«Итсевоп 1/2» книга-сборник из коротких, ничем не связанных между собой повестей. Этюды, зарисовки местности, проходящие призму душ героев, с добавлением космической фантастики, описывают моменты, изменившие их жизни. Как часто Вы представляете себе иной расклад жизни? Как близко Вы находитесь от него и насколько мечты расходятся с реальностью? Поговорить с самое собой, оценить свои возможности или быть наблюдателем за попытками обывателя просто существовать? Четыре повести: от первого, второго и третьего лиц, затрагивая проблемы современной личности, продолжают обсуждение тем, поднятых в книге "Глубочайшая боль".
От автора
То ли дело облепиховые пироги, однажды попробовав, запоминаешь вкус навсегда и ожидания к ним становятся ясными и запланированными. Не может же облепиха поменять вкус, на какой-нибудь банановый или свекольный. Но с нашими судьбами все намного сложнее. «День сурка» обязательно закончится в любой момент времени, а череда постоянных изменений может на долго затянуться, позже подарив момент прекрасного умиротворения. Каждый человек, проживает свой день, прикрепляя к нему эмоциональное описание: «бешеный ритм», «как белка в колесе», «когда же все закончится», «остановить бы время», «как здорово было вчера»…
Избранными, которые выносят из каждого прожитого дня толику мудрости, благодарные и трудностям, и радостям, можно считать абсолютно каждого, но лишь на определенный момент. Часто, прочитав вдохновляющие очерки, посмотрев мотивирующие фильмы, пообщавшись с целеустремленными, на ваш взгляд, людьми, быстро теряется «избранность». Высасывание мудрости «из пальца», напряженное дело, намного проще забыться в границах потребления и голой нужды.
Собачья жизнь.
Chapter 1
В потускневшем, после ужасной катастрофы, мире осталось совершенно мало тех, кто действительно хотел жить, а не выживать. Замечали ли вы как умирают города? Просто рассмотрите здания, магазинные вывески и людей. Все сразу станет понятно: на сколько жив и на сколько мертв город. Первое, что бросается в глаза – это здания. Если швы панельных домом, различных плит, украшающих фасады, расчерчены блеклыми или наоборот ярко-грязными полосами плесени, кажется – время там поселилось. Все стены построек, многоэтажных общежитий, промышленных корпусов, стен, ограждающих от проникновений на территории; все измазано разводами ржавчины, смога. Поверхность земли захламлена обломками различного металлического и бетонного мусора. Через слой закопченой пыли, припорошивший поверхности абсолютно всех вещей расположенных под открытым небом, своим количеством напоминал февральский снежный покров. Только ходить по этому слою было не так приятно, как по чистому, морозному снегу. Воздух и небо всегда были серые с коричнево-красноватыми подтеками. Если смотреть на редких, крупных птиц, пытающихся лететь, то казалось, что они вот-вот свалятся камнем с неба. Они шевелили крыльями настолько медленно, что создавалось впечатление, что пространство густое, как кисель. Летящую птицу можно было обогнать при быстром шаге.
Но оставалось одно лишь, прекрасное место. Где можно дышать полной грудью, где вода кристально чистая, где растет сочная, зеленая трава и даже разноцветные, душистые цветы. Где на каждого свой дом, который не нужно делить ни с кем. Где не нужно драться ради возможности заполучить что-то из благ. Там есть места для получения образования, культуры, для обучения манерам, этикету, искусству. Место, где цивилизация осталась не тронутой и продолжает развиваться.
Белка знала об этом месте. И как велико не было бы искушение отправиться на поиски этого рая, она уже не могла. Она знала, какую цену ей придется за это заплатить. Не боясь опасностей, подстерегающих на каждом шагу, угроз жизни на пути до оазиса, она решила остаться здесь. У нее уже есть личный, маленький уголок по соседству с супермаркетом и совсем еще маленькие дети.
Белка родилась в мирное время. Родители назвали ее в честь одной из первых собак побывавших в космосе, с надеждой, что их единственная дочь достигнет звезд. Все изменилось когда она была молода и прекрасна, когда у нее с мужем появились прекрасные дети и они находились в ожидании новых. Она теряла близких по одному в день. Это убило и воскресило ее вновь.
Нынешних детей, трех сыновей и двух дочерей, она родила в полном одиночестве, в каком-то обрушенном тоннеле, неподалеку от места ее нынешнего жилья. Пятый ребенок погиб сразу же после рождения.
В мире где все катилось к чертям, где пытались выживать любой ценой, где смерть была привычнее рождения, Белка стала сильным игроком. Придумать и раздать имена детям решено было по исченении полугода, это давало надежду, что если они погибнут, горевать будет легче. И на то, были видимые причины. Одна из дочерей родилась с уже загнивающим глазом, другая – слишком крошечной и на вид слабой. Сыновья с нарушением пигментации, хоть это не опасно для жизни, но предполагалось наличие скрытых дефектов.
Супермаркеты, рассчитанные на тех, кто как-то сберег накопления, выбрасывал сильно испорченные продукты в баки на заднем дворе. В соседней покинутой производственной каморке поселилась Белка со своим безымянным выводком. Необходимо было охранять территорию и пищу от набегающих бездомных. Бездомными называли тех, кто спал там, где накатывалась усталость. Они выглядели очень страшно, грязные, скелетоподобные, с дикими глазами и ужасным зловонием. Единственной целью данных тварей было утоление голода. То, как жила сейчас Белка, считалось среднестатистическим положением. Еду, одежду, предметы позволяющие выживать в загрязненной природе, медикаменты, приобретали в обменных пунктах. Обитатели оазиса покупали «антиквариат», на самом деле вещи, которые при еще целом мире были у каждого богача в доме, для своих коллекций. Обыватели серости же, искали в развалинах, заброшках, катакомбах, в самых опасных местах, уцелевшие артефакты.
Какой бы то ни было ценой, было решено освоить лакомую территорию, стать авторитетом для своих детей и воспитать их крепкими, добрыми и гуманными.
Белке приходилось драться отгоняя непрошенных гостей от кормушки. Приходилось возводить опознавательные знаки на границе своих владений. Дети в это время возмужали, дрались между собой ради тренировки, позволяли себе очень мало слабостей. Никто из них не погиб. Мальчишки становились прекрасными и крепкими. Но вступать в схвати с бездомными им было еще очень рано.
В день присвоения имен, солнце пыталось изо всех сил пробить плотную пелену грязного неба. Семья впервые отправилась на могилу своего младшего брата. Голые стволы подпекшихся деревьев когда-то густого леса, стенкой обрамляли поляну с маленькой каменной пирамидой. У этой сильной женщины были все поводы для гордости, они была авторитетом для соседей, ее дети живы, здоровы и умны. Но в мире без границ, тебя всегда ждет боль.
Границы языковых преград стерлись так давно, что вся планета уже говорила на единственном лишь языке понимания. Только бездомные и Они для общения применяли непонятные звуки. Первые, потому что в головах у них была каша, они забыли все предвестники развития. Вторые, изобрели свой метод, с надеждой остаться непонятыми, что получилось на ура, поскольку у выживающих нет времени на изучение их языка. А также, у Они были последние достижения развития, позволяющие убивать одним лишь движением.
На пути к захоронениям на Семью напали. Понимающий, но еще недостаточно крепкий для сражений с преуспевающими технологиями, молодняк, изо всех сил оборонялся от окружения. Одной Белки, со всей ее храбростью не хватило для обороны от нападения. Ей голос взывал о помощи богов с самых отдаленных вершин олимпа, ужасающей болью и ненавистью она сражалась с каждым злоумышленником. Пыль земли поднималась густым занавесом, перекрывающим дыхание, багровые брызги и подножные мусор разлетались во все стороны. Жалкие иссохшие, метровые заросли полевой травы, через которую шла дорога до могилы, рассыпалась в прах от соприкосновений во время боя.
В момент резкой тиши, Белка поняла, что все закончено. Их оставили в покое, забрав с собой одного из ее сыновей. Они похищали крепких парней для их стаи, обучали языку смерти, делая сверхсолдатами. И крепких девушек для рождения новых игроков. У Они все было сродни Спарте.
Времена года теперь просто означали течение времени. Погода совершенно предсказуема, лишь так называемое лето изредка дарило долгожданные дожди. Зимой нужно было есть больше, для того чтобы не замерзать при немного опустившейся температуре. Как раз тогда, в надежде найти что-то стоящее, для покупки подарков детям, Белка, с полной уверенностью в возможностях своего выводка обеспечить свою безопасность и защитить территорию, отправилась в опасный, пустующий район. Новым уроком жизни, ей послужило облучение. Хоть она и раздобыла очередную безделушку, доковыляв до конуры обитания, свалилась в затяжную лихорадку. Теперь она никогда не сможет иметь детей.
Возраст и время расставили все по своим местам, покрыв каждого члена семьи многочисленными шрамами от схваток. Дети стали не менее крепкими солдатами, а их мать, оставалась главарем этой стаи, державшей стальной контроль на своей территории. Лишь редкая, заблудшая душа, не знающая о хозяинах, забредала полакомиться едой. Такой душой однажды оказался мужчина средних лет, возможно даже немного младше Белки. Однако, узнав о принадлежности территории, он приподнес им дань, с надеждой не быть наказанным за нарушение покоя. Наверное тогда звезды далекого космоса, которых не видно и самой ясной ночью из-за нескончаемого смога, ему, немного застенчивому, не властному, но дружелюбному проходимцу, расположить к себе доброй стороной Семью. Шмель, имя незнакомцу дали его друзья, которых он повстречал после случившегося, решил осесть с ними. Что-то манящее, сулящее уют и заботу заставило его унижаться. Он круглые сутки терся возле банды, несколько раз попадал под гнев младших, его бранили, позже на нем начали отрабатывать боевые приемы. Белка лишь молча наблюдала за происходящим. А спустя время, стала держать его рядом с собой, в числе ли личного телохранителя, а может и возлюбленного.
С течением времени, источник пропитания иссяк. Те, кто способен был покупать что-то в супермаркете обеднели или просто поумирали. Остатки были вывезены огромными фурами в неизвестную сторону, а помещение заперто навсегда. Теперь это один из ненужных пазлов этого страшного мира. Бежать и следить за фурами хоть и сулило возможностью найти новое, не чем не хуже этого, место для жизни, но физически было бы не выполнимо. Запас остатков продуктов бережно спрятан в конуре. Его бы хватило еще на пару месяцев. Единственным правильным решением было идти на поиск новой территории для жизни. Ежедневно нестабильные, затяжные забеги на все дальние и затерянные, необитаемые расстояния. Они ушли в неизвестность на долго, оставив свое обжитое место как самый крайний вариант для возвращения. Сложно было выжить, приходилось то и дело встречаться лицом к лицу с опасностями. Бездомные попадались все более безрассудные, Они слонялись вокруг да около стаи Белки, часто нападая в попытках забрать из нее видимо крепких солдат.
Chapter 2
Юноша и девушка, наивные, неопытные, влюбленные до безумия сироты чуть старше детей Белки, в это время перебивались крошками и остатками из разграбленных бункеров. Они избегали опасностей. Совершенно не умели грамотно вести драку или прятаться. И было чудом, что ни один из них не болен смертельно, что они здоровы, красивы и живы. Парой двигала неисполнимая мечта найти Оазис. Руководствуясь лишь слухами и неимоверным желанием жить в раю, они все дальше и дальше уходили от места своего первоначального существования.
Удача каждый раз была на стороне блаженных. Им везло с находками, с избежанием серьезных драк, на них не нападали Они. И в очередной раз, под покровительством разве что святых, им удалось найти необыкновенное для тех мест, животворящий уголок. Туда редко наведывались бездомные, а если это случалось, пара затаивалась в своем укромном жилище, оборудованным окошком для слежки за происходящим вокруг. Их вдохновляли мелочи жизни, такие как первый легкий снежок, доброе слово от старичков-Агасферов, более-менее вкусная еда, изредка встречающиеся животные или почти зеленая трава.
Однажды, за очередным обедом, они услышали громкое щебетание. Мелкие птицы в эти времена совершенная редкость. Любопытство было тут же удавлетварено нахождением источника звука в густых, голых ветвях уцелевшего деревца. Из гнезда, то и дело, с писком показывалась крошечная грудка воробьенка. Родители учили птенца летать и в попытках вытолкнуть его в открытый полет, подбивали его мужество криками. Это длилось очень долго, и любой бы давно устал смотреть и ждать развязки, но те, кто верит в знаменования, наблюдали за происходящим с детским ожиданием. Птенец полетел, делая робкие взмахи крыльев, он полетел ровно до поверхности земли. На открытой площади опасность для маленького, полуутонувшего в пыльевых хлопьях птенца, грозила отовсюду. Обеспокоенные не на шутку, дико вопящие в ужасе родители молодняка, всеми силами пытались снова поднять его в воздух. Резко подлетая, указывая клювом на траекторию полета, щипая за оперение, всеми силами они пытались.. Девушка, со слезами на глазах почти кинулась на помощь, но нельзя вмешиваться в такой важный урок выживания. Птенец с трудом взлетел на ступень их жилища. Пытаясь взбодрить первенца, родители потаскали к нему пищу, с надеждой на укрепление духа и сил для дальнейшего полета. Но он был далеко не единственным. Наверное, это было трудным решением для взрослых птиц, оставить птенца, и вернуться в кишащее жизнью гнездо. Следующие птенцы один за другим робко вылетали, то и дело так же неопытно приземляясь то на землю, то на невысокие объекты. Их полеты стимулировали едой, и от зависти ли, первый птенец резким порывом, как истребитель, присоединился ко всем. Они долго кружили над жилищем
Этот случай, увиденный влюбленными, воодушевил их до мозга костей. Теперь вернуться к реальности им не помогали даже участившиеся набеги бездомных. У них была тактика, прятаться за входом в конуру, и если блуждающие подходили слишком близко, юноша начинал громко и свирепо кричать, что отпугивало непрошенных гостей. Очень редко ему приходилось вступать в драку с наиболее слабыми «гостями». Он понимал, что для того, чтобы добраться до оазиса, ему придется уметь драться, он должен обеспечить безопасностью свою хрупкую любовь.
На прогулке возле собственного жилья, читаная новые мелкие знамения судьбы, их мир нарушила неприятная находка. Два птенца, в лужице крови смешавшейся с грязью, с взьерошеными от падения перьями, мертвым камнем лежали почти у порога их дома. В этот момент вокруг поселилась глубокая, совершенная тишина, а часы, которыми вечность управляла временем на Земле, сломались и время остановилось.
Онемение от нагнетаемого страха, поселяющегося в душах суеверных, нарушилось четкими, приближающими быстрыми шагами. К действию их вернула лишь видимая на горизонте существенная опасность.
Chapter 3
Что-то сломалось в робком юноше, он не стал прятаться, загнав свою возлюбленную в жилище, он решительно встал на пороге, поджидая нарушителей гармонии, не заставивших себя ждать. Целая крупная стая ввалилась на территорию сосредоточенным пучком, и перейдя за границу рассыпалась по периметру изучая каждый клочок местности. Виден был и вожак, сразу было понятно, что один лишь кивок в сторону жилища и вся банда стремительно нападет и разрушит укрытие. Защитник поймал взгляд главаря, от чего поджилки затряслись в неведомом страхе, он забежал в конуру, набраться храбрости. Хруст раздавшийся почти в плотную к стенке заставил вернуться на свои пост. На пороге, носом к носу он встретил одного из банды. Диким криком, который раньше отпугивал бездомных, он пытался спугнуть и этих непрошеных гостей. На что получил ответные крик. Как вдруг, вожак подозвал всех в себе, оставив юношу в недоумении.
Белка попросила детей дать время незнакомцам, чтобы те покинули их дом. Скитания сделали ее еще более мудрой и справедливой. Но кажется, это доброе дело осталось без внимания. Оглядев свои владения, решено было вернуться в дом, до сих пор не покинутый поселенцами. Зная каждый возможный вход и выход, преимуществом обладала стая перманентных хозяев, окруживших и ворвавшихся в конуру со всех сторон.
Окружив свалку, ставшую для молодой пары домом, истинные хозяева ураганом со всех сторон ворвались внутрь. Хотя юнец пытался отпугивать и не подпускать их ко входу, его быстро откинули за шиворот, повалив наземь, от входного проема два крепких бойца. В помещении осталась его любимая, одна против кучи свирепых, смыслящих в драках бладсов. Он стремительно кинулся им вслед, по-хулигански напав со спины и точным, совершенно случайным движением распушив до крови ухо одного из них. Драка была ожесточенной. Куски, в основном плоти мальчишки, летели во все стороны, сопровождаемые дикими, ужасающими криками и всхлипами задираемой тремя крупными женщинами девушки. Она из всех возможных сил, действительно старалась отбиться от завоевателей и помочь своему избиенному в кровавом месиве любимому. На улице было видно, как из-за битвы тряслись хлипкие стены, а крыша косилась в попытках соскользнуть вниз.
Схватка не на жизнь, а на смерть, продолжалась до тех пор, пока Белка тихо не кинулась прочь на улицу. Не понимая совершенно ничего, одерживающая победу династия, нехотя, но принужденно последовали за ней, оставив полумертвое, израненное тело обороняющегося юноши.
Задыхаясь от вспененных слюней, жадно хватая воздух, уставившись в пустоту выпученными, измученными, стеклянными глазами, заливаясь слезами и болью кровоточащих ран возлюбленная погибающего, вплотную уперевшись спиной в угол стен, взобралась гору мусора. Своей худощавой, облезлой в ходе схватки лапой, она почти наступила на своих розовых, слепых щенят, спрятанных на поверхности сваленного кучей хлама.
Путешествие
Chapter 1
Как-то случилось, что среди многотысячного города, не нашлось человека, способного разбавить мою сконцентрированную тревогу. Не в коем случае я не жалуюсь на свою отстраненность, друзей и знакомых мне хватает, да и отношусь я к самым обычным людям. А вот поговорить о самом сокровенном, не испытывая неудобства или чувства неразделенности эмоций, мне не с кем. И данный расклад лучше, чем чувствовать то же самое, но в окружении самых близких. Второй вариант вообще придумали Боги, как жесточайшую кару неугодным людишкам.
Все, что происходило в моей обыденной жизни, теряло краски, навевало томностью и пустотой. Усталость накатывалась все чаще. Чтобы пойти на прогулку, мне нужно было придумать цель выхода из дому. Стал набирать вес, чувствовать себя некомфортно даже наедине с собой, пропал интерес к искусству, я начал избегать контактов взгляда с прохожими. Тело изнутри наполнялось ватностью, отупляя возможность ощущать прикосновения, дуновения ветерка. Было прочитано множество статей о состоянии «выгорания» и прочих недугов, некоторые из которых решались курсом витаминных комплексов или посещением специалистов с соответствующим образованием. Я трепетно следил за показателями своего здоровья, но что-то явно выходило из-под моего контроля.
Страннее всего было ловить себя за занятиями, отличающимися банальностью для детей, но считающимися не нормой среди «взрослого» общества. Тревога подступила, когда я сидел в закусочной, поедая свекольный суп, но в большей степени перемешивая его столовой ложкой, создавая «морские волны» и кроша мягкий серый хлеб с включением различных зерен, создавая островок на тарелке, с увлечением погружался в это ребячество. Суп остыл донельзя, когда я решил его снова попробовать. Предостерегая предпосылки надвигающейся на меня хвори (на самом деле я знал, что схожу с ума), за пару дней сняв все свои сбережения и забронировав сразу два билета: на дату вылета и дату возвращения, забросав в рюкзак пару вещей, я сорвался в путешествие, надеясь освежить чувство жизни.
Chapter 2
Остаться в добровольном одиночестве посреди неизвестной чащи леса, в окружении многочисленных опознавательных (пристрегающих) табличек яркого цвета и заржавевшими рамками, кричащими «осторожно, дикие животные». И все это не имело бы какого-либо смысла, если бы я не был уверен в невозможности спастись от возможной встречи с ними – дикими животными. Каждая встречающаяся мне на пути, по оттоптанной тропе лесничих и охотников, а я бы некоем разе не решился в первые дни своего путешествия по новым для меня еще неизвестным пространствам, пускаться в прогулки по непротоптанным лесам; пугала и заставляла нервничать в десятые разы больше нужного. На самом деле, страх – естественная базовая эмоция человека, основанная на инстинкте самосохранения, и имеет защитный характер, однако сейчас для меня, это самая иррациональная вошь, пытающаяся утопить меня без воды. Чуть послеобеденный, заморощенный, ране осенний лес оглушал томной тишиной и систематическими звуками падающих с ветвей каштанов, желудей, листьев, иголок лиственниц, каплями, скопившимися на бороздках запрокинутых к верху листьев. А еще птицы и ящерицы, тоже шумели своим неожиданным появлением вблизи меня. Горные ручьи, прыгающие по камням, булыжникам, поваленным деревьям, вводя в заблуждение, начинали шуметь немного дальше, от места настоящего их существования, так что, когда я услышал звук водопада, то по-детски возрадовался, ведь путь я свой начал именно от водопада. Разочарования, кстати, еще сильнее отупляют трезвость разума. Побежал до четкого звука и вот уже стоял возле края одно из многочисленных водопадов долины. Мое тело горело, со лба хлынул огненный, липкий пот, заливающий глаза мутной пеленой, губы высохли, что даже шершавым языком невозможно было вернуть их в чувство. Воды было на четыре глотка, но набрать из кристального источника прямо под моими ногами, я не мог по одной лишь причине – страх. Огромная ворона сидела на переступе через ручей и смотрела, тихо и неподвижно лишь на меня, а потом резко, я услышал только взмах ее крыльев. Теперь у меня отупились все органы чувств способные мне помочь. Я будто бы оглох от страха и ослеп от пота. Одежда стала облеплять и давить на меня. А тропа, по которой я шел, исчезла как впереди, так и сзади моего пути. Наконец, оно победило меня.
Через две или меньше минут, хотя время в такой ситуации не существует по ненадобности, обоняние медленно вернулось, сначала легкими нотками сырого осеннего леса, добавляя все больше оттенков ароматов грибов, мха, а после и дурманящим, тяжелым и нагнетающим запахом мокрой медвежьей шкуры, который чем-то похож на запах собачьей свалявшейся в экскрементах шерсти, но в разы удушливее. Тогда сало, стекавшее с меня, уже капало с пальцев рук, а сердце перестало слышно биться. Мне предстояло подняться к началу водопада, обогнуть его и снова спуститься за поворотом холма. Вся тропа, по которой я намеревался прогуляться перед ужином, представлялась мне вредной бугристой гусеницей, без единого ровного промежутка, только подъемы и спуски.
Я просто пошел, мысленно уговаривая свой окаменелый мозг начать соображать, объяснял сам себе, что страх наигран воображением. И за поворотом меня ждал тот ворон, возможно другой, не менее крупный. О так же тихо сопровождал меня какое-то время, давая мне шутливую возможность на самоуспокоение: «не бывает же у диких животных ворон-секретарей». С другой стороны, во многих поверьях и сказках, вороны имеют нечистый дух, и ведь в любой шутке есть доля правды. Я разрешал себе думать только в позитивном русле. Скользкие листья и почва заставляли меня идти сосредоточенно, и бежать бы я точно не смог.
Кабаны и медведи – самое страшное, что обитало в этой чаще. И если медведь может быть, в какой-то степени и обладает моральными принцами, нападая только в случае опасности, дикие кабаны, кажется, совершенно ничего не боятся. Об этом я подумал, оказавшись посреди усыпанного желудями пути. Мне снова стало страшно. Как быстро бы я умер, от нападения кабана? Наверное, было бы неимоверно больно, когда он разрывал бы мои конечности на кусочки, оттаптывая мощными копытами мое поваленное на землю хлипкое тельце и сбивая ритм дыхания. И скорее всего, он бы даже укусил меня в лицо, чтобы я поскорее перестал истошно кричать. А я бы чувствовал, как его острые, грязные и длинные зубы срезают мышцы и кожу моего лица, царапая кости черепа, а свежие бороздки моментально заполняются кипящей кровью. На миг мои изливающиеся поры закрылись, дав телу слегка остыть, пока я окинул взглядом недалекие заросли высокой травы, которых, как гласила одна из предупредительных табличек, стоит избегать как «место, где любят прятаться дикие звери.
Тропа закончилась водопадом, с которого и началась. Конечные пару метров я преодолел словно окрыленный. А дальше, выйдя в оживленную деревушку, расположившую свои домики прям у границы леса, меня начало бить лихорадкой. Радостные, спокойные люди, шли по своим делам, в то время как, в паре километров от их жилищ, я чуть было не погиб от страха. Под озирающие взгляды местных жителей я опустился прямо наземь улицы, изнемогаемый симптомами передозировки адреналина, судорогами и дрожью всего тела. Расслабленная ладонь покрылась мелкими красными вмятинами и капельками крови, ведь в самом начале «прогулки» я нашел опавший каштан, который забыл в своей же руке. Он оказался червивый.
Chapter 3
Боевое крещение страхом случилось неожиданно, по прошествии пары походов, в таком же одиночестве. Хотя все это время я пересекала с людьми, немногословно обмениваясь словами при покупке провизии или с хозяевами гостиничных домов, в которых я останавливался, в большей степени ощущалось одиночество и невероятное единение со всем окружающем. Изолируя себя в шумном городе, чувствуешь лишь холод отверженности и неблагополучия, когда как в неизвестном доселе месте быть одному радует и воодушевляет.
Мне не было страшно карабкаться по скалистым горам, спускаться в долины. Потому что, среди камней и низенькой, жесткой травы, нет табличек о диких животных, а значит, ты и не думаешь о возможность быть съеденным. Рациональной осторожностью в таких вылазках является избегание крутых утесов, и остановок под стенкой уклонной местности. Поскольку летняя жара, в приближенных к солнцу местах, выпила многочисленные поверхностные и меж каменные ручейки, то ближе к осени, участились легкие камнепады, приводящие попавшего под них человека к беспомощности.
Проходя километр за километром, а в горах одна единица данного измерения расстояния приходится к одному часу, я боялся лишь долгих пребываний в лесных чащах, более предпочитая проводить время в гористой местности, от чего лицо мое и руки покрылись веснушками и оранжево-коричневым загаром. Время моего странствия предполагалось провести подобию пути Сантьяго, прошагав от одних приграничных рядов гор, покрытых лесами, до другого ряда «лысых» гор, ограждающих иное государство, имея при себе лишь рюкзак со сменной одеждой, первичные средства гигиены, необходимые лекарства и пустой бутылек воды, пополняемы по возможности в чистейших речках или минимаркетах редких деревень. В ожидании чудесного озарения или какого-либо пришествия прозрения я блуждал среди природы, на которой никто не пытался вырастить привычные нам овощи. Однако ближе к морю, возле которого я провел самое крошечное время странствия, в каждом саду росли фрукты, которые на местном рынке продавались за немыслимые деньги, хотя абсолютно каждый житель мог выйти в свой собственный, огражденный двор и нарвать свежейших, сочнейших фруктов со своих собственных деревьев.
Раннее утро в этой местности прохладное, как, впрочем, и вечерние часы, приближающие к ночи. Солнце показывалось на небе намного позже того, как все вокруг уже заливалось равномерным светом, освещающим пространство со всех сторон и не создающим теней от предметов. И как только этот свет начинает дотрагиваться до поверхностей растений, застывших в одном положении от холодного объятья ночи, на их гладких поверхностях мигом образуются капельки-испарины, собирающиеся в одно русло микроречки, стекающей с самого верхнего листа, прыгая по встречающимся на пути веткам, заставляя деревья чуть заметно танцевать утренний ритуал пробуждения. Стремительно набирая оборот испарения, от почвы клубами поднимался пар, густой и белоснежный, окутывая стволы деревьев, облокачиваясь о стены домов, добирался до самых верхушек лесов, оставляя внизу чистое пространство с человеческий рост. В такие моменты, оказавшись на улице, в самом центре тумана, создавалось чувство, что это небо спустилось на землю. Его облака можно было потрогать, вытянув руки вверх, но снизу они казались бледно серо-коричневыми, от чего начинали давить, из-за этого ощущения хотелось сгибать колени и прикрывать голову руками.
Chapter 4
До моря я дошел уже после той встречи со своим природным страхом, что и натолкнуло меня о правильности моего решения, идти путем «просветления». Любая опасность сохранности жизни, неминуемо включает философское и взвешенное отношение ко всем своим поступкам совершенным или только планируемым. Оно встретилось мне поздним уже жарким утром. Рыбацкая лодка виднелась на ровном, четкой линией отделяющем однотонное небо от чуть-более синей глади воды. От этой лодки и доходили до берега мягкие, короткие волны, едва вспенивая кончик края воды, омывающей гладкие, мелкие камни побережья. Море – олицетворяло тогда статичность, когда как Горы – динамику. Хотя любой бы высказался в полной противоположности моим наблюдениям. На выступающих от берега пристанях сидели плотно одетые рыбаки, в громоздких резиновых сапогах и плащах, покрывающих их головы капюшонами. Чайки грелись на гальке, игнорируя мое движение в их сторону. Я голыми ступнями ощутил прохладную воду и гладкие камушки, которые доставляли сильный дискомфорт при передвижении по ним. Мне предстояло весь день двигаться по направлению берега, но спустя полчаса уже становилось до ужаса скучно. Смотреть на неизменный вид водной глади, редко разбавляемый далекими полетами чаек, и еще реже проплывающей рыбацкой лодки, становилось все сложнее. Концентрировать взгляд на расположенных по берегу сооружения удваивало неудобство, потому что приходилось все время держать голову в повернутом направо состоянии, от чего уставала шея и глаза. А с тупой болью в ступнях от камней, усталость в шее навязывала мысль о возможности потери сознания, вот так просто, из-за постоянной приглушенной боли. Но думать об этом не хотелось. Все мысли будто бы накрылись изолирующим куполом, перекрывающим поток и обмен информации как снаружи, так и внутри головы. Резко оказавшееся по середине неба солнце пекло макушку. Клонило в сон. Хотелось оказаться в номере отеля, в котором я остановился на первую ночь. В чистой громадной мягкой постели с двумя легкими одеялам, под мансардной крышей напротив крупных окон в полстены, открывающих вид на вершины восточных гор…
Когда стало совершенно невмоготу передвигаться под палящим солнцем, настигло осознание, что можно сложить путь как угодно, ведь в любом случае, я иду без выстроенного маршрута, интуитивной дорогой. Окинув морскую «долину» мимолетным взглядом и мысленно пообещав разобраться в прелести ее пейзажа в следующий раз, я свернул в переулок между домом и какой-то хибары, по направлению в глубь поселения. Переулок превратился в улицу, которая оказалась единственной и самой длинной из всех, что мне попадались в этих краях. Она плавно извивалась подъемом к подножью горы.
Редкие собаки, попадающиеся мне на пути, были дружелюбны и не лаяли на меня, навивая какое-то странное чувство, ведь я шел рядом с терриротрией, которую они охраняли по праву собственности. Еще реже встречались бездомные коты, безмятежно сидевшие на заборах и наблюдавшие, словно зрители театрально выступления.
Поднимаясь все выше, плодоносящие деревья переходили в лесные массивы, а жилые домики становились все меньше, неказистее. Деревня заканчивалась рекой с резким каменистым берегом, а уличная дорога, переходила в сужающеюся тропу куда-то вдаль, перебираясь через речку по выложенному из крупных камней мосту. И пока я проскакивал через реку, на меня напала ужасно грустная мысль завершения путешествия. Два крайних дня – это остаток срока преодоления моего пути. Осознавая это, я должен был выжимать из каждой минуты максимальную созидательную пользу, однако мне вспомнилось все из моей настоящей жизни, о всех отложенных обязанностях, сроках недоделанной работы, необходимости оплаты счетов за жилище и прочая, совершенно неуместная ерунда. Гневаясь в борьбе между своими мыслями, пытаясь сосредоточиться на здесь и сейчас, я бы определенно мог проснуться на ветке дерева от чьего-то плача, но очнулся я на три-четыре километра ближе к подножью, в самом центре поляны, с одной стороны сопровождаемой ровно высаженной чащей, в которой древние и молодые деревья росли на одинаковом расстоянии друг от друга.
Chapter 5
Я бесшумно просочился меж стволов в глубь чащи. В лесу строго запрещено быть тихим и нейтрально одетым, так как шум отгоняет любопытных животных, а яркая одежда спасает при незапланированном долгосрочном блуждании.
Через достаточное расстояние, в гуще высоченных сосен мне померещился дом. В лесу витал послеобеденный сонный дурман, зазывавший прилечь на мягкие бугры травы, поесть бутерброд, заготовленный для полдника на высоте птичьего полета. Мох проминался под ногами словно махровый ковер, слегка отпружинивая. Повеяло грибами и каким-то сказочным уютом, ощущались объятья древесных фей, зазывающих отступить от привычной суетливой жизни, остаться с ними, питаясь запеченным каштаном, еловым настоем и свежей рыбой, пойманной в многочисленных озерах долин. Я чуть было не согласился на блаженную жизнь, но подошел вплотную к забору и почти тюкнул его носом. Высокое ограждение из цельных стволов благородной хвои, собранное «без единого гвоздя» и входа, защищало жилой дом, окна мансарды которого виднелись, если отойти от забора на около десять метров. Оттуда доносился детский смех, дружелюбный лай собаки, видимо они играли вместе; приятный запах домашней кухни с нотками свежей зелени и мяса.
Я нашел сквозную щель и подвергаемый мукам совести, утолил жажду любопытства: «Ведь никто не знает кто я, откуда, да и буду в этих краях лишь раз в своей жизни» – оправдывал я себя. Детская игральная площадка из древесины, канатная карусель, что устанавливают на масленицы, увешанная разноцветными атласными лентами, подстриженные кусты отцветших многолетних роз, разбросанные по двору кубики-конструкторы. У порога дома стоял стул, со спадающим с рукояти серым вязаным пледом, напольные вазы с живыми, крупными цветами. И резкий, тяжелый взгляд очень юной девушки, поймавший и удерживающий мой взор. Она стояла на мансардном этаже, за громадным окном, неподвижно, будто кукла в человеческий рост. Мне стало жутко. Зато я сразу протрезвел от накатившего на меня состояния. Резким рывком «отжавшись» от забора, встал на прямые ноги, как оловянный солдатик, таким же четким движением развернулся на 45 градусов и вернулся на свою тропу, не оборачиваясь.
С неприятным осадком и округленными в замешательстве глазами, пробираясь меж деревьев по наклонной местности, отдаляясь от одинокого дома, я начал восхождение на гору. Как-то особенно просто получалось подбирать правильное место опоры, осыпающиеся из-под ног камни, играючи трещали скатываясь вниз. Крупные валуны, скатившиеся, по-видимому, с вершин во время селей и обвалов, создавали собой изгородь, помогающую опираться о них при подъемах. Когда достаточно высокие верхушки деревьев стали ровняться со мной, а солнце перевалило далеко за зенит, мне пришлось прервать покорение «естественной пирамиды». Перевал организованный за одним из валунов, огражденный им от ветра, затянулся чуть меньше чем на час. Я перекусил, любуясь прекрасным видом далеких далей морской глади, мякоти кончиков леса, и вершин противоположного горного хребта. Ко мне снизошло желание водрузить какой-то тотем, дабы место стало «святым», а редкие люди, останавливающиеся отдохнуть в этом замечательном месте, могли найти силы, просить об очищении душ. В этот момент, у меня в голове возникли молитвы предков, не разграничивающих веру в высшие силы различными наименованиями религий. И так же как они в свое время, я в свое, попросил у непорочной природы спокойствия моему рассудку. Просто сложив незамысловатую фигуру из белых камней, чувствую необыкновенную легкость, направился обратной дорогой.
Как было бы здорово жить в небольшом поселении, в древесном доме, внутри увешанным оберегами из выпавших цветных перьев диких птиц, найденными в пещерах самородными стеклянными камнями, засушенными пучками целебных трав. Знать обряды и танцы природных стихий. Быть уважаемым шаманом. Но как далеки эти сладостные мечтания от реальности, пробудившей меня своим появлением.
Chapter 6
В оранжевых, вечерних лучах солнца, просачивающихся сквозь стволы деревьев, до которых я спустился в забытье, летали мушки, златоглазки, малюсенькие, белесые бабочки. Мхи, кора, грибы окрашивались золотым наливом, будто крошечные гномы-декораторы быстро выкрашивали их сусалью. Среди этого теплого залива величественно возвышался тот самый забор. Какое-то время я бездвижно стоял, совершенно не о чем не думая. Подглядывать за личной жизнью людей мне не хотелось, а вспомнив девушку, по спине пробежали холодные мурашки. Через считанные минуты солнце опустится за горы и в лесу станет заметно темнее. Мне необходимо было дойти до отеля в небольшом городке, где ждали мои вещи и ночная колыбель, ведь на следующее утро у меня был рейс в родные края. Но я продолжал стоять на месте, детально рассматривая отчужденное строение среди глухого леса. Вдруг раздался глухой удар по ту сторону забора, кто-то с разгона прижался к нему. В том же окне на мансарде, появилась фигура той печальной девушки. От места, где раздался звук, детским шепотом доносились слова, будто кто-то размышлял вслух. Уже позже, когда я размышлял о происшедшем, стало понятно, что это было обсуждение между более старшим и более младшим ребенком. Но в этот момент, шепот наводил панику, которая быстро переросла в ужас, как только девушка за окном начала жестикулировать, подзывая сначала к себе, показывая на владения, указывая на себя, а после складывая руки крестом перед собой. Шепот нарастал, голос явно обсуждал меня. Я попятился назад, словно рак, глупо спотыкаясь о кочки мха, в холоднеющей тени леса. То ли ведение разыгравшейся фантазии, то ли забавы ради, девушка стала еще яростнее размахивать руками. По комнате проплыл луч света, она застыла как манекен, смотря в мою сторону теми же пустыми глазами, а за ее спиной вырисовывалась еще одна фигура женщины, шепот прервался. В стремительно наступающей темноте, захлебываясь эмоциями, отталкиваясь о деревья, я бежал в сторону деревеньки. За мной никто не гнался, никаких угрожающих криков или звуков, ничего не предвещало погони. Поскользнувшись о влажную побережную траву у ручья, ограждавшего лесную тропу от конца улицы деревеньки, я упал на четвереньки, и перемещался уже в положении, присущем четвероногим животным. Грязь налипала на холодные ладони, боль от острых краев камушек остановила меня возле второго домика в деревне. Я выпрямился и не отряхиваясь пошел в сторону отеля. Через полтора часа, снедаемый усталостью, жаждой и голодом, приведением проскользнул в свой номер, сходил в душ, выпил много воды, и лег в кровать. И только под гул изнеможенных мышц, полночи не сомкнув глаз, я анализирую проматывал все увиденное в голове.
В самолете летел на среднем месте, без возможности смотреть на облака и жалея, что не могу остаться для расследования этой загадки. Не провидцем или отреченным шаманом, знающим языки стихий, ни лесничим, поедающим зимними вечерами вяленые каштаны, ни детективом, расследующим паранормальные происшествия я не стал.
Все чистые, светлые эмоции, полученные во время путешествия, были перекрыты пеленой размышлений. Какое-то время мысли были погружены в «лесное представление с элементами хоррора», что-то не давало мне покоя. Пока одним днем, спустя нару месяцев, за чашкой кофе в командировочном городке, официант не предложил мне бесплатную свежую газету. Дуновение холодка пробежалось по моему лицу, когда на страницах бумажных новостей, повстречалось мне фото, того самого за заборного лестного дома.
Как оказалось, там жила полная семья, с трудягой отцом, матерью – домохозяйкой, старшей дочерью 19 лет, младшими сыновьями 6 и 3,5 лет. Отец появлялся дома лишь по выходным, когда вся семья, как и полагается, проводила время в стенах дома. Для него: дети посещали учебные заведения, но на самом деле мать запирала их за стенами безопасного жилища, не столько уберегая от диких животных, сколько пряча от современности и общества. Женщина сама неплохо обучала детей, (имелась степень по прикладным наукам), прятала средства коммуникаций, раздаваемых только для виду в присутствии отца. И возможно, сыновья так бы и не узнали о жизни за пределами ограды, если бы их сестра, понимающая неправильный ход их жизни, стучавшая в окно прохожим людям, не поймала момент оплошности матери, оставившей телефон дома. Она неделями выкручивалась, подбирая момент для написания пары сообщений в переписке с каким-то юношей из областного городка, которому позже рассказала о заточении. Ему то и удалось каким-то образом освободить девушку, подавшую заявление стражам порядка.
Сквозь мрачные мысли просочился лучик света. Воспоминания о моем путешествии снова начинали играть красками…
Земной заложник
Chapter 1
…и [Моисей] нарек ему имя: Гирсам, потому что, говорил он, я стал пришельцем в чужой земле. (Исход. Глава 2).
Первые пару недель он слонялся по пригороду, лесам, однажды набрел на озеро, где вместе с водой, зачерпнул головастиков и мелкие зачатки водорослей, он чего день пролежал на берегу в состоянии столбняка. Не понятно, как устроенны его органы дыхания и сердечной системы, но парализовало все, кроме них, что спасло его жизнь. Из-за неудачного, случайного приземления некоторые параметры его космического костюма перестали нормально функционировать, временами подключая или отключая различные функции. Он мог начать светиться, отпускать сигнал бедствия, невыносимо пищать (защитная функция), иногда надолго прилипал к поверхностям, до которых просто дотрагивался. Встроенный ранец, содержал первичные средства выживания, медикаменты, записи его изучений и изобретений.
Он был ученым, знаменитым своим «сумасшествием», лишь потому, что верил в жизнь на далекой крупной планете седьмой ветви Йшой, расположенной в 22млн. световых лет, (потом он узнал из книжек, что обитатели называют свою планету Землей, галактику Андрамедой, а его родную планету Палиак). На родной планете не верили в доказательства, которые он собирал годами. Располагая информацией о сигналах спутников, дронов, отправленных землянами в открытые просторы космоса, содержащие музыкальные записи и какие-то шумовые волны различных интонаций, он ходил к заседателям исследовательского центра, где «признанные гении», внимательно изучив материалы, всего-лишь смешливо попросили новых ,«веских» доказательств.
За нескромное вознаграждение он нашел группу работников, способных в течение нескольких лет, помочь ему собрать сверхзвуковой корабль. Их цивилизация уже давно обладала возможностями изучать просторы космоса, наработки каких-либо шаттлов имелись у каждого уважающего себя астронома. Но у них считалось, что из-за расположения Палиака в двух звездных поясах, прорваться в сторону солнечной системы невозможно. Какая-то тайная компания присылала ему необходимые материалы с записками, о благотворительности и вере в его труды, что разжигало большую страсть к путешествию.
Спустя множество попыток, тяжелых моментов, насмешек, попыток недоброжелателей разрушить его жизнь, преодолев миллиарды тревог и пространственных километров, сверхзвуковой шаттл парил над океаном искусственных спутников Земли. Дух захватывало на столько, что слезы счастья катились градом. Снимков, сделанных высокоточным прибором, данные которого невозможно подделать, было бы вполне достаточно, но интерес бросил вызов искателю, осмеянному за правоту. На небольшом шарообразном аппарате он начал плавный спуск к поверхности «далекой крупной планете седьмой ветви Йшой». На полпути, пройдя верхние слои атмосфер, его одарили смертельным подарком – боеголовкой, пробившей дыру в корпусе шара, высосавшею исследователя в небо и разделившее с аппаратом.
Приземление врядли можно назвать удачным, поскольку его сильно нагрело в полете, а поверхность встретила его не мягкими перинами.
Тонкий верхний слой земной коры, дающий жизнь растениям, составленный огромным количеством минеральных веществ и всяческими химическими элементами, оказался идеальным набором питательных веществ, заменившим ему привычное питание. Теперь, рацион питания составляла почва и вода. Различных червей и личинок, корешки растений, камешки, косточки, щепки, попадавшиеся в порциях почвы, перед приемом пищи, приходилось отбирать, пропуская будущий обед через сита различного диаметра. Воду тоже нужно было потреблять определенным образом, разогревая, потому что в холодном состоянии она раздражала желудок, приводя к ужасным режущим болям.
Chapter 2
В доме, котором он жил, была громадная библиотека со множеством научных книг, энциклопедий, атласов. Удача улыбнулась, направив его к заброшенному, обветшавшему поместью прошлого века, в котором трудился, изобретал и создавал семью один из непризнанных гениев эпохи. Скляночки-баночки с формалиновыми «закатками» различных органов млекопитающих, чучела животных, кости рептилий, птиц, людей. На полочке нашлась даже картинная рама, на бордовой, бархатной подложке которой красовались тридцать два человеческих зуба, подписанных роскошной каллиграфией, с уточнениями функций, порядка роста и еще какой-то стертой временем информации. Множество многоярусных стеллажей завораживали многообразием книг, чередующихся с камнями, минералами, стеклянными емкостями, также наполненными различными цветными жидкостями, сыпучими веществами, мелкими высушенными насекомым. Взяв книгу из ряда плотно расположенной коллекции, на руках оставался толстый, неприятный слой пыли, который шуршал при соприкосновении в пожелтевшими, тонкими листами бумаги, содержащей невероятное количество информации. Некоторые книги рассыпались во время чтения, некоторые выпадали из кожаных переплетов, из каких-то вываливались записки, письма, сушеные листья растений.
В одной из комнат поместья он нашел детские игрушки, розовые платья с рюшами и пышным подолом. Из-под кровати виднелся каблучок, видимо, потерянной туфельки. В другой комнате обнаружилась пустая люлька, когда-то белый меховой ковер, деревянная лошадка-качалка. До комнат приходилось добираться, блуждая по нескончаемым темным коридорам, ни один из которых в жизни не видал дневного света. По углам выбеленных комнат растянули густые серые сети пауки, пыль, при хождении по грязному полу, скатывалась в клубы, словно перекати-поле. Пропускающая, косая крыша, не спасала половину помещений, от чего по некоторым из них свободно гулял холодный ветер, гоняя сухие, прошлогодние листья; а также не спасала от разводов, оставляемых просачивающимися осадками. Но больше всего завораживала огромная зала, сохранившая свое первозданное величие и благородство стиля, расположенная в самом центре поместья, потолок которой был украшен фресками, а стены увешаны зеркалами, визуально расширяющими помещение до бесконечности. Обставленная изысканной мебелью, сочетавшей в себе дорогие ткани, благородные породы древесины, драгоценные изделия для орнаментов. Большой камин, с кучкой угля и недогоревших поленьев, огражденный узорами кованного железа. На полке, которого выставлены керамические расписные фигурки, подсвечники, рамы с фотографиями. Зала была самой роскошной комнатой, по-видимому принимающей гостей, поскольку остальные помещения были выставлены в самых сдержанных традициях нищеты.
Практически полностью разрушенная лаборатория, угловая комната, под завалами чердака, таила секреты опытов некогда живших тут хозяев. Ему пришлось перетащить мизерное количество уцелевших аппаратов и приспособлений, ближе к камину, который он растапливал, чтобы прогревать свое тело в стенах этого холодного, сквозящего жилища. Со временем рядом с аппаратами выстраивалась стенка из изученных книг, научных рукописей, пробных выписок каких-то терминов и формул. Жизнью дарованная способность понимать все существующие языки и прописи, активировала поглощение информации. Знания о многих видах, свойствах, целях на Земле ему стали известны за полугодовое пребывание в постоянном изучении находок брошенного дома ученого.
Chapter 3
Какой бы дикой страстью он не пытался найти способ покинуть эту планету, ища возможные осколки своего спускового аппарата, все было тщетно. К первым снегам и морозам, возросла необходимость интенсивнее топить камин, искать теплую одежду. Старой фуфайки, найденной в одном из шкафов, уже не хватало поддерживать температуру тела. Знания о синтезировании хроматофоров и фотонных нанокрисалов, которыми он обладал еще в своей лаборатории и те, что были приобретены из земных книг, позволяли ему покрываться дополнительных слоем кожи и хрящей, от чего он становился неотличимым от самых обычных обывателей человечества. Это играло неоспоримую роль при походах в пригород, ошиваться возле окраинной заправки, где работники понемногу стали привыкать к его частым появлениям, долгим неподвижным ожиданиям, смотря на проезжающие машины. Как-то к нему подошли волонтеры местного клуба помощи нуждающимся, предложив теплых вещей и подработки погрузчиком мусорных баков, как раз на той самой заправке. Ему выдали теплые штаны, перчатки и шапку-ушанку. Участники клуба очень удивились его целыми, аккуратными сапогами, «водолазным» костюмом, по верх которого он и надел остальную одежду, а также его чистым голосом, наводящим на мысль, что он мог бы быть учителем или агитатором, но видимо жизнь повернулась к нему не той стороной.
Раз в неделю, приходя на четыре часа к бакам, сортируя мусор и загружая его в подъезжающую мусорную машину, он получал скромные деньги. Недоумение порождал тот факт, что, принося ему какой-либо перекус, он всегда отказывался, даже не притрагиваясь к еде.
Спустя пару дней, после первого контакта с людьми, мышами, отходами, самочувствие начало подводить неземного пленника. Начались скачи температуры, ускоренное усыхание слизистых. Будучи максимально приближенным к наукам своего родного мира, проанализировав свои показатели, обработав все пробы жидкостей и прочих необходимых для его нормальной жизнедеятельности параметров, он установил в себе не утешающие прогнозы – бактериальное заражение. Он готов был сойти с ума. По какой причине судьба вымещала на нем свой гнев? Будучи отвергнутым шутом, верящим в жизнь на «Земле», оказавшимся правым, забытым и потерянным на «необитаемой» планете, все еще не найдя способа собрать радио датчик, способный отправить послание до курирующих пограничных космических спасателей своей родины, теперь еще и неумолимо теряющем здоровье. Отчаяние, которым переполнялась его душа, заставило пойти на ужасные поступки.
Снова придя на еженедельную работу, он выполнял свою рутину медленнее, концентрируясь на бегающей по дну бака крысе. Раскладывая пакеты на земле, он набросился на загнанную в угол добычу, но не рассчитав сил, тут же ее раздавил. Кусочки внутренностей, липкая кровь и какая-то субстанция, промочили вязанные перчатки. Окончив работу, забрав деньги, он направился в лес, где, выследив зайца, поджидал удобного момента для поимки. С пустыми руками трое суток он возвращался к камину, ночи напролет выводя все новые и новые химические растворы, проверяя их действие на небольшом количестве анализов своей внутренней секреции, отбираемой для мониторинга состояния, которое стремительно ухудшалось. Он собирал эффективные ловушки, расставлял их в чаще леса, опускал в озеро, ежедневно вылавливая зайцев, белок, различных птиц, рыб, разделывая их, изучая бактерии, кровь, их взаимодействие и влияние на его иммунитет. Все перчатки и брюхо фуфайки пропитались смердящим запахом бродившей тухлятины. Но тех же самых бактерий, отравляющих его внутренности, он не обнаружил не в одном из распотрошенных подопытных.
На новой неделе, он уже доковыляв до заправки, сразу же направился к баку. Разбросав содержимое и яростно поймав крысу, удерживая ее в одной своей руке, впервые зашел в магазинчик. Работники, относившиеся к нему с пониманием и некоторым сожалением, впали в ужас. Перед ними стоял совершенно другой человек. Поголубевшая кожа которого распухала покраснениями, в некоторых местах покрываясь лишаем, поры и глубокие морщины бороздили его лицо, покосившееся и словно таявшее в левую сторону, а тело в правую. В одной руке он держал неугомонно пищащую мусорную крысу, а в другой полную корзину хозяйственного хлора, чем привлек внимание продавца, нажавшего тревожную кнопку. Никто не мог выдавить из себя и слова, хотя и намеревались спросить его о необходимости помощи. Заплатив накопленными деньгами за химический раствор, который он намеревался вводить себе в виде препарата, переступая с ноги с на ногу, он пошел в свое заброшенное пристанище.
Chapter 4
Под щелчки разгорающихся сырых поленьев, дымом коптивших весь воздух помещения, он, рыдая, безнадежно искал причину своей хвори в крошечном обитателе свалок. Намешанное вещество, состоящее из многочисленных компонентов, разбавленное хлором, при контакте с тюбиком его зараженной составляющей, дал положительные результаты, позволяющие обезболить состояние. Поджав все свои конечности, свернувшись в клубок на единственном чистом участке пола, в остальных частях которого разбросаны были кусочки его жертв, он просто пытался справиться с невыносимой пульсацией. Синтезированная человеческая кожа, помогающая ему камуфлироваться среди людей, выглядела более прозрачной и натянутой, а его собственная, бродила, клубясь отставками воспалений. Чужеродные бактерии, ломали структуру его генных клеток, от чего черты туловища походили на Нотр-дамского горбуна. Лежа посреди зловонной свалки, созданной в стенах дома, некогда гениального хозяина, в процессе поиска спасительной противовирусной вакцины, инопришеленец всеми силами пытался выжить. И в этой достойной схватке, выбрав холодное, острое копье, не зная жалости, он резким движением рассек собственное тело по запястью, в попытке выдавить пульсирующие волдыри, казавшиеся извилистыми подкожными червями, оказавшиеся раздутым, как посудная губка, межклеточным веществом. Порез походил на разрезанный рокфор, из которого густой жижей, вываливались желеобразные хлопья проводящих тканей. Воспламененный страданиями разум великого гения выбросил самую ужасную мысль, от которой ее обладатель заскулил, призывая к прощению и снисхождению. Давясь удушливой слезливой истерикой, он поковылял через чащу леса к пригороду, за человеческой особью, которая хранила в себе те самые, отравляющие желудочные бактерии. Узнав о том, как они выживают в кислотной среде пищеварительного органа, он обязательно выработал бы противоядие. Но от жестокого приступа совести, нижние конечности подкосились, обронив бурлящее, практически бесформенное тело наземь.
В дневном белом свете, создаваемым чистейшим свежим, хрустящим снегом, посреди обсыпавшихся хвойных иголок, по куче, некогда бывшей ученым, пробежала мягкими, рыжими лапками белка. Бирюзовое, украшенное размытыми молочными облаками небо, одаривало морозный воздух редкими, блестящими снежинками.
Громким свистом, жадного глотка воздуха, умирая от чувства вины за несовершенное еще убийство, космический гость поднялся. Воодушевленный красотой этого обычного для Землян дневного снегопада, он преобразился, выглядя чуть лучше квазимоды, но походя на тяжелобольного человека, сдерживая все страдания, приобретя устойчивость на двух ногах, он пошел дальше. Его желание жить даровало второе дыхание. Он шел, крепко цепляясь за стволы деревьев, сокращая расстояние до заправочной станции, откуда доносился звук сирены. Потеряв все чувства, слух, теряя зрение, задыхаясь в агонии одышки, скрепя снегом, каждый шаг давался ему все легче и легче.
Александр Твардовский. 1943 год.
«Две строчки»
Гаражное представление.
Chapter 1.
Со мной в автомобиле ехало еще три человека, большая семья, однако получается. Вечером, отработав все необходимости своего социального положения, собравшись в одной жестяной коробке на колесах, мы двинулись к дому.
День уже с утра выдался пасмурным. Светлое, но затянутое тучами небо рождало мелкие снежные льдинки-парашютисты, которые соприкасаясь с подмерзшими иголками хвойных деревьев парка, глухо трещали. Тихий снегопад увеличивал скорость падения, наращивая на верхней одежде слой «сахарной пудры», что привело к повышению влажности в офисном шкафу, потому что, не каждый подумал о необходимости предварительно отряхнуть снег с ворота куртки. В такую погоду хочется прогуливаться по придомовому пролеску, вслушиваясь в хруст подножного снега, шепот зайцев русаков и быстрые взмахи крыльев птиц, перелетающих с ветки на ветку, наблюдая за нечастым гостем их хозяйств. На снежных лапах, вкрадываясь в глубь древесного строя, собирать выпавшие, цветные, узорчатые перья зимних птиц, сосновые шишки, пригодные для украшения рождественского венка.
Снег с каждым получасом начинал сыпать интенсивней, агрессивней, под все более острым углом к земле. Покидая спокойный лес, лицо оцарапывает небесными льдинками, настырно пытающимися заполнить веки, запутаться в ресницах и бровях, забираясь за шиворот и карманы, растопыренные из-за наполненности поделочным материалом. Добравшись до деревянной хижины, отапливаемой от печи, подвесив чайник с родниковой водой над разгорающимся, коптящим камином, заправить керамический заварочник сбором трав и лекарских сушеных ягод, разложить лесные находки в печурки для подсушивания. И в этом утреннем пред буранном ожидании, скрывается простота счастливого нового дня…
Через окно было видно, как за пару часов, крыши, рамы окон, какие-то конструкционные выступы и трубы соседних зданий покрылись воздушным, ощутимым, белоснежным одеялом. Но снежный поток, ближе к обеденному времени, прекратился, оставив погоду бездвижной, поставив мир на паузу. Чем бы я занялся сейчас в своей хижине?
…Вода в чайнике громко кипела. Я отложил в сторону противень с подпеченными кусочками хлеба, только что вытянутый из печи. Сшитой из лоскутков пестрых тканей, прихваткой, снял посуду с огня и еще бурлящим кипятком залил заварку, обжигая паром кончик носа. Поздно позавтракав у окна, всматриваясь в горизонт, по которому то и дело, друг за другом пробегали лесные животные. Шоркая по полу ногами, обутыми в дутыши, накинул замызганную ветровку и вышел на затихающую улицу. Эта тишина, явно отличается от облегчающей городской, напротив, обостряя чувство тревоги. За небольшим хозяйственным домиком, у выгребной ямы, стоял деревянный, как абсолютно все в моем распоряжении, стул, на котором я сидел и разделывал еще теплого, крупного кролика, шкурка которого растягивалась на пяльцах, а мясо под специями и крупными ломтиками овощей, запекалось в глиняных горшочках. Держа освеженное тельце в руках, мне всегда становилось ужасно не по себе. Остатки свежей крови и плоти, красивших снег в оранжево-красный цвет, необходимо было каждый раз заливать хлором, дабы дикие животные не стали рыскать в окрест.
Крадущийся вечер притягивал с собой свежую порцию снегопада, запирая меня в теплой, пахнущей едой, пихтой и сухим сеном, хижине. Я не оставался один, до отхода ко сну, время со мной коротали мудрые духи леса и ветра, шепчущие все новые народные сказки, таящие те самые неизменные истины. На опушке леса, за шторкой быстро падающих, но уже крупных снежинок-пушинок, в теплом свете трещащих от пламени дров, я коротал нескончаемые дни размеренной жизни.
Chapter 2.
Уже в густой темноте, пронизанной слепящим светом фар автомобилей, поднимался буран, гоняющий снежный покров, извивая его в змеином танце. И выезжая за город, в динамичном тоннеле погодного шабаша, мы крались в сторону дома. Безопасность казалась нереальной, а наша машина – маленькой игрушкой в снежном шаре, который то и дело трясли, ухудшая ориентацию на дороге. Каждый поворот сопровождался выбросом адреналина, от хвоста легковушек, заносимых аккурат перед нами. Светофорные огоньки виднелись расплывчатым, как в туманный день, пятном четко разграниченного света.
Как-то упустив момент появления, но на очередном переезде железнодорожных путей, мы нагнали точно такую же, как наша, машину. Дорога, ведущая в загородное поселение, была лишь одна, из-за чего пришлось на одном расстоянии, повторяя все маневры, ехать «тенью» опережающего транспорта. Я подумал, как было бы забавно, если бы в матрице произошел сбой, а в салоне идентичного автомобиля ехали точные наши копии.
Благодаря световому шуму, узенькие улочки пригорода были хорошо освещены, а дома защищали от ветра, успокаивая разыгравшийся буран. Но разыгравшееся в бурных эмоциях воображение, которое наполняло смятением и приглушенной, возрастающей напряженностью, никак не утихало. Автомобиль двигался точно по нашему маршруту до самого дома. Наша машина остановилась, на первом ряду кинопоказа, если это можно так назвать, что оказалось совсем не забавно. В поднятые ворота гаража, к ожидающему главе семейства, проехал автомобиль, из которого в выработанной месяцами очередности, выходили совершенно неотличимые от нас клоны. Они вели себя в точности как мы, что-то обсуждая и смеясь. Секунды начинали длиться вечность, а жуть – душить, не давая сказать ни единого слова. Вот и я, со всеми моими привычками, вышел из машины, разгладил нижнюю часть куртки, оправил рукав на левой руке, параллельно поглядывая на наручные часы.
Снежные хлопья, приземляющиеся на разогретое лобовое стекло машины, тут же таяли, образовывая капельки, растворяя четкость происходящего. Со злостью включенные дворники, моментально вернули прозрачность автомобильному окну. Рев мотора, заставил всех участников гаражного представления обернуться в сторону въезда, откуда мы неслись на ненормальной скорости. Что я должен был почувствовать, когда я сбил на машине «меня»? Кроме встречного толчка, больше ничего не произошло, хотя ожидалось как минимум столкновение с стоящей машиной, которая пропустила через себя как бы насквозь, от чего врезались мы в моего клона.
Я не знаю, что есть страшная истина: наличие точных копий, не различимых даже родным отцом; или быть оригиналом среди копий, которые почувствовав, что я раскрыл их тайну, сейчас же откроют истинные свои лица; или это я – подделка?
И ясность к разуму стала возвращаться только с нарастающими, бесконечно быстрыми, повторяющимися вопросами «что это? что за черт?», исполняемые знакомым женским голосом. Остальные, присутствующие в гаражном помещении, стояли молча, осознавая увиденное. Соседские дома даже не подозревают, что за только что спущенными воротами, произошел групповой разлом реальности. Абсолютно каждому происходящее казалось индивидуальной галлюцинацией. Встречающий отец, парализованный молчанием, остался там же, а все остальное исчезло, то есть, стало таким как раньше. С круглыми, застывшими от страха глазами, беззвучно перебирая ноги, все двинулись в дом, где должен состояться ужин. И только я, уходящий крайним, заметил вмятины на капоте машины. А в щель входной двери, прежде чем выключить освещение, увидел нечто пугающее, от плинтусов вверх вырастали какие-то корни, крыша автомобиля пузырилась, и что-то точно смотрело на меня в ответ. Я моментально захлопнул дверь, решив не отставать от (моей ли) семьи.
За ужином потихоньку начался прорезаться голос, мало по малу мы притрагивались к еде, пытаясь выразить свои мысли, по поводу того, что пришлось пережить пару часов назад. Мы переглядывались, не решаясь спросить, настоящий ли каждый из нас.
Chapter 3.
Первым делом свалилась со стены картина, что осталось незамеченным. Потом, под столом я увидел ковер, которого у нас точно никогда не было. «Смотрите как повалил снег» – сказал кто-то, обратившись к окну. Пересчитывая всех по головам, при каждой десятке, до которой я мысленно проговаривал порядковые предыдущие цифры, получалось на два-три с половиной человека больше, тогда как при счете только до семь, количество людей совпадало с реальной цифрой или недоставало только одного.
Второй раз свалилась та же картина, пейзаж цветущего болота, все резко подскочили, бегом меняясь друг с другом местами. Я сидел неподвижно, щурясь, молча наблюдая, перестукивая пальцами от левого мизинца, до правого. Снова наступила тишина. Слышно было легкое хлюпанье пересыхающих глаз, которые то и дело бегали из стороны в сторону, подозревая каждого в не существовании. Сестра первой нарушила спокойно надвигающийся хаос, упиревшись коленом в стол, потянувшись через него за жирной, золотистой куриной ножкой. Остальные потихоньку, под летающими столовыми приборами стали копаться в тарелках салатов, выкладывать гарнир ровными полосами, лепить из пережеванной еды замысловатые фигурки.
На столе, рядом с моими играющими руками, появились такие же, держа вилку. Я попытался было встать, чтобы покинуть этот хаос, однако пол исчез. Свет погас, теперь все происходило как в театральной постановке, с подсвеченными фигурами беснующих людей. Кто-то дышал мне в затылок, каждый раз, когда падала какая-то картина с места «цветущего болота». Рухнула и стена, за которой, под светом уличных фонарей, невинно шли снежные осадки, уводя в мягкий, сонный, минутный, несуществующий мир. Упало еще две стены, за которыми также шел тот же снег, а в дали то и дело вспыхивали этюды нашего нормально ужина. Людей, неотличимых от реальных, (кто бы из них это не был), в уменьшающейся комнате без пола и трех стен, становилось в несколько раз больше, усложняя мои подсчеты. И как потолок не свалился, когда испарилась оставшаяся, несущая стена?
Мое тело, сидящее на стуле, относило от стола, расположенного посреди бесконечной черноты и подсвеченного падающего снега, все дальше и дальше, оставив такой же силуэт, сидеть на том же месте. По сторонам вспыхивали родные люди, сигналили машины, которые заносило в непогоду. Мне становилось холодно, потихоньку появлялась куртка. Стул, на котором я сидел, превращался в сидение автомобиля, я несся по пространству переворачиваясь, замедляясь, ускоряясь. И вот, я обо что-то сильно стукнулся. Выходя из машины, она же меня переехала.