось безоблачным. Солнце начало садиться, подкрашивая в розовый цвет голые холмы и высокие белые горы на востоке. Сердце Берни застучало от тревожного ожидания. Как бы то ни было, а этот пейзаж он видит в последний раз.

Наконец Берни заметил Августина, который специально взялся охранять именно ту зону, где он работал, и двигался в его сторону. Это был сигнал к действию. Набрав в грудь воздуха и досчитав до трех, Берни приготовился. Он бросил лопату и схватился за живот, вскрикнув, будто от боли. Согнулся пополам и снова закричал, на этот раз громче. Напарник, с которым он работал, уставился на него. Других охранников рядом не было. Им повезло.

— Что с тобой, Бернардо? — спросил Мигель.

Августин взял оружие на изготовку и подошел.

– ¿Que pasa aquí? — грубо спросил он.

— У меня понос. Ай, щас обделаюсь.

— Только не здесь. Я отведу тебя за кусты. — Августин повысил голос. — Dios mío, да что же это, с вами одни проблемы! Стой спокойно, надену на тебя кандалы.

«А он способный актер», — подумал Берни.

Августин положил винтовку и достал из висевшей на ремне сумки ножные кандалы — два железных обруча, скрепленные тонкой цепью, — и надел их на ноги Берни. Тот скривился и проскрипел сквозь зубы:

— Прошу вас, побыстрее!

— Так давай уже двигай!

Августин подобрал винтовку и махнул ею — мол, вперед. Они быстро пошли вверх по узкой тропинке, которая вела вокруг холма. Через минуту оба скрылись за кустами.

— Получилось, — облегченно выдохнул Берни.

Августин нагнулся и трясущимися руками быстро расстегнул кандалы, ключ бросил на землю. Затем положил винтовку и встал на колени на землю. Он посмотрел на Берни глазами, полными испуганной мольбы, так как теперь был в его власти.

— Ты ведь не убьешь меня? — Охранник сглотнул. — Я не исповедался, у меня грехи на душе…

— Нет. Только ударю по голове.

Берни вынул из кармана камень и взвесил его на руке.

— Давай! — скомандовал Августин. — Ну! Только не сильно.

Он сжал зубы и закрыл глаза. Мгновение Берни не мог решиться — трудно было рассчитать силу удара, — потом стукнул Августина камнем по виску. Охранник без звука завалился набок и затих. Берни удивленно посмотрел на испанца: он не собирался его отключать. Тонкая струйка крови текла из ранки, куда попал камень. Берни нагнулся над своей жертвой. Августин дышал.

Берни выпрямился и посмотрел назад, на тропинку, по которой они пришли, потом бросил взгляд вниз. Подумал, не забрать ли винтовку Августина, но решил, что она будет мешать. Сделал глубокий вдох и побежал с холма по тающему снегу, с ужасом понимая, как выделяются на белом фоне его коричневая роба и темно-зеленый комбинезон. У него зудела спина в ожидании пули. Это было как при Хараме, тот же безнадежный страх.

Спустившись ниже границы снега, Берни остановился, поглядел назад, на дорожку оставленных им следов, и свернул в сторону в надежде, что изменение направления собьет преследователей. Овраги тянулись по обе стороны холма. Страшно было бежать по этому дикому, пустынному месту одному. Берни вдруг неожиданно для себя ощутил страстное желание оказаться в стенах барака. И тут поскользнулся на обледеневшей кочке, упал, покатился вниз, ахая и пыхтя, ударился обо что-то плечом — сжал зубы и подавил крик боли.

Он скатился на дно и сел, пытаясь отдышаться. Посмотрел вверх — ничего, никого. Улыбнулся: он оказался там, куда хотел попасть, гораздо быстрее, чем рассчитывал. Поднявшись на ноги, Берни ринулся за холм. Как и говорил Августин, там под прикрытием возвышенности росли невысокие дубки. Забежав в самую середину рощи, Берни рухнул на землю и привалился спиной к стволу.

«Молодчина! — мысленно похвалил он себя. — Пока все идет как надо».

Он сидел и чутко прислушивался, но не уловил ни звука — ничего, только тишина, которая, казалось, гудела в ушах. Это смутило его, больше трех лет ему не приходилось оказываться в полной тишине. Появилось искушение бежать дальше, но охранник был прав: нужно дождаться темноты. Молина скоро обнаружит их с Августином отсутствие. Берни пошевелил замерзшими пальцами в ботинках. Немного погодя до него донесся отдаленный крик, который больше не повторился.

Взошла половинка луны, появились звезды. Берни удивился, заметив, что они и правда зажигались на небе одна за другой. Когда небо стало почти черным, он поднялся на ноги. Пора идти. И тут же замер, услышав хруст в нескольких ярдах от себя, где-то у края рощи.

«О боже! — подумал Берни. — О боже!»

Звук раздался снова оттуда же. Сжав зубы и почти не дыша, Берни осторожно раздвинул ветви перед собой и посмотрел в просвет. В нескольких футах от него стоял олененок и щипал хрусткую от мороза траву. Он был совсем маленький, — вероятно, его мать подстрелили лагерные сторожа. Снег сошел, и олени снова в поисках корма поднимались в горы. Берни вдруг расчувствовался, на глаза навернулись слезы, и он шевельнул рукой, чтобы их смахнуть. Олененок услышал его, резко поднял голову, развернулся и кинулся вниз с холма. Берни задержал дыхание, прислушиваясь. Если за ним идет охота и преследователи где-то рядом, эти звуки привлекут их. Однако тишину ничто не нарушало. Он осторожно выбрался из зарослей. Дул холодный ветер. Берни присел на корточки, потому что ему снова показалось, что он весь на виду. Затем через силу встал и начал быстро спускаться с холма. Семь километров хода. Четыре мили.

Удивительно, как хорошо он стал видеть в лунном свете, когда глаза к нему привыкли. Стараясь держаться в тени укрытий, встречавшихся на пути, Берни медленно спускался по пастушьим тропам. Прошло, наверное, часа два с того момента, как он оставил Августина, но точно определить было невозможно. Вниз, вниз, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться и прислушаться, за одним из маленьких дубов, которые теперь встречались чаще. Плечо у него болело, бедро тоже напомнило о себе. Казалось, он спускается бесконечно долго, но нога пока не подводила.

Наконец, поднявшись на небольшое возвышение, Берни увидел прямо впереди, пугающе близко, огни Куэнки: желтые квадратики освещенных окон. Одна группа огней была ниже других — висячие дома, выстроенные прямо на скале. Берни глубоко вдохнул. Ему повезло, он вышел к самому городу.

Теперь он двигался медленнее, пользуясь каждым клочком тени на пути. Появились облака, временами они закрывали лик луны, темнота в эти моменты сгущалась, и Берни радовался. Теперь он различал вдали ущелье и черные опоры перекинутого через него железного пешеходного моста, который выглядел на удивление узким: по деревянному настилу едва ли могли пройти три человека в ряд. По другую сторону ущелья на скале приютились всего несколько домов. Они были гораздо меньше, чем Берни себе представлял.

Дорога, идущая вдоль ущелья, виднелась в сотне ярдов ниже. Берни укрылся за кустом. Вокруг никого. Из лагеря уже наверняка позвонили в гражданскую гвардию, и на мосту выставлена охрана. Но эта переправа не единственная, вспомнил Берни слова Августина, дальше есть и другие, на ведущих в город дорогах. Если этот мост под охраной, Барбара будет ждать его в соборе.

Вдруг раздались голоса. Гарри обмер. Голоса женские. Появились четыре женщины в черном одеянии и в черных шалях, с ними рядом ковыляли два груженных дровами осла. Берни подождал, пока они все пройдут. Лица он разглядеть не мог, но, судя по голосам, женщины старые. Целых три года Берни не видел ни одной.

Вспомнилось, как Барбара лежит в его постели в ожидании, когда он разденется и придет к ней, — сердце его застучало, а рот наполнился теплой слюной. Сглотнув, Берни глубоко вдохнул.

Женщины с ослами перешли мост и скрылись из виду. Берни покинул свое убежище и посмотрел вдоль дороги. Недалеко от моста виднелись заросли деревьев. Наверное, это то самое место. Спрятаться было почти негде, теперь придется идти по открытому склону холма, лицом к городу, смотревшему на него с другой стороны ущелья. Выйдя из-за кустов, Берни начал двигаться, останавливаясь у каждого дубка. Отлепившись от очередного дерева, он услышал позади себя и где-то выше звук, похожий на лязг металла, припал к земле и зажмурился, ожидая выстрела. Ничего не произошло. Он открыл глаза: никого, только голый склон холма. Немного выше Берни заметил дуб размером побольше, стоявший отдельно от других, и решил, что звук раздался оттуда, но если это был гвардеец или охранник из лагеря, он наверняка бы уже выстрелил. Берни двинулся дальше, постоянно оглядываясь назад, на то дерево, но больше ничего не услышал. Вероятно, это был еще один олень или горный козел.

Добравшись до места, Берни бросился в заросли. Тут были не только деревья, но и кусты, жесткие ветки хлестали его по ногам.

Дороги отсюда видно не было, зато и его никто не увидит. Шаги Барбары он услышит. Она знает, что он тут. Барбара. Берни поежился, вдруг ощутив, что замерз, как только перестал двигаться. Навалилась усталость, ноги дрожали. Он потер руки, подул на них. Это он переживет. Оставалось только ждать. Ждать, когда Барбара придет и спасет его.

В то утро Гарри проснулся рано. Знакомый звон в ушах вернулся впервые за много недель, но, пока он лежал в постели, слух прояснился. Раздвинув шторы, Гарри увидел, что на улицах бело, и на мгновение сердце у него упало.

«Черт, — подумал он, — опять снег!»

Он вдруг сообразил, что это только изморозь, толстый слой инея на тротуарах и на дороге. От облегчения Гарри надул щеки и выпустил воздух.

София пришла к нему в девять, как они и договорились. Он приготовил для нее завтрак.

Теперь, когда момент настал, оба они были подавлены.

— Хорошо спалось? — спросила она.

— Не очень. Я взял машину, один из «фордов». Она на улице. А ты?

— Хорошо.

— Из дому ушла нормально?

— Энрике сердится, что ему придется сидеть с Пако. Я сказала, что мы вместе проводим выходной, и он хотел, чтобы мы взяли мальчика с собой. — София покачала головой. — Противно врать им.

— Завтра нам уже не придется никого обманывать. — Гарри взял ее руку. — Идем, нужно поесть.

Он принес в гостиную тарелки с омлетом.

— Как Барбара? — за едой спросила София.

— Хорошо.

Накануне вечером, взяв в посольстве машину, Гарри заехал к ней. Рассказал, что новость о фальшивом золотом прииске стала известна самому Франко; вполне вероятно, теперь власти начнут охоту на Сэнди.

На лестнице послышались шаги. Они оба замерли.

— Думаю, это она, — сказал Гарри.

Барбара несла большой рюкзак, лицо у нее было напряженное и бледное.

— Простите, я немного опоздала, — задыхаясь, сказала она. — В шесть пришли какие-то люди, я еще спала. Пара гвардейцев и кто-то из правительства. Я испугалась, что они узнали о нашем деле. Они расспрашивали меня о Сэнди. Я разыграла невинную женщину, сказала, что ничего не знаю. — Она села и закурила. — Сообщила, что он ушел куда-то два дня назад. Их так легко обмануть. Они считают, что женщины ни на что не способны. Забрали все из кабинета, даже коллекцию окаменелостей. Мне почти жаль Сэнди.

— Он сам виноват, Барбара, — тяжело вздохнул Гарри.

Он вдруг почувствовал, что больше не испытывает к Сэнди никаких чувств, тот для него пустое место.

— Да, — согласилась Барбара. — Да, это так.

— Если все готово, нам пора ехать, — вмешалась София.

Она подошла к своему пальто, достала из кармана тяжелый немецкий маузер и протянула его Гарри со словами:

— Пусть будет у тебя.

— Ладно.

Проверив пистолет — он был почищен, смазан и заряжен, — Гарри сунул его в карман. Барбара слегка вздрогнула и посмотрела на Софию, которая спокойно встретилась с ней взглядом.

— Хорошо, — сказал Гарри, вставая. — Теперь давайте все проверим, и в путь.

Снаружи почти стемнело. Барбара поправила на плечах лямки рюкзака с одеждой и едой, переместив груз на середину спины. Ноша оказалась довольно тяжелой. Нищих на паперти уже не было. Облака закрыли луну, но на улицах зажглись тусклые фонари. София привела ее в узкий переулок, идущий вдоль боковой стены собора. Он выходил на широкую улицу, с которой граничила его задняя стена. На другой стороне, за каменным парапетом улица обрывалась в глубокий каньон. Барбара бросила взгляд через пропасть и различила очертания холмов на фоне неба да белую нитку бегущей внизу дороги. Немного впереди над ущельем протянулся пешеходный мост на железных опорах.

— Так вот он, — сказала Барбара.

— Да. Мост Сан-Пабло. Его никто не охраняет, — нетерпеливо проговорила София. — Власти пока не знают о побеге.

— Если он состоялся.

— Видите, — София указала на холмы, — это Тьерра-Муэрта. Он спустился оттуда.

Справа Барбара увидела огни в окнах домов, построенных прямо на краю пропасти, балконы парили над зияющей пастью ущелья.

— Висячие дома, — сказала София.

— Удивительно.

Барбара вдруг напряглась, услышав тяжелые шаги, приближавшиеся откуда-то из боковой улицы. Появился мужчина в длинной черной накидке, белая полоса у горла. Священник. Он был молод, лет тридцати, в очках, с круглым мягким лицом под рыжей челкой почти такого же цвета, как ее волосы. Вид у него был озабоченный, однако, увидев двух женщин, он улыбнулся:

— Buenas tardes, señoras. Уже поздно для прогулок.

«Черт!» — выругалась про себя Барбара.

Она знала, что священники могут задавать вопросы женщинам на улице, приказывать им отправляться домой.

— Мы как раз возвращаемся, сеньор, — скромно потупилась София.

Священник с любопытством взглянул на Барбару:

— Просите, сеньора, вы из-за границы?

Барбара, придав тону веселость, ответила:

— Я англичанка, сэр. Мой муж работает в Мадриде. — Она ощущала тяжесть пистолета на бедре.

– ¿Inglesa? — Священник пристально взглянул на нее.

— Да, сеньор. Вы бывали в Англии?

— Нет. — Он, казалось, хотел добавить что-то еще, но одернул себя и вместо этого сказал мягко, будто ребенку: — Становится темно, думаю, вам обеим лучше вернуться домой.

— Мы как раз собирались.

— А вы из Куэнки? — обратился священник к Софии.

— Нет. — Она набрала в грудь воздуха. — Я приехала взглянуть на мемориальную доску в соборе. Подруга привезла меня из Мадрида. Здесь жил мой дядя, священник.

— Ах… Его убили в тридцать шестом?

— Да.

— Столько смертей, — печально кивнул падре. — Дочь моя, по вашему лицу я вижу, что вы испытываете горечь, но я думаю, мы должны научиться прощать, если хотим обновления Испании. Уже совершилось столько жестокостей.

— Не часто можно услышать такие мысли, — сказала София.

Падре грустно улыбнулся.

— Да, — согласился он и после недолгой паузы спросил, как бы желая продолжить беседу: — Где вы остановились?

София замялась.

— В монастыре Сан-Мигель.

— Ах, я тоже. Всего на одну ночь. Может быть, мы увидимся позже, за ужином. Я отец Эдуардо Альерта.

Он кивнул им и свернул на улицу, ведущую к собору. Его шаги постепенно затихли вдали. Женщины переглянулись.

— Нам повезло, — сказала София. — Мог попасться священник, который стал бы настаивать, чтобы мы пошли с ним в монастырь.

— Если он сейчас пойдет прямо туда, то узнает, что там про нас слыхом не слыхивали.

— К ужину мы отсюда уедем, — пожала плечами София.

— Он выглядел печальным. Большинство священников кажутся мне строгими, а этот был печальным.

— Вся Испания печальна, — сказала София. — Пойдемте.

На подходе к мосту сердце Барбары стало учащенно биться. Во рту пересохло. Голова полнилась образами Берни — Берни, каким он был. А каков он сейчас? Она взялась за крайнюю опору моста и посмотрела вниз, на дорожку для пешеходов — деревянные доски поверх металлической арматуры. Противоположный конец моста тонул во мраке.

— Возвращайтесь к Гарри, — сказала она Софии. — Надеюсь, не пройдет и часа, как мы снова встретимся.

— Хорошо. — София наскоро обняла ее. — Все будет хорошо, вот увидите. Скажите brigadista: дружественная испанка ждет с ним встречи.

— Скажу.

София быстро поцеловала ее в щеку, потом развернулась и ушла назад той же дорогой. Она оглянулась всего раз и исчезла в переулке, где скрылся священник.

Барбара стояла одна на тихой пустынной улице. От волнения она ощущала биение пульса на шее. Шагнув вперед, взялась за перила. Металл был холодный. Другой рукой она сжала в кармане пистолет и сказала себе: «Будь осторожна. Не нажми случайно на спусковой крючок и не прострели себе ногу. Только не сейчас». Барбара ступила на мост и медленно пошла вперед, опасаясь, что доски обледенели. Противоположную сторону она не видела, только черную громаду холма, тень темнее неба. По речной долине гулял ветерок — легкий, но обжигающе холодный. Было совершенно тихо, даже шума реки не слышно. Глянув вниз, Барбара увидела только темноту — вокруг узкого металлического моста тоже царил мрак. На мгновение у нее закружилась голова.

«Соберись!»

Барбара сделала пару глубоких вдохов и пошла дальше. Что-то холодное коснулось ее щеки, и она поняла, что опять начался снег.

Потом услышала шаги. Кто-то переходил мост с противоположной стороны. Барбара затаила дыхание. Берни? Мог он увидеть их с Софией и решить, что пойдет ей навстречу? Нет, он наверняка будет отсиживаться в потайном месте, пока не избавится от тюремной одежды. Это какой-нибудь горожанин.

Шаги приближались. Барбара чувствовала легкую вибрацию, которая передавалась по деревянным доскам. Она пошла дальше, крепко держась за перила, и попыталась придать своему лицу спокойное выражение.

Впереди возникла высокая мужская фигура, человек был одет в толстое пальто. Он шел по центру моста, не касаясь перил. Постепенно Барбара разглядела его лицо, увидела устремленные на нее глаза. Ее сердце на миг замерло, потом застучало вновь.

В десяти футах от нее посреди дощатого настила остановился Сэнди. Одну руку он держал в кармане, а другую, сжатую в кулак, у бока. Усы он сбрил, и его лицо выглядело по-другому, было каким-то пухлым и желтоватым. Он улыбнулся своей обычной широкой улыбкой:

— Привет, любимая. Удивлена нашей встрече? Ожидала кого-то другого?

Путь вниз по крутым, плохо освещенным улочкам был нескорым. Берни очень устал. Редкие встречные прохожие оборачивались и смотрели на них. Берни прикидывал, не думают ли эти люди по его шаткой походке, что он пьян. Он так себя и ощущал — охмелевшим от изумления и счастья.

Берни пытался представить, что почувствует, увидев Барбару после стольких лет разлуки. В зарослях у дороги его нашла повзрослевшая, умудренная опытом женщина, но это все равно была Барбара — то, что он любил в ней, никуда не делось. Казалось, они расстались только вчера, а Харама и последние три года — лишь сон. Однако боль в плече была слишком реальна, а распухшие ступни, распирающие стоптанные, в трещинах башмаки, доставляли настоящую муку.

На полпути вниз они оказались на маленькой площади с каменной скамейкой под статуей какого-то генерала.

— Можно я посижу? — шепнул Берни Барбаре. — Всего минутку?

— Вы не можете идти? — спросила София, обернувшись и сурово глядя на них.

Она нервно посмотрела на расположенный в одном из соседних домов бар: окна были освещены, изнутри доносились голоса.

— Всего пять минут, — умоляюще попросила Барбара.

Берни тяжело опустился на скамью. Барбара села рядом, София и Гарри остановились в паре шагов от них.

«Как ангелы-хранители», — подумал Берни.

— Простите, — сказал он. — У меня немного кружится голова. Через минуту я буду в порядке.

Барбара положила руку ему на лоб.

— У тебя жар, — сказала она, достала сигареты и предложила ему.

— Настоящая сигарета, — рассмеялся Берни. — «Голд флейк».

— Сэнди где-то их доставал.

Он взял Барбару за руку, посмотрел ей в лицо и произнес:

— Я пытался забыть тебя. В лагере.

— Тебе удалось? — с наигранной легкостью спросила она.

— Нет. Приходится забывать хорошие вещи, иначе воспоминания превращаются в пытку. Но они все время возвращаются. Как образы висячих домов вдалеке. Мы видели их иногда по пути в каменоломню. Они парили над туманом, как мираж. И были такие маленькие.

— Прости меня за Сэнди, — сказала Барбара. — Только… я думала, что тебя нет, я была совсем разбита. А он сперва был таким добрым… казался добрым.

— Я бы никогда тебя не бросил. — Берни крепко сжал ее руку. — Когда Августин сказал, что это ты организуешь побег, когда он назвал твое имя, это был самый лучший момент, самый лучший. — Эмоции волной прокатились по его телу, и он добавил: — Я больше никогда тебя не оставлю.

Открылась дверь бара, изнутри пахнуло кислым вином и табачным дымом. На улицу вышли двое рабочих и направились вверх по улице, удивленно глядя на квартет у фонтана. Гарри и София подошли к скамейке.

— Нельзя здесь оставаться, — сказал Гарри. — Ты можешь идти?

Берни кивнул и поднялся на ноги — ступни его будто охватило огнем, но он запретил себе обращать внимание на боль: цель была близка.