© Перевод. Т. Осина, 2023

© Перевод. Н. Высоцкая, наследники, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Артур Конан Дойл (1859–1930) — английский писатель, подаривший миру книги о приключениях Шерлока Холмса, автор «Затерянного мира», «Белого отряда», «Сэра Найджела», «Приключений бригадира Жерара» и многих других популярных произведений, переведенных на многие языки мира.

Моя первая встреча с доктором Джеймсом Винтером произошла при весьма драматических обстоятельствах. Случилось это в спальне старого загородного дома в два часа ночи. Пока доктор с помощью женщин заглушал фланелевой юбкой мои гневные вопли и купал меня в теплой ванне, я дважды лягнул его в белый жилет и сбил с носа очки в золотой оправе. Мне рассказывали, что оказавшийся при этом один из моих родителей тихонько заметил, что с легкими у меня, слава богу, все в порядке. Не могу припомнить, как выглядел в ту пору доктор Винтер: меня тогда занимало другое, — но он описывает мою внешность отнюдь не лестно. Голова лохматая, тельце, как у общипанного гусенка, ноги кривые — вот что ему в ту ночь запомнилось.

С этой поры периодические вторжения в мою жизнь доктора Винтера разделяют ее на эпохи. Он делал мне прививки, вскрывал нарывы, ставил во время свинки компрессы. На горизонте моего безмятежного существования маячило единственное грозовое облако — доктор. Но пришло время, когда я заболел по-настоящему: долгие месяцы провел я в своей плетеной кроватке, и вот тогда я узнал, что суровое лицо доктора может быть приветливым, что скрипучие, сработанные деревенским сапожником башмаки его способны удивительно осторожно приближаться к постели и что, когда доктор разговаривает с больным ребенком, грубый голос его смягчается до шепота.

Но вот ребенок вырос и сам стал врачом, а доктор Винтер остался как был. Только побелели волосы, да еще более опустились могучие плечи. Доктор очень высокий, но из-за своей сутулости кажется дюйма на два ниже. Широкая спина его столько раз склонялась над ложем больных, что и не может уже распрямиться. Сразу видно, что часто приходилось ему шагать в дождливые, ветреные дни по унылым деревенским дорогам, — такое темное, обветренное у него лицо. Издали оно кажется гладким, но вблизи видны бесчисленные морщинки — словно на прошлогоднем яблоке. Их почти незаметно, когда доктор спокоен, но стоит ему засмеяться, как лицо его становится похожим на треснутое стекло, и тогда ясно, что лет старику еще больше, чем можно дать на вид. А сколько ему на самом деле, я так и не смог узнать. Частенько пытался я это выяснить, добирался до Георга IV и даже до регентства, но до исходной точки так никогда и не дошел. Вероятно, ум доктора стал очень рано впитывать всевозможные впечатления, но рано и перестал воспринимать что-либо новое, поэтому волнуют доктора проблемы прямо-таки допотопные, а события наших дней его совсем не занимают. Толкуя о реформе избирательной системы, он сомневается в ее разумности и неодобрительно качает головой, а однажды, разгорячившись после рюмки вина, он гневно осуждал Роберта Пиля и отмену хлебных законов. Со смертью этого государственного деятеля история Англии для доктора Винтера закончилась, и все позднейшие события он расценивает как явления незначительные.

Но только став врачом, смог я убедиться, какой совершеннейший пережиток прошлого наш доктор. Медицину он изучал по теперь уже забытой и устаревшей системе, когда юношу отдавали в обучение к хирургу и анатомию штудировали, прибегая к раскопке могил. В своем деле он еще более консервативен, чем в политике. Пятьдесят лет жизни мало что ему дали и еще меньшего лишили. Во времена его юности широко обучали делать вакцинацию, но мне кажется, в душе он всегда предпочитал прививки.

Он бы охотно применял кровопускание, да только теперь никто этого не одобряет. Хлороформ доктор считает изобретением весьма опасным и, когда о нем упоминают, недоверчиво щелкает языком. Известно, что он нелестно отзывался даже о Лаэннеке и называл стетоскоп «новомодной французской игрушкой». Из уважения к своим пациентам доктор, правда, носит в шляпе стетоскоп, но он туг на ухо, и потому не имеет никакого значения, пользуется он инструментом или нет.

По долгу службы он регулярно читает медицинский еженедельник и имеет общее представление о научных достижениях, но продолжает считать их громоздкими и смехотворными экспериментами. Он едко иронизировал над теорией распространения болезней посредством микробов и любил шутя повторять у постели больного: «Закройте дверь, не то налетят микробы». По его мнению, теория Дарвина — самая удачная шутка нашей эпохи. «Детки в детской, а их предки в конюшне!» — кричал он и хохотал так, что на глазах выступали слезы.

Доктор настолько отстал от жизни, что иной раз, к немалому своему изумлению, он обнаруживает — поскольку в истории все повторяется, — что применяет новейшие методы лечения. Так, в дни его юности было очень модно лечить диетой, и тут он превосходит своими познаниями любого другого известного мне врача. Массаж ему тоже хорошо знаком, тогда как для нашего поколения он новинка. Доктор проходил курс наук, когда применяли еще очень несовершенные инструменты и учили больше доверять собственным пальцам. У него классическая рука хирурга с развитой мускулатурой и чувствительными пальцами — «на кончике каждого — глаз».

Вряд ли я забуду, как мы с доктором Паттерсоном оперировали сэра Джона Сирвелла. Мы не могли отыскать камень. Момент был ужасный. Карьера Паттерсона и моя висела на волоске. И тогда доктор Винтер, которого мы только из любезности пригласили присутствовать при операции, запустил в рану палец — нам с перепугу показалось, что длиной он никак не меньше девяти дюймов, — и в мгновение ока выудил камень.

— Всегда хорошо иметь в кармашке жилета такой инструмент, — посмеиваясь, сказал он тогда, — но, по-моему, вы, молодые, это презираете.

Мы избрали его президентом местного отделения Ассоциации английских медиков, но после первого же заседания он сложил с себя полномочия.

— Иметь дело с молодежью — не для меня, — заявил он. — Никак не пойму, о чем они толкуют.

А между тем пациенты его благополучно выздоравливают. Прикосновение его целительно — это его магическое свойство невозможно ни объяснить, ни постигнуть, но тем не менее это очевидный факт. Одно лишь присутствие доктора наполняет больных надеждой и бодростью. Болезнь действует на него, как пыль на рачительную хозяйку: он сердится и жаждет взяться за дело.

— Ну, ну, так не пойдет! — восклицает он, впервые посещая больного. Он отгоняет смерть от постели, как случайно влетевшую в комнату курицу. Когда же незваный гость не желает удаляться, когда кровь течет все медленнее и глаза мутнеют, тогда присутствие доктора Винтера полезнее любых лекарств. Умирающие не выпускают руку доктора; его крупная энергичная фигура и жизнелюбие вселяют в них мужество перед роковой переменой. Многие страдальцы унесли в неведомое как последнее земное впечатление доброе обветренное лицо доктора.

Когда мы с Паттерсоном — оба молодые, полные энергии современные врачи — обосновались в этом районе, старый доктор встретил нас очень сердечно, он был счастлив избавиться от некоторых пациентов. Однако сами пациенты, следуя собственным пристрастиям — отвратительная манера! — игнорировали нас со всеми нашими новейшими инструментами и алкалоидами. И доктор продолжал лечить всю округу александрийским листом и каломелью. Мы оба любили старика, но между собой, однако, не могли удержаться, чтобы не посетовать на прискорбное отсутствие у пациентов здравого смысла.

— Бедняки-то уж понятно, — говорил Паттерсон. — Но люди образованные вправе ожидать от лечащего врача умения отличить шум в сердце при митральном пороке от хрипов в бронхах. Главное — способность врача разобраться в болезни, а не то, симпатичен он тебе или нет.

Я полностью разделял мнение Паттерсона. Но вскоре разразилась эпидемия гриппа, и от усталости мы валились с ног.

Утром, во время обхода больных, я встретил Паттерсона, он показался мне очень бледным и изможденным. То же самое он сказал обо мне. Я и в самом деле чувствовал себя скверно и после полудня весь день пролежал на диване — голова раскалывалась от боли, и страшно ломило суставы.

К вечеру сомнений не оставалось — грипп свалил и меня. Надо было немедленно обратиться к врачу. Разумеется, прежде всего я подумал о Паттерсоне, но почему-то мне стало вдруг неприятно.

Я вспомнил, как он хладнокровно, придирчиво обследует больных, без конца задает вопросы, бесконечно берет анализы и барабанит пальцами. А мне требовалось что-то успокаивающее, более участливое.

— Миссис Хадсон, — сказал я своей домохозяйке, — сходите, пожалуйста, к старику Винтеру и скажите, что я был бы крайне ему признателен, если б он навестил меня.

Вскоре она вернулась с ответом:

— Доктор Винтер, сэр, заглянет через часок, его только что вызвали к доктору Паттерсону.

В первый день зимней сессии по улице Эдинбурга шли два студента — третьекурсник и первокурсник. Часы на Тронской церкви показывали полдень.

— Послушай, — обратился к спутнику третьекурсник. — Ты, наверное, еще ни разу не присутствовал на операции?

— Ни разу.

— Тогда давай зайдем сюда. Это знаменитый бар Розерфорда. Бармен, будьте любезны: стакан хереса для этого джентльмена. Как у тебя с нервами?

— Боюсь, не очень.

— Хм! Будьте добры, еще один стакан хереса для этого джентльмена. Видите ли, мы идем на операцию.

Первокурсник развернул плечи и совершил благородную попытку выглядеть невозмутимым.

— Надеюсь, ничего страшного, а?

— Как тебе сказать… вообще-то, может оказаться довольно жутко.

— Неужели… неужели ампутация?

— Нет. Дело еще серьезнее.

— Думаю… понимаешь, вспомнил, что меня ждут дома.

— Отлынивать бессмысленно. Если не пойдешь сегодня, все равно придется идти завтра, так что лучше пересилить себя. Ну как, готов?

— О, да! Все в порядке.

Попытка невозмутимо улыбнуться успехом не увенчалась.

— Тогда еще один стакан хереса. Ну вот, а теперь пора идти, не то опоздаем. Хочу занять места в первом ряду.

— Уверен, в этом нет необходимости.

— Напротив, так будет намного лучше! Соберется толпа студентов, будет много новичков. Их легко заметить: стоят бледные и перепуганные, будто это их будут оперировать.

— Ну я вряд ли побледнею.

— Не зарекайся. Ничего, поначалу я и сам таким был. Но страх быстро проходит. Тот самый парень, который на первой операции сидит с мертвенно-бледным лицом, уже через неделю преспокойно жует бутерброд в прозекторской. Когда придем в аудиторию, подробно изложу историю болезни.

К клинике двигалась плотная толпа студентов, каждый нес небольшую стопку тетрадей и блокнотов. В рядах стремящихся к знаниям молодых людей встречались и только что окончившие школу бледные, испуганные юноши, и закоренелые очерствевшие ветераны, чьи бывшие однокурсники давно стали докторами. Шумный, стремительный поток вырывался из ворот университета и тек в сторону больничного корпуса. Хотя фигуры джентльменов, равно как и походка, свидетельствовали о возрастной свежести, далеко не все лица выглядели цветущими. Некоторые физиономии сообщали, что их владельцы слишком мало едят, а некоторые заявляли об избыточном потреблении крепких напитков. Высокие и низкорослые, одетые в твидовые костюмы и простые черные куртки, плотные и худые, спортивного вида и очкарики — постукивая о булыжную мостовую каблуками и тростями, студенты целеустремленно и дружно направлялись к воротам клиники. Время от времени толпа расступалась, пропуская экипажи служивших при университете хирургов.

— На операции Арчера всегда собирается много народу, — возбужденным шепотом сообщил старший из приятелей. — Потрясающе работает! Однажды я видел, как он оперирует аорту, так от восторга чуть с ума не сошел! Нам сюда. Осторожнее, на стенах побелка, не испачкайся.

Пройдя под аркой, они направились по длинному, вымощенному старинными потертыми плитами коридору, по обе стороны которого располагались пронумерованные, но давно не крашенные двери. Некоторые оставались открытыми, и в одну из них первокурсник осмелился осторожно заглянуть. Вид палаты сразу успокоил: взору предстало симпатичное, бодрящее зрелище: ярко горящий камин, ряды аккуратно застеленных белых кроватей, множество ярких плакатов на стенах. Коридор привел в небольшой зал, где на скамьях вдоль стен сидели бедно одетые люди. От одного посетителя к другому переходил молодой человек с ножницами, торчащими в петлице, как бутоньерка, что-то тихо спрашивал и записывал ответы в блокнот.

— Есть что-нибудь интересное? — осведомился третьекурсник.

— Вы бы вчера зашли, — обернувшись, ответил дежурный фельдшер. — Ну и денек выдался! Аневризма подколенной артерии, перелом лучевой кости, spina bifida[1], амёбный абсцесс и пахидермия. Каков набор?

— Жалею, что пропустил. Но ведь все эти пациенты придут снова, полагаю? А что случилось с тем пожилым джентльменом?

В дальнем углу, медленно, со стонами раскачиваясь, скорчился немолодой рабочий. Сидевшая рядом женщина старалась его утешить и нежно поглаживала по плечу рукой, покрытой странными мелкими волдырями.

— Огромный, великолепный карбункул, — пояснил фельдшер с видом знатока, описывающего свои орхидеи слушателю, способному в полной мере оценить достоинства экзотических растений. — На спине, а в коридоре сквозняк, так что осмотреть пока не сможем. Верно, папаша? — обратился он к больному и, указывая на обезображенные руки спутницы, продолжил: — Пузырчатка. Кстати, не хотите ли задержаться у нас и между делом удалить пястную кость?

— Нет, благодарю. Нам пора: идем на операцию Арчера. — С этими словами третьекурсник уверенно влился в спешившую в демонстрационный зал толпу, а первокурсник покорно последовал за ним.

Поднимавшийся от пола до потолка полукруглый амфитеатр оказался переполненным. Войдя, новичок смутно, словно в тумане, увидел длинные изогнутые ряды лиц, услышал приглушенное гуденье сотни голосов. Откуда-то сверху донесся непринужденный смех. Старший товарищ нашел свободное место во втором ряду, и оба не без труда втиснулись в пространство, предназначенное для одного.

— Отлично! — прошептал третьекурсник. — Прекрасно все увидишь и услышишь.

И правда, от операционного стола приятелей отделял только один ряд голов. Стол представлял собой неокрашенную поверхность — ровную, крепкую и безупречно чистую. Половину ее покрывала коричневая клеенка, а рядом, на полу, стоял полный опилок большой оловянный поддон. Чуть дальше, перед окном, располагался стол поменьше, где в строгом порядке лежали блестящие хирургические инструменты: щипцы, расширители, пилы, троакары и разнообразных размеров крючки. Отдельно, сбоку, располагался ряд длинных, тонких, чрезвычайно острых скальпелей. Возле всего этого богатства в свободных позах сидели два молодых человека: один заправлял в иглы нитки, а второй что-то делал с похожей на кофеварку, с шипением выпускавшей пар медной посудиной.

— Тот крупный лысый мужчина в первом ряду — это Питерсон, — почтительным шепотом пояснил третьекурсник. — Специалист по пересадке кожи. А рядом — Энтони Браун, который прошлой зимой успешно удалил гортань. Дальше сидят патологоанатом Мерфи и окулист Стоддарт. Скоро со всеми познакомишься.

— А что за люди вон там, возле хирургического стола?

— Да никто — просто ассистенты. Один отвечает за инструменты, а другой занимается «пыхтящим Билли». Так мы прозвали антисептический распылитель Листера. Надо сказать, что Арчер — ярый поборник карболовой кислоты и непримиримо враждует с Хейесом, главой школы безупречной чистоты и холодной воды. Эти светила смертельно друг друга ненавидят.

Две медсестры вывели женщину в нижней юбке и корсаже, и по рядам пронесся оживленный, заинтересованный шепот. Голову и шею пациентки прикрывала красная шаль. Лицо свидетельствовало о расцвете лет, однако в то же время красноречиво говорило о страдании и отличалось специфическим восковым оттенком. Женщина шла, понурившись, а одна из медсестер, обняв ее за талию, шептала на ухо слова утешения. Проходя мимо инструментального стола, пациентка бросила на него беглый взгляд, однако медсестры тут же увели ее прочь.

— Чем она больна? — с трепетом осведомился первокурсник.

— Раком околоушной железы. Особенно тяжелый случай: опухоль уже проникла за сонную артерию. Никто, кроме Арчера, не взялся бы оперировать. А вот и наш профессор собственной персоной!

В этот момент, потирая руки, в зал стремительно вошел невысокий, подвижный, похожий на морского офицера человек с чисто выбритым лицом. Сходство придавали большие светлые глаза, прямой твердый рот и четко очерченный подбородок. Следом за ним в аудитории появился высокого роста штатный хирург больницы в блестящем пенсне. Вокруг стола тут же разместилась стайка ассистентов.

— Джентльмены! — громким голосом, под стать решительным живым манерам, обратился к присутствующим профессор Арчер. — Здесь мы имеем интересный случай опухоли околоушной железы, исходно хрящевого генеза, впоследствии малигнизировавшей и требующей удаления. Положите больную на стол, сестра! Благодарю. Хлороформ, ассистент! Спасибо! Сестра, можете снять покрывало.

Пациентка легла на клеенчатую подушку, и внимательным взглядам наблюдателей открылась смертоносная опухоль. Само по себе новообразование выглядело даже симпатичным: цвета слоновой кости, оплетенное просвечивающими сквозь кожу голубыми венами, оно мягко изгибалось и спускалось от челюсти к груди. Однако изможденное желтое лицо и жилистое горло больной пугающе контрастировали с пухлой мягкостью и гладкостью чудовищного нароста. Хирург положил руки с обеих сторон опухоли и медленно пошевелил ее из стороны в сторону.

— Прочно держится на одном месте, джентльмены! — громко заявил он. — Вовлечена сонная артерия, яремная вена, и проходит за ответвлением нижней челюсти, куда нам придется проникнуть. Пока трудно предположить, насколько глубокое рассечение потребуется в данном случае. Попрошу поднос с карболкой. Спасибо! А теперь, пожалуйста, повязки, пропитанные карболовой кислотой. Мистер Джонсон, обеспечьте подачу хлороформа. И приготовьте маленькую пилу на тот случай, если придется удалить челюсть.

Из-под закрывавшего лицо пациентки полотенца донеслись слабые стоны. Она попыталась поднять руки и согнуть ноги в коленях, однако два крепких ассистента не позволили это сделать. И без того тяжелый воздух операционного зала наполнился едкими запахами карболовой кислоты и хлороформа. Из-под полотенца послышался приглушенный возглас, а потом высокий, дрожащий, монотонный голос пропел:

Песенка стихла, а потом и вовсе замерла. По-прежнему потирая руки, знаменитый хирург подошел к амфитеатру и обратился к сидевшему в первом ряду, непосредственно перед первокурсником, пожилому джентльмену:

— Правительство на грани провала.

— Чтобы удержаться на плаву, им вполне хватило бы большинства в десять голосов, — ответил тот.

— Не наберут и десятка. Чем оказаться перед фактом, лучше бы сами подали в отставку.

— На их месте я бы боролся до конца.

— Что толку? Даже если законопроект пройдет в парламенте, все равно не сможет получить поддержку в комитете. Я разговаривал с…

— Пациентка готова, сэр, — объявил ассистент.

— Разговаривал с Макдоналдом. Ладно, потом расскажу.

Хирург вернулся к столу, где неровно и тяжело дышала больная.

— Предлагаю, — снова заговорил он, едва ли не с нежностью поглаживая опухоль, — произвести свободный разрез наверху, возле задней стенки, а еще один сделать в нижнем конце, под прямым углом. Будьте добры средний скальпель, мистер Джонсон.

С расширенными от ужаса глазами первокурсник смотрел, как профессор Арчер взял длинный, узкий, блестящий нож, окунул его в оловянный таз с карболовой кислотой и покрутил в пальцах точно так же, как крутит кисть художник, прежде чем приняться за картину. Затем левой рукой решительно сжал кожу над опухолью. От этого страшного зрелища до предела натянутые нервы первокурсника окончательно сдали. Голова закружилась; почувствовав приближение обморока, он постарался отвести взгляд. Чтобы ничего не слышать и не видеть ужасных подробностей операции, он заткнул большими пальцами уши и уставился на деревянную спинку скамьи первого ряда. Единственного звука, единственного взгляда хватило бы, чтобы лишиться последней капли самообладания. Несчастный первокурсник старался думать о крикете, о зеленом поле, о плеске воды, об оставшихся дома сестрах — о чем угодно, кроме происходившего перед глазами кошмара.

Но звуки проникали в сознание даже сквозь плотно заткнутые уши, возвращая к происходящему. Бедняга услышал или решил, что услышал, долгое шипенье карболовой помпы. Затем осознал движение ассистентов. Донеслись ли до него стоны и еще один звук — жуткий, красноречивый звук текущей жидкости? Разум во всех подробностях воссоздавал каждый шаг операции, а воображение рисовало картину еще более страшную, чем представляла собой реальность. И вот нервы напряглись до опасного предела. С каждой минутой головокружение усиливалось, а ощущение дурноты становилось все более явным и угрожающим. А потом голова со стоном склонилась и упала: лоб громко стукнул по узкой деревянной поверхности. Наступил глубокий обморок.

Придя в себя, молодой человек увидел, что лежит в пустом операционном зале с широко распахнутым воротником и расстегнутыми верхними пуговицами рубашки, третьекурсник протирает его лицо смоченной в холодной воде губкой, а со стороны насмешливо поглядывает пара ассистентов.

— Все в порядке, — громко проговорил новичок, садясь и протирая глаза. — Сожалею, что так опозорился.

— Да уж, — отозвался старший товарищ. — Но скажи на милость: что тебя так напугало?

— Не смог удержаться при виде операции.

— Какой операции?

— Той самой, по удалению раковой опухоли на шее.

Повисла короткая пауза, а потом все оставшиеся в аудитории дружно рассмеялись.

— Вот дурачок! — воскликнул третьекурсник. — Никакой операции не было! Выяснилось, что пациентка плохо переносит хлороформ, и хирургическое вмешательство отменили. Вместо этого профессор Арчер принялся читать очередную блестящую лекцию, а ты отключился в тот самый момент, когда он рассказывал свою любимую историю из практики.

Промозглым октябрьским утром над мокрыми крышами Вулиджа висели тяжелые серые клочья тумана. Длинные улицы с рядами унылых кирпичных зданий по обе стороны выглядели грязными, мрачными и угрюмыми. Со стороны высоких темных корпусов арсенала доносился треск множества колес, а ему вторил глухой стук падения массивных предметов — долетали звуки тяжелого труда. А дальше, за арсеналом, в перспективе сужавшейся улицы и уходившей вдаль стены длинной скучной вереницей тянулись грязные, задымленные дома рабочих.

Улица выглядела пустынной: на рассвете огромное, извергающее клубы дыма чудовище поглощало толпы людей, чтобы поздним вечером выплюнуть их, запачканных и изможденных. Небольшие группы детей неспешно шли в школу или медлили возле витрин, чтобы полюбоваться на выложенные напоказ на неустойчивых трехногих столиках большие книги с золотыми обрезами. Эти дорогие издания Библии служили главным украшением магазинов. Здесь и там на выкрашенных в белый цвет порогах домов, опираясь на метлы, стояли толстые женщины в грязных передниках и с красными руками. Занимаясь утренней уборкой, они громко приветствовали друг друга через улицу. Одна, самая толстая, грязная и красная, собрала вокруг себя небольшую толпу соседок и энергично о чем-то рассказывала, а слушательницы то и дело отвечали визгливым смехом.

— Я достаточно прожила на свете, чтобы ясно понимать, что происходит, — крикнула разговорчивая особа в ответ на замечание одной из приятельниц. — Если он не в своем уме, то вряд ли соображает, что происходит на белом свете. Кстати, сколько же ему лет? Никак не могу добиться ответа.

— Ну, сосчитать не так уж и трудно, — возразила бледная женщина с острыми чертами лица и голубыми глазами. — Он воевал при Ватерлоо, что доказывает пенсия и подтверждает медаль.

— Но это же было ужасно давно, — вступила в разговор другая слушательница. — Я тогда еще не родилась.

— Битва при Ватерлоо произошла в пятнадцатом году нашего века, — с высокомерной улыбкой образованной особы заметила стоявшая возле стены молодая соседка. — В субботу я заговорила со своим Биллом о старике Брустере, и он точно назвал год.

— Полагаю, ваш муж не ошибся, — отозвалась одна из сплетниц. — Сколько же лет прошло с тех пор, миссис Симпсон?

— Сейчас у нас тысяча восемьсот восемьдесят первый. — Главная героиня принялась загибать грубые красные пальцы. — А тогда был пятнадцатый. Значит… десять, десять, десять, еще десять и еще десять. Ну, всего-то шестьдесят пять лет, так что он не так уж и стар.

— Но ведь он ушел на войну не младенцем, дурочка! — засмеялась молодая женщина. — Даже если ему тогда только что исполнилось двадцать, то сейчас самое малое — восемьдесят шесть.

— Да, как раз на такие годы старик и выглядит, — раздалось сразу несколько голосов.

— Да сколько бы ему ни было, с меня достаточно, — мрачно подытожила толстуха. — Если молодая племянница, или — кто там она ему — внучатая племянница, не приедет сегодня же, немедленно уйду. Пусть тогда ищет себе другую работницу. Не зря говорят, что своя рубашка ближе к телу.

— А что, он буянит, миссис Симпсон? — спросила самая молодая из соседок.

— А вот, послушайте сами, — ответила та, подняв руку и обернувшись к открытой двери. Со второго этажа доносились характерные звуки: шарканье ног и громкий стук палки. — Совсем выжил из ума: бродит туда-сюда и говорит, что несет службу. Причем продолжается это полночи. А сегодня в шесть утра принялся стучать палкой в мою дверь и кричать: «Караульный, подъем!» и что-то еще, чего я вообще не разобрала. А когда не ходит и не кричит, то кашляет, хрипит и отхаркивается так часто и громко, что спать невозможно. Ну вот, опять! Извольте слышать!

— Миссис Симпсон, миссис Симпсон! — донесся сверху ворчливый надтреснутый голос.

— Зовет! — воскликнула она, довольно кивнув. — Наверняка сейчас затеет скандал. Да, мистер Брустер, сэр.

— Пришло время утреннего пайка, миссис Симпсон.

— Завтрак готов, мистер Брустер, сэр.

— Прямо как ребенок мамку зовет, — заметила молодая слушательница.

— Иногда хочется задать ему хорошую трепку! — зло отозвалась миссис Симпсон. — Кто станет терпеть издевательства за пару пенсов?

Компания уже собралась было отправиться в ближайший паб, но в эту минуту с противоположной стороны улицы подошла девушка и робко дотронулась до руки экономки.

— Если не ошибаюсь, это дом номер пятьдесят шесть по Арсенал-Вью, — проговорила она тихо. — Не подскажите ли: здесь живет мистер Брустер?

Миссис Симпсон смерила незнакомку критическим взглядом. Перед ней стояла девушка лет двадцати с миловидным круглым личиком, вздернутым носиком и большими серьезными серыми глазами. Пестрое платье, соломенная шляпа с яркими маками и узелок в руке сомнений не оставили: она приехала из деревни.

— Полагаю, вы и есть Нора Брустер, — неласково заявила экономка после тщательного осмотра.

— Да. Приехала ухаживать за двоюродным дедушкой Грегори.

— Вот и хорошо, — кивнув, одобрила миссис Симпсон. — Давно пора кому-нибудь из родных вспомнить о старике, тем более что с меня достаточно. И вот наконец явились вы, мисс. Входите, располагайтесь и чувствуйте себя как дома. Чай в чайнице, бекон на буфете. Если немедленно не подадите старику завтрак, уж он-то вам задаст! Вечером пришлю кого-нибудь за вещами.

С этими словами теперь уже бывшая экономка вместе с подружками удалилась в сторону пивной.

Предоставленная самой себе, сельская девушка прошла в гостиную и первым делом сняла шляпу и жакет. В комнате с низким потолком весело горел камин и, закипая, жизнерадостно пел медный чайник. Половину большого стола покрывала грязная скатерть, на которой стоял пустой заварочный чайник, а рядом на тарелке лежала буханка хлеба и ждали своей участи несколько сухих галет.

Нора Брустер быстро осмотрелась и немедленно приступила к исполнению новых обязанностей. Не прошло и пяти минут, как чай заварился, на сковородке аппетитно заскворчали два ломтика бекона, на столе воцарился порядок, салфетки на спинках темно-коричневых кресел легли ровно, а вся комната приобрела аккуратный и даже уютный вид. Закончив уборку, Нора принялась с интересом рассматривать гравюры на стенах. Ее внимание привлекла коричневая медаль на пурпурной ленточке, заключенная в маленький квадратный футляр с прозрачной крышкой. Чуть ниже, в стеклянной рамке, хранилась вырезка из очень старой газеты. Держась за край камина, Нора приподнялась на цыпочки, вытянула шею и, поглядывая на жарившийся внизу бекон, принялась читать. Пожелтевшая от времени заметка гласила:

«Во вторник в казарме Третьего гвардейского полка прошла знаменательная церемония. В присутствии принца-регента, лорда Хилла, лорда Сэлтона, а также всего благородного и достойного собрания капрал Грегори Брустер из флангового отряда капитана Холдейна был удостоен почетной медали за заслуги в недавней великой битве в Нидерландах. В достопамятный день восемнадцатого июня четыре отряда Третьего гвардейского полка и Колдстримской гвардии под командованием полковников Мейтленда и Бинга удерживали отбитый у французов стратегически важнейший объект — замок Угумон на правом фланге британской позиции. В критический момент битвы в войсках закончился порох. Видя, что генералы Фуа и Жером Бонапарт вновь готовят наступление пехоты, полковник Бинг командировал капрала Брустера в тыл с заданием доставить резервные боеприпасы. Капрал Брустер встретил две повозки дивизии Нассау и, угрожая мушкетом, вынудил возниц доставить порох в Угумон. Однако в его отсутствие в результате обстрела батареей французских гаубиц загорелась живая изгородь вокруг замка, отчего проезд груженных порохом повозок превратился в чрезвычайно опасное действие. Первая повозка взорвалась вместе с кучером. Напуганный участью товарища, второй кучер повернул лошадей обратно, однако капрал Брустер прыгнул на козлы, столкнул труса и, вихрем промчавшись сквозь огонь, успешно доставил опасный груз в расположение своей армии. Благодаря этому геройскому поступку британское войско успешно завершило операцию, поскольку без пороха удержать замок Угумон не удалось бы. А герцог Веллингтон не раз подчеркивал, что, если бы пали Угумон и Ла-Э-Сент, он не смог бы победить. Пожелаем же капралу Брустеру долгих лет жизни, чтобы он смог с честью носить доблестно заслуженную медаль и с гордостью вспоминать тот знаменательный день, когда в присутствии боевых товарищей получил из рук первого джентльмена королевства важное свидетельство своего бесстрашия».

Знакомство со старинной вырезкой укрепило то благоговейное уважение, которое девушка всегда питала к родственнику-воину. Еще в детстве мистер Брустер стал для Норы почти легендарным героем: она прекрасно помнила рассказы отца о его мужестве и силе, о том, как дядюшка мог ударом кулака повергнуть наземь быка или унести сразу две толстых овцы — по одной в каждой руке. Хотя Нора никогда не видела родственника, всякий раз, когда вспоминала о нем, в памяти всплывал грубо написанный портрет крепкого человека в высокой медвежьей шапке, с чисто выбритым широким лицом.

Она все еще рассматривала медаль, пытаясь догадаться, что может означать латинская надпись «Dulce et decorum est»[2], когда с лестницы внезапно донеслось шарканье, сопровождаемое стуком палки, а спустя мгновенье в дверях появился тот самый человек, который так часто занимал ее мысли.

Но неужели это действительно был он — тот самый могучий герой? Куда пропали характерные черты часто представавшего в воображении прекрасного мужественного образа: горящие глаза, воинственный вид, решительное лицо? В рамке дверного проема стоял высокого роста сухопарый старик — сморщенный и костлявый, с узловатыми руками и предательски нетвердыми ногами. Взгляд девушки остановился на облаке редких седых волос, испещренном багровыми венами крупном носе, бровях — неопрятных серых щетках и паре неуверенных, водянистых голубых глаз. Капрал Брустер тяжело опирался на палку; сутулые плечи равномерно вздымались и опускались в такт хриплому, натужному дыханью.

— Хочу получить утренний паек, — проворчал старик и проковылял к своему креслу. — Без него меня съедает холод. Вот, посмотрите на пальцы! — С этими словами он вытянул изуродованные временем морщинистые, заскорузлые руки с огромными опухшими суставами.

— Завтрак готов, — ответила Нора, с любопытством разглядывая родственника. — Знаете, дядюшка, кто я такая? Я — Нора Брустер из Уитхэма.

— Ром хорошо согревает, — пробормотал старик, раскачиваясь. — Шнапс тоже согревает, а еще суп. Но мне чаю. Повтори: как тебя зовут?

— Нора Брустер.

— Постарайся говорить громче, девочка. Сейчас голоса звучат уже не так отчетливо, как прежде.

— Дядюшка, я — Нора Брустер. Ваша внучатая племянница. Приехала из Эссекса, чтобы жить вместе с вами.

— Значит, дочка брата Джорджа! — Старик хрипло засмеялся, и выступающие на шее вены заметно напряглись.

— Я внучка вашего брата Джорджа, дочка его сына, — пояснила девушка, переворачивая на сковородке бекон.

— Да, малыш Джордж всегда был молодцом! — продолжил старик. — Честное слово, никто не мог его одурачить. Помню, когда я получил премию за поступление на военную службу, первым делом подарил ему щенка бульдога. Должно быть, он тебе об этом рассказывал?

— Дедушка Джордж умер уже двадцать лет назад, — ответила Нора, наливая чай.

— Отличный был щенок. Породистый. Но без завтрака мне очень холодно. Ром хорош и шнапс тоже, но чай люблю не меньше. — Тяжело дыша, мистер Брустер принялся за еду. — Надеюсь, дорога прошла сносно? Наверное, дилижанс отправился еще вчера вечером?

— Что-что?

— Почтовая карета, в которой ты приехала.

— Нет, я приехала утренним поездом.

— Подумать только! Значит, не боишься нынешних ужасных новшеств! Даже представить страшно, что девочка одна ехала по железной дороге. Куда только катится мир!

На несколько минут воцарилась тишина. Помешивая свой чай, Нора искоса смотрела на синие губы и чавкающие челюсти родственника.

— Наверное, вы многое повидали на своем веку, дядюшка, — наконец заговорила она. — А жизнь, должно быть, кажется вам очень долгой.

— Нет, вовсе не такой уж и долгой. В Сретение мне исполнится девяносто, но кажется, что на военную службу поступил совсем недавно. А битва при Ватерлоо и вообще помнится, как будто состоялась только вчера. Ну вот, утренний паек придал сил! — Теперь старик действительно выглядел не таким слабым, истощенным и бледным, как до завтрака. Лицо слегка порозовело, а спина заметно выпрямилась. — Ты уже прочитала? — Он кивнул в сторону висевшей на стене газетной статьи.

— Да, дядюшка. Бесспорно, это большой подвиг.

— Да, великий день выдался! Великий день! Там был сам принц-регент, да и другие важные люди собрались! Он сказал, что полк мной гордится. А я ответил, что горжусь своим полком. «Какой замечательный ответ», — обратился принц-регент к лорду Хиллу, и оба от души рассмеялись. Но зачем ты смотришь в окно?

— О, дядюшка, по улице марширует военный отряд, а впереди идет оркестр.

— Отряд, говоришь? Где мои очки? Да, слышу музыку, да как отчетливо! Какой номер стоит на погонах, девочка? — Глаза старика ожили, а костлявые желтые пальцы, словно когти, вцепились Норе в плечо.

— Номера не видно, дядя. Но на погонах что-то написано. Кажется, «Оксфордшир».

— Ах, да! — проворчал старик. — Слышал, что номера отменили, а взамен дали новомодные названия. Хорошо идут, ей-богу! Почти все молодые, но маршировать не разучились. Четко чеканят шаг, ничего не скажешь. Да, добросовестно чеканят, не ленятся.

Старик провожал отряд взглядом до тех пор, пока последняя шеренга не скрылась за поворотом, а музыка не стихла вдалеке. Не успел он вернуться в кресло, как дверь открылась и в комнату вошел джентльмен.

— Доброе утро, мистер Брустер! — бодро приветствовал он. — Как здоровье? Получше сегодня?

— Здравствуйте, доктор. Да, сегодня намного лучше. Но в груди все равно что-то постоянно булькает. Все время хочется откашляться. Мокрота мешает. Может быть, дадите что-нибудь против мокроты?

Доктор — молодой человек с серьезным лицом — бережно сжал пальцами изборожденное морщинами запястье с выступающими синими венами.

— Будьте осторожны, — предупредил он строго. — И не нарушайте режим.

Тоненькая ниточка пульса в руке не столько билась, сколько едва заметно вздрагивала.

Старик усмехнулся.

— Ко мне приехала внучка брата Джорджа. Будет присматривать, чтобы не покидал казарму, не хулиганил и не делал ничего запретного. Ах, черт возьми! Чувствовал же, что чего-то не хватает!

— Где?

— Да у тех военных. Вы же видели, как они шли, доктор, правда? Так вот, все были без ранцев. Да, ни один не надел ранец! — Открытие развеселило старика, и он хрипло засмеялся. — Видит Бог, герцог Веллингтон ни за что не стерпел бы нарушения устава! Сказал бы им пару ласковых!

Доктор улыбнулся.

— Ну, да вы сегодня молодцом. Загляну примерно через недельку, проверю, как идут дела.

Нора проводила его до двери, и молодой человек знаком попросил выйти вместе с ним.

— Мистер Брустер очень плох, — прошептал он. — Если заметите ухудшение, немедленно пошлите за мной.

— Какое у него заболевание, доктор?

— Девяносто лет, вот какое. Артерии забиты, сосуды сердца сужены, слабость сердечной мышцы. Старик с трудом дышит. Окончательно ослаб.

Стоя на крыльце, Нора провожала взглядом быстро удалявшегося доктора и раздумывала о свалившейся на плечи новой ответственности. А когда повернулась, увидела стоявшего рядом высокого смуглого артиллериста с тремя золотыми нашивками сержанта на рукаве и карабином в руке.

— Доброе утро, мисс, — приветствовал военный, подняв крепкую ладонь к лихой фуражке с желтым околышем. — Здесь живет пожилой джентльмен по фамилии Брустер, участник сражения при Ватерлоо?

— Это мой двоюродный дедушка, — потупившись под пристальным, оценивающим взглядом незнакомца, ответила Нора. — Отдыхает в гостиной.

— Не позволите ли побеседовать с ним, мисс? Если сейчас неудобно, могу зайти позже.

— Уверена, что он будет очень рад встрече. Пожалуйста, пройдите со мной. Дядюшка, пришел джентльмен и хочет с вами побеседовать.

— Горжусь возможностью вас увидеть, сэр! Горжусь и радуюсь, сэр! — очень громко обратился сержант, сделав три шага вперед, поставив карабин и красиво вскинув руку в приветственном салюте. Нора замерла возле двери с широко распахнутыми глазами и открытым ртом, пытаясь понять, выглядел ли дядя в молодости так же великолепно, как этот удивительный посетитель, и состарится ли когда-нибудь бравый военный.

Мистер Брустер прищурился и медленно покачал головой.

— Присаживайтесь, сержант, — пригласил он, показав палкой на стул. — Такой молодой, а уже носите три нашивки. Видит Бог, сейчас проще получить три, чем в мое время одну. Тогда канониры почти все были старыми солдатами, и седина в волосах появлялась раньше, чем три золотые нашивки на рукаве.

— Служу уже восемь лет, сэр, — четко отрапортовал сержант. — Меня зовут Макдоналд. Сержант Макдоналд из четвертой батареи Южного артиллерийского дивизиона. Явился по поручению сослуживцев, товарищей по казарме, чтобы сказать, что гордимся тем, что находимся в одном городе с вами, сэр.

Старый Брустер довольно рассмеялся и потер костлявые руки.

— То же самое сказал принц-регент, — прохрипел он. — Да, так и сказал: «Полк вами гордится». А я ответил: «Горжусь своим полком». «Чертовски хороший ответ», — сказал принц лорду Хиллу, и оба расхохотались.

— Служащие нижних чинов тоже сочтут за честь вас увидеть, — доложил сержант Макдоналд. — Так что, если пожелаете нас навестить, в любой момент вас ждет трубка с табаком и кружка грога.

Старик смеялся до тех пор, пока не зашелся в кашле.

— Значит, будут рады меня увидеть? Ишь, хитрые канальи! Что же, когда потеплеет, может быть, и загляну к вам. Паек уже их не устраивает да? Питаются, как офицеры, в столовой? Подумать только! Куда катится этот мир!

— Вы служили в линейном полку, сэр? — почтительно осведомился сержант.

— В линейном? — презрительно повторил старик. — Еще чего! В жизни не надевал кивера! Был гвардейцем и до сих пор им остаюсь. Да, служил в Третьем гвардейском полку — том самом, что сейчас называют Шотландской гвардией. Боже мой, наши все до единого умерли. Да, начиная со старого полковника Бинга и заканчивая мальчишками-барабанщиками. Теперь я один на свете. Да-да, отстал от своих! Честное слово, сержант, я не кто иной, как отставший от своего полка солдат! Дезертир! Все еще здесь, когда давно должен быть там! Но, видит Бог, вины моей в этом нет: как только поступит приказ, тотчас готов встать в строй.

— Да, сэр, рано или поздно все исполним приказ свыше, — ответил сержант и протянул кисет из тюленьей кожи: — Не желаете ли отведать моего табачку?

Брустер достал из кармана почерневшую глиняную трубку и принялся набивать, однако через пару секунд трубка выпала из неверных пальцев и разлетелась на мелкие кусочки. Губы задрожали, нос сморщился, и старик зарыдал безудержно и беспомощно, словно ребенок.

— Разбил любимую трубку! — пробормотал он сквозь слезы.

— Не плачьте, дядюшка, пожалуйста, не надо! — воскликнула Нора, склонившись, ласково гладя старика по седой голове и утешая так, как утешают младенца. — Ничего страшного, сегодня же купим новую.

— Не расстраивайтесь, сэр, — в свою очередь успокоил бравый воин. — Вот прекрасная деревянная трубка с янтарным мундштуком. Окажите честь, примите в дар. Буду искренне рад.

— О господи! — Капрал Брустер улыбнулся сквозь слезы. — Честное слово, замечательная трубка. Нора, посмотри, что подарил мне сержант! Готов держать пари, что у брата Джорджа никогда такой не было. При вас кремневое ружье, сержант?

— Да, сэр. Заглянул к вам по дороге со стрельбища.

— Позвольте посмотреть. Да, давненько не держал в руках мушкета. А каков порядок владения оружием? Все по-старому: зарядить — взвести курок — к бою? А, сержант? Ах, господи! Разломил ваш мушкет пополам!

— Не волнуйтесь, сэр, мушкет не сломан, — рассмеялся артиллерист. — Просто вы случайно нажали на рычаг и открыли казенную часть. Теперь заряжаем новым способом.

— С другого конца? Ну и ну, подумать только! И даже без шомпола! Да, слышал о таком, но, честно говоря, до сих пор не верил. Но вашим модным глупостям не сравниться с добрыми старыми мушкетами. Помяните мое слово: когда дойдет до дела, непременно вернутся к давно испытанной системе.

— Право, сэр, в Южной Африке необходимо срочно все менять! Сегодня в утренней газете сообщили, что правительство сдалось под натиском буров! Должен доложить вам, сэр, что солдаты страшно недовольны.

— Да уж, — проворчал старик, — видит Бог, герцог Веллингтон не стерпел бы такого позора! Задал бы им хорошую трепку!

— Так точно, сэр! — с готовностью поддержал сержант. — Да пошлет нам Бог еще одного такого военачальника! Но боюсь, сэр, что утомил вас долгим визитом. Если позволите, как-нибудь зайду снова, да не один: приведу с собой пару-тройку товарищей. Каждый из сослуживцев сочтет за честь побеседовать с вами.

Снова отсалютовав ветерану, подарив Норе ослепительную улыбку и оставив воспоминания о голубом мундире с золотым шитьем, красавец-артиллерист удалился. Однако вскоре исполнил обещание и явился снова, а потом, на протяжении долгой зимы, часто приходил на Арсенал-Вью. Надо заметить, что спустя некоторое время уже стало непросто определить, кому из обитателей старинной квартиры предназначались визиты, зато не составляло труда понять, кто из двоих ждал встречи с бо́льшим нетерпением. Сержант сдержал слово и начал приводить с собой друзей, а вскоре паломничество к папаше Брустеру превратилось в добрую военную традицию. Церемонно кланяясь, бряцая шашками и звеня шпорами, артиллеристы и саперы, пехотинцы и драгуны входили в маленькую гостиную, садились, вытягивали длинные ноги почти на весь лоскутный коврик и в знак глубокого почтения доставали из кармана пачку трубочного или кулек нюхательного табака.

Зима выдалась на редкость холодной. Шесть недель кряду снег пролежал, не тая. Норе с трудом удавалось поддерживать в изможденном дядюшкином теле искру жизни. Случались дни, когда разум старика слабел, и тогда он не произносил ни единого слова, лишь в привычные часы приема пищи оглашал дом истошным звериным криком. Он превратился в седовласого младенца с детскими ощущениями и заботами. Однако весна все-таки пришла и принесла с собой долгожданное тепло. Почки на деревьях распустились, кровь в старых венах оттаяла, и капрал Брустер даже находил силы выйти на крыльцо, чтобы погреться на живительном солнышке.

— Да, так-то лучше, — признался он однажды, нежась в ласковых майских лучах. — Вот только мух много, постоянно приходится отмахиваться. В такую погоду насекомые становятся особенно нахальными и страшно надоедливыми.

— Позвольте, я буду сама отгонять их от вас, — предложила Нора.

— Вот это другое дело! Солнце напоминает о грядущем блаженстве. Почитай что-нибудь из Библии, девочка. Библия чудесно успокаивает.

— О чем же вам почитать, дядюшка?

— О, выбери отрывок про войны.

— Про войны?

— Да-да, уж постарайся! Причем из Ветхого Завета. По-моему, там истории куда занимательнее. Когда приходит пастор, то читает о другом, а мне хочется слушать про Иисуса Навина. Все остальные мало интересуют. Да, израильтяне были добрыми воинами. Храбрыми воинами, все до одного.

— Но, дядя! — попыталась возразить Нора. — В следующей жизни царит мир. Войн нет.

— Ничего подобного, девочка. Еще как есть.

— Нет-нет, дядя, честное слово!

Старый капрал сердито стукнул палкой о землю.

— Говорю тебе, что и там будет война. Я спрашивал пастора.

— И что же он сказал?

— Сказал, что грядет последняя, самая главная битва. И даже произнес какое-то трудное название. Кажется, Арм… Арм…

— Армагеддон.

— Вот-вот, точно. Это самое слово пастор и произнес. И уж тогда-то Третий гвардейский полк наверняка отличится. А герцог Веллингтон обязательно скажет свое главное слово.

В эту минуту, посматривая на таблички с номерами домов, по улице неторопливо шел пожилой джентльмен с седыми бакенбардами. Увидев старика, сразу направился к нему.

— Добрый день! — поздоровался он приветливо. — Наверное, вы и есть мистер Грегори Брустер?

— Именно так меня зовут, сэр, — важно ответил ветеран.

— Насколько могу понять, тот самый капрал Брустер, который числится в реестре Шотландской гвардии как участник битвы при Ватерлоо?

— Да, сэр, это действительно я. Вот только тогда мы называли свой полк Третьим гвардейским. Прекрасные ребята, а сейчас до полного сбора не хватает только меня.

— Бросьте! — горячо возразил джентльмен. — Спешить некуда, пусть подождут подольше. Но я — полковник Шотландского гвардейского полка и хотел бы с вами побеседовать.

Старый Грегори Брустер мгновенно вскочил и, отдавая честь, поднял руку к заячьей шапке.

— Господи Боже! — воскликнул изумленно. — Подумать только! Сам полковник! Подумать только!

— Может быть, джентльмену лучше войти в дом? — предложила из-за двери практичная Нора.

— Конечно, конечно, сэр, входите. Осмелюсь пригласить в свое скромное жилище.

От волнения капрал забыл на крыльце палку. По пути в гостиную колени подкосились, и он беспомощно вскинул руки. Полковник подхватил старика с одной стороны, а Нора поддержала с другой.

— Не спешите, шагайте осторожно, — скомандовал полковник, подводя Брустера к креслу.

— Благодарю вас, сэр. Едва не упал. Честное слово, до сих пор не могу поверить. Подумать только! Полковник батальона навестил капрала флангового отряда! Чего только не случается в мире!

— Весь Лондон гордится вами, сэр, — ответил полковник. — Вы действительно один из тех героев, кто удержал Угумон.

Он внимательно посмотрел на костлявые трясущиеся руки с распухшими суставами, на худую шею со вздутыми венами, на сутулые, дергающиеся при каждом вздохе плечи. Неужели это и есть последний из героев Ватерлоо? Потом перевел взгляд на полупустые пузырьки с лекарствами, синие банки с мазями, заметил закопченный чайник с длинным носиком и другие подробности бедной комнаты. «Лучше бы герой погиб под горящими стропилами той бельгийской фермы», — подумал полковник.

— Надеюсь, в этом доме удобно, и вы довольны жизнью, — после небольшой паузы произнес он вслух.

— Спасибо, сэр, — отозвался капрал. — Все бы ничего, да много беспокойства причиняет кашель. Очень много беспокойства. Постоянная мокрота мешает дышать. И все время хочется есть. Без еды замерзаю. А еще донимают мухи! Не хватает сил с ними бороться.

— А как насчет памяти? — осведомился полковник.

— О, память у меня великолепная! Да, сэр, готов перечислить по именам всех, кто служил во фланговом отряде капитана Холдейна.

— А битва? Саму битву помните?

— Как только закрою глаза, сразу вижу перед собой каждое мгновенье того дня. Не поверите, сэр, как ясно вижу! Будьте добры, посмотрите на стол: наша линия тянется от бутылки с успокаивающим средством вправо, к табакерке. Видите? А еще правее, где лежит коробочка с пилюлями, расположена ферма Угумон. Там мы стояли. А наперсток Норы — это Ла-Э-Сент. Да, все верно, сэр. Вот наши пушки, а там, подальше, резерв и бельгийцы. Ах, эти чертовы бельгийцы! — Старик яростно плюнул в камин. — На месте моей трубки стоят французы, а здесь, куда кладу кисет, к нашему левому флангу подходят пруссаки. Боже, как мы радовались, увидев дым их мушкетов!

— А что больше всего вас огорчает, когда думаете о той битве? — спросил полковник.

— То, что потерял целых полторы кроны, — жалобно пробормотал капрал. — Не удивлюсь, если больше никогда не получу свои деньги обратно. Дал в долг Джейбесу Смиту — тому парню, который стоял в шеренге за мной. «Только до получки, Грег», — попросил он. Да! А на следующий день, возле Катр-Бра, его заколол улан. У меня даже расписки не осталось, чтобы доказать долг, так что полторы кроны бесследно пропали.

Полковник со смехом поднялся.

— Офицеры Шотландской гвардии просили передать вам небольшую сумму на покупку какой-нибудь приятной мелочи, — проговорил он. Взял лежавший на столе кисет и вложил в него новенькую хрустящую банкноту.

— Глубоко признателен, сэр. Но, полковник, позвольте попросить об одном одолжении.

— Слушаю вас, капрал.

— Когда меня призовут в родной полк, не пожалейте флага и ружейного салюта. Видите ли, я человек не гражданский, а военный. Гвардеец. Последний, кто остался от Третьего гвардейского полка.

— Ваше желание будет исполнено, капрал. Непременно позабочусь о воинских почестях. А сейчас до свидания. Надеюсь услышать от вас только хорошие новости.

— Какой добрый джентльмен, Нора, — прохрипел старик Брустер, вместе с племянницей глядя в окно на проходящего полковника. — И все же, видит Бог, не достоин даже шпоры моего полковника Бинга!

На следующий день старому капралу стало намного хуже. Даже заглядывавший в окно золотой солнечный луч уже не мог согреть иссохшее тело. Доктор пришел, осмотрел больного и молча покачал головой. Старик лежал неподвижно, и только легкое подергиванье посиневших губ да слабо бьющаяся на худой шее вена свидетельствовали, что в изможденном теле еще теплится жизнь. Нора и сержант Макдоналд сидели возле постели, однако капрал Брустер не замечал их присутствия. Он тихо лежал на боку с полузакрытыми глазами, будто очень устал.

Молодые люди ненадолго вышли в гостиную, и Нора принялась готовить чай, когда вдруг весь дом огласил громкий крик. Пространство наполнил сильный, полный молодой энергии и огненной страсти голос:

— Гвардии нужен порох! — оповестил он и тут же повторил: — Гвардии нужен порох!

Сержант немедленно вскочил и бросился в спальню, а Нора с трепетом последовала за ним. Старик стоял посреди комнаты. Широко раскрытые голубые глаза горели, седые волосы топорщились, плечи расправились в гордой военной выправке, голова поднялась, а взгляд исполнился орлиной зоркости.

— Гвардии нужен порох! — вновь воскликнул капрал. — Видит Бог, гвардия получит боеприпасы!

С этими словами он вскинул длинные худые руки и со стоном упал в кресло. Сержант склонился, заглянул в лицо и тяжело вздохнул.

— Ах, Арчи, Арчи, — сквозь слезы спросила Нора, — что с ним?

Сержант печально отвернулся.

— Ну вот, — проговорил он негромко. — Теперь Третий гвардейский полк в полном сборе.

Спускающаяся от Монумента[3] к Темзе улица Скадамор-лейн по вечерам тонет в тени двух нависших над редкими газовыми фонарями пугающе огромных черных стен. Тротуары здесь узкие, а проезжая часть вымощена круглым булыжником, так что бесконечные подводы грохочут, как морской прибой. Среди деловых зданий стоят несколько старомодных домов, в одном из них, с левой стороны, примерно в середине улицы, развернул свою обширную практику доктор Хорэс Селби. Конечно, для столь крупного специалиста место странное, однако заслуживший европейскую репутацию врач может позволить себе жить там, где ему угодно, тем более что, учитывая его специализацию, пациенты далеко не всегда рассматривают уединение как недостаток.

Часы показывали десять вечера. Весь день доносившийся с Лондонского моста шум транспорта наконец-то стих, превратившись в смутный гул. Шел сильный дождь, тусклый свет с трудом пробивался сквозь мокрое стекло газовых фонарей и рисовал на блестящих камнях мостовой небольшие круги. Воздух наполняли разнообразные звуки непогоды: шелест и плеск водяных струй, стук падающих с карнизов тяжелых капель, бульканье и журчанье несущейся по двум крутым сточным канавам и проваливающейся сквозь канализационные решетки воды. В этот час на улице Скадамор-лейн можно было заметить лишь одну фигуру: принадлежала эта фигура мужчине, стоявшему возле двери доктора Хорэса Селби.

Человек только что позвонил и теперь ждал ответа. Пробивавшийся сквозь фрамугу яркий свет падал на мокрые блестящие плечи и поднятое лицо. Лицо выглядело бледным, чувствительным, четко очерченным, с едва заметной странностью в выражении. Взгляд, отдаленно напоминавший взгляд испуганной лошади, сочетался с детской беспомощностью худых ввалившихся щек и безвольно опущенной нижней губы. Именно по испуганному лицу открывший дверь слуга сразу определил, что незнакомец пришел за медицинской помощью. Как часто на крыльце доктора Хорэса Селби появлялись люди со страхом в глазах!

— Доктор дома?

После короткого замешательства дворецкий ответил:

— Он обедает в компании друзей, сэр. Доктор Селби не любит, когда его беспокоят в личное время.

— Передайте, что мне необходимо немедленно с ним встретиться. Скажите, что дело чрезвычайно важное. Вот моя визитная карточка. — Трясущимися пальцами посетитель вытащил из бумажника кусочек глянцевого картона. — Мое имя — сэр Фрэнсис Нортон. Передайте доктору, что сэр Фрэнсис Нортон из Дин-Парк должен безотлагательно с ним встретиться.

— Хорошо, сэр. — Дворецкий крепко сжал в пальцах карточку и сопровождавшую ее монету достоинством в половину соверена. — Если вас не затруднит, сэр, повесьте плащ здесь, в прихожей. Уж очень он мокрый. Извольте подождать в приемной. Не сомневаюсь, сэр, что мне удастся убедить доктора выйти к вам.

Молодой баронет прошел в просторную комнату с высоким потолком. Пол покрывал такой мягкий и толстый ковер, что шаги оставались неслышными. Две газовые лампы светили вполсилы, а наполнявший воздух слабый аромат придавал комнате религиозную атмосферу. Баронет опустился в стоявшее возле тлеющего камина просторное кожаное кресло и угрюмо осмотрелся. Две стены комнаты занимали книги — толстые, увесистые, с поблескивающим золотым тиснением на корешках. Белую мраморную полку высокого старомодного камина загромождали ватные тампоны, бинты, мензурки и разнообразные маленькие пузырьки. Один из них, с широким горлышком, содержал медный купорос, другой — с горлышком более узким — был наполнен чем-то, напоминавшим обломки курительной трубки. Правда, красная этикетка гласила, что это каустическая сода. Повсюду — на каминной полке, на занимавшем центр комнаты большом столе и на письменном столе — в художественном беспорядке хранились термометры, шприцы для подкожных инъекций, скальпели и шпатели. На самом видном месте, на письменном столе справа, лежали экземпляры пяти книг, написанных доктором Хорэсом Селби по прославившему его вопросу, а слева, на толстом медицинском справочнике, красовалась огромная, размером с репу, модель человеческого глаза. Глаз открывался, демонстрируя хрусталик и две камеры.

Сэр Фрэнсис Нортон никогда не отличался особой наблюдательностью, однако здесь и сейчас с огромным вниманием рассматривал все мелочи обстановки. От острого взгляда не укрылась даже разъеденная кислотой деревянная пробка на одном из пузырьков, и баронет спросил себя, почему доктор не использует стеклянные. Отражавшие свет крохотные царапины на столе, небольшие пятна на кожаной поверхности письменного стола, написанные на этикетках химические формулы — ни одна даже самая мелкая подробность не избежала целенаправленного, преувеличенного внимания. Слух также заметно обострился: в ушах болезненно отдавалось тяжелое тиканье стоявших на камине массивных черных часов. И все же, несмотря на громкий отсчет времени и даже вопреки толстым старомодным деревянным панелям на стенах, баронет улавливал доносившиеся из соседней комнаты голоса и даже разбирал обрывки разговора.

— Второй игрок должен был принять…

— Но ведь ты сам взял последнюю карту!

— Как я мог пойти дамой, зная, что у него в запасе туз?

Из неясного гула общей застольной беседы выбивались разрозненные фразы. А потом внезапно послышался скрип двери, за ним последовали шаги по коридору, и, вздрогнув от нетерпения и ужаса, сэр Фрэнсис понял, что приближается переломный момент его жизни.

Доктор Хорэс Селби оказался высоким дородным человеком импозантной наружности. Крупный нос и твердый подбородок свидетельствовали о силе характера, однако в целом черты лица выглядели одутловатыми и лучше гармонировали бы с париком и шейным платком ранней георгианской эпохи, чем с короткой стрижкой и черным сюртуком конца девятнадцатого века. Он был чисто выбрит — очевидно, для того, чтобы оставить на виду редкой красоты рот — крупный, подвижный, с прячущейся в уголках губ доброй снисходительной улыбкой. Эта улыбка и пара полных сочувствия карих глаз заставляли пристыженных грешников выдавать свои самые сокровенные тайны. Искусно подстриженные небольшие густые бакенбарды начинались ниже ушей и, поднимаясь валиками, уходили в густые пряди начинающих седеть волос. Одна лишь внешность и величественное поведение этого человека уже вселяли в пациентов уверенность и надежду. В медицине, как и среди военных, благородная осанка и уверенные манеры убедительно свидетельствуют о прошлых победах и обещают победы будущие. Лицо доктора Хорэса Селби дарило утешение, как и большие, мягкие, белые руки, одну из которых он протянул посетителю.

— Прошу прощения за то, что заставил ждать. Конфликт обязательств, видите ли: с одной стороны, долг хозяина перед гостями, а с другой — долг врача перед пациентом. Но вот наконец я в вашем полном распоряжении, сэр Фрэнсис. Но, Боже мой, до чего же вы холодный!

— Да, замерз.

— И весь дрожите. Ну-ну, так никуда не годится! Этот дождливый вечер окончательно вас заморозил. Может быть, немного чего-нибудь согревающего…

— Нет, спасибо, доктор. Пожалуй, не стоит. Да и дрожу я вовсе не от холода. Просто очень нервничаю.

Доктор слегка повернулся в кресле и похлопал молодого человека по колену точно так же, как похлопал бы по шее встревоженную лошадь.

— В чем же дело? — спросил он, глядя через плечо в бледное лицо с испуганными глазами.

Сэр Фрэнсис Нортон дважды открыл рот, собираясь заговорить, но так и не издал ни звука. Вместо этого быстро нагнулся, поднял правую штанину, спустил носок и показал голень. Доктор взглянул и несколько раз щелкнул языком.

— Обе ноги?

— Нет, только одна.

— Внезапно?

— Сегодня утром.

— Хм…

Надув губы, доктор Селби задумчиво провел по подбородку большим и указательным пальцами.

— Можете чем-нибудь объяснить? — спросил он быстро.

— Нет.

Большие карие глаза приняли суровое выражение.

— Полагаю, незачем говорить, что без абсолютной искренности…

Пациент порывисто вскочил.

— Клянусь Богом! — воскликнул он горячо. — Мне абсолютно не в чем себя упрекнуть! Неужели вы думаете, что я настолько глуп, чтобы прийти к вам и лгать? Так вот, раз и навсегда: мне не о чем сожалеть.

Он стоял посреди комнаты с закатанной до колена штаниной и застывшим в глазах безысходным ужасом, представляя собой жалкое, одновременно трагическое и гротескное зрелище. Из соседней комнаты, где играли в карты, донесся очередной взрыв хохота. Доктор и пациент молча переглянулись.

— Сядьте, — строго приказал доктор. — Вашего заверения вполне достаточно. — Склонившись, он провел пальцем вниз по голени, а потом слегка приподнял ногу.

— Хм, серпигинозная сыпь, — пробормотал тихо и покачал головой. — Другие симптомы присутствуют?

— Зрение немного ослабло.

— Позвольте посмотреть зубы. — Доктор заглянул в рот и снова издал легкий щелкающий звук сочувствия и осуждения.

— Теперь глаза. — Он включил стоявшую у локтя пациента лампу, взял небольшое увеличительное стекло, чтобы сконцентрировать свет, и наискось провел по глазам пациента. При этом на полном выразительном лице возникло выражение глубокого удовлетворения — точно такого же энтузиазма, какое испытывает ботаник, найдя и положив в свой оловянный короб редкое растение, или астроном, наконец-то увидев в телескоп желанную комету.

— Весьма типично. Да-да, крайне типично, — заключил доктор, поворачиваясь к письменному столу и набрасывая на листке бумаги кое-какие заметки. — Что интересно, я как раз пишу монографию по данному вопросу. Просто поразительно, что вы смогли представить настолько четко дифференцированный случай.

Радуясь яркости симптомов, он совсем забыл о пациенте и едва ли не поздравил обладателя столь ценного материала. Но сэр Фрэнсис попросил разъяснений, и доктор снова обрел человеческое сочувствие.

— Мой дорогой сэр, — проговорил он утешительным тоном. — Нам с вами незачем вдаваться в сугубо профессиональные подробности. Например, если скажу, что наблюдаю паренхиматозный кератит, вам станет легче? Присутствуют также отчетливые признаки зобного диатеза. Говоря в общих словах, можно отметить, что заболевание системное и наследственное.

Молодой баронет без сил откинулся на спинку кресла. Голова упала на грудь. Доктор Селби проворно вскочил, подбежал к небольшому столику в углу комнаты, налил полстакана бренди и поднес к губам пациента. Тот медленно выпил, бледное лицо слегка порозовело.

— Возможно, я высказался чересчур резко, — заметил доктор, — но вы ведь наверняка знали природу своего заболевания. Иначе зачем вы ко мне пришли?

— Помоги мне Господь, именно это я заподозрил, но только сегодня, когда увидел ногу. Точно такая же нога была у отца.

— Значит, это от него?

— Нет, от деда. Слышали о знаменитом повесе, сэре Руперте Нортоне?

Доктор много читал и обладал цепкой памятью. Имя тотчас оживило в сознании порочную репутацию своего обладателя — известного светского персонажа тридцатых годов, погрязшего в распутстве игрока, дуэлянта и пьяницы. Сэр Руперт Нортон пал так низко, что даже самые близкие друзья, когда-то с готовностью разделявшие увеселения, в ужасе отдалились и обрекли его на мрачную старость в обществе жены-барменши, на которой кутила женился в пьяном угаре. Глядя на обреченно поникшего в кожаном кресле молодого человека, на миг доктор увидел за его спиной смутный образ развратного старого денди в широком шейном платке, с темным порочным лицом и множеством звенящих на цепочках печатей. Во что он превратился? В кучку костей в покрытом плесенью ящике. Но его прегрешения продолжали жить и гноить кровь в венах безвинного человека.

— Вижу, что вы о нем слышали, — проговорил молодой баронет. — Насколько мне известно, дед умер ужасно, но все-таки не менее ужасно, чем жил. Мой отец — его единственный сын: человек трудолюбивый, любивший науку, канареек и тихую сельскую жизнь. Однако целомудрие его не спасло.

— Полагаю, симптомы были кожными.

— Да. Даже дома отец носил перчатки: это мое первое воспоминание. Затем — шея и ноги. Он очень часто расспрашивал меня о здоровье, и тогда я считал его излишне мнительным, потому что не понимал причины тревоги. А еще отец постоянно за мной наблюдал: думал, что я не замечаю его пристального взгляда. И вот теперь я понял, чего он со страхом искал.

— А братья или сестры у вас есть?

— Слава богу, нет.

— Что же, случай очень печальный. К сожалению, в моей практике весьма распространенный и типичный. Так что, сэр Фрэнсис, страдаете вы не в одиночестве. Многие тысячи мучеников покорно несут тот же крест.

— Но где же справедливость, доктор? — воскликнул молодой человек, вскочив и принимаясь нервно шагать по комнате. — Если бы я унаследовал от деда не только болезнь, но и грехи, еще можно было бы как-то понять, но ведь я уродился в отца. Люблю все красивое и нежное — музыку, поэзию, изобразительное искусство. Грубое, животное начало мне претит. Спросите любого из моих друзей, и каждый уверенно это подтвердит. И вот теперь, когда навалилась эта мерзкая, грязная болезнь… Ах! Я превратился в низкое, презренное существо! Но почему и за что? Разве я не имею права задать этот вопрос? Разве я совершил что-то плохое? Разве в чем-то виноват? Разве по собственной воле появился на свет? И вот теперь пожалуйста — проклят в самом расцвете жизни. Мы говорим о грехах предков, но как насчет прегрешений самого Создателя? — Несчастный страдалец воздел сжатые в кулаки руки: застигнутый в вихре бесконечности беспомощный атом с мозгом размером с острие булавки.

Доктор встал и, положив ладони на плечи отчаявшегося пациента, заставил вернуться в кресло.

— Ну-ну, мой дорогой мальчик. Не надо так себя изводить. Вы же дрожите с головы до ног. Нервы не выдержат. Приходится принимать эти великие вопросы на веру. В конце концов, что мы такое? Плохо развитые существа в переходной стадии, более близкие скорее к медузе, чем к совершенному человечеству. Разве нашим убогим умом можно постичь целостность факта? Да, вне всякого сомнения, все это мрачно и туманно. Полагаю, знаменитое стихотворение Поупа отлично подводит итог сказанному. От себя же могу сказать, что в результате пятидесяти лет разнообразного опыта…

Однако молодой баронет прервал его нетерпеливым, полным презрения восклицанием.

— Слова, слова, слова! Ничто не мешает вам произносить их, сидя в удобном кресле. И, несомненно, думать то же самое. Вы жили и живете собственной жизнью, а я еще не успел вступить в свою. В ваших венах течет здоровая кровь, а моя кровь отравлена. И все же я так же невинен, как и вы. Чем бы помогли вам слова, если бы вы сидели на моем месте, а я на вашем? Ах, они так фальшивы и надуманны! Но не сочтите меня грубым, доктор. Не хотел оскорбить. Всего лишь говорю, что ни вам, ни какому-то другому человеку не дано осознать выпавшие на мою долю страдания. Но есть один вопрос, доктор, от ответа на который зависит вся жизнь. — В агонии мрачного предчувствия баронет до боли сцепил пальцы.

— Так задайте ваш вопрос, дорогой сэр. Я весь в сочувственном внимании.

— Как по-вашему, на мне яд истощился, или, если бы у меня появились дети, то и они тоже пострадали бы?

— Существует лишь один-единственный ответ. «Третье и четвертое поколение» — так гласит почтенный старинный текст. Возможно, вам удастся избавиться от болезни, но решиться на брак можно будет лишь через много-много лет.

— Во вторник у меня свадьба, — прошептал пациент.

Настала очередь доктора Селби прийти в ужас. А ведь за годы практики он повидал всякое, так что нервы его давно превратились в прочные канаты. В повисшей тишине из соседней комнаты вновь долетели обрывки разговоров за карточным столом.

— Если бы вы зашли с червей, нам бы пришлось отбиваться козырем.

— Мне остается только выложить туз.

Возбужденные игроки явно начинали сердиться.

— Но как вы могли? — повысив голос, сурово спросил доктор. — Это же преступление.

— Не забывайте, что я только сегодня узнал о своем состоянии. — Баронет судорожно сжал пальцами виски. — Вы светский человек, доктор Селби. Наверняка и прежде видели подобные вещи либо слышали о них. Дайте мудрый совет. Я полностью в вашей власти. Все произошло неожиданно, а оттого еще более страшно. Я недостаточно силен, чтобы выдержать этот удар.

Густые красивые брови доктора сошлись в одну линию. В глубокой задумчивости он принялся грызть ногти.

— Свадьба не должна состояться.

— Так что же мне делать?

— Не должна состояться, чего бы это ни стоило.

— Значит, я обязан отказаться от данного слова?

— Вне всякого сомнения.

Молодой человек достал бумажник, вынул маленькую фотографию и протянул доктору. При взгляде на изображение жесткое лицо смягчилось.

— Понимаю, насколько вам тяжело, особенно теперь, когда увидел вот это. Но альтернативы не существует. Придется отвергнуть даже мысль о браке.

— Но это безумие, доктор. Говорю вам, безумие! Нет-нет, простите, не стану повышать голос. Просто забылся. Но поймите же, во вторник мне предстоит жениться. В ближайший вторник, понимаете? И весь мир об этом знает. Так разве я вправе навлечь на свою избранницу публичное унижение? Это же чудовищно!

— Несколько лет назад один мой пациент оказался в подобной ситуации, — задумчиво произнес доктор Селби. — И он решил проблему весьма оригинальным способом. Намеренно нарушил закон, чем вынудил родителей молодой леди отозвать согласие на брак.

Молодой баронет покачал головой.

— Дело в том, что моя личная честь остается незапятнанной, — возразил он. — Ничего другого у меня не останется, но честь я сохраню.

— Что же, дилемма непроста, а выбор исключительно за вами.

— Может быть, предложите что-нибудь другое?

— У вас, случайно, нет собственности в Австралии?

— Нет.

— А капитал имеется?

— Да.

— Значит, можете ее приобрести. Завтрашнее утро вполне годится для совершения сделки. Достаточно тысячи акций какой-нибудь горнорудной компании. Тогда сможете написать невесте, что неотложное дело заставило вас срочно отправиться в далекую страну, чтобы инспектировать шахты. Таким образом вы выиграете по крайней мере полгода.

— Ну что же, подобный вариант возможен. Да, вполне возможен. Но подумайте о ее положении. Полный свадебных подарков дом. Гости прибывают издалека. Ужасно! А вы утверждаете, что альтернативы не существует.

Доктор Селби пожал плечами.

— Что же, в таком случае сейчас же напишу невесте, а завтра утром уеду. А? Не позволите ли присесть за ваш стол? Благодарю. Прошу прощения за то, что отвлек от гостей. Еще одну минуту.

Баронет написал короткое, в несколько строчек, послание и тут же, подчинившись мгновенному порыву, разорвал листок и бросил в камин.

— Нет, не могу вот так просто ей солгать, — проговорил молодой человек, вставая. — Нужно найти другой выход. Пожалуй, подумаю и сообщу вам о принятом решении. Позвольте удвоить гонорар: явился в столь немыслимое время. А теперь до свидания, большое спасибо за сочувствие и совет.

— Помилуйте, вы даже не получили предписание. Вот микстура. Порошки принимайте каждое утро, а по этому рецепту аптекарь сделает мазь и объяснит, как ей пользоваться. Вы оказались в жестокой ситуации, но я верю, что тучи рассеются. Когда могу надеяться получить от вас известие?

— Завтра утром.

— Очень хорошо! Какой дождь на улице! Вот ваш плащ, без него сейчас не обойтись. До свидания, до завтра.

Доктор Селби открыл дверь, и в прихожую ворвался поток холодного сырого воздуха. Однако он долго стоял на крыльце, глядя на одинокую фигуру, которая медленно миновала освещенное желтыми газовыми фонарями пространство и скрылась в кромешном мраке. Когда баронет проходил в полосе света, его сопровождала собственная тень на стене дома, однако доктору казалось, что громадное злобное чудовище молча тащит беспомощного карлика по пустынной улице.

Наутро доктор Селби действительно получил известие о своем пациенте, причем значительно раньше, чем рассчитывал. Заметка в газете «Дейли ньюс» заставила забыть о завтраке и с болью и горечью прочитать следующие строки:

«Прискорбное происшествие.

С улицы Кинг-Уильям-стрит пришло особенно печальное известие. Вчера вечером, около одиннадцати часов, молодой человек переходил через мостовую на противоположную сторону и попал под колеса тяжелого двуконного экипажа. Повреждения оказались шокирующе тяжелыми, и по пути в больницу несчастный скончался. Изучение бумажника и визитных карточек не оставило сомнений в личности погибшего. Им оказался не кто иной, как проживавший в Дин-Парк сэр Фрэнсис Нортон, только в прошлом году унаследовавший титул баронета. Несчастный случай тем более печален, что погибший недавно достиг совершеннолетия и собирался сочетаться браком с принадлежащей одной из старейших семей юга Британии молодой леди. Перед наделенным яркими талантами и значительным богатством молодым человеком открывался прямой путь к славе и успеху. Его многочисленные друзья с глубоким прискорбием узнают, что блестящая карьера оборвалась столь внезапным и трагическим образом».

— Доктор Хорэс Уилкинсон дома?

— Это я. Входите, пожалуйста.

Посетитель немало удивился тому обстоятельству, что хозяин дома сам открыл дверь.

— Хотел бы с вами побеседовать.

Доктор — бледный нервный молодой человек в подчеркнуто строгом, длинном черном сюртуке, с доходившим до аккуратных бакенбард высоким белым воротничком — потер руки и улыбнулся. В стоявшем на крыльце высоком полном посетителе он почувствовал пациента — первого в своей практике. Скудные средства уже подходили к концу, и, хотя сумма на аренду помещения за первый квартал благополучно дожидалась своего срока в запертом правом ящике письменного стола, все острее вставал вопрос оплаты расходов даже на очень скромное существование. Поэтому он поклонился, жестом пригласил посетителя войти и закрыл за ним дверь с небрежностью случайного прохожего, после чего проводил дородного незнакомца в скромно обставленную приемную и указал на кресло. Сам же сел за стол, соединил кончики пальцев и взглянул выжидающе. На что жалуется этот человек? Лицо очень красное. Кое-кто из старых профессоров уже поставил бы диагноз и, прежде чем пациент успел бы произнести пару слов, поразил бы подробным описанием симптомов. Доктор Уилкинсон мучительно ломал голову, пытаясь найти хотя бы небольшую подсказку, однако природа создала его трудягой — всего лишь прилежным трудягой, но без малейшей искры таланта. Он не мог думать ни о чем, кроме часовой цепочки на жилете посетителя, которая выглядела подозрительно медной: следовательно, хорошо, если удастся вытянуть хотя бы полкроны. Но в первые дни борьбы за выживание даже полкроны оказали бы существенную поддержку.

Пока доктор Уилкинсон рассматривал пациента, тот методично обшаривал карман за карманом собственного сюртука. Жаркая погода, слишком тяжелая одежда и усилие по исследованию карманов добавили лицу новой краски: теперь из кирпичного оно стало свекольным, а на лбу выступил пот. Чрезвычайная краснота наконец-то помогла наблюдательному доктору догадаться, что причина неумеренного прилива крови заключалась в излишнем потреблении алкоголя. Однако для того, чтобы сообщить пациенту о столь быстром определении проблемы и о мгновенном проникновении в суть заболевания, требовалась некоторая деликатность.

— Сегодня очень жарко, — заметил посетитель, вытирая лоб наконец-то найденным платком.

— Да. Такая погода нередко искушает человека пить больше пива, чем следует, — ответил доктор Хорэс Уилкинсон, понимающе глядя поверх соединенных пальцев. — Честное слово, вам не стоит этого делать. — Я вот вообще к пиву не прикасаюсь.

— И я тоже. Вот уже двадцать лет не употребляю никакого алкоголя.

Заявление крайне смутило доктора. Он густо покраснел, став почти того же цвета, что и незнакомец.

— Позвольте спросить: чем могу помочь? — С этими словами доктор Уилкинсон взял стетоскоп и легко постучал им по ногтю большого пальца.

— Да, как раз собирался объяснить, зачем пришел. Слышал, что вы здесь обосновались, но никак не мог заглянуть раньше. — Посетитель нервно кашлянул.

— Да? — ободряюще отозвался доктор.

— Следовало зайти еще три недели назад, но вы же знаете, как откладываются подобные дела. — Стеснительно прикрыв рот большой красной рукой, человек снова кашлянул.

— Не думаю, что нужно еще что-нибудь говорить, — прервал доктор, с профессиональной легкостью перехватывая инициативу. — Вполне достаточно вашего кашля. Судя по звуку, страдают бронхи. Не сомневаюсь, что в настоящее время недомогание легкое, но всегда существует опасность обострения. Так что, обратившись ко мне, вы поступили мудро. Небольшое, но продуманное лечение скоро поправит здоровье. Попрошу снять жилет, а рубашку можете оставить. Сделайте глубокий выдох и низким голосом произнесите «девяносто девять».

Краснолицый человек рассмеялся.

— Не беспокойтесь, доктор, все в порядке. Кашляю оттого, что жую табак, хотя знаю, что это очень дурная привычка. А сказать я должен «девять шиллингов и девять пенсов». Дело в том, что я служу в газовой компании, и приборы показывают именно такую задолженность за вами.

Доктор Хорэс Уилкинсон без сил откинулся на спинку стула.

— Значит, вы не пациент? — выдохнул он с удивлением.

— Здоровье еще ни разу меня не подводило, сэр.

— Очень хорошо. — Доктор постарался спрятать разочарование за наигранным оживлением. — Да, вижу, вы не привыкли беспокоить врачей. Даже не знаю, что бы мы делали, если бы все вокруг были такими же здоровыми. В ближайшее время зайду в офис вашей компании и уплачу требуемую небольшую сумму.

— Было бы удобно, сэр, если бы сейчас, пока я здесь, чтобы не доставлять вам беспокойства…

— О, разумеется!

Бесконечные унизительные финансовые проблемы раздражали доктора больше, чем скудная жизнь впроголодь. Он тут же достал кошелек и высыпал содержимое на стол: две монеты по полкроны и несколько пенсов. В правом ящике стола лежали десять золотых соверенов. Но эта сумма предназначалась для арендной платы. Коснуться ее означало потерять практику. Нет, лучше голодать.

— Надо же! — воскликнул доктор с улыбкой, словно чрезвычайно удивившись казусу. — Оказывается, мелочь закончилась. Боюсь, все-таки придется заглянуть в контору и заплатить там.

— Как скажете, сэр. — Инспектор поднялся и наметанным взглядом оценил обстановку комнаты, начиная с ковра стоимостью в две гинеи и заканчивая муслиновыми шторами за восемь шиллингов, после чего удалился.

Оставшись в одиночестве, доктор Уилкинсон занялся изменением интерьера: он привык делать это по несколько раз в день. Прежде всего, положил на край стола массивный медицинский словарь Куэйна, чтобы показать случайному пациенту, что руководствуется советами лучших специалистов. Затем достал из карманного футляра все мелкие инструменты — ножницы, пинцеты, скальпели, ланцеты — и в идеальном порядке разложил их возле стетоскопа. Непосредственно перед стетоскопом располагались бухгалтерская тетрадь, ежедневник и журнал учета посетителей. Ни в одной из необходимых канцелярских книг еще не появилось ни единой записи. Однако, чтобы обложки не выглядели слишком новыми и блестящими, доктор Уилкинсон потер их одну о другую и слегка испачкал чернилами. Было бы нехорошо, если бы посетитель увидел, что до него сюда еще никто не заходил, поэтому на первых страницах доктор записал некие вымышленные визиты, нанесенные вымышленными пациентами в течение трех последних недель. Закончив эти важные дела, он опустил голову на руки и погрузился в мучительное ожидание.

Ожидание клиентов тяжело дается любому молодому профессионалу, тем более тому, кто знает, что денег осталось даже не на недели, а на считаные дни. Даже при самой строгой экономии деньги стремительно растекаются на бесчисленные мелкие траты, которых человек не замечает до тех пор, пока не начинает жить исключительно на собственные средства. Сидя за письменным столом и созерцая маленькую кучку серебряных и медных монет, доктор Уилкинсон ясно понимал, что шансы успешной карьеры в Саттоне стремительно тают.

И все же в этом процветающем, преуспевающем городе крутилось так много денег, что было бы странно, если бы человек с образованным умом и обученными руками не смог заработать на пропитание и крышу над головой. Глядя в окно, доктор Уилкинсон видел, как по тротуару течет бесконечный людской поток. Воздух оживленной улицы с утра до вечера наполнялся гулом деловой жизни, шумом колес и глухим стуком бесчисленных ног. Под окном тысячами и тысячами проходили мужчины, женщины, дети, но все они спешили по своим делам, лишь мимоходом бросая взгляд на маленькую латунную табличку возле двери и вовсе не думая об ожидавшем в приемной человеке. Но при этом многим из них определенно требовалась медицинская помощь. Страдающие несварением мужчины, анемичные женщины, люди с пятнистыми и желтушными лицами проходили мимо, хотя нуждались в докторе, а доктор нуждался в пациентах. И все же между ними высокой стеной стоял безжалостный профессиональный этикет. Что мог поделать молодой доктор Уилкинсон? Неужели встать возле двери, схватить за рукав случайного прохожего и прошептать на ухо: «Простите, сэр, но вы страдаете красной угревой сыпью, что начисто лишает вас привлекательности. Позвольте мне выписать вам рецепт на лекарство с мышьяком. Оно обойдется вам не дороже обычного приема пищи, но эффективно поможет избавиться от неприятности»? Подобное обращение станет грубым унижением возвышенной и гордой профессии врача, а среди медиков нет более ярых поборников жестких правил, чем те, к кому профессия особенно строга и неприветлива.

Доктор Хорэс Уилкинсон все еще мрачно смотрел в окно, когда внезапно раздался громкий, требовательный звон колокольчика. Подобный звук нередко долетал до слуха, и всякий раз в душе доктора расцветала надежда, чтобы в следующее мгновенье смениться тяжким разочарованием при виде очередного попрошайки или нахального уличного торговца. Однако молодая душа сохраняла гибкость, а потому, несмотря на печальный опыт, снова и снова отзывалась на возбуждающий призыв. Вот и сейчас доктор Уилкинсон вскочил, бросил взгляд на стол, передвинул медицинские книги на более заметное место и поспешил к выходу. Однако, войдя в прихожую, застонал, ибо сквозь стекло в верхней части двери увидел остановившуюся возле крыльца нагруженную плетеными столами и стульями цыганскую повозку, из которой выбрались двое: мужчина и женщина с ребенком на руках.

По горькому опыту доктор уже знал, что с этими людьми нельзя даже разговаривать.

— У меня ничего для вас нет, — отрезал он сквозь дюймовую щель. — Немедленно уходите!

Закрыл дверь, однако колокольчик зазвенел снова.

— Уходите! Уходите! — нетерпеливо повторил доктор и вернулся в приемную. Однако не успел сесть, как его потревожили в третий раз. В порыве гнева доктор Уилкинсон бросился в прихожую и рывком распахнул дверь.

— Какого?..

— Пожалуйста, сэр, нам нужна медицинская помощь.

И вот уже в следующее мгновенье, приклеив на лицо заученную профессиональную улыбку, он снова потирал руки и смотрел на пациентов, которых только что пытался прогнать прочь — долгожданных первых пациентов. Впрочем, выглядели они не слишком многообещающими. Мужчина — высокий цыган с длинными редкими волосами — вернулся к голове лошади, где стояла маленькая женщина с суровым лицом и большим черным синяком вокруг глаза. Голова была покрыта желтым шелковым платком, а к груди женщина прижимала укутанного в красную шаль младенца.

— Прошу, мадам, входите, — пригласил доктор в самой любезной и сочувственной манере. Во всяком случае, ошибиться с диагнозом было невозможно. — Присядьте на эту кушетку, а я сделаю все, чтобы вы почувствовали себя лучше. — Он налил в блюдце воды из графина, сделал компресс из корпии, наложил его на поврежденный глаз и secundum artem[4] закрепил колосовидной повязкой.

— Большое спасибо, сэр, — поблагодарила женщина, когда работа была закончена. — Сразу стало теплее и легче, да благословит вас Господь. Но обратилась я к вам вовсе не из-за глаза.

— Не из-за глаза? — доктор Уилкинсон начал сомневаться в пользе поспешных диагнозов. Слов нет, приятно удивить пациента, но пока что пациенты удивляли его.

— У моего малыша корь.

Мать развернула шаль и показала смуглого, черноглазого цыганского младенца с покрытым ярко-красной сыпью личиком. Ребенок тяжело, хрипло дышал и смотрел на доктора сонными глазами с тяжелыми распухшими веками.

— Хм! Да. Несомненно, корь. Причем острый случай.

— Просто хотела показать, доктор, чтобы вы смогли это засвидетельствовать.

— Смог что?

— Засвидетельствовать на случай, если что-то случится.

— А, понятно. Подтвердить.

— И теперь, когда вы подтвердили, пойду, потому что Рубин, мой муж, очень спешит.

— Разве вам не нужно лекарство?

— О, теперь, когда вы посмотрели на сына, уже все в порядке. Если что-нибудь случится, дам вам знать.

— Но ребенку необходимо лекарство. Болезнь очень опасна.

Доктор Уилкинсон прошел в маленькую комнату, которую приспособил под аптеку, и составил две унции микстуры от жара. В городах вроде Саттона немного пациентов могут позволить себе платить как врачу, так и аптекарю, поэтому если доктор не готов совмещать обе профессии, одной из них он вряд ли заработает на жизнь.

— Вот ваше лекарство, мадам. Указания по приему найдете на этикетке. Держите малыша в тепле и обеспечьте легкое питание.

— Большое спасибо, сэр. — Цыганка снова прижала ребенка к груди и решительно направилась к двери.

— Простите, мадам, — нервно окликнул ее доктор. — Вы считаете мою помощь пустяковой и недостойной вознаграждения? Наверное, будет лучше, если вы сразу расплатитесь.

Цыганка укоризненно взглянула единственным открытым глазом и спросила:

— Собираетесь взять с меня деньги? Сколько же?

— Скажем, полкроны. — Доктор назвал сумму полушутливым тоном, как будто считал ее слишком малой для серьезного упоминания, однако, едва услышав, цыганка подняла крик.

— Полкроны? Но за что?

— В таком случае, моя дорогая, если не можете позволить себе заплатить, следовало обратиться к какому-нибудь дешевому лекарю.

Неловко изогнувшись, чтобы не уронить ребенка, женщина пошарила в кармане и наконец вытащила пригоршню медяков.

— Вот, здесь семь пенсов. А в придачу возьмите плетеную скамеечку для ног.

— Но мой гонорар составляет полкроны. — Профессиональная гордость доктора Уилкинсона противилась мелочной торговле, но что оставалось делать?

— Где же мне взять полкроны? Таким благородным людям, как вы, хорошо сидеть в красивых домах, есть и пить что пожелаете, и брать полкроны за то, что сказали: «Здравствуйте, как поживаете?» А нам полкроны достаются непросто. Зарабатываем свой хлеб тяжким трудом. Кроме этих семи пенсов, у меня ничего нет. Вот вы велели кормить малыша легкой пищей. Ничего другого он и не ест, потому что я даже не знаю, что ему нужно.

Пока цыганка возмущалась, взгляд доктора Уилкинсона упал на отделявшую его от абсолютного голода крошечную кучку монет на столе, и он мысленно усмехнулся горькой иронии обстоятельств. Бедная женщина решила, что врач купается в роскоши. Он взял медяки, оставив себе только два пенса, и протянул цыганке.

— Вот, возьмите эту мелочь, а о гонораре забудем. Деньги вам пригодятся. До свидания! — Он с поклоном выпроводил пациентку и запер за ней дверь. В конце концов, это только начало карьеры. Бродяги обладают немалой силой оповещения. Все успешные практики строятся на подобном фундаменте. Прихлебатели порекомендуют в кухне, кухарка передаст в гостиную, так молва и распространится. Теперь он хотя бы может сказать, что у него была пациентка.

Доктор прошел в аптеку и, все еще усмехаясь при воспоминании о недавнем разговоре, поставил на спиртовку чайник, чтобы вскипятить воду для чая. Если все пациенты окажутся столь же платежеспособными, нетрудно подсчитать, сколько их потребуется для полного разорения. Даже если не думать об оставленной на ковре грязи и потерянном времени, два пенса ушло на повязку и четыре с лишним пенса — на лекарство, не говоря уже о пузырьке, пробке, этикетке и бумаге. А потом он дал цыганке пять пенсов, так что первая пациентка обошлась ему не меньше чем в шестую часть наличности. Если придут еще пятеро, то деньги окончательно иссякнут. Усевшись на чемодан и сотрясаясь от смеха, доктор насыпал в коричневый глиняный заварочный чайник полторы ложки чая стоимостью в один шиллинг восемь пенсов. Но вдруг перестал смеяться и, склонив голову в сторону входной двери, прислушался. С улицы донесся резкий скрип колес о край тротуара и звук шагов, а потом громко зазвенел колокольчик. С ложкой в руке доктор Уилкинсон подошел окну и с изумлением увидел стоящий напротив двери запряженный парой экипаж, а на крыльце — лакея в напудренном парике и ливрее. Доктор застыл в недоумении, а ложка со звоном упала на пол. Наконец, собравшись с духом, он вышел в прихожую и распахнул дверь.

— Молодой человек, — требовательно заговорил лакей, — передайте своему хозяину, доктору Уилкинсону, что ему необходимо срочно отправиться к леди Миллбэнк, в Тауэрс. Немедленно. Мы бы взяли его с собой, но должны еще заехать к доктору Мейсону и узнать, дома ли он. Не медлите, передайте сообщение.

Кивнув, лакей тут же вернулся в экипаж, а возница стегнул лошадей и стремительно унесся прочь.

Неожиданный поворот. Стоя у двери, доктор Уилкинсон попытался осмыслить событие. Леди Миллбэнк из Тауэрс! Несомненно, дама знатная и богатая, а случай серьезный, иначе к чему вся эта спешка и погоня за двумя докторами? Да и вообще, с какой стати его вызывают? Никому не известного, нового врача без малейшего влияния. Должно быть, произошла ошибка. Да, скорее всего, так и есть. Или кто-нибудь решил жестоко подшутить? В любом случае вызов слишком серьезный, чтобы им пренебречь. Необходимо немедленно отправиться и как можно корректнее все уладить.

Однако один источник информации все-таки существовал. На углу улицы один из старейших жителей Саттона держал крошечную лавочку, где продавал газеты и распространял сплетни. Возможно, именно там можно было что-то узнать. Доктор Уилкинсон надел видавший виды цилиндр, рассовал по карманам инструменты и повязки и, не дожидаясь чая, запер дверь, чтобы отправиться навстречу приключению.

Газетчик на углу представлял собой живой справочник по всем местным жителям и всему происходящему в Саттоне, так что вскоре доктор получил всю необходимую информацию. Оказалось, что сэр Джон Миллбэнк хорошо известен в городе. Богатый торговец экспортировал письменные принадлежности, трижды избирался мэром и, по слухам, обладал капиталом в два миллиона фунтов.

Поместье Тауэрс представляло собой семейное гнездо недалеко от города. Жена сэра Джона болела уже несколько лет, и состояние ее все ухудшалось. Пока ситуация выглядела вполне естественной: каким-то чудесным образом эти люди действительно послали за врачом.

Но внезапно возникло новое сомнение, поэтому он вернулся в магазин и обратился к продавцу газет с вопросом:

— Я ваш сосед, доктор Уилкинсон. Нет ли в городе еще одного медика с таким именем?

Торговец не сомневался, что второго нет.

Значит, на его пути действительно неожиданно возникла большая удача, которую никак нельзя упустить. Доктор остановил наемный экипаж и приказал вознице как можно быстрее гнать в Тауэрс. По пути голова то кружилась от надежды и восторга, то болела от страха, что вызов окажется за рамками его компетентности или что в критический момент обнаружится нехватка необходимых инструментов или препаратов. На ум приходили все странные и эксцентричные случаи, о которых только приходилось слышать или читать, так что еще задолго до приезда в Тауэрс доктор Уилкинсон пришел к твердому убеждению, что его ожидает по меньшей мере трепанация черепа.

Очень большой и красивый особняк стоял в окружении старинных деревьев в конце — а точнее, в начале — длинной извилистой аллеи.

Подъехав, доктор легко выпрыгнул из экипажа, отдал вознице половину своего состояния и последовал за представительным лакеем. Узнав имя посетителя, тот немедленно проводил его по роскошному холлу с дубовыми панелями, витражными окнами, головами оленей и старинными доспехами на стенах и пригласил в большую гостиную. В кресле возле камина сидел человек с крайне раздраженным, язвительным выражением лица, а в дальнем конце комнаты, в нише окна, стояли две молодые леди в белых платьях.

— Здравствуйте, здравствуйте! — прокричал раздраженный господин. — Вы кто, а? Доктор Уилкинсон? А?

— Да, сэр. Я доктор Уилкинсон.

— Честное слово, выглядите очень молодым. Значительно моложе, чем я предполагал. Ну что же, Мейсон стар, однако, кажется, ничего не знает об этой болезни. Поэтому я и решил, что следует подступиться с другого конца. Вы ведь и есть тот самый Уилкинсон, который что-то написал о легких, правда?

Вот это да! Две статейки, которые доктор отправил в журнал «Ланцет» — скромные маленькие заметки, напечатанные на последней полосе, среди споров о медицинской этике и рассуждений о том, сколько стоит содержание лошади в сельской местности, касались именно вопросов пульмонологии. Значит, старался не напрасно. Кто-то их прочитал, заметил и даже запомнил имя автора. Кто бы мог подумать, что время было потрачено не зря и добродетель будет вознаграждена!

— Да, я действительно писал по этому вопросу.

— Ха! Но где же Мейсон?

— Не имею удовольствия быть с ним знакомым.

— Не знакомы с Мейсоном? Это тоже странно. А вот он вас знает и высоко ценит ваше мнение. Вы ведь в нашем городе недавно?

— Да, провел здесь совсем немного времени.

— Мейсон сказал то же самое. Адреса мне не дал: обещал заехать за вами сам и привезти сюда. Однако, когда жене стало хуже, я навел справки и послал непосредственно за вами. За Мейсоном тоже послал, но его не было дома. Не будем дожидаться — скорее поднимитесь наверх и постарайтесь сделать все, что сможете.

— Видите ли, я попал в весьма деликатную ситуацию, — с сомнением ответил доктор Уилкинсон. — Насколько я понимаю, меня пригласили, чтобы провести консилиум с доктором Мейсоном, так что вряд ли будет корректно осматривать пациентку в его отсутствие. Полагаю, необходимо подождать.

— Еще чего придумали! Неужели вы полагаете, что я позволю жене мучиться, пока врач болтается без дела в гостиной? Нет, сэр, я человек простой, а потому говорю, что перед вами два пути: или наверх, или прочь из дома.

Конечно, стиль высказывания ранил присущее молодому доктору чувство собственного достоинства, однако, когда у человека тяжело больна жена, кое на что не стоит обращать внимания. Поэтому он ограничился сухим поклоном:

— Если вы настаиваете, я немедленно отправлюсь наверх.

— Да, настаиваю. И еще одно: я не допущу никаких простукиваний и прощупываний груди или других подобных фокусов. У нее бронхит и астма, вот и все. Если сможете вылечить — замечательно. Но всякое похлопывание и прослушивание лишь ослабляет ее и не приносит никакой пользы.

Личное неуважение доктор Уилкинсон еще как-то мог стерпеть. Но профессия оставалась для него священной, и непочтительное к ней отношение больно задевало за живое.

— Благодарю, — ответил он, беря шляпу. — Имею честь пожелать вам наилучшего дня. Пожалуй, не возьму на себя ответственности за данный случай.

— Да что ж такое! Теперь-то в чем дело?

— В том, что я не привык делать выводы без осмотра пациента. И удивлен тем, что вы диктуете врачу подобный образ действий. Всего хорошего, сэр.

Однако торговец Джон Миллбэнк был человеком сугубо коммерческим и придерживался коммерческого принципа: чем сложнее дело, тем оно дороже. Поэтому мнение доктора он привык воспринимать исключительно как вопрос гиней. И вдруг появился молодой человек, совершенно равнодушный как к его богатству, так и к титулу. Уважение сразу неизмеримо возросло.

— Ну-ну! — примирительно проговорил сэр Джон. — Мейсон вовсе не так чувствителен. Хорошо, будь по-вашему! Делайте все, что считаете нужным! Больше не скажу ни слова. Сейчас побегу наверх и предупрежу леди Миллбэнк, что вы пришли.

Едва за хозяином дома закрылась дверь, как обе только что скромно молчавшие молодые леди вышли из дальнего угла и принялись демонстрировать изумленному доктору бурное восхищение.

— Ах, замечательно, замечательно! — воскликнула та, что повыше, и захлопала в ладоши.

— Не позволяйте отцу себя третировать, доктор! — добавила другая. — Было так приятно слышать, как вы поставили его на место. Он так плохо обращается с бедным доктором Мейсоном! Доктор Мейсон до сих пор не осмотрел маму. Всегда и во всем верит отцу на слово. Тише, Мод, он идет. — Сестры снова скрылись в углу — такие же скромные и молчаливые, как прежде.

Доктор Уилкинсон последовал за сэром Джоном по широкой, устеленной толстым мягким ковром лестнице и вошел в затемненную комнату пациентки, а спустя четверть часа, обстоятельно и досконально изучив все симптомы заболевания, вслед за супругом спустился в гостиную. Возле камина стояли два джентльмена: один — абсолютно типичный, гладко выбритый врач общей практики, а второй — необыкновенного вида человек средних лет с голубыми глазами и длинной рыжей бородой.

— Приветствую, Мейсон! Наконец-то вы явились! — воскликнул хозяин.

— Да, сэр Джон, не только явился, но, как и обещал, привез с собой доктора Уилкинсона.

— Доктора Уилкинсона! Но вот же он!

Доктор Мейсон взглянул с нескрываемым удивлением и воскликнул:

— Никогда не видел этого джентльмена!

— И все же я — доктор Уилкинсон. Доктор Хорэс Уилкинсон, практикующий по адресу Кэнэл-Вью, дом 114.

— Боже мой, сэр Джон! — всплеснул руками доктор Мейсон. — Неужели вы решили, что в вопросе такой важности я приглашу молодого местного врача! Перед вами доктор Адам Уилкинсон, профессор пульмонологии из лондонского Риджент-колледжа, сотрудник госпиталя Святого Суизина и автор дюжины научных работ по данной теме. Он приехал в Саттон в гости, а я решил воспользоваться присутствием авторитетного специалиста и получить квалифицированную консультацию относительно состояния леди Миллбэнк.

— Благодарю вас, — сухо отозвался сэр Джон. — Боюсь, однако, что супруга очень устала, поскольку только что ее весьма тщательно осмотрел вот этот молодой джентльмен. Думаю, на сегодня достаточно. Однако, поскольку вы взяли на себя труд приехать, буду рад узнать сумму причитающегося гонорара.

Доктор Мейсон и его ученый друг ушли, первый — чрезвычайно разгневанным, а второй — смеясь над курьезным происшествием. После их ухода сэр Джон внимательно выслушал заключение молодого доктора.

— Вот что я вам скажу, — проговорил он, как только доктор Уилкинсон исчерпывающе высказал собственное мнение. — Понимаете ли, я привык полагаться на свою безошибочную интуицию. Если человек мне нравится, крепко держусь за него. Иными словами, я хороший друг и плохой враг. Так вот, я верю вам и не верю Мейсону. Отныне и впредь вы — мой постоянный доктор и доктор всей моей семьи. Приезжайте к супруге каждый день и лечите ее. Ваше расписание допускает такой режим посещений?

— Чрезвычайно благодарен за ваши добрые намерения, сэр, однако боюсь, что никак не могу принять предложение.

— Вот как! И что же это значит?

— Не могу занять место доктора Мейсона в разгар столь серьезного заболевания. Подобный поступок стал бы крайне непрофессиональным.

— Ну вот, опять! — вскричал сэр Джон в отчаянье. — Еще ни разу не встречал столь строптивого врача! Вам предлагают прекрасный контракт, а вы отказываетесь! Что же, поступайте как считаете нужным!

Разъяренный и обиженный миллионер пулей выскочил из гостиной, а доктор Уилкинсон вернулся домой, к своей спиртовке и чаю за один шиллинг восемь пенсов. В кармане одиноко перекатывалась первая заработанная гинея, а душу согревало воспоминание о поступке, исполненном в лучших традициях медицинской профессии.

И все же неудачное начало карьеры оказалось самым настоящим началом, поскольку до доктора Мейсона дошли слухи, что молодой коллега получил возможность перехватить его лучшую пациентку, но отказался это сделать. К чести профессии следует заметить, что подобный отказ — скорее правило, чем исключение, и все-таки в данном случае, когда доктор столь молод, а пациентка столь богата, искушение было более острым, чем обычно. Доктор Мейсон отправил коллеге благодарственное послание, а затем нанес визит признательности. Скоро между ними завязалась дружба, и теперь совместная фирма Мейсона и Уилкинсона ведет самую крупную семейную практику в Саттоне.

Роберта Джонсона можно назвать самым что ни на есть обычным человеком, ничем не отличавшимся от миллиона других людей. Достаточно сказать, что выглядел он бледным, обладал заурядной внешностью, нейтральными взглядами, был тридцати лет от роду и женат. На жизнь зарабатывал торговлей предметами мужского туалета на Нью-Норд-роуд, и конкуренция в бизнесе выдавила из него последние остатки характера. В стремлении угодить покупателям он до такой степени научился льстить и раболепствовать, что, изо дня в день работая в подобном унизительном режиме, превратился из человека в бездушную машину. Ни один из великих вопросов мироздания его не волновал. В конце нашего уютного века никакая мощная примитивная страсть человечества не смогла бы прорваться в его тесный замкнутый мирок. И все же рождение, вожделение, болезнь и смерть остаются вечными и неизменными, и когда один из этих суровых фактов внезапно рушит жизнь человека, маска цивилизованности мгновенно слетает, являя миру странное, сильное и правдивое лицо.

Жена Джонсона была тихой маленькой женщиной с каштановыми волосами и скромными манерами, а привязанность к ней оставалась единственной положительной чертой его характера. Каждый понедельник, с утра, они вместе оформляли витрину магазина. Внизу раскладывали безупречно чистые рубашки в зеленых картонных коробках, выше рядами развешивали на медных перекладинах галстуки, по сторонам, на белых бумажных подставках, размещали блестящие дешевые запонки, а на втором плане демонстрировали вереницы матерчатых кепок и расставляли круглые футляры, где хранились защищенные от солнечных лучей более дорогие шляпы. Жена исправно вела бухгалтерию и рассылала клиентам счета. Никто, кроме нее, не знал о посещавших маленькую жизнь мужа радостях и печалях. Никто, кроме нее, не разделял его восторга, когда отправлявшийся в Индию джентльмен покупал десять дюжин рубашек и бесчисленное количество воротничков. Никто не испытывал столь же глубокого разочарования, когда, вручив товар покупателю и отправив счет в названный им отель, супруги получали ответ, что гость с таким именем не значится. В течение пяти лет они усердно работали, строили свой скромный бизнес и с каждым днем все теснее сближались, поскольку брак оказался бездетным. И вот теперь все признаки указывали на скорое изменение положения. Жена уже не могла спускаться вниз, и из Камбервелла приехала ее матушка, миссис Пейтон, с намереньем присмотреть за дочерью и встретить рождение внука.

Чем ближе подходило критическое время, тем чаще Роберта Джонсона одолевала тревога. Но, в конце концов, рождение — процесс естественный. Жены других мужчин проходили через него целыми и невредимыми, что может угрожать его жене? Сам Джонсон вырос в семье, где было четырнадцать детей, а матушка и по сей день отличалась отменным здоровьем. Вряд ли что-то могло пойти не так. И все же, несмотря на попытки самоуспокоения, он не переставал тревожиться о состоянии супруги ни на минуту.

Еще за пять месяцев до назначенного срока был ангажирован лучший в округе специалист — доктор Майлс с Бридпорт-плейс, а среди крупных партий мужских товаров потихоньку стали появляться маленькие пакеты с абсурдно крошечными, украшенными оборочками и ленточками белыми костюмчиками. И вот однажды вечером, прикрепляя на шарфы ценники, Роберт Джонсон услышал наверху шум, а вскоре в магазин спустилась встревоженная миссис Пейтон и заявила, что Люси чувствует себя плохо, так что необходимо срочно отправиться за доктором.

Роберт Джонсон не привык торопиться: спешка не составляла характерную черту его натуры. Напротив, он отличался методичностью и любил все делать в строгом порядке. Расстояние от угла Нью-Норд-роуд, где располагался магазин, до дома доктора Майлса на Бридпорт-плейс составляло около четверти мили. Извозчика видно не было, поэтому Роберт оставил за прилавком мальчика-приказчика и отправился туда пешком. На Бридпорт-плейс ему сказали, что доктор только уехал на Харман-стрит к пациенту, которого разбил апоплексический удар. Все больше тревожась и утратив обычную сдержанность, Джонсон бросился на Харман-стрит, где выяснилось, что доктор уже отбыл на случай кори, но, к счастью, оставил адрес: Данстэн-роуд, дом 69, на противоположной стороне Риджентс-канала. При мысли об оставленной дома жене чопорность окончательно покинула Роберта, и он со всех ног бросился бежать вниз по Кинсленд-роуд, а по пути прыгнул в подвернувшийся кеб и помчался на Дунстан-роуд. Там он услышал, что доктор Майлс только что уехал, и в отчаянье присел на крыльцо.

К счастью, извозчика Джонсон не отпустил, а потому тотчас поднялся и поехал обратно на Брид-порт-плейс. Доктор еще не вернулся, но его ожидали с минуты на минуту. Нервно барабаня пальцами по колену, Роберт сидел в просторной, тускло освещенной комнате, воздух в которой пропитался слабым тошнотворным запахом эфира. Мебель выглядела массивной, книги в шкафах солидно поблескивали, а старинные черные часы на камине мрачно тикали, сообщая, что уже половина восьмого, и отсутствует он целый час и еще пятнадцать минут. Что подумают о нем жена и теща! Всякий раз, слыша далекий стук двери, он вскакивал со стула в тщетной надежде услышать низкий, гудящий голос доктора Майлса. И вот наконец настал радостный момент! Раздались быстрые шаги, а потом с резким щелчком в замке повернулся ключ. Прежде чем доктор успел переступить порог, Роберт Джонсон уже выскочил в холл.

— Умоляю, доктор, я приехал за вами! — закричал он. — В шесть часов жена почувствовала себя плохо!

Он и сам не знал, чего ожидает от уважаемого специалиста. Пожалуй, какого-то очень энергичного действия: чтобы тот поспешно схватил какие-то лекарства и вместе с ним бросился по освещенным газовыми фонарями улицам. Вместо этого доктор Майлс сунул зонт в подставку, раздраженно снял шляпу и подтолкнул Джонсона обратно в приемную.

— Итак, уважаемый, давайте уточним обстоятельства. Вы ведь ко мне ЗАПИСЫВАЛИСЬ, не правда ли? — спросил он отнюдь не самым любезным тоном.

— Да, доктор, записывался еще в ноябре. Галантерейщик Джонсон с улицы Нью-Норд-роуд.

— Да-да, вижу. Немного запоздали, — заметил доктор, глядя на перечень имен в блокноте с очень блестящей обложкой. — Как она?

— Право, я не…

— Ах да, конечно, это же ваш первенец. В следующий раз уже будете понимать больше.

— Теща, миссис Пейтон, велела немедленно вас вызвать, сэр.

— Мой дорогой, в первый раз спешка ни к чему. Скорее всего, придется ждать всю ночь. Видите ли, мистер Джонсон, паровоз без угля не поедет, а у меня после легкого ланча и крошки во рту не было.

— Но мы сможем что-нибудь для вас приготовить. Горячее блюдо и чашку чая.

— Благодарю. Думаю, что меня уже ждет плотный обед. Все равно на ранних этапах я ничем не смогу помочь. Так что возвращайтесь домой и скажите, что доктор скоро будет, а я непременно приеду, как только выйду из-за стола.

При виде человека, способного в такой момент думать о собственном обеде, Джонсона охватил ужас. Ему не хватало воображения, чтобы осознать, как событие, казавшееся ему самому столь пугающим и знаменательным, может быть для медика всего лишь ежедневной рутиной. Более того, если бы среди рабочей суеты доктор Майлс забыл о собственном здоровье, то не протянул бы и года. В этот момент он показался Джонсону почти чудовищем. Погруженный в горькие мысли, Роберт поспешил обратно в магазин.

— Ты не спешил! — укоризненно заявила теща, глядя с лестницы на вошедшего зятя.

— Так получилось. Ничего не мог поделать! — тяжело дыша, ответил тот. — Уже все закончилось?

— Еще чего! Закончилось! Прежде чем бедняжке станет легче, будет намного хуже. Но где же доктор Майлс?

— Сейчас пообедает и приедет.

Миссис Пейтон хотела что-то ответить, но в этот миг из-за приоткрытой двери ее позвал высокий жалобный голос. Она тут же побежала обратно в спальню, а потрясенный Джонсон вернулся в магазин, где отпустил мальчика и принялся с яростью закрывать ставни и наводить порядок. Наконец, закончив работу, ушел в расположенную за торговым залом гостиную и сел с намереньем терпеливо ждать, однако не смог усидеть и пары минут. Вскочил, сделал несколько нервных шагов по комнате и снова упал в кресло. Неожиданно до его слуха донесся звон фарфора, и мимо двери прошла горничная с подносом, на котором стояли чайник и чашка.

— Для кого это, Джейн? — спросил хозяин.

— Для госпожи, мистер Джонсон. Она попросила чаю.

Эта домашняя, уютная чашка чаю несказанно утешила его. Если жена способна думать о таких вещах, значит, дела не совсем плохи. На сердце стало так легко, что он и сам спросил чаю. А едва допил, появился доктор Майлс с небольшим черным чемоданчиком в руке.

— Ну и как она? — спросил он добродушно.

— О, намного лучше! — с энтузиазмом ответил Джонсон.

— Боже мой, это плохо, — отозвался доктор. — Может, лучше я загляну к вам во время утреннего обхода?

— Нет-нет, что вы! — вскричал Джонсон, в отчаянье ухватившись за толстое ворсистое пальто. — Мы так рады вашему приходу! Прошу вас, доктор, осмотрите ее и скажите свое мнение.

Доктор отправился наверх, звуки тяжелых уверенных шагов разнеслись по всему дому. Джонсон прислушивался к скрипу его ботинок наверху, и звук немного успокаивал. Твердые решительные шаги свидетельствовали о профессиональной компетентности. Вскоре, напрягая слух в попытках понять, что происходит, Джонсон услышал, как наверху двигают стул, а в следующий момент дверь спальни распахнулась и кто-то бегом бросился вниз по лестнице. Решив, что случилось нечто ужасное, Джонсон испуганно вскочил. Волосы встали дыбом, однако оказалось, что взволнованная теща всего лишь спустилась в поисках ножниц и тесьмы. Она тут же скрылась, а мимо лестницы прошла Джейн со стопкой чистых простыней. Потом, после периода тишины, Джонсон снова услышал скрип ботинок, и тяжелой походкой в гостиной появился доктор.

— Уже лучше, — заявил он, не убирая руки с двери. — Однако вы побледнели, мистер Джонсон.

— Нет-нет, сэр, что вы! — небрежно ответил молодой человек, вытирая платком пот со лба.

— Поводов для серьезной тревоги нет, — заметил доктор Майлс. — Конечно, процесс идет не совсем так, как хотелось бы, однако все же будем надеяться на лучшее.

— Есть ли опасность, сэр? — в страхе пробормотал Джонсон.

— Опасность, разумеется, есть всегда. Случай не совсем благоприятный, однако могло быть и хуже. Я дал ей микстуру. По пути сюда я заметил, что напротив строится новое здание. Квартал развивается, следовательно, рента будет повышаться. Вы заключили договор долгосрочной аренды, а?

— Да-да, сэр, конечно! — воскликнул Джонсон, не переставая прислушиваться к долетавшим сверху звукам, но в то же время испытывая громадное облегчение оттого, что в такой ответственный момент доктор способен с легкостью беседовать на посторонние темы. — То есть нет, сэр. Плачу каждый год.

— О, на вашем месте я бы перешел на более надежные условия. Чуть дальше по вашей улице живет часовщик Маршалл. Я дважды принимал роды у его жены и лечил его самого от брюшного тифа. Недавно с Принц-стрит убрали дренажную канаву. Так вот, после этого небольшого благоустройства владелец дома повысил стоимость аренды почти на сорок процентов. Пришлось выбирать: платить или съезжать.

— У жены часовщика все прошло успешно, сэр?

— Да, она прекрасно справилась. Ну все, все, успокойтесь!

Доктор вопросительно взглянул на потолок и поспешно поднялся обратно к роженице.

Мартовский вечер выдался холодным, поэтому Джейн разожгла камин. Однако ветер погнал дым вниз, и гостиная наполнилась едким запахом. Джонсон продрог до костей, но не столько от дурной погоды, сколько от дурных предчувствий. Он сел возле камина и протянул к огню тонкие белые руки. В десять Джейн принесла тарелку холодного мяса и накрыла стол к ужину, однако Джонсон не смог даже притронуться к еде. Но все же выпил стакан пива и почувствовал себя лучше. До предела напряженные нервы обострили слух, и сейчас он не пропускал ни единого доносившегося сверху звука. Один разок, пока пиво еще действовало, он даже осмелился на цыпочках подняться по лестнице с намереньем узнать, что происходит. Дверь спальни осталась на полдюйма приоткрытой, и сквозь щель он увидел чисто выбритое лицо доктора — более утомленное и встревоженное, чем прежде. Словно лунатик, Джонсон бросился вниз. Пытаясь отвлечься, он подошел к входной двери и стал смотреть на улицу. Магазины уже закрылись, а из паба вывалилась подпившая шумная компания. Джонсон постоял, пока гуляки не разошлись, и вернулся на свое место возле камина. В затуманенном мозгу возникли вопросы, которых раньше он никогда себе не задавал. Где справедливость? Чем провинилась его милая, ласковая маленькая жена и за что ей приходится так страдать? Почему природа настолько жестока? Он испугался собственных мыслей и вместе с тем удивился, почему до сих пор они никогда не появлялись.

Когда забрезжило утро, изможденный, дрожащий Роберт Джонсон все еще сидел возле камина в накинутом на плечи пальто, неподвижно смотрел на кучку серой золы и безнадежно ждал хотя бы небольшого облегчения. От долгой монотонности несчастья лицо стало белым, проступила испарина, а нервы напряглись до бессознательного состояния. Внезапно все чувства вновь ожили: он услышал, что дверь спальни открылась, и доктор начал неторопливо спускаться по лестнице. Педантичный и неэмоциональный в обычной жизни, сейчас Роберт Джонсон с трудом сдержал крик и бросился навстречу, чтобы узнать, закончилось ли мучение.

Однако одного взгляда на суровое, осунувшееся лицо доктора оказалось достаточно, чтобы понять, что хороших новостей нет. За последние несколько часов внешность доктора Майлса изменилась не меньше, чем внешность Джонсона. Волосы растрепались, лицо покраснело, на лбу выступили капли пота. Взгляд наполнился особой пронзительностью, а губы приняли воинственное выражение, свойственное человеку, долго и упорно боровшемуся с самым злостным врагом за самый ценный и желанный трофей. Однако в чертах читалась и печаль — признак возможной победы противника. Доктор тяжело опустился в кресло и опустил голову на руку, как будто окончательно лишился сил.

— Считаю своим долгом сообщить вам, мистер Джонсон, что случай чрезвычайно сложен. Сердце вашей жены оказалось недостаточно крепким: появились некоторые неблагоприятные симптомы. Поэтому если пожелаете пригласить еще одного специалиста, буду очень рад встретить любого, кого вы выберете.

Роберт до такой степени отупел от бессонной ночи и устрашающего известия, что не сразу понял, что именно доктор имеет в виду. Заметив недоумение, тот решил, что клиент подсчитывает расходы.

— Смит или Хейли приедут за пару гиней, — подсказал доктор Майлс. — Однако считаю, что лучше вызывать Притчарда с Сити-роуд.

— Да, конечно, вызовем лучшего! — воскликнул Джонсон.

— Притчард запросит гонорар в три гинеи. Но он самый опытный.

— Я готов отдать все, что имею. Лишь бы помог. Мне бежать за ним?

— Да. Только сначала загляните ко мне домой и попросите зеленую холщовую сумку. Ассистент ее даст. И еще скажите, что необходима микстура из одной части спирта, двух частей хлороформа и трех частей эфира. Для чистого хлороформа сердце вашей жены слишком слабо. А затем отправляйтесь к Притчарду и привезите его.

Джонсон несказанно обрадовался возможности заняться делом и в меру сил поддержать жену. Он бегом бросился на Бридпорт-плейс. Шаги гулко отдавались на пустынной мостовой, а большие темные полицейские с подозрением направляли на него свет фонарей. Два звонка срочного вызова разбудили ассистента. Сонный, полуодетый, он тотчас выдал закупоренную стеклянную бутылку и зеленую сумку, в которой при каждом движении что-то звякало. Джонсон засунул бутылку в карман, схватил сумку и, как можно плотнее надвинув шляпу, со всех ног побежал на Сити-роуд, где отыскал выгравированное белыми буквами на красном фоне имя доктора Притчарда. Он радостно запрыгнул на три ступеньки и услышал громкий звон. Обернулся и увидел, что бутылка выскочила из кармана и разбилась вдребезги.

В первый миг Джонсону показалось, что это рассыпалось на мелкие части тело жены. Однако бег немного освежил ум: он догадался, что дело поправимо, и принялся изо всех сил дергать шнур ночного звонка.

— В чем дело? — прозвучал рядом хриплый сердитый голос. Джонсон отпрянул и посмотрел на окна, но признаков жизни не заметил. Снова приблизился к звонку с намереньем потянуть шнур, но свирепый рык отбросил его от стены.

— Я не могу всю ночь стоять здесь на холоде, — возмущенно проворчал голос. — Или говорите, кто вы такой и что вам нужно, или закрою трубу.

Только сейчас Джонсон заметил в стене над звонком выход переговорного устройства и прокричал:

— Нужно, чтобы вы немедленно отправились со мной на роды. Вас вызывает доктор Майлс.

— Далеко? — осведомился раздраженный голос.

— Нью-Норд-роуд, Хокстон.

— Мой гонорар составляет три гинеи. Платить сразу всю сумму.

— Хорошо! — крикнул Джонсон. — Только возьмите с собой бутылку микстуры из спирта, хлороформа и эфира.

— Понял. Подождите немного!

Спустя пять минут дверь распахнул пожилой человек с суровым лицом и подернутыми сединой волосами. Вслед откуда-то из темноты донесся женский голос:

— Не забудь шарф, Джон.

В ответ доктор Притчард что-то сердито пробормотал через плечо.

Консультант был человеком, закаленным бесконечным трудом. Как замечали многие, потребности собственной растущей семьи заставляли его ставить коммерческую сторону профессии выше филантропической. Однако под суровой внешностью скрывалось доброе сердце.

— Сейчас побьем все рекорды по бегу, — заметил он, остановившись и тяжело дыша после пятиминутной попытки угнаться за Джонсоном. — Я бы шел быстрее, дорогой сэр, если бы мог. Вполне разделяю ваше беспокойство, но шагать в ногу с вами я не в состоянии.

Поэтому сгоравший от нетерпения Джонсон был вынужден сдержать пыл. Зато, оказавшись перед своим домом на Нью-Норд-роуд, бросился вперед и заранее распахнул перед доктором Притчардом дверь. Он услышал, как специалисты встретились возле спальни, и уловил обрывки разговора:

— Простите, что побеспокоил… Тяжелый случай… Достойные люди…

Затем диалог перешел в невнятное бормотанье, и дверь закрылась.

Джонсон снова опустился в кресло и весь превратился в слух, понимая, что кризис уже совсем близко. Даже начал различать поступь доктора Притчарда, заметив в ней тягучесть — в отличие от твердого, четкого шага Майлса. После нескольких минут тишины послышался странный, пьяный, певучий голос, не похожий ни на один из прежних звуков. В то же время со второго этажа в гостиную проник слабый, незаметный для менее обостренных нервов сладковатый запах. Вскоре голос стих до приглушенного гуденья, а потом и вовсе смолк. Джонсон вздохнул с облегчением, поняв, что лекарство подействовало: теперь, что бы ни случилось, страдалица уже не почувствует боли.

Однако спустя пару минут тишина оказалась еще более мучительной, чем недавние крики. Роберт не понимал, что происходит наверху, и сознание предлагало разнообразные ужасные варианты. Поднявшись и подойдя к лестнице, он услышал клацанье металла о металл и приглушенные голоса врачей. Потом испуганно, умоляюще произнесла пару слов миссис Пейтон, и снова что-то забормотали доктора. Двадцать минут Джонсон стоял, прислонившись спиной к стене, и прислушивался к обрывкам разговора, но не мог разобрать ни единой фразы. И вдруг тишину прорезал удивительный тоненький писк. Миссис Пейтон что-то восторженно воскликнула. Джонсон бросился в гостиную, упал на набитый конским волосом диван и принялся в экстазе бить пятками по подлокотнику.

Однако часто огромная коварная кошка по имени Судьба ненадолго выпускает нас из своих когтей лишь для того, чтобы через мгновение схватить еще крепче. Минуты тянулись долгой чередой, но сверху не доносилось никаких звуков, кроме этого тоненького призрачного писка. Приступ радости миновал, и теперь Джонсон лежал, не дыша и напряженно прислушиваясь. Доктора наверху двигались медленно, а переговаривались негромко. Однако время шло, но все не было слышно того голоса, которого Роберт так ждал. От долгого ночного бдения и бесконечного страха нервы притупились: теперь он мог лишь тупо, обреченно ждать. Когда доктора спустились, он собрался с силами и сел — взъерошенный, несчастный человек с грязным потным лицом и взлохмаченными от бега и страданий волосами. Потом встал, опираясь о каминную полку.

— Умерла? — спросил он неживым голосом.

— В порядке, — ответил доктор Майлс.

От этих слов скромная маленькая душа, до этой ночи не сознававшая бездны скрывавшейся в собственных недрах яростной агонии, во второй раз ощутила прилив неведомой прежде радостной энергии. Джонсон хотел было упасть на колени перед докторами, но постеснялся.

— Можно мне подняться?

— Через несколько минут.

— Поверьте, доктор, я очень… очень… — он пробормотал что-то нечленораздельное. — Вот ваши три гинеи, доктор Притчард. Хотел бы, чтобы они были тремя сотнями.

— И я тоже, — ответил консультант и со смехом пожал клиенту руку.

Джонсон открыл перед докторами дверь магазина, те вышли и немного постояли, дружески беседуя, а он услышал обрывки разговора.

— Одно время было совсем плохо.

— Очень рад вашей помощи, коллега.

— Был рад помочь. Может быть, зайдем выпить по чашке кофе?

— Нет, благодарю. Ожидаю следующего вызова.

Твердые шаги направились в одну сторону, а пошаркивающие — в другую. С полным бурной радости сердцем Роберт Джонсон отвернулся от двери. Казалось, жизнь началась заново. Теперь он чувствовал себя более сильным и глубоким человеком. Возможно, только что пережитое страдание имело определенный смысл и могло стать благословением как для него самого, так и для жены. А ведь еще двенадцать часов назад подобная мысль не могла прийти в голову. Семена новых чувств упали на взрыхленную страданиями почву.

— Можно мне подняться? — крикнул молодой отец и, не дожидаясь ответа, перепрыгивая через три ступеньки, взлетел по лестнице.

Миссис Пейтон стояла возле ванночки с мыльной водой и держала в руках маленький сверток. Из просвета в коричневой шали выглядывало странное, крошечное красное личико со сморщенными чертами, влажными приоткрытыми губами и дрожащими, словно ноздри зайца, веками. Слабая шейка еще не могла удержать голову, и та склонилась к плечу.

— Поцелуй его, Роберт! — воскликнула счастливая бабушка. — Поцелуй своего сына!

Но Джонсон почувствовал лишь неприязнь к этому маленькому, красному, моргающему существу, которому не мог простить долгую ночь страданий. Перехватив взгляд жены, лежащей с белым лицом в постели, он бросился к ней с любовью и жалостью, но никак не мог подобрать нужных слов.

— Слава богу, что все закончилось! Люси, дорогая, это было ужасно!

— Но теперь я счастлива. В жизни не чувствовала себя такой счастливой.

Жена не отводила глаз от коричневого свертка.

— Прекратите разговаривать, — приказала миссис Пейтон.

— Только не уходи, — прошептала Люси.

Роберт Джонсон молча сел возле постели, а жена взяла его за руку. Лампа светила тускло, в окно заглядывали первые холодные лучи рассвета. Темная ночь тянулась долго и мучительно, но теперь она закончилась. Наступал новый, полный радости и счастья день. Лондон просыпался, улицы наполнялись обычным шумом. Жизни приходили и уходили, а огромная машина по-прежнему работала, подчиняясь своей смутной и трагической судьбе.

Врачу общей практики, утром и вечером регулярно принимающему пациентов, а днем посещающему их на дому, очень трудно найти время, чтобы вдохнуть немного чистого воздуха. Ради этого удовольствия приходится выбираться из постели очень рано и выходить из дома, когда ставни магазинов еще закрыты, а на улице не просто очень свежо, а настолько холодно, что все предметы очерчены четко, словно в мороз. Этот час обладает собственным очарованием: если не считать почтальона и молочника, тротуар полностью в твоем распоряжении. Даже самые обычные и привычные вещи выглядят обновленными, как будто и мощеная мостовая, и фонарь, и вывеска радостно встречают начинающийся день. В такие минуты даже далекий от моря город способен казаться красивым, а оскверненный дымом воздух — чистым.

Но я жил у моря, в скромном городке, единственным украшением которого служило великолепное соседство. Разве кто-то думает о городе, сидя на скамейке на высоком крутом берегу и глядя на огромную, обрамленную желтым серпом пляжа голубую бухту? Я любил море в те минуты, когда его лицо было усеяно веснушками рыбацких лодок. Любил, когда вдалеке проходили большие корабли, с берега казавшиеся белыми холмиками без корпуса, с изогнутыми в виде корсажа парусами — такие серьезные и полные достоинства. Но больше всего я любил море в те редкие моменты, когда величавое могущество природы не нарушалось мелким присутствием человека и лишь по воде скользили солнечные лучи, упорно пробиваясь сквозь просветы между подвижных туч.

Тогда в легкой серой дымке удавалось рассмотреть подернутый завесой дождя дальний край бухты, в то время как мой берег казался золотым. Солнце сияло на пенных бурунах, заглядывало в глубину волн и освещало пурпурные лоскуты водорослей. Раннее свежее утро с ветром в волосах, солеными брызгами на губах и пронзительным криком чаек в ушах способно придать новые силы, помочь доктору вернуться в тяжелую, затхлую атмосферу комнаты больного и в скучное, утомительное однообразие практики.

Именно в такой ранний час однажды я впервые увидел своего старика. Он подошел к скамейке в тот самый момент, когда я собрался встать, чтобы уйти. Впрочем, этого человека я непременно заметил бы даже на оживленной улице, поскольку он отличался высоким ростом, статным сложением и красивой внешностью с особым выражением губ и гордо посаженной головой. Тяжело опираясь на палку, он с трудом шагал по тропинке, как будто широкие плечи стали слишком тяжелыми для ослабевших ног. Когда же он подошел ближе, наметанный глаз врача сразу принял поданный природой сигнал опасности: тот голубоватый оттенок носа и губ, который свидетельствует о проблемах с сердцем.

— Пожалуй, склон слишком крут, сэр, — обратился я к незнакомцу. — Как врач советую отдохнуть, прежде чем продолжить путь.

Он склонил голову в неторопливой старомодной манере и опустился на скамью. Видя, что старик не желает вступать в разговор, я тоже умолк, однако краем глаза продолжал следить за удивительным представителем первой половины века. В шляпе с низкой тульей и волнистыми полями, в атласном черном, застегивающемся сзади на пряжку галстуке, а главное, с испещренным сетью морщин большим, полным, гладко выбритым лицом, джентльмен казался анахронизмом. Должно быть, прежде чем потускнеть и ослабеть, эти глаза смотрели с козел почтовой кареты и наблюдали, как толпы землекопов строят коричневую дамбу. Эти губы расплывались в улыбке над первыми главами «Записок Пиквикского клуба» и сплетничали о написавшем их многообещающем молодом авторе. Это лицо представляло собой альманах семидесятилетней давности, где каждая морщина сохранила следы и личных, и общественных горестей. Глубокая складка на лбу, скорее всего, свидетельствовала о восстании сипаев в Индии; настороженная линия губ, возможно, сохранилась с Крымской войны, а вот эта сетка мелких морщинок, как подсказала мне разыгравшаяся фантазия, вероятно, возникла после смерти Гордона. Пока я предавался глупым размышлениям, человек в блестящем широком галстуке растворился в пространстве, а вместо него ранним утром на морском берегу материализовались семьдесят лет жизни великой нации. Однако вскоре незнакомец вернул меня на землю: отдышавшись, достал из кармана письмо и, надев очки в роговой оправе, принялся очень внимательно его читать. Без всякого намерения шпионить, я все же заметил женский почерк. Дойдя до конца, он прочитал письмо снова, а потом, с печально опущенными уголками красивых губ, устремил рассеянный взгляд в морскую даль и сразу превратился в самого одинокого пожилого джентльмена, которого мне доводилось встречать. Все доброе в моей душе встрепенулось навстречу живому воплощению грусти, однако, зная, что незнакомец не расположен к общению, и вспомнив о завтраке и пациентах, я встал со скамьи, чтобы отправиться домой.

Занятый собственными делами, я ни разу не вспомнил о старике до тех пор, пока следующим утром он снова не появился на берегу и не уселся на скамью, которую я давно привык считать своей. Прежде чем расположиться, любезно поклонился, однако, как и накануне, не проявил намеренья вступить в разговор. За прошедшие сутки джентльмен заметно изменился, причем не в лучшую сторону. Лицо потяжелело, морщины углубились, а после подъема на холм зловещий голубоватый оттенок проявился еще более отчетливо. Чисто выбритые вчера щеки покрылись заметной седой щетиной, а крупная красивая голова утратила ту благородную посадку, которая поразила меня при первой встрече. Он снова достал письмо — не знаю, то же самое или новое, но опять написанное женским почерком — и, по-стариковски невнятно что-то бормоча, нахмурившись и уныло опустив уголки губ, принялся читать. Я ушел, пытаясь догадаться, кем мог быть этот человек и почему один-единственный весенний день так заметно его изменил.

Следующим утром интерес заставил меня дожидаться встречи. И действительно, в то же самое время я увидел незнакомца, поднимающегося по склону — однако очень медленно, с обреченно согнутой спиной и тяжело опущенной головой. И снова изменение во внешности потрясло меня до глубины души.

— Боюсь, наш воздух вредит вам, сэр, — осмелился я заметить, но старик снова не проявил склонности к общению. Показалось, что он хотел что-то мимоходом ответить, однако ограничился невнятным бормотаньем и тут же умолк. Каким слабым, больным и старым он казался! По крайней мере десятью годами старше, чем во время первой встречи! Больно было смотреть, как на глазах гибнет прекрасный, хотя и пожилой человек. Трясущимися руками он вновь развернул свое вечное письмо. Кем была та женщина, чьи слова привели его в это состояние? Должно быть, дочерью или внучкой, которая должна была быть его лучом счастья, но вместо этого… я улыбнулся при мысли о собственной грусти и о том, как быстро воображение сплело вокруг небритого старика и его письма целый роман. И все же весь день образ его не выходил у меня из головы, а перед мысленным взором то и дело возникали сжимавшие листок бумаги трясущиеся узловатые руки.

Я потерял надежду на новую встречу. Скорее всего, еще один день увядания заставит незнакомца остаться дома, а то и вовсе лечь в постель. Каково же было мое удивление, когда, подходя к обычной скамье, я увидел, что он уже был на месте! Однако, приблизившись, не поверил собственным глазам. Тот ли это человек? Та же самая шляпа с волнистыми полями, тот же черный атласный галстук и те же очки в роговой оправе, но куда пропала безвольная сутулость, куда делось жалкое, покрытое неопрятной седой порослью лицо? Моему изумленному взору предстал полный воли к жизни чисто выбритый джентльмен с твердыми губами и ясным взглядом, с головой, сидевшей на широких плечах гордо и уверенно, словно орел на скале. Спина выглядела такой же прямой и крепкой, как спина бравого гренадера. Более того, незнакомец с молодой живостью гонял тростью камешки. В петлице тщательно вычищенного черного сюртука сиял золотистый цветок, а из нагрудного кармана выглядывал элегантный уголок красного шелкового платка. Этот человек вполне мог оказаться старшим сыном того слабого, усталого человека, который сидел здесь сутки назад.

— Доброе утро, сэр, доброе утро! — энергично помахав тростью, бодро приветствовал уже знакомый незнакомец.

— Доброе утро! — с готовностью отозвался я. — Как прекрасна сегодня бухта!

— Да, сэр, но видели бы вы этот пейзаж до восхода солнца!

— Значит, вы уже давно пришли?

— Пришел, как только рассвет позволил различить тропинку.

— О, вы очень рано встаете.

— Иногда, сэр, только иногда! — Он взглянул, словно оценивая, достоин ли собеседник откровенности. — Дело в том, сэр, что сегодня ко мне возвращается жена.

Похоже, выражение моего лица предательски показало, что я не в полной мере оценил всю важность сказанного. Но в то же время глаза, должно быть, выразили симпатию и сочувствие, поскольку он придвинулся очень близко и заговорил — тихо и доверительно, словно даже чайки не должны были услышать исповедь.

— Вы женаты, сэр?

— Нет, не женат.

— Ах, в таком случае не сможете в полной мере меня понять. Мы с женой прожили вместе почти пятьдесят лет и до сих пор ни разу не разлучались.

— Разлука продолжалась долго? — уточнил я.

— Да, сэр. Сегодня уже пошел четвертый день. Ей пришлось уехать в Шотландию. Долг обязывает, видите ли. А мне доктора не позволили ее сопровождать. Конечно, я не стал бы их слушать, но она придерживалась того же мнения. И вот, слава богу, путешествие завершилось, и с минуты на минуту жена окажется здесь.

— Здесь!

— Да, именно здесь. Это место и эта скамья стали нашими добрыми друзьями еще тридцать лет назад. Дело в том, что, сказать по правде, люди, у которых мы живем, не слишком деликатны, так что остаться наедине трудно. Вот почему предпочитаем встречаться здесь. Точно не знаю, каким именно поездом она приедет, но если выберет самый ранний, то увидит, что я уже на месте и жду.

— В таком случае… — начал я, поднимаясь.

— Нет, сэр, нет. Прошу, останьтесь. Надеюсь, моя откровенность вас еще не утомила?

— Нисколько. Напротив…

— За эти несколько дней я до такой степени ушел в себя! Ах, что это был за кошмар! Возможно, вам кажется странным, что старик испытывает подобные чувства.

— Нет, напротив, это очаровательно.

— Моей заслуги здесь нет, сэр! Любой человек на планете проникся бы такой же любовью, имея счастье быть женатым на подобной женщине! Наверное, глядя на меня и слушая рассказ о нашей долгой совместной жизни, вы решили, что она тоже стара?

Джентльмен от души рассмеялся, а от одной лишь мысли о возможном заблуждении глаза лукаво заблестели.

— Она принадлежит к тем редким женщинам, кто хранит молодость в сердце. Поэтому очарование не покидает лица. В моих глазах жена остается точно такой, какой была в сорок пятом году, когда впервые взяла меня за руку. Ну, может быть, только немного поправилась. Правда, если в молодости у нее и был какой-то недостаток, то заключался он в легкой худобе. По положению в обществе жена меня превосходила: я служил клерком, а она была дочерью моего работодателя. О! Это был настоящий роман, доложу вам, и я сумел ее завоевать. До сих пор удивляюсь собственной настойчивости. Подумать только! Эта прелестная, обаятельная девушка прошла со мной через всю жизнь, а мне каким-то образом удалось…

Джентльмен внезапно умолк, и я с удивлением обернулся, чтобы посмотреть, в чем дело. Старик трясся с головы до ног, вздрагивал каждой частичкой большого тела. Руки судорожно сжимали трость, а ноги суетливо ерзали по гравию. Не составило труда понять, что произошло. Он попытался встать, однако настолько разволновался, что не смог совладать с собственным организмом. Я хотел вытянуть руку, чтобы поддержать его и помочь, однако вежливость высшего порядка заставила тут же отказаться от намеренья, отвернуться и посмотреть на море. А спустя мгновенье собеседник уже самостоятельно преодолел слабость и поспешил вниз по склону.

Дело в том, что к нам поднималась женщина. Когда муж ее увидел, она уже оказалась совсем близко — самое большее на расстоянии тридцати ярдов. Не знаю, соответствовала ли она когда-нибудь описанию, или в сердце влюбленного жил идеальный образ. Представшая передо мной пожилая особа действительно оказалась высокой, но при этом толстой и бесформенной, с красным расплывшимся лицом и в гротескно задранной юбке. Украшенная зеленой лентой шляпа раздражала мой вкус, а корсаж в виде блузки выглядел чересчур пышным и неуклюжим. И все же это была та самая прелестная, вечно молодая девушка! Сердце мое дрогнуло при мысли о том, что подобная женщина вряд ли способна оценить поклонение благородного рыцаря, да и вообще недостойна столь пылкой любви.

Жена поднималась по тропинке твердым, размеренным шагом, в то время как муж по-стариковски шатко семенил навстречу. И вот наконец они встретились. Осторожно, краешком глаза поглядывая в сторону пары, я заметил, как он порывисто вытянул обе руки, а она, стесняясь объятий в присутствии постороннего, ограничилась скромным пожатием одной ладони. В этот момент я увидел ее поднятое к мужу лицо и успокоился за своего собеседника. Дай-то Бог, чтобы, когда мои руки задрожат, а спина ссутулится, женские глаза смотрели на меня с такой же глубокой преданностью!

Профессор Эйнсли Грей не спустился к завтраку в обычный час. Стоявшие на каминной полке, между терракотовыми бюстами Клода Бернара и Джона Хантера, подаренные массивные часы пробили сначала половину девятого, а потом и без четверти. Сейчас золоченые стрелки уже показывали ровно девять, а хозяин дома до сих пор не появился.

Это был беспрецедентный случай. За все двенадцать лет, в течение которых младшая сестра вела хозяйство брата, он ни разу не опоздал даже на секунду. И вот сейчас она сидела возле высокого серебряного кофейника и гадала, пора ли распорядиться, чтобы звали к столу, или продолжить ожидание в тишине. И тот и другой вариант мог оказаться ошибочным, а ошибок брат не допускал.

Мисс Эйнсли Грей была особой значительно выше среднего роста, худощавой, с пронзительным взглядом чуть прищуренных глаз и выдающими склонность к чтению немного сутулыми узкими плечами. Длинное худое лицо с заметными пятнами над скулами, с высоким умным лбом и выражением непреклонного упрямства в линии губ и твердом подбородке вызывало не столько симпатию, сколько уважение. О строгости вкуса свидетельствовали белоснежные манжеты и такой же воротник на скроенном с почти квакерской скромностью простом темном платье. Плоскую грудь украшал крест из черного дерева. Она сидела на стуле очень прямо. Приподняв брови, прислушивалась к каждому звуку и характерным нервным жестом то и дело поправляла очки.

Внезапно мисс Эйнсли Грей удовлетворенно кивнула и принялась наливать кофе. С лестницы донесся приглушенный толстым мягким ковром звук шагов. Дверь распахнулась, и профессор торопливо, возбужденно вошел в комнату. Коротко, едва заметно кивнув, он сел за стол напротив сестры и начал распечатывать небольшую стопку лежавших возле тарелки писем.

Профессору Эйнсли Грею недавно исполнилось сорок три года — почти на двенадцать лет больше, чем сестре. Карьера его развивалась блестяще. К этому времени ученый уже успел завоевать превосходную репутацию как специалист по физиологии и зоологии в Эдинбургском, Кембриджском и Венском университетах.

Научный труд под названием «О мезодермальном происхождении двигательных нервных окончаний» обеспечил автору членство в Королевском обществе, а исследование «Природа батибия и ряд замечаний относительно кокколитов» было переведено по крайней мере на три европейских языка. Один из величайших ныне живущих ученых отозвался о нем как о наглядном воплощении всего лучшего в современной науке. Неудивительно, что, когда в торговом городе Берчспуле открывался медицинский университет, руководство кафедрой физиологии предложили именно мистеру Эйнсли Грею. Его ценили еще и потому, что университетская кафедра определенно была для него лишь очередной ступенькой карьерной лестницы, которую он сменит на более заметную научную позицию при первой же возможности.

Нельзя сказать, что внешне профессор очень отличался от сестры. Те же глаза, та же форма лица, тот же умный лоб. Губы, однако, были тверже, а длинный подбородок выглядел еще более острым и решительным. Просматривая письма, физиолог время от времени проводил по каждому двумя пальцами — большим и указательным.

— Что-то горничные не в меру расшумелись, — заметил профессор Эйнсли Грей, когда издалека донеслись женские голоса.

— Это Сара так громко разговаривает, — отозвалась сестра. — Непременно сделаю ей замечание.

Она передала брату чашку и, незаметно поглядывая на его суровое лицо сквозь полуопущенные веки, начала пить свой кофе.

— Первым великим шагом в истории развития человека, — продолжил профессор, — стало то, что благодаря появлению третьей лобной извилины он получил возможность говорить. Второй важнейший шаг заключался в обретении контроля над этой способностью. Эта женщина явно не доросла еще до второго уровня.

Говоря это, мистер Эйнсли Грей прикрыл глаза и выставил вперед подбородок. Однако, завершив тираду, мгновенно очень широко распахнул глаза и строго посмотрел на сестру.

— Я не болтлива, Джон, — отозвалась та.

— Нет, Ада. Должен констатировать, что во многих отношениях ты приближаешься к высшему, мужскому типу.

С видом человека, только что сделавшего тонкий комплимент, профессор склонился над сваренным всмятку яйцом, однако леди обиженно надулась и раздраженно пожала плечами.

— Сегодня ты задержался к завтраку, Джон, — заметила она после продолжительной паузы.

— Да, Ада, дурно спал. Видимо, из-за перенапряжения мыслительных центров произошел излишний прилив крови к мозгу. Я несколько переволновался.

Сестра взглянула изумленно. Умственные процессы профессора неизменно оставались столь же стабильными, как и привычки. Двенадцать лет непрерывного общения доказали, что брат существовал в невозмутимой, разреженной атмосфере научного спокойствия, паря в вышине и не снисходя до мелких тревог непритязательных умов.

— Ты удивлена, Ада, — проговорил Эйнсли Грей. — Вполне понимаю. Сам бы удивился, услышав, что настолько чувствителен к сосудам. Дело в том, что, если посмотреть глубже, все тревоги имеют сосудистое происхождение. Собираюсь жениться.

— Неужели на миссис О’Джеймс? — положив на тарелку ложечку для яйца, воскликнула Ада Грей.

— Дорогая, женская восприимчивость у тебя чрезвычайно развита. Речь идет именно о миссис О’Джеймс.

— Но ведь ты едва с ней знаком. Да и сами Эсдейлы плохо ее знают. Хотя она и гостит в поместье Линденс, но доводится им всего лишь знакомой. Не лучше ли для начала побеседовать с миссис Эсдейл, Джон?

— Не думаю, Ада, что миссис Эсдейл способна в какой-то степени повлиять на развитие событий. Я тщательно все обдумал. Научный ум медленно принимает решения, однако, придя к заключению, не склонен его изменять. Супружество — естественное состояние человечества. Тебе известно, что долгое время я был до такой степени занят академической и иной деятельностью, что не имел времени на решение личных вопросов. Теперь же обстоятельства изменились, а потому не вижу веских причин для отказа от представившейся возможности обрести подходящую спутницу жизни.

— Вы помолвлены?

— До этого дело пока не дошло, Ада. Вчера я отважился сообщить леди, что готов подчиниться общей судьбе человечества. Завтра навещу ее после утренней лекции и выясню, насколько мое предложение согласуется с ее намереньями. Но ты хмуришься, Ада!

Вздрогнув, сестра попыталась стереть с лица раздраженное выражение и даже пробормотала несколько поздравительных слов, однако взгляд брата стал отсутствующим: он явно не слушал.

— Поверь, Джон: я желаю тебе счастья, которого ты заслуживаешь. А если в какое-то мгновенье испытала легкую растерянность, то лишь оттого, что знаю, насколько высока ставка. К тому же твое решение так внезапно и неожиданно! — Тонкая белая рука коснулась черного креста на груди. — Существуют моменты, Джон, когда нам необходимо руководство свыше. Если бы я могла убедить тебя обратиться к духовному…

Пренебрежительным жестом профессор отверг предложение.

— Бесполезно возвращаться к этому вопросу. Мы не можем дискутировать на эту тему. Ты делаешь широкие предположения, которые я не могу подтвердить. Таким образом, я вынужден поставить под сомнение твои исходные положения. У нас нет общего фундамента.

Сестра вздохнула.

— Ты лишен веры, — проговорила она тихо.

— Я верю в те великие силы эволюции, которые ведут человечество к неведомой, но возвышенной цели.

— Ни во что ты не веришь.

— Напротив, дорогая Ада. Я верю в дифференцировку протоплазмы.

Сестра грустно покачала головой. Только в данном вопросе она осмеливалась оспаривать непогрешимость брата.

— Прекратим бесполезный разговор, — заключил профессор, складывая салфетку. — Но, если не ошибаюсь, в семье назревает вероятность еще одного матримониального события. Не так ли, Ада? Что скажешь?

С игривым блеском в маленьких глазах он многозначительно подмигнул сестре. Та сидела неподвижно и водила по узору на скатерти щипцами для сахара.

— Доктор Джеймс Макмурдо О’Брайен… — звучно начал профессор.

— О, Джон, ради бога, не надо! — воскликнула мисс Эйнсли Грей.

— Доктор Джеймс Макмурдо О’Брайен, — неумолимо продолжил брат, — человек, уже оставивший заметный след в современной науке. Он мой первый и самый выдающийся ученик. Уверяю тебя, Ада, что его работа «Заметки относительно желчного пигмента, в частности уробилина», возможно, со временем получит статус классической. Можно без преувеличения утверждать, что он совершил революцию во взглядах на уробилин.

Профессор умолк, но сестра сидела молча, склонив голову, с румянцем на щеках. Маленький эбонитовый крест на груди поднимался и опускался в такт участившемуся дыханию.

— Тебе известно, что доктор Джеймс Макмурдо О’Брайен получил приглашение возглавить кафедру физиологии в Мельбурне. Он провел в Австралии пять лет, перед ним открывается блестящее будущее. Сегодня он покидает нас и уезжает в Эдинбург, а через два месяца отправляется в Австралию, чтобы приступить к исполнению новых обязанностей. Чувства его тебе известны, и только от тебя зависит, предпримет ли он дальнее путешествие в одиночестве. Честно говоря, не могу представить для образованной, культурной женщины миссии выше, чем пройти по жизни рядом с мужчиной, способным провести такое исследование, какое успешно завершил доктор Джеймс Макмурдо О’Брайен.

— Он не обращался ко мне, — пробормотала леди.

— Ах, существуют более тонкие знаки, чем речь, — покачал головой брат. — Однако ты побледнела. Вазомоторная система явно возбуждена. Артериолы сузились. Позволь попросить тебя взять себя в руки. Кажется, я слышу звук экипажа. Полагаю, сегодня утром тебе предстоит принять посетителя, Ада. А теперь позволь откланяться.

Быстро взглянув на часы, брат вышел в холл, а спустя несколько минут уже ехал в своем удобном, прекрасно оборудованном одноконном экипаже по выложенным брусчаткой улицам Берчспула.

Закончив лекцию, профессор Эйнсли Грей нанес визит в лабораторию, где расположил в определенном порядке научные инструменты, отметил, как идет процесс в трех различных бактериальных смесях, нарезал микротомом полдюжины микросрезов и, наконец, разрешил затруднения семи джентльменов, проводивших собственные исследования по такому же количеству отдельных научных тем. Добросовестно и методично завершив исполнение служебного долга, он вернулся в экипаж и приказал вознице ехать в поместье Линденс. По пути лицо сохраняло холодное, бесстрастное выражение, однако время от времени пальцы быстрым, резким движением поднимались к длинному подбородку.

Поместье Линденс представляло собой старомодный, увитый плющом дом, который когда-то считался загородным, но теперь был окружен длинными строениями из красного кирпича. Дом по-прежнему стоял в стороне от дороги, в глубине участка. К украшенному портиком арочному входу вела извилистая аллея из лавровых кустов. Справа виднелась лужайка, в дальнем конце которой в тени разросшегося боярышника сидела в садовом кресле миловидная леди и держала в руках книгу. Услышав стук калитки, она вздрогнула. Заметив ее, профессор свернул с дорожки, изменил направление и зашагал по лужайке.

— Как! Неужели не хотите войти в дом и встретиться с миссис Эсдейл? — спросила леди, быстро выходя из тени боярышника.

Она была невысокой и очень женственной, от пышных светлых локонов до видневшихся из-под кремового платья кончиков легких садовых туфелек. Одну крошечную, обтянутую перчаткой руку она протянула для приветствия, а второй крепко прижала к себе толстый том в зеленом переплете. Решительность и быстрые, тактичные манеры выдавали зрелую светскую даму, однако приподнятое лицо сохраняло девичью, даже детскую чистоту. И в больших бесстрашных серых глазах, и в чувственной, слегка насмешливой линии губ сквозила невинность. Миссис О’Джеймс была вдовой тридцати двух лет, однако ни один из этих фактов не оставил заметного отпечатка в ее облике.

— Вам просто необходимо навестить миссис Эсдейл, — повторила леди и взглянула с выражением, представлявшим нечто среднее между вызовом и лаской.

— Я приехал не к миссис Эсдейл, — ответил профессор Эйнсли Грей, ни на йоту не отступив от своей холодной серьезной манеры. — Я приехал к вам.

— Право, для меня это большая честь, — ответила миссис О’Джеймс с легчайшим, едва заметным ирландским акцентом. — Но как студенты обойдутся без своего профессора?

— На сегодня я уже исполнил все академические обязанности. Возьмите меня под руку, давайте прогуляемся по освещенному солнцем пространству. Не стоит удивляться тому факту, что восточные народы возвели солнце в ранг божества. Это главная благотворная сила природы, союзник человечества в борьбе против холода, бесплодия и всего отвратительного. Что вы читаете?

— «Материю и жизнь» Хейла.

Профессор вскинул густые брови.

— Хейл! — воскликнул он горячо, потом шепотом повторил: — Хейл!

— Вы с ним не согласны? — спросила леди.

— Нет, не я с ним не согласен. Кто я такой, чтобы соглашаться или не соглашаться? Всего лишь клетка, атом, не имеющий значения одноклеточный организм. С ним не согласна вся тенденция развития высшего уровня современной мысли! Он защищает то, что не имеет оправдания. Этот автор — блестящий наблюдатель, но слабый мыслитель. Не рекомендовал бы основывать мировоззрение на выводах Хейла.

— Чтобы нейтрализовать его пагубное влияние, мне следует прочитать «Хронику природы», — заметила миссис О’Джеймс с тихим мелодичным смехом.

«Хроника природы» представляла собой одну из множества книг, в которых профессор Эйнсли Грей развивал негативную доктрину научного агностицизма.

— Это ошибочная работа, — возразил он. — Не могу ее рекомендовать. Лучше обратитесь к стандартным сочинениям одного из моих старших и более красноречивых коллег.

Некоторое время они молча прохаживались по бархатной, залитой мягким солнечным светом лужайке.

— Вы задумались о том, что я сказал вчера вечером? — наконец спросил профессор.

Не ответив, леди продолжала идти, склонив голову и глядя в сторону.

— Не стану излишне торопить, — продолжил он. — Знаю, что подобные решения не принимаются поспешно. Что касается меня, то пришлось некоторое время подумать, прежде чем сделать предложение. Эмоциональностью я не отличаюсь, однако в вашем присутствии явственно ощущаю влияние того великого эволюционного инстинкта, который делает каждый из полов дополнением другого.

— Значит, вы верите в любовь? — спросила миссис О’Джеймс, обратив к спутнику мимолетный взгляд.

— Вынужден верить.

— И все-таки готовы отвергнуть существование души?

— В какой степени эти вопросы касаются психики, а в какой относятся к материи, пока еще окончательно не выяснено, — ответил профессор снисходительным тоном. — Возможно, протоплазма является физической основой не только жизни, но и любви.

— Поразительное упрямство! — воскликнула леди. — Вы способны опустить любовь до уровня физики.

— Или поднять физику до уровня любви.

— Ну вот, так уже гораздо лучше! — звонко рассмеялась спутница. — Это на самом деле очень мило и представляет науку в восхитительном свете.

Серые глаза блеснули, и миссис О’Джеймс вздернула подбородок в очаровательной своенравной манере женщины, захватившей власть над ситуацией.

— Имею основания предположить, — заговорил профессор Эйнсли Грей, — что мое нынешнее служебное положение является лишь ступенькой к более широкой сфере научной деятельности. И все же даже сейчас кафедра приносит мне примерно тысячу пятьсот фунтов в год, к которым регулярно прибавляются несколько сотен фунтов за книги. Следовательно, я вполне смогу обеспечить вам тот жизненный комфорт, к которому вы привыкли. Но достаточно рассуждать о финансовом положении. Что касается моего здоровья, то оно никогда не подводило. За всю жизнь я не перенес ни единой болезни, если не считать отдельных приступов цефалгии вследствие избыточной стимуляции мыслительных центров. Мои родители также не отличались патологической склонностью к заболеваниям, однако не скрою, что дед страдал подагрой.

Миссис О’Джеймс взглянула испуганно.

— Это очень серьезно?

— Это болезнь суставов, у каждого пятого бывает, — пояснил профессор.

— О, всего-то? А звучит намного страшнее.

— Это серьезное отягощение наследственности, но надеюсь, что не стану жертвой атавизма. Я изложил вам эти факты потому, что, принимая столь серьезное решение, их необходимо учитывать. Могу ли теперь спросить, видите ли вы путь к положительному ответу на мое предложение?

Профессор Эйнсли Грей умолк и серьезно, выжидающе посмотрел на спутницу сверху вниз.

Леди явно терялась в сомнениях. Глаза были опущены, туфельки приминали лужайку, а пальчики нервно теребили сумочку. Внезапно она остановилась и быстрым, решительным, почти безрассудным движением протянула профессору руку.

— Я согласна.

Они стояли в тени боярышника. С очень серьезным видом профессор Эйнсли Грей низко склонился и поцеловал обтянутые перчаткой пальцы.

— Надеюсь, что у вас никогда не появится повода сожалеть о принятом решении, — проговорил он сдержанно.

— Надеюсь, что и у вас тоже не появится повода для сожаления, — порывисто дыша, воскликнула леди.

В глазах блеснули слезы, а губы дрогнули от избытка чувств.

— Давайте вернемся на солнце, — предложил джентльмен. — Солнечный свет великолепно тонизирует. У вас напряжены нервы. Произошел небольшой застой крови в продолговатом мозге и варолиевом мосту. Всегда полезно сводить психические и эмоциональные состояния к их физиологическим эквивалентам. Тогда появляется ощущение, что твой якорь твердо лежит на дне определенного факта.

— Но это жутко неромантично, — возразила миссис О’Джеймс с прежним блеском в глазах.

— Романтизм — порождение воображения и неведения, — возразил профессор. — Там, куда наука отбрасывает свой ясный, спокойный свет, к счастью, не остается места для романтики.

— Но разве любовь — не романтика? — удивилась леди.

— Вовсе нет. Любовь отняли у поэтов и отдали на растерзание истинной науке. Возможно, в результате анализа выяснится, что это одна из великих космических элементарных сил. Когда атом водорода притягивает к себе атом хлора и образует усовершенствованную молекулу хлористоводородной кислоты, выделяемая в процессе взаимодействия энергия может быть аналогична той, которая влечет меня к вам. Притяжение и отталкивание являются первичными силами. В данном случае имеет место притяжение.

— А вот и отталкивание, — заметила миссис О’Джеймс при виде быстро шагавшей по лужайке полной цветущей женщины. — Как хорошо, что вы вышли на воздух, миссис Эсдейл! Нас навестил профессор Эйнсли Грей.

— Здравствуйте, профессор, — радушно, хотя и несколько напыщенно приветствовала хозяйка. — Вы правильно сделали, что остались в саду в такой восхитительный день. Не правда ли, чудесно?

— Погода, несомненно, прекрасная, — отозвался гость.

— Только прислушайтесь: ветер вздыхает в деревьях! — воскликнула миссис Эсдейл, поднимая палец. — Природа поет колыбельную. Не кажется ли вам, профессор Эйнсли Грей, что это шепот ангелов?

— Такая мысль еще ни разу не приходила мне в голову, мадам.

— Ах, профессор, у меня к вам одна постоянная претензия: категорическое непонимание глубинных смыслов природы. Думаю, что причина кроется в отсутствии воображения. Неужели вы не испытываете трепета, слыша песню вон того дрозда?

— Честно признаюсь, что даже не обратил на него внимания, миссис Эсдейл.

— А что скажете относительно оттенка обратной стороны листьев? Посмотрите, какой богатый зеленый цвет!

— Хлорофилл, — пробормотал в ответ профессор.

— Наука безнадежно прозаична. Расчленяет, приклеивает ярлыки и в погоне за малым теряет из виду великое. К тому же, профессор Эйнсли Грей, вы придерживаетесь отрицательного мнения о женском интеллекте. Слышала ваши высказывания по этому поводу.

— Это всего лишь вопрос массы вещества, — ответил профессор, прикрывая глаза и пожимая плечами. — Дело в том, что женский мозг в среднем весит на две унции меньше, чем мужской. Впрочем, не приходится сомневаться, что существуют исключения. Природа отличается гибкостью.

— Но ведь самый тяжелый предмет далеко не всегда оказывается самым эффективным, — со смехом возразила миссис О’Джеймс. — Разве в природе не действует закон компенсации? Разве нет надежды возместить качеством недостающее количество?

— Думаю, нет, — серьезно возразил профессор Эйнсли Грей. — Но гонг уже зовет вас к ланчу. Благодарю, миссис Эсдейл. Остаться не смогу. Экипаж ждет. До свидания. До свидания, миссис О’Джеймс.

Он приподнял шляпу и медленно пошел между лавровыми кустами.

— У этого джентльмена совсем нет вкуса, — заявила хозяйка. — Не видит красоты.

— Напротив, — ответила миссис О’Джеймс, дерзко приподняв подбородок. — Он только что сделал мне предложение.

В тот самый момент, когда профессор Эйнсли Грей поднялся на крыльцо своего дома, дверь открылась, и навстречу быстро вышел элегантный джентльмен с бледным лицом, темными, похожими на бусинки глазами и короткой, агрессивно топорщившейся черной бородкой. Хотя мыслительный процесс и упорная работа оставили следы на лице, двигался он с живой активностью еще не распрощавшегося с молодостью человека.

— Повезло! — энергично воскликнул он. — Как раз хотел увидеть вас!

— В таком случае пройдемте в библиотеку, — пригласил профессор и направился к своему убежищу, а едва войдя, показал на кресло.

— Чувствую, что вы достигли успеха, О’Брайен, — заговорил он, устроившись напротив. — Не хотелось бы излишне давить на сестру. Однако я недвусмысленно дал понять, что еще не родился человек, которого я предпочел бы в качестве зятя своему самому блестящему ученику, автору «Заметок относительно желчного пигмента, в частности уробилина».

— Вы очень добры, профессор Эйнсли Грей. И всегда относились ко мне с исключительной добротой, — ответил молодой джентльмен. — Я обратился к мисс Грей по интересующему меня вопросу: она не сказала «нет».

— Следовательно, сказала «да»?

— Тоже пока не сказала. Предложила оставить вопрос открытым вплоть до моего возвращения из Эдинбурга. Как вам известно, я отправляюсь в путь сегодня, а уже завтра планирую начать исследование.

— «Сравнительная анатомия червеобразного отростка». Автор — Джеймс Макмурдо О’Брайен, — зычно объявил профессор. — Великолепная, многообещающая тема, лежащая в основе эволюционной философии.

— Ах, она очаровательная девушка! — воскликнул О’Брайен, внезапно вспыхнув кельтским энтузиазмом. — Девушка с правдивой и честной душой.

— Червеобразный отросток… — начал профессор.

— Спустившийся с небес ангел! — перебил ученик. — Опасаюсь только, что на моем пути к ней стоит защита научной свободы в религиозном сознании.

— Не опускайтесь до малодушных уступок по данному вопросу. Стойко придерживайтесь собственных убеждений и не допускайте компромиссов.

— Мой разум верен агностицизму, и все же ощущаю наличие пустоты, вакуума. Я чувствую себя как дома, находясь в старинной церкви, вдыхая аромат ладана и слушая раскаты органа. Там я испытываю восторг, неведомый ни в лаборатории, ни в лекционном зале.

— Чувственное восприятие. Исключительно чувственное, — потирая подбородок, решительно заключил профессор Эйнсли Грей. — Сомнительная наследственная предрасположенность, реализуемая стимуляцией назальных и слуховых нервов.

— Возможно, возможно, — задумчиво согласился молодой ученый. — Но не об этом я хотел поговорить. Прежде чем я вступлю в благородную семью Эйнсли Грей, и ваша сестра, и вы имеете право знать все, что касается моей карьеры. О жизненных обстоятельствах уже рассказал. Правда, опустил одну подробность. Я вдовец.

Профессор удивленно поднял брови.

— Это действительно новость.

— Я женился вскоре после приезда в Австралию. Невесту звали мисс Терстон, а познакомились мы в обществе. Союз оказался крайне неудачным.

Джентльмена охватили болезненные чувства. Живое выразительное лицо дрогнуло, белые руки судорожно сжали подлокотники кресла. Профессор отвернулся к окну.

— Конечно, судить только вам, однако не думаю, что необходимо вдаваться в подробности, — заметил он сдержанно.

— Но вы имеете право знать все. Вы и мисс Эйнсли Грей. Это не та тема, которую можно легко и прямо затронуть в разговоре с ней. Бедняжка Джинни была лучшей из женщин, однако не могла устоять перед лестью и поддавалась влиянию расчетливых интриганов. Она изменила мне, профессор. Трудно говорить такое о почившей, но да: она мне изменила. Отправилась в Окленд вместе с человеком, с которым познакомилась еще до замужества. Корабль затонул. Никто не спасся.

— Очень тяжелая история, О’Брайен, — отозвался профессор, осуждающе махнув рукой. — Но не вижу, каким образом она способна повлиять на ваши отношения с моей сестрой.

— Я просто облегчил душу, — ответил ученик, вставая. — Рассказал все, что должен был рассказать. Не хотел, чтобы вы узнали о моем прошлом от посторонних людей.

— Вы правы, О’Брайен. Вы поступили честно и деликатно. Но вашей вины здесь нет. Возможно, вы всего лишь проявили поспешность, выбрав спутницу жизни без должной осторожности, не наведя справок.

Ученик провел ладонью по глазам.

— Бедная девочка! — воскликнул он горестно. — Помоги мне Господь, я все еще ее люблю! Но пора идти.

— Останетесь на ланч с нами?

— Нет, профессор. Еще предстоит собрать вещи. Я уже попрощался с мисс Эйнсли Грей. Через два месяца вернусь.

— Возможно, вы обнаружите меня женатым человеком.

— Женатым!

— Да, подумываю об этом шаге.

— Дорогой профессор! Позвольте от всей души вас поздравить! До этой минуты понятия не имел. Кто же счастливая избранница?

— Ее зовут миссис О’Джеймс. Вдова той же национальности, что и вы. Но вернемся к важной теме. Буду очень рад почитать вашу работу о червеобразном отростке. Надеюсь, что смогу предоставить полезный материал для пары сносок.

— Сочту вашу помощь бесценной, — с энтузиазмом ответил О’Брайен, и физиологи расстались в холле. Профессор направился в столовую, где за столом уже ждала сестра.

— Я планирую гражданскую регистрацию брака, никакой церкви, — заметил он. — Настоятельно рекомендую тебе сделать то же самое.

Профессор Эйнсли Грей сдержал слово. Двухнедельный перерыв в лекциях открыл перед ним возможность, которую жалко было упустить. Миссис О’Джеймс оказалась сиротой, без родственников и почти без друзей в Англии, так что скорой свадьбе ничто не мешало. Они заключили брак чрезвычайно тихо и скромно, после чего сразу уехали в Кембридж, где профессор и его очаровательная супруга посетили несколько академических собраний, а также разнообразили рутину медового месяца визитами в биологические лаборатории и медицинские библиотеки. Ученые друзья не уставали бурно восхищаться не только прелестью миссис Эйнсли Грей, но также ее необычным умом и эрудированностью, проявленными при обсуждении вопросов физиологии. Широта и глубина познаний супруги поражала и самого профессора.

— Ты обладаешь удивительным, редким для женщины кругозором, Жаннет, — не раз замечал он, не скрывая восхищенного удивления, и даже предполагал, что мозг жены может достигать нормального веса.

Туманным, дождливым утром супруги вернулись в Берчспул. На следующий день начался новый семестр, и профессор Эйнсли Грей с гордостью отметил, что еще ни разу в жизни ни на минуту не опоздал к началу лекции. Мисс Ада Эйнсли Грей встретила молодоженов со сдержанной сердечностью и передала новой хозяйке дома все необходимые ключи. Миссис Эйнсли Грей горячо убеждала золовку остаться, однако та объяснила, что уже приняла приглашение родственников провести у них несколько месяцев, и тем же вечером отправилась на юг Англии.

Спустя пару дней, сразу после завтрака, профессор Эйнсли Грей сидел в библиотеке и просматривал материалы утренней лекции. Именно туда горничная принесла визитную карточку, сообщавшую о возвращении доктора Джеймса Макмурдо О’Брайена. Встреча была отмечена бурной радостью со стороны младшего джентльмена и холодной сдержанностью со стороны его бывшего учителя.

— Видите ли, произошли некоторые изменения, — сухо сообщил профессор.

— Да, знаю, — горячо отозвался ученик. — Мисс Эйнсли Грей мне написала, да я и сам прочитал объявление в «Британском медицинском журнале». Значит, вы и вправду женились. Но как же быстро и тихо все организовали!

— Категорически не принимаю ничего показного и публичного. Моя супруга — разумная женщина. Скажу даже больше, для женщины она необычайно разумна. Сразу согласилась с предложенным способом заключения брака.

— А как обстоят дела с исследованием валлиснерии? — поинтересовался молодой ученый.

— События матримониального свойства прервали работу, но теперь занятия возобновились, и скоро я вернусь к изучению этой темы.

— Я должен увидеть мисс Эйнсли Грей до отъезда из Англии. Мы постоянно переписывались. Смею надеяться, что все будет хорошо. Ей предстоит поехать со мной. Не думаю, что смогу уехать без нее.

Профессор покачал головой.

— А вы вовсе не такой слабый, каким притворяетесь. В конечном счете вопросы подобного рода подчиняются важнейшим жизненным обязательствам.

О’Брайен улыбнулся.

— Для этого придется вынуть мою кельтскую душу и вместо нее вставить англосаксонскую. Одно из двух: или мой мозг слишком мал, или сердце слишком велико. Но когда можно будет засвидетельствовать почтение миссис Эйнсли Грей? Сегодня днем она будет дома?

— Она сейчас дома. Зайдите в маленькую столовую. Жена будет рада с вами познакомиться.

Ученые вместе миновали устеленный линолеумом холл. Профессор распахнул дверь и вошел, а ученик последовал за ним. Легкая, словно фея, в свободно струящемся розовом утреннем платье, миссис Эйнсли Грей сидела в плетеном кресле возле окна. Завидев посетителя, она быстро встала и шагнула навстречу. Профессор услышал за спиной глухой стук: О’Брайен упал в ближайшее кресло и прижал ладонь к сердцу.

— Джинни! — пробормотал он, задыхаясь. — Джинни!

Миссис Эйнсли Грей остановилась как вкопанная. На хорошеньком личике отразились изумление и ужас. В следующий миг она судорожно вздохнула, покачнулась и непременно бы упала, если бы профессор не подхватил ее своей длинной нервной рукой.

— Приляг на эту тахту, — предложил он заботливо.

Все с тем же белым, мертвенно-бледным лицом она откинулась на подушки. Профессор встал спиной к пустому камину и застыл, переводя взгляд с ученика на супругу и обратно.

— Итак, О’Брайен, — проговорил он наконец, — вижу, что вы уже успели познакомиться с моей женой!

— С вашей женой! — хрипло крикнул молодой джентльмен. — Но это вовсе не ваша жена! Помоги мне Бог, это моя жена!

Профессор продолжал неподвижно стоять на каминном коврике. Длинные тонкие пальцы переплелись, а голова подалась вперед. Двое других участников сцены не отводили друг от друга взглядов.

— Джинни!

— Джеймс!

— Как ты могла оставить меня, Джинни? Как у тебя хватило духу поступить столь вероломно? Я решил, что ты погибла. Оплакивал твою смерть. А ты, ты заставила скорбеть и плакать, оставаясь живой! Ты загубила мою жизнь!

Она молча лежала среди подушек и смотрела на него.

— Почему не отвечаешь?

— Потому что ты прав, Джеймс. Да, я обошлась с тобой жестоко… бессердечно, безобразно. Но вовсе не так плохо, как ты думаешь.

— Ты убежала с Де Хортой.

— Нет. В последнюю минуту лучшая сторона моей натуры победила. Он отправился в Окленд один. Но после того, что я тебе написала, постыдилась вернуться. Не смогла посмотреть в глаза. Под новым именем в одиночестве я уехала в Англию и с тех пор живу здесь. Решила, что смогу заново построить свою судьбу. Знала, что ты считаешь меня погибшей. Кто бы мог подумать, что судьба снова сведет нас! Когда профессор сделал мне предложение…

Она замолчала и судорожно перевела дух.

— Тебе плохо, — заметил профессор. — Опусти голову пониже: такое положение улучшит мозговое кровообращение. — Он поправил подушку, сделав ее более плоской. — Простите, О’Брайен, но должен вас оставить: скоро начнется лекция. Возможно, когда вернусь, еще застану вас здесь.

С угрюмым, застывшим лицом он вышел из комнаты. Ни один из присутствовавших на лекции трехсот студентов не уловил во внешности и манерах профессора ни малейшего изменения и не догадался, что стоящий перед ними строгий собранный джентльмен впервые в жизни почувствовал, насколько трудно бывает взять верх над человеческой природой. Закончив лекцию, ученый исполнил обычные обязанности в лаборатории, а затем поехал домой. Он решил зайти в дом не через парадный вход, а со стороны сада, через раздвижную французскую дверь, ведущую в маленькую столовую. Подходя, услышал голоса жены и О’Брайена: они что-то взволнованно обсуждали. В нерешительности остановился возле куста роз, не зная, допустимо ли прервать их разговор. Меньше всего на свете профессор Эйнсли Грей собирался подслушивать, однако слова сами лезли в уши и приводили в состояние немыслимого, невыносимого несчастья.

— Ты по-прежнему остаешься моей женой, Джинни, — возбужденно воскликнул О’Брайен. — Я прощаю тебя всем сердцем. Я люблю тебя и никогда не переставал любить, хотя ты меня бросила и забыла.

— Нет, Джеймс, — возразила леди. — Сердце мое никогда не покидало Мельбурна. Я всегда принадлежала тебе, просто думала, что тебе будет проще считать меня умершей.

— Но теперь тебе предстоит выбрать между нами, Джинни. Если решишь остаться здесь, я не скажу ни слова. Уверяю, никакого скандала не будет. А если предпочтешь отправиться со мной, мне наплевать, что подумают люди. Возможно, сам я виноват не меньше, чем ты. Слишком много думал о работе и слишком мало о жене.

Профессор услышал хорошо знакомый, похожий на воркованье ласковый смех.

— Я поеду с тобой, Джеймс, — ответила Джинни, его Жаннет.

— А как же профессор?..

— Бедный профессор! Но он не будет глубоко переживать, Джеймс. У него нет сердца.

— Надо сообщить ему о нашем решении.

— В этом нет необходимости, — проговорил профессор Эйнсли Грей, входя через французскую дверь. — Я слышал заключительную часть вашей беседы, однако не стал прерывать прежде, чем вы пришли к окончательному решению.

О’Брайен быстрым движением взял за руку любимую женщину. Они стояли рядом с сияющими лицами. Заложив руки за спину, профессор замер у входа: между влюбленными пролегла его темная тень.

— Вы приняли верное решение, — заключил он. — Уезжайте вместе в Австралию, и пусть все, что произошло, навсегда сотрется из вашей памяти.

— Но… вы… вы… — запинаясь, пробормотал О’Брайен.

Профессор небрежно отмахнулся.

— Обо мне не беспокойтесь.

Леди судорожно вздохнула и со слезами в голосе воскликнула:

— Что я могу сделать или сказать? Я думала, что моя старая жизнь умерла. И вот вдруг она ожила, а вместе с ней вернулись все надежды и желанья. Что я могу тебе сказать, Эйнсли? Только то, что навлекла на достойного человека стыд и позор. Погубила твою жизнь. Как же отчаянно ты должен меня порицать и ненавидеть! Сожалею, что вообще родилась на свет!

— Я вовсе тебя не порицаю и не испытываю ненависти, Жаннет, — спокойно возразил профессор. — Напрасно ты сожалеешь о своем рождении, ибо перед тобой открывается благородная миссия: поддерживать в жизни и работе человека, проявившего способность к научному исследованию высшего порядка. Я не имею права винить в нынешних событиях лично тебя. В какой степени хромосомы индивида отвечают за наследственные и приобретенные свойства — это вопрос, на который наука еще не дала окончательного ответа.

Профессор стоял, соединив кончики пальцев и слегка склонившись, как человек, серьезно и пространно излагающий сложную обезличенную тему. О’Брайен шагнул ближе, чтобы что-то сказать, однако от взгляда и манер собеседника слова словно примерзли к его губам. Сочувствие и сожаление стали бы неуважением к тому, кто способен с легкостью свести личное горе к абстрактной философии.

— Бессмысленно затягивать сложившуюся ситуацию, — продолжил профессор все тем же уравновешенным тоном. — Мой экипаж стоит возле парадной двери. Сделайте милость, воспользуйтесь им, как своим собственным. Возможно, вы предпочтете покинуть город без ненужного промедления. Твои вещи, Жаннет, непременно будут отправлены следом.

О’Брайен стоял в нерешительности, смущенно склонив голову.

— Не осмеливаюсь подать вам руку на прощание, — наконец проговорил он едва слышно.

— Напротив. Полагаю, из нас троих вы находитесь в наилучшем положении. Вам нечего стыдиться.

— Но ваша сестра…

— Позабочусь, чтобы эта история предстала перед Адой в истинном свете. До свидания! Непременно пришлите копию своего последнего исследования. Прощай, Жаннет!

— Прощай!

Их руки встретились, и на краткий миг встретились взгляды. Всего лишь взгляд, но женская интуиция — в первый и в последний раз — осветила темные глубины сильной мужской души. Леди вздрогнула и положила на несгибаемое плечо ладонь — белую и легкую, как пух чертополоха.

— Джеймс! Джеймс! — воскликнула она. — Ты разве не видишь, что он поражен в самое сердце?

Профессор Эйнсли Грей невозмутимо отвел взгляд.

— Я не слишком эмоциональный человек, — возразил он. — У меня есть обязанности — мое исследование валлиснерии. Экипаж ждет. Ваш плащ в холле. Скажите кучеру, куда вас отвезти. Потом он доставит все необходимое. Итак, вам пора.

Последние слова прозвучали, словно внезапное извержение вулкана, и стали столь резким контрастом и к прежней размеренной речи, и к бесстрастному, похожему на маску лицу, что мгновенно заставили пару исчезнуть. Профессор закрыл дверь и принялся медленно шагать по комнате. Потом прошел в библиотеку и из-за шторы посмотрел на улицу. Экипаж как раз отъезжал, и он бросил последний взгляд на ту женщину, которая до сегодняшнего дня была его супругой. Успел увидеть женственный наклон головы и прекрасную гибкую шею.

Подчинившись внезапному глупому, бесцельному порыву, стремительно подошел к двери. Затем остановился, вернулся к столу, сел в кресло и погрузился в работу.

Об этой необычной семейной истории судачили мало. У профессора Эйнсли Грея практически не было друзей: он редко появлялся в обществе. Женитьба прошла так тихо, что большинство знакомых продолжали считать его холостяком. Возможно, миссис Эсдейл да еще пара человек что-то обсуждали, но поле для сплетен оказалось слишком узким, поскольку они могли лишь гадать о причине внезапного расставания.

Профессор все так же пунктуально читал лекции по физиологии и столь же безупречно руководил лабораторной работой учеников. Его собственные научные исследования продвигались с лихорадочной энергией. Часто, спускаясь ранним утром, слуги слышали доносившийся из кабинета скрип неутомимого пера или встречали господина на лестнице, когда он, серый и молчаливый, поднимался в свою комнату. Напрасно друзья с беспокойством предупреждали, что подобный образ жизни способен подорвать здоровье. Он не ложился спать, превратив день и ночь в одну нескончаемую работу.

Постепенно изнуряющий режим дня начал сказываться на внешности. И без того резкие, сухие черты лица заострились и приобрели болезненный вид. На лбу и на висках залегли глубокие морщины. Щеки ввалились, лицо стало бескровным. При ходьбе колени нередко подгибались; однажды, покидая лекционную аудиторию, профессор упал, и студентам пришлось на руках отнести его в экипаж. Это случилось в самом конце семестра, а на каникулах те из коллег, кто остался в Берчспуле, с прискорбием услышали, что профессор с кафедры физиологии так плох, что надеяться на выздоровление не приходится. Два самых авторитетных доктора регулярно проводили консилиум, однако никак не могли установить поразившую профессора болезнь, единственным симптомом которой стала неуклонная потеря жизненных сил. Парадоксальным образом телесная слабость сохранила ум незамутненным. Профессор и сам живо интересовался собственным состоянием: даже регулярно записывал субъективные ощущения, чтобы способствовать установлению диагноза. О приближающемся конце он рассуждал в обычном неэмоциональном, педантичном ключе.

— Имеет место подтверждение свободы индивидуальной клетки, противопоставленной объединению клеток. Иными словами, происходит расчленение кооперативного сообщества. Чрезвычайно интересный процесс.

И вот одним серым утром его кооперативное сообщество окончательно распалось. Очень тихо, мягко, незаметно профессор Эйнсли Грей погрузился в вечный сон. Вызванные для оформления свидетельства о смерти два самых авторитетных доктора испытали легкое замешательство.

— Трудно сформулировать диагноз, — заметил один.

— Очень трудно, — согласился другой.

— Если бы почивший не был столь неэмоциональным человеком, я бы сказал, что он не вынес внезапного нервного потрясения и умер от того, что в просторечии называется разбитым сердцем.

— Нет, бедняга Эйнсли Грей не был таким человеком.

— Давайте обозначим причину смерти как сердечную недостаточность, — предложил старший из коллег.

Так они и поступили.

Министр иностранных дел слег с острым приступом подагры. Целую неделю он не выходил из дома и пропустил два заседания кабинета подряд, причем именно в то время, когда внешняя политика государства требовала пристального внимания искушенного политика. Конечно, на месте оставались как безупречный заместитель, так и прекрасный персонал министерства, однако глава ведомства представлял собой столь опытного и мудрого дипломата, что в его отсутствие работа остановилась. Пока штурвал держала твердая рука, огромный государственный корабль уверенно и гладко двигался по намеченному фарватеру. Но как только рука ослабла и опустилась, корабль начал раскачиваться, опасно отклоняясь от курса, и до такой степени утратил устойчивость, что дюжина различных штурманов возомнила себя всезнающими моряками и выдвинула дюжину различных направлений, каждое из которых претендовало на звание единственно верного пути к безопасности. В результате оппозиция принялась выступать с вредными речами, и обеспокоенный премьер-министр взмолился о возвращении незаменимого коллеги.

Министр иностранных дел сидел в гардеробной своего огромного дома на Кавендиш-сквер. Шел месяц май, и раскинувшийся перед окном парк напоминал пышный зеленый занавес. Однако, несмотря на яркое солнце, в комнате, потрескивая, пылал камин. Государственный муж сидел в глубоком темно-красном плюшевом кресле. Голова тонула в мягкой шелковой подушке, а больная нога покоилась на обитой бархатом скамейке. Испещренное глубокими морщинами точеное лицо казалось высеченным из камня, а полуприкрытые тяжелыми веками глаза смотрели на украшенный лепниной и росписью потолок с тем непроницаемым выражением, которое однажды раз и навсегда привело его континентальных коллег в восхищение и отчаянье. Случилось это на знаменитом конгрессе — в тот самый день, когда дипломат впервые вступил на скользкий лед европейской политики. И все же сейчас знаменитая способность скрывать чувства дала сбой: в линиях четко очерченного рта и складках широкого крупного лба проявились недвусмысленные свидетельства охватившего министра беспокойства и нетерпения.

Весомый повод для нервозности действительно присутствовал, ибо министру предстояло многое обдумать, а способность к тонкому, изощренному мышлению его покинула. К примеру, остро стоял вопрос об урегулировании положения в Добрудже и навигации в устье Дуная. Российский посол прислал великолепно написанную ноту по данной проблеме, и честолюбие диктовало министру необходимость ответить столь же достойным образом, причем как можно скорее. Далее следовала блокада острова Крит: британский флот стоял возле мыса Матапан в ожидании распоряжений, способных изменить ход европейской истории. Не выходили из головы три пропавших в Македонии туриста, чьи семьи с безнадежным отчаяньем и ужасом ждали, что со дня на день бандиты пришлют отрезанные пальцы или уши, поскольку заплатить за похищенных родственников огромный выкуп они не могли. Чтобы разгневанная общественность не обрушила недовольство на Даунинг-стрит, силой дипломатии следовало немедленно вызволить захваченных в горах заложников. Все эти острые проблемы требовали немедленного разрешения, в то время как министр иностранных дел Англии распластался в кресле, сосредоточив все свои помыслы на косточке большого пальца правой ноги! Унизительное, крайне унизительное положение! Разум никак не мог смириться с беспомощностью. Министр всегда глубоко уважал себя и свою сильную волю, но что это за машина, которую способен вывести из строя крошечный воспаленный хрящик? Страдалец со стоном скорчился среди подушек.

Но в конце концов, неужели совсем уж невозможно доехать до дома премьер-министра? Возможно, доктор излишне драматизирует ситуацию. В этот день как раз проходило заседание кабинета. Министр посмотрел на часы. Должно быть, уже почти закончилось. По крайней мере, можно было бы доехать до Вестминстера. Вершитель международной политики отодвинул уставленный склянками с лекарством маленький круглый стол, опираясь на подлокотники, тяжело приподнялся, схватил толстую дубовую трость и медленно заковылял по комнате. На миг показалось, что движение вернуло ему способности мыслить и шевелиться. Итак, британский флот должен покинуть мыс Матапан. На турок следует оказать давление. Грекам необходимо показать… О! Средиземноморье мгновенно исчезло, и не осталось ничего, кроме огромного, неопровержимого, назойливого воспаленного большого пальца. Министр добрался до окна и, опираясь правой рукой на палку, положил левую на подоконник, посмотрел на улицу и увидел красивый сквер, нескольких хорошо одетых прохожих и отъезжавший от двери собственного дома аккуратный одноконный экипаж. Быстрый острый взгляд успел заметить герб на дверце, губы на миг сжались, а густые брови грозно сдвинулись, образовав глубокую складку озабоченности. Министр вернулся в кресло и ударил в стоявший на столе гонг.

— Госпожу! — лаконично приказал он, едва на пороге появился слуга.

Сомнений не осталось: поехать в министерство не удастся. Острая боль в ноге подтвердила, что, описав положение как чрезвычайно серьезное, доктор не ошибся. Однако сейчас добавилось небольшое беспокойство, отодвинувшее на второй план все физические страдания. Министр нетерпеливо стучал тростью по полу до тех пор, пока дверь не распахнулась и в комнату не впорхнула высокая элегантная леди значительно старше средних лет. Волосы ее уже начали седеть, однако спокойное милое лицо сохранило свежесть молодости, а платье из зеленого переливчатого плиса с золотистым узором на груди и плечах как нельзя выгоднее подчеркивало элегантную стройность фигуры.

— Ты звал меня, Чарльз?

— Скажи на милость: чей экипаж только что отъехал от нашего крыльца?

— Ах, ты вставал! — воскликнула жена, укоризненно грозя пальчиком. — До чего же опрометчиво! Что я скажу сэру Уильяму, когда он появится? Тебе ведь известно, что доктор отказывается от непослушных пациентов.

— В данном случае пациент может сам от него отказаться, — проворчал министр. — Но прошу тебя, Клара, ответить на вопрос.

— Ах да, экипаж! Должно быть, это экипаж лорда Артура Сибторпа.

— Я заметил на двери три шеврона, — пробормотал больной.

Леди слегка выпрямилась и удивленно раскрыла большие голубые глаза.

— Тогда зачем же спрашиваешь? Можно подумать, Чарльз, что твой вопрос — провокация. Неужели ты думал, что я стану обманывать? Но ты не принял порошок лития.

— Ради бога, прекрати! Я спросил, потому что удивился визиту лорда Артура. Кажется, я дал вполне четкие распоряжения по данному вопросу. Кто его принимал?

— Я. Точнее, я и Ида.

— Я не позволю ему общаться с Идой. Я не одобряю их отношений. Дело и так зашло слишком далеко.

Леди Клара присела на бархатную скамейку, изящно нагнулась и похлопала министра по руке.

— Ну вот, ты сам это сказал, Чарльз. Да, дело действительно зашло слишком далеко. Даю тебе слово, дорогой, что ни о чем не подозревала, пока не выяснилось, что все уже непоправимо. Наверное, я виновата. Несомненно, виновата… но поверь: все произошло так внезапно! В самом конце сезона и буквально за одну неделю, проведенную в поместье лорда Донниторна. Всего недели хватило. Но, Чарли! Ида так его любит, и она — наша единственная дочь! Неужели мы, родители, сможем сделать ее несчастной?

— Хватит! Достаточно! — нетерпеливо воскликнул министр и хлопнул ладонью по плюшевому подлокотнику. — Это уже слишком. Уверяю тебя, Клара, что все мои официальные обязанности, все проблемы великой империи не доставляют столько беспокойства, сколько доставляет Ида.

— Но ведь она — твоя единственная дочь, Чарльз.

— Тем более! Моя единственная дочь не может вступить в мезальянс!

— Какой мезальянс, Чарльз? О чем ты говоришь? Лорд Артур Сибторп, сын герцога Тавистока, чья родословная восходит к союзу семи королевств! В справочнике Дебретта история рода прослеживается вплоть до Моркара, графа Нортумберленда.

Министр иностранных дел пожал плечами.

— Лорд Артур — четвертый сын самого бедного из английских герцогов, — возразил он убежденно. — Без перспектив и профессии.

— Право, Чарли, в твоих руках дать ему и то и другое.

— Этот человек мне не нравится. Я не одобряю этих отношений, какими бы серьезными они ни были.

— Но подумай об Иде! Тебе известно, насколько слабое у нее здоровье! И она любит его всем сердцем. Неужели ты настолько бессердечен, чтобы разлучить их?

Послышался деликатный стук. Леди Клара подошла к двери, распахнула ее и увидела дворецкого.

— Да, Томас?

— Простите, миледи, внизу ждет премьер-министр.

— Проводи его сюда, Томас. Прошу тебя, Чарли, не перенапрягайся в решении государственных вопросов. Веди себя спокойно, благоразумно и рассудительно, как хороший мальчик. Не сомневаюсь, что могу на тебя надеяться.

Она накинула на плечи мужа свою легкую шаль и скрылась в спальне, а в дверях гардеробной показался представительный джентльмен.

— Мой дорогой Чарльз, — сердечно проговорил он, входя в комнату с юношеской живостью, которой славился по сию пору. — Надеюсь, что вы чувствуете себя намного лучше. Уже почти готовы вернуться в строй, не так ли? И в парламенте, и в кабинете министров нам отчаянно вас не хватает. По поводу греческого вопроса назревает настоящий конфликт. Сегодня утром в «Таймс» появилась отвратительная статейка.

— Читал, — ответил больной, с улыбкой глядя на начальника снизу вверх. — Что же, надо доказать всем, что страна пока еще не полностью управляется умниками с Принтинг-Хаус-сквер. Мы обязаны твердо следовать государственным принципам.

— Несомненно, Чарльз. Совершенно верно, — подтвердил премьер-министр, держа руки в карманах.

— Как хорошо, что вы меня навестили. Не терпится узнать, как прошло сегодняшнее заседание кабинета.

— Обсуждали чисто формальные вопросы, ничего существенного. Кстати, с македонскими заложниками все в порядке. Мы их вызволили.

— Слава богу!

— Все остальные вопросы отложили до следующей недели, когда вы вернетесь к работе. Кстати, возник вопрос о роспуске парламента, правда, отчеты с мест пока тревоги не вызывают.

Министр иностранных дел нетерпеливо пошевелился и застонал.

— Необходимо срочно оживить нашу внешнюю политику, — заметил он. — Мне предстоит срочно ответить на ноту Новикова. Написано чрезвычайно умно, но есть очевидные неувязки. А еще необходимо очистить афганскую границу. Болезнь навалилась весьма некстати. Столько всего надо сделать, а голова работает плохо. Иногда виню подагру, а иногда списываю на действие микстуры из зимовника.

— Но как отнесется к вашему заявлению медицинское светило, Чарльз? — рассмеялся премьер-министр. — Вы крайне непочтительны. С епископом можно чувствовать себя свободно: деятели церкви принимают возражения. Но вооруженный стетоскопом и термометром доктор — совсем другое дело. Мнение пациента — даже самого просвещенного — ничуть его не интересует: он выше этого и мнит себя недосягаемым авторитетом. К тому же, разумеется, видит человека в самом невыгодном свете. Обладая здоровьем и силой, еще как-то можно с ним тягаться. Читали Ганемана? Каковы ваши взгляды относительно Ганемана?

Больной слишком хорошо знал своего знаменитого коллегу, чтобы следовать за ним по тем окольным тропинкам разнообразных знаний, по которым тот любил бродить. Необыкновенно проницательный и практичный ум министра иностранных дел находил отвратительной напрасную трату энергии на рассуждения о ранней церкви или двадцати семи принципах Месмера. Как правило, сам он старался миновать подобные повороты быстрым шагом, глядя в противоположную сторону.

— Очень бегло просмотрел работы Ганемана, — небрежно ответил он. — Кстати, полагаю, в моем департаменте важных новостей нет?

— Ах, едва не забыл. Собственно говоря, я приехал как раз для того, чтобы об этом сообщить. В Танжере ушел в отставку сэр Алжернон Джонс. Так что открылась вакансия посла.

— Значит, следует как можно скорее ее закрыть. Чем дольше пост будет пустовать, тем больше претендентов появится.

— Ах, покровительство, покровительство! — вздохнул премьер-министр. — Каждая вакансия приносит покровителю одного ненадежного друга и дюжину убежденных врагов. Кто может быть опаснее разочарованного соискателя? Но вы, несомненно, правы, Чарльз. Лучше произвести назначение немедленно, особенно сейчас, когда в Марокко происходят небольшие волнения. Насколько мне известно, герцог Тависток подыскивает место для своего четвертого сына, лорда Артура Сибторпа. А мы кое-чем обязаны герцогу.

Министр иностранных дел энергично выпрямился в кресле.

— Дорогой друг! — воскликнул он. — Это то самое назначение, которое я собирался предложить. В настоящее время лорд Артур окажется в Танжере куда более кстати, чем… чем…

— На Кавендиш-сквер? — лукаво прищурившись, предположил премьер-министр.

— Скажем, чем в Лондоне. Ему присущи хорошие манеры и такт. Во времена Нортона джентльмен служил в Константинополе.

— Значит, говорит по-арабски?

— Самую малость. Однако хорошо владеет французским.

— Кстати об арабском языке, Чарльз. Вы читали Аверроэса?

— Нет, пока не читал. Но назначение станет во всех отношениях удачным. Могу я попросить вас о любезности уладить вопрос в мое отсутствие?

— Разумеется, Чарльз, разумеется. Могу ли сделать что-нибудь еще?

— Нет. Я надеюсь в понедельник выйти на работу.

— И я тоже надеюсь. Ваше отсутствие остро ощущается каждую минуту, на каждом шагу. «Таймс» старается раздуть скандал вокруг греческих неурядиц. Передовицы у них пишет чрезвычайно безответственный тип, Чарльз. Опровергнуть его абсурдные статьи невозможно. До свидания! Читайте Порсона! До свидания!

Премьер-министр пожал больному руку, оживленно взмахнул широкополой шляпой и выскочил из комнаты с той же молодой энергией, с какой ворвался.

Лакей уже распахнул двойную дверь, чтобы проводить важного гостя к экипажу, когда из гостиной неслышно появилась леди и легко тронула главу кабинета за рукав. Из-за полузакрытой бархатной портьеры выглянуло испуганное и в то же время любопытное бледное личико.

— Могу я к вам обратиться, сэр?

— Разумеется, леди Клара.

— Надеюсь, что не покажусь навязчивой. Ни за что на свете не переступлю границ…

— Моя дорогая леди Клара! — перебил премьер-министр с юношеским поклоном и галантным взмахом руки.

— Прошу: если сочтете вопрос неуместным, то не отвечайте. Но мне известно, что сэр Артур Сибторп подал заявление на место посла в Танжере. Будет ли дерзостью спросить, каковы его шансы?

— Пост уже занят.

— О!

Оба лица — на переднем и на заднем плане — выразили глубокое разочарование.

— Его получил сэр Артур Сибторп.

Чрезвычайно довольный небольшим остроумным розыгрышем, премьер-министр ухмыльнулся.

— Мы только что решили этот вопрос, — продолжил он. — Ровно через неделю лорду Артуру предстоит отправиться к месту службы. Рад узнать, леди Клара, что назначение заслужило ваше одобрение. Танжер — исключительно интересное место. Достаточно вспомнить Екатерину Брагансскую и полковника Кирка. О Северной Африке прекрасно написал Бёртон. А теперь позвольте откланяться. Обедаю в Виндзоре, а потому должен срочно уехать. Уверен, что вы меня извините. Надеюсь, что лорд Чарльз скоро поправится. С такой восхитительной сиделкой невозможно долго болеть.

Премьер-министр снова поклонился, взмахнул шляпой и бодро сбежал по ступенькам крыльца. А когда экипаж тронулся, леди Клара заметила, что он уже погрузился в чтение романа в бумажной обложке.

Она раздвинула бархатные портьеры и вернулась в гостиную. Дочь стояла возле освещенного солнцем окна — высокая, тонкая и изысканно хрупкая. Чертами лица и фигурой молодая особа напоминала мать, однако выглядела мягче, изящнее и нежнее. Золотистые лучи падали на благородное чувственное лицо, сияли в длинных и пышных светлых локонах, придавали розовый оттенок облегающему желтовато-коричневому платью с тонкими кружевами цвета корицы. Горло обрамляла шифоновая оборка, из которой, словно лилия на стройном стебле грациозной шеи, поднималась безупречно поставленная голова. Тонкие белые руки нервно подрагивали, а большие голубые глаза с мольбой смотрели на мать.

— Глупышка! Глупышка! — воскликнула леди в ответ на жалобный взгляд. Обняла дочь и крепко прижала к груди. — Прекрасное место на первое время. Очень удобная стартовая площадка.

— Но, мама, уже через неделю! Бедный Артур!

— Он будет счастлив.

— Счастлив расстаться?

— Вы не расстанетесь. Ты поедешь вместе с ним.

— О, мама!

— Да, даю слово.

— Ах, мама! Уже через неделю?

— Почему бы и нет? За неделю можно многое успеть. Сегодня же закажу приданое.

— О, мой милый, добрый ангел! Но мне так страшно! Что скажет папа? Ах, господи, до чего же страшно!

— Не забывай, дорогая, что твой папа — опытный дипломат.

— Да, мамочка.

— Но не забывай также и то, что его жена — тоже дипломат, причем не менее опытный. Если он способен успешно управлять Британской империей, Ида, то я способна управлять им. Сколько вы уже обручены, дитя мое?

— Десять недель, мама.

— Значит, уже пора должным образом завершить помолвку. Лорд Артур не может покинуть Англию без тебя. Тебе предстоит отправиться в Танжер вместе с ним — в качестве супруги посла. А теперь посиди спокойно здесь, на тахте, пока я все окончательно улажу. А вот и экипаж сэра Уильяма! Кажется, я знаю, как все уладить. Джеймс, пригласи доктора пройти сюда!

К крыльцу подъехал тяжелый двуконный экипаж, и последовал единственный солидный удар молотка. Спустя мгновенье дверь гостиной распахнулась, и лакей почтительно представил знаменитого доктора. Это был маленький, чисто выбритый человек в старомодном черном сюртуке и белом галстуке с высоким воротником. Держа в правой руке пенсне в золотой оправе, он поклонился с внимательным, вдумчивым выражением лица, свидетельствующим о сложных, загадочных болезнях, которые ему приходилось лечить.

— А! — воскликнул он, выпрямляясь. — Моя молодая пациентка! Рад возможности встретить вас.

— Да, сэр Уильям. Я хочу поговорить с вами о дочери. Прошу, присядьте в это кресло.

— Благодарю, лучше я сяду возле юной леди, — ответил доктор, устраиваясь на тахте. — Она выглядит несомненно лучше: менее анемично. Да и пульс стал устойчивее. На щеках появился румянец, но не лихорадочный.

— Чувствую побольше сил, сэр Уильям.

— Но боль в боку по-прежнему беспокоит девочку.

— Ах, эта досадная боль! — воскликнул доктор, легко постучал пальцами под ключицами, а потом вставил в уши двойной стетоскоп и сосредоточенно склонился. — Все еще слышу слабую активность и легкие хрипы, — пробормотал он после тщательного прослушивания.

— Вы рекомендовали перемену климата, доктор.

— Да, разумная перемена чрезвычайно желательна.

— Вы говорили о сухом климате. Хотелось бы записать ваши советы.

— Члены вашей семьи всегда были образцовыми пациентами.

— Стараемся. Итак, вы упоминали о сухом климате.

— Правда? Честно говоря, забыл подробности нашей беседы. Но в данном случае сухой климат, несомненно, весьма показан.

— Какой же именно?

— Придерживаюсь мнения, что пациенту следует предоставить некоторую свободу выбора. Предпочитаю не навязывать слишком строгую дисциплину. Вам есть из чего выбрать: Энгадин, центральная Европа, Египет, Алжир — что больше нравится.

— Слышала, что Танжер тоже отлично подходит.

— Да, разумеется! Там очень сухой воздух.

— Слышишь, Ида? Сэр Уильям говорит, что тебе следует поехать в Танжер.

— Или в любое другое…

— Нет-нет, сэр Уильям! Мы чувствуем себя значительно увереннее, когда строго следуем вашим рекомендациям. Раз вы назвали Танжер, значит, отправимся в Танжер.

— Право, леди Клара, ваше безусловное доверие крайне лестно. Далеко не каждый пациент с такой готовностью пожертвует собственными планами и склонностями.

— Но, сэр Уильям, мы прекрасно знаем и высоко ценим ваше мастерство и опыт. Значит, решено: Ида поедет не куда-нибудь, а именно в Танжер. Не сомневаюсь, что там она сразу почувствует себя намного лучше.

— Несомненно.

— Но вы же представляете упрямство лорда Чарльза. Он склонен решать медицинские вопросы с тем же дипломатическим апломбом, с каким решает вопросы внешней политики государства. Надеюсь, в беседе с ним вы проявите необходимую твердость.

— Пока лорд Чарльз доверяет мне настолько, чтобы спрашивать совета, уверен, что он не поставит меня в неловкое положение, пренебрегая моими рекомендациями.

С этими словами баронет от медицины снял с носа пенсне и протестующе воздел руку.

— Нет-нет! Но вы должны проявить твердость в отношении Танжера! — напомнила леди Клара.

— Придя к взвешенному заключению, что Танжер — лучшее место для нашей молодой пациентки, не думаю, что с легкостью откажусь от своего мнения.

— Разумеется, нет.

— Сейчас поднимусь наверх и поговорю с лордом Чарльзом.

— Будьте добры.

— А в оставшееся до отъезда время пациентка продолжит назначенное лечение. Не сомневаюсь, что теплый африканский воздух восстановит пошатнувшееся здоровье, и через несколько месяцев молодая леди вернется окрепшей.

Доктор поклонился в той любезной, легкой, старомодной манере, которая в немалой степени способствовала созданию капитала в десять тысяч фунтов годовых, и сдержанной походкой человека, проводящего значительную часть жизни в комнатах пациентов, вслед за лакеем отправился наверх.

Как только красные бархатные портьеры вернулись на место, леди Ида крепко обняла мать и спрятала лицо на ее груди.

— Ах, мама, ты настоящий дипломат!

Однако выражение лица леди Клары скорее говорило о решимости генерала, вдохнувшего первый пушечный дым, чем о гордости полководца, одержавшего победу в битве.

— Все будет хорошо, дорогая, — заверила она, глядя на светлые кудри и крохотное ушко. — Предстоит еще многое сделать, однако полагаю, что можно заказать приданое.

— Ах, до чего же ты храбрая, мамочка!

— Конечно, свадьба пройдет в камерной обстановке. Артуру предстоит получить лицензию. Я не одобряю тайных браков, однако в случае, когда джентльмену предстоит срочно занять государственный пост, возможны некоторые послабления. Пригласим леди Эджкомб, Треворсов и Гревиллей. Уверена, что премьер-министр тоже приедет… разумеется, если сможет.

— А папа?

— О, конечно, если позволит здоровье, папа непременно примет участие в церемонии. Нужно дождаться ухода сэра Уильяма. А я пока напишу лорду Артуру.

Прошло полчаса, в течение которых из-под уверенного, быстрого, решительного пера леди Клары вышло немалое количество записок. Наконец стукнула входная дверь и на мостовой заскрипели колеса экипажа. Доктор уехал. Леди Клара отложила перо, поцеловала дочь и отправилась в комнату больного. Министр иностранных дел лежал в кресле с красным шелковым платком на лбу. Нога с ватным компрессом покоилась на бархатной скамейке.

— Наверное, уже пора втереть мазь. — Леди Клара встряхнула синий пузырек. — Позволь, я сделаю.

— Ах, этот мерзкий палец! — простонал страдалец. — Сэр Уильям даже слушать не хочет о том, чтобы разрешить мне двигаться. В жизни не встречал такого упрямого, несговорчивого и непонятливого человека. Я сказал ему, что он выбрал не ту профессию и что могу предоставить ему хорошую должность в Константинополе. Там как раз требуется мул.

— Бедный сэр Уильям! — рассмеялась леди Клара. — Но чем же он вызвал твой гнев?

— Настойчивостью и догматизмом.

— По какому вопросу?

— Относительно Иды. Вбил себе в голову, что ей необходимо срочно отправиться в Танжер, якобы только там она сможет поправить здоровье.

— Что-то подобное он сказал мне, прежде чем подняться к тебе.

— Неужели?

Непроницаемый взгляд министра медленно обратился к жене.

Лицо леди Клары приобрело выражение той искренней бесспорной невинности и подчеркнутой непорочности, которое встречается в природе только в тех случаях, когда женщина собирается солгать.

— Он обследовал ее легкие, Чарльз. После чего высказался лаконично, однако с очень серьезным выражением лица.

— Точнее говоря, с совиным, — перебил министр.

— Нет-нет, Чарльз, повода для смеха нет. Доктор заявил, что девочке необходимо сменить климат. Уверена: не желая меня огорчать, он сообщил далеко не все, что думал. Начал рассуждать о слабости, хрипах и благотворном воздействии африканского воздуха. Затем перешел к теме сухих, здоровых курортов и остановился на Танжере как на самом подходящем месте. Он сказал, что даже несколько месяцев благотворно повлияют на здоровье.

— И это все?

— Да, это все.

Лорд Чарльз пожал плечами с видом человека, убежденного лишь наполовину.

— Но конечно, — кротко продолжила леди Клара, — если ты решишь, что Иде лучше остаться дома, то она никуда не поедет. Правда, если ей станет хуже, вина ляжет на наши плечи. В недомогании подобного рода даже очень короткий промежуток времени способен многое изменить. Сэр Уильям определенно считает положение критическим. И все же ты вовсе не обязан прислушиваться к его мнению, а можешь взять ответственность на себя. Так что если ты готов полностью освободить меня от всех этих забот, а впоследствии…

— Дорогая Клара, прекрати! Еще беду накаркаешь!

— Ах, Чарльз, я бы молчала! Но, думаю, ты и сам помнишь, что случилось с дочерью лорда Беллами. Бедняжка была как раз в возрасте нашей Иды. Тогда родители пренебрегли рекомендацией сэра Уильяма.

Лорд Чарльз нетерпеливо застонал.

— Но я вовсе не собирался ею пренебрегать, — слабо возразил он.

— Нет, конечно, нет. Я знаю, у тебя здравый ум и доброе сердце, дорогой. Ты очень мудро рассматриваешь любой вопрос со всех сторон. Мы, бедные женщины, так не умеем. Как ты часто и справедливо замечал, чувства у нас опережают разум. Нас бросает из стороны в сторону, в то время как вы, мужчины, проявляете твердость и этим превосходите нас. Но я так рада, что ты принял решение в пользу Танжера.

— Разве?

— Право, дорогой, ты же сказал, что не станешь пренебрегать советом сэра Уильяма.

— Послушай, Клара. Решив, что Ида должна отправиться в Танжер, ты понимаешь, что я не смогу ее сопровождать?

— Абсолютно.

— А ты сама?

— Пока ты болен, мое место возле тебя.

— Может быть, твоя сестра?

— Она собирается во Флориду.

— Тогда леди Дамбартон?

— Она ухаживает за отцом. Даже речи не может быть.

— В таком случае кого же еще можно попросить? Тем более сейчас начинается светский сезон. Боюсь, Клара, обстоятельства складываются против рекомендации сэра Уильяма.

Жена положила локти на спинку большого красного кресла, запустила пальцы в седеющие кудри государственного деятеля и склонилась так низко, что губы едва не коснулись его уха.

— Еще есть лорд Артур Сибторп, — проворковала она едва слышно.

Лорд Чарльз подскочил в кресле и пробормотал пару слов, таких, что чаще звучали от министров времен лорда Мельбурна, чем в наши дни.

— Ты с ума сошла, Клара! — облегчив душу, наконец воскликнул он. — Кто вложил эту мысль в твою голову?

— Премьер-министр.

— Кто? Премьер-министр?

— Да, дорогой. Но умоляю, веди себя хорошо, иначе больше никогда не заговорю с тобой на эту тему.

— Честное слово, ты зашла слишком далеко, чтобы отступать.

— Премьер-министр сказал мне, что лорд Артур отправляется в Танжер.

— Да, так и есть. Просто я на миг об этом забыл.

— А потом приехал сэр Уильям со своей рекомендацией относительно Иды. Поверь, Чарли, это не простое совпадение!

— Уверен, леди Клара, что это не простое совпадение, — подтвердил лорд Чарльз, проницательно и в то же время вопросительно глядя на жену. — Ты очень мудрая женщина, дорогая. Прирожденный руководитель и организатор.

От столь приятного комплимента леди Клара смущенно зарделась.

— Вспомни нашу молодость, Чарли, — прошептала она, по-прежнему играя с кудрями мужа. — Кем ты тогда был? Бедным парнем, даже не послом в Танжере. Но я любила тебя, верила в тебя и разве хотя бы раз пожалела об этом? Наша Ида любит лорда Артура и верит в него. Так почему же она должна пожалеть?

Министр иностранных дел молчал. Глядя на качающиеся за окном зеленые ветки, он мысленно вернулся в Девоншир, на тридцать лет назад, когда, шагая вдоль старинной тисовой изгороди рядом со стройной девушкой, рассказывал ей о своих надеждах, страхах и честолюбивых мечтах. Сжал тонкую белую руку и поднес к губам.

— Ты всегда была мне хорошей женой, Клара.

Леди промолчала, не пытаясь укрепить успех. Менее искусный генерал непременно попытался бы это сделать и все бы испортил. А она стояла молча, покорно и внимательно наблюдая за отражавшейся в глазах и на губах мужа игрой мысли. В глазах сверкнула искра, губы слегка изогнулись, он посмотрел снизу вверх и воскликнул:

— Клара! Готов спорить, ты уже заказала приданое.

Она легко ущипнула мужа за ухо.

— В надежде на твое одобрение.

— И написала архиепископу.

— Письмо еще не отправлено.

— Но сэр Артур уже получил твою записку.

— Откуда ты знаешь?

— Он наверняка уже внизу.

— Нет. Но думаю, что в пути.

С выражением комического отчаянья лорд Чарльз откинулся на спинку кресла.

— Кто способен пойти против такой женщины? — воскликнул он. — О, если бы я мог послать тебя к Новикову! Для моих ребят он слишком крут. Но, Клара, я не могу принять жениха и невесту здесь.

— Даже чтобы благословить?

— Нет-нет, ни за что!

— Твое благословение осчастливило бы детей.

— Не выношу сцен.

— Что же, тогда я передам, что ты согласен.

— Только прошу, не говори ничего, кроме этого. По крайней мере сегодня. Что-то я не в меру расчувствовался.

— Ах, Чарли, ты же всегда так силен!

— Но ты обошла меня с фланга, Клара. Браво! Великолепный маневр. Должен тебя поздравить.

— Ну, — пробормотала жена, целуя министра, — что ни говори, а вот уже тридцать лет я прилежно учусь у очень тонкого дипломата.

Доктора обычно слишком заняты, чтобы вести учет отдельных ситуаций или драматичных событий. Поэтому самым компетентным хроникером их труда стал юрист. Долгие часы возле смертного одра или у постели роженицы — что значительно труднее — лишают человека чувства соразмерности точно так же, как регулярное употребление крепких напитков искажает ощущение вкуса. Постоянно напряженные нервы перестают реагировать на раздражители. Спросите хирурга о его самых ярких профессиональных впечатлениях, и он ответит, что не находит в своей работе ничего замечательного, или попросту углубится в теоретические рассуждения. Но застаньте его вечером у камина с зажженной трубкой во рту в компании коллег и подкиньте искусно сформулированный вопрос или тонкую аллюзию — и сразу получите порцию только что сорванных с древа жизни свежих, зеленых фактов.

Буквально полчаса назад закончился один из ежеквартальных обедов центрального отделения Британской медицинской ассоциации. Двадцать кофейных чашек, столько же пустых бокалов и плотная пелена неторопливо поднимающегося к золоченому потолку голубого дыма создавали впечатление успешного вечера. Однако участники встречи уже разбрелись по домам. Череда пальто с оттопыренными карманами и высоких цилиндров, покачивающихся над стетоскопами, уже покинула коридор отеля. Споря и покуривая, в гостиной возле камина остались сидеть три врача, в то время как четвертый член компании — не состоящий в профессиональном сообществе, да к тому же совсем молодой человек — еще не вышел из-за стола. Открыв тетрадь, он что-то яростно строчил вечным пером и время от времени, как только беседа начинала угасать, невинным голосом задавал наводящие вопросы, тут же вызывающие новую волну воспоминаний.

Все три доктора принадлежали тому благодатному периоду среднего возраста, который начинается в профессии рано и продолжается очень долго. Ни один из них еще не успел прославиться, и все же каждый заслужил устойчивую репутацию и авторитет в своей конкретной области медицины. Солидный джентльмен со степенными манерами и белым пятном от ожога купоросом на щеке — это Чарльз Мэнсон, руководитель психиатрической лечебницы в Уормли и автор блестящей монографии под названием «Латентные поражения нервов у холостяков». После не совсем удачной попытки одного религиозного сектанта перерезать доктору горло осколком стекла он постоянно носил высокие воротники. Второй из расположившихся у камина джентльменов — человек с красным лицом и веселыми карими глазами — врач общей практики, специалист с богатым опытом. С помощью трех ассистентов и пяти лошадей он зарабатывал по две с половиной тысячи фунтов в год, причем умудрялся делать это в беднейшем районе огромного города на визитах стоимостью в полкроны и консультациях стоимостью в шиллинг. Жизнерадостное лицо Теодора Фостера можно было встретить возле сотни постелей в день, а если в списке посещений оказывалось на треть больше записей, чем в книге оплаты, он всякий раз давал себе слово, что восполнит недостачу, когда за помощью обратится человек, идеально сочетающий в себе миллионный доход и хроническое заболевание. Третий из врачей — тот, что сидел справа, задрав ноги в блестящих туфлях на верхний край каминной решетки, — это молодой многообещающий хирург Харгрейв. В его лице не наблюдалось признаков радушной человечности Теодора Фостера. Взгляд был суров и критичен, прямые губы плотно сжаты и строги, однако в каждой черте чувствовалась непреклонная решительность — ведь пациенты, оказавшиеся у двери доктора Харгрейва, были настолько плохи, что требовали совсем не сочувствия, а хладнокровия. Сам доктор называл себя стоматологом, точнее, скромно добавлял определение «простой»: «простой стоматолог», но на самом деле он был еще слишком молод и слишком беден, чтобы ограничиться конкретной специализацией, а потому не существовало такой хирургической операции, для которой у Харгрейва не хватило бы мастерства и храбрости.

— До, после и во время, — пробормотал врач общей практики в ответ на какое-то замечание чужака. — Уверяю вас, Мэнсон, встречаются самые разнообразные формы кратковременного психоза.

— Причем чаще всего во время родов! — уточнил собеседник, сбивая с сигары серый пепел. — Но вы, Фостер, явно думали о каком-то конкретном случае.

— Да, на прошлой неделе мне довелось столкнуться с совершенно новой разновидностью безумия. Я принимал роды в семье по фамилии Силкоу. Поехал сам, потому что ассистента они не захотели принять. Возле кровати роженицы, с дальней стороны, сидел муж-полицейский. «Так не пойдет», — сказал я.

«Ах, доктор, пусть останется», — попросила пациентка.

«Присутствие постороннего не предусмотрено правилами, он должен уйти», — повторил я настойчиво.

«Только так или никак», — возразила женщина.

«За всю ночь я не скажу ни слова и не шевельну пальцем», — пообещал полицейский. В конце концов я разрешил ему остаться, и он действительно просидел восемь часов кряду. Жена держалась очень хорошо, но муж время от времени стонал. Я заметил, что он постоянно держал под простыней правую руку, которую женщина, несомненно, сжимала левой. Когда все благополучно закончилось, я взглянул на мужчину и увидел, что лицо его стало серым, как вот этот пепел, а через секунду голова упала на край подушки. Конечно, я решил, что от переизбытка эмоций бедняга потерял сознание, и сказал себе, что глупо было с моей стороны разрешить ему остаться. Но вдруг заметил, что простыня над его рукой насквозь в крови. Сдернул покрывало и увидел, что запястье у парня разрезано почти до кости. Выяснилось, что левая рука жены закована в одно кольцо наручников, а правая рука мужа — во второе. В схватках женщина изо всех сил тужилась, дергалась и корчилась, и всякий раз железо все глубже врезалось в кость.

«Да, доктор, — заявила жена. — Мне захотелось, чтобы он помучился вместе со мной. Почему только я должна страдать?»

— Акушерство не кажется вам слишком утомительной специальностью? — осведомился Фостер после долгого молчания.

— Мой дорогой, именно страх перед родами и заставил меня пойти в психиатры.

— Да, а еще психиатрию выбирают врачи, которым сложно общаться с пациентами. Сам я во время учебы отличался крайней застенчивостью, так что знаю, о чем говорю.

— Что говорить, для врача общей практики в начале карьеры застенчивость нередко становится серьезным препятствием, — заметил психиатр.

— Совершенно верно. Часто люди думают, что специалисты не знают сомнений, однако говорю вам, что порой дело доходит едва ли не до трагедии. Представьте молодого, неопытного, бедного доктора, который только что открыл практику в чужом городе и повесил возле двери табличку со своим именем. Возможно, всю недолгую жизнь он стеснялся побеседовать с женщиной даже о теннисе и церковной службе. А когда мужчина застенчив, то застенчив по-настоящему, хуже любой девушки. И вот к нему приходит встревоженная матушка и просит совета по самым интимным семейным вопросам. «Больше никогда не пойду к этому доктору! — заявляет она после визита. — Такой сухой и бесчувственный!» Сухой и бесчувственный, подумать только! Да бедный парень просто окаменел от смущения. Я встречал таких застенчивых врачей общей практики, для которых даже спросить дорогу на улице было проблемой. Только представьте, что они чувствуют в начале карьеры! А ведь их учат, что ничто так не передается, как смущение. Поэтому если доктор не сможет сохранить внешнее спокойствие и уверенность, то и пациент тоже сгорит от неловкости. В результате беднягам приходится усилием воли придавать лицу каменное выражение и приобретать соответствующую репутацию. Полагаю, однако, вас, Мэнсон, ничто на свете не способно потрясти.

— Видите ли, когда приходится годами находиться среди склонных к самоубийству сумасшедших пациентов, нервы или закаляются, или изнашиваются. К счастью, я пока в порядке.

— А я однажды серьезно испугался, — вступил в разговор хирург. — Дело было во время работы в благотворительной амбулатории. Меня вызвали к очень бедным людям. Из их слов я понял, что серьезно болен ребенок. Войдя в комнату, увидел в углу маленькую колыбель. Отдернул занавеску и, подняв лампу, взглянул на младенца. Уверяю вас, лишь Провидение не позволило мне выронить лампу и устроить пожар. Голова на подушке повернулась, и я увидел лицо, искаженное такой злобой и порочностью, какие являются лишь в ночных кошмарах. На щеках пылал румянец, а глаза горели ненавистью ко мне и ко всему миру. Никогда не забуду, как вздрогнул, увидев вместо милого детского личика это страшное зрелище. Отозвал мать в соседнюю комнату и спросил, что это за существо. «Девушка шестнадцати лет — ответила бедная женщина и, воздев руки, воскликнула: — Поскорее бы Господь ее прибрал!» Несмотря на то что несчастное создание всю жизнь пролежало в этой колыбели, у него выросли длинные, тонкие конечности, которые приходилось поджимать под себя. Я потерял эту пациентку из виду и не знаю, что с ней стало, но никогда не забуду страшного взгляда.

— Да, действительно жутко, — отозвался доктор Фостер. — И все же один из моих случаев ни в чем не уступит этому. Вскоре после начала практики ко мне пришла маленькая горбатая женщина и попросила помочь ее сестре в родах. Придя в очень бедный дом, я обнаружил в гостиной еще двух маленьких горбатых женщин — точно таких же, как первая. Ни одна из них не произнесла ни слова, но моя знакомая взяла лампу и пошла наверх. Сестры последовали за ней, а я замкнул процессию. Даже сейчас вижу причудливые тени на стенах так же ясно, как вот эту пепельницу. В спальне в ожидании помощи акушера лежала четвертая сестра — девушка необыкновенной красоты. Обручального кольца на руке заметно не было. Три горбуньи сели у стены, словно три статуи, и за всю ночь ни одна из них не проронила ни слова. Я не выдумываю, Харгрейв. Все это чистая правда. Рано утром разразилась страшная гроза — одна из сильнейших, какие мне приходилось видеть в жизни. Маленькая мансарда то и дело озарялась голубым светом молнии, а гром гремел так, словно по крыше катали огромные камни. Лампа светила слабо, зато при каждой вспышке молнии я видел у стены три искореженные фигуры, а крики пациентки тонули в раскатах грома. Видит Бог, от страха я едва не выскочил из комнаты. К счастью, все закончилось благополучно, но я так и не узнал истинную историю красавицы и трех ее горбатых сестер.

— Хуже всего в медицинских историях то, что они так и остаются загадочными, — вздохнул летописец.

— Мой мальчик, когда человек завален работой, ему некогда думать об удовлетворении собственного любопытства. Пациенты и болезни мелькают перед глазами и тут же сменяются следующими, а вспоминаешь о них только в такие спокойные минуты, как эта. Но мне всегда казалось, Мэнсон, что в вашей специализации встречается не меньше разных ужасов.

— Гораздо больше, — со стоном уточнил психиатр. — Болезни тела тяжелы, однако мне приходится иметь дело с болезнями души. Порой это шокирует и, если подумать, превращает людей в абсолютных материалистов. Просто представьте, как прекрасный благородный человек, наделенный божественными помыслами, способен в один миг превращаться в грязное злобное чудовище с самыми отвратительными склонностями — достаточно лишь маленького изменения в сосудистой системе, когда крошечный осколок черепа падает на поверхность мозга. Психиатрическая лечебница — не что иное, как безжалостная сатира на величие человека и на эфемерную природу души!

— Да помогут нам вера и надежда, — пробормотал врач общей практики.

— А я не обладаю ни верой, ни надеждой, зато вооружен всем милосердием, какое только могу себе позволить, — отозвался хирург. — Когда теология начнет подтверждаться фактами из жизни, сразу займусь ее изучением.

— Кажется, вы рассказывали о случаях из своей практики, — напомнил посторонний молодой человек, наполняя чернилами опустевшее вечное перо.

— Возьмем, к примеру, распространенное заболевание, которое каждый год уносит тысячи жизней. Сокращенно ПП.

— Что такое ПП?

— «Попробуй Полечи», — с усмешкой пояснил хирург.

— Британская публика должна узнать, что такое ПП, — серьезно заявил психиатр.

— Болезнь распространяется с катастрофической скоростью, причем абсолютно не поддается лечению. На самом деле это прогрессивный паралич, который в нашей стране становится настоящим бедствием. В прошлый понедельник мне пришлось столкнуться с достаточно типичным случаем. Один молодой фермер — прекрасный парень — удивлял товарищей необыкновенным оптимизмом, в то время как вся округа жаловалась на трудности жизни. Он решил отказаться от выращивания пшеницы, забросить пахотные земли, поскольку они не приносят дохода, а вместо этого высадить на двух тысячах акров рододендроны, с тем чтобы получить монополию на поставки на рынок Ковент-Гарден. Фантазии его не знали границ, причем все выглядели вполне разумными, хотя и слегка преувеличенными. Я приехал на ферму не как врач, а совсем по другому вопросу. Однако что-то в его манере речи меня насторожило, и я присмотрелся внимательно. Губы дрожали, слова смазывались, а когда пришлось подписать небольшое соглашение, буквы тоже оказались неуверенными. Еще более пристальное наблюдение выявило, что один из зрачков чуть больше другого. Когда я уходил, жена фермера захотела меня проводить.

«Правда, доктор, Джоб прекрасно выглядит? — спросила она. — Так полон энергии, что не может усидеть на месте».

Я промолчал, потому что не нашел мужества сказать правду, хотя точно знал, что парень так же обречен на смерть, как сидящий в камере тюрьмы Ньюгейт узник. Типичный случай прогрессивного паралича на ранней стадии.

— О господи! — в ужасе воскликнул юрист. — Но ведь у меня тоже дрожат губы. И я часто смазываю слова. Наверное, тоже начинается паралич!

От камина донесся дружный смех трех докторов.

— Вот в чем состоит опасность неполного медицинского знания, — заметил хирург. — Один авторитетный специалист как-то сказал, что на первом курсе каждый студент-медик в молчаливой агонии переносит четыре заболевания. Первое, разумеется, это сердечная недостаточность, второе — рак околоушной железы. Два других не помню.

— А где находится околоушная железа?

— Там же, где верхний зуб мудрости!

— И что же случилось с тем молодым фермером? — в страхе поинтересовался посторонний молодой человек.

— Сначала наступил частичный паралич всех мышц, затем последовали припадки, кома и смерть. Болезнь может развиться за несколько месяцев, а может занять год и даже два. Фермер оказался крепким парнем, так что убить его удалось не сразу.

— Кстати, — вступил в разговор психиатр, — я не рассказывал о первом свидетельстве, которое я подписал? Честное слово, я тогда едва не лишился карьеры.

— И что же произошло?

— В то время я еще занимался частной практикой. И вот однажды ко мне пришла некая миссис Купер и рассказала, что в последнее время муж начал бредить. Галлюцинации заключались в том, что он считал, будто бы служит в армии и чем-то чрезвычайно отличился. А на самом деле работал адвокатом и ни разу в жизни не выезжал за пределы Англии. Миссис Купер полагала, что если я явлюсь домой, муж встревожится, а потому было решено, что вечером она под каким-нибудь предлогом пришлет его ко мне в кабинет. Во время беседы я определюсь с диагнозом и, если решу, что пациент страдает расстройством психики, составлю соответствующее заключение. Другой доктор уже выписал подобный документ, так что моего свидетельства оказалось бы достаточно, чтобы поместить человека в лечебницу. Мистер Купер явился за полчаса до назначенного времени и рассказал о симптомах малярии, которые, по его мнению, у него наблюдались. Он сообщил, что только что вернулся с Абиссинской кампании, где в составе британского военного контингента одним из первых вошел в Магдалу. Это было очевидным бредом, ни о чем другом он просто не мог говорить. Ничуть не сомневаясь, я подписал приговор. Когда же после его ухода снова явилась жена, я задал ей несколько вопросов, чтобы заполнить бланк.

«Сколько лет вашему мужу?» — спросил я.

«Пятьдесят», — ответила она.

«Пятьдесят! — воскликнул я недоверчиво. — Но человеку, с которым я разговаривал, никак не больше тридцати!» В итоге выяснилось, что настоящий мистер Купер ко мне не приходил, а по одному из удивительных совпадений другой Купер — выдающийся артиллерийский офицер — зашел, чтобы проконсультироваться насчет неприятных симптомов. А я-то уже собрался выдать свидетельство о психическом расстройстве, — закончил доктор Мэнсон, вытирая платком пот со лба.

— Мы только что говорили о нервах, — заметил хирург Харгрейв. — Должно быть, вам известно, что после получения диплома я некоторое время служил в военно-морском флоте. Работал врачом на флагманском судне у берегов Западной Африки и однажды стал свидетелем поразительного примера нервного срыва. Одна из наших небольших канонерских лодок вошла в реку Калабар, и там судовой врач умер от малярии. В тот же день на одного из матросов упала мачта и сломала ему ногу. Жизнь могла спасти только ампутация. Командовавший судном молодой лейтенант покопался в вещах умершего доктора и обнаружил бутылку с хлороформом, большой скальпель и том «Анатомии» Грея. С помощью стюарда уложил матроса на стол каюты, открыл картинку с бедром в разрезе и начал ампутировать ногу. Время от времени, поглядывая на изображение, повторял: «Приготовьте шпагаты, стюард. Здесь нарисована кровь». А сам при этом продолжал операцию до тех пор, пока не перерезал артерию. Действительно, кровь хлынула потоком, так что сосуд пришлось крепко-накрепко перевязать. Так вдвоем моряки мало-помалу отделили ногу от туловища и, поверьте, сделали это превосходно! Парень и по сей день ковыляет по Портсмуту. Нет ничего хуже тех случаев, когда на этих изолированных канонерских лодках заболевают сами доктора, — продолжил хирург, помолчав. — Казалось бы, чего проще самому назначить себе лечение, однако безжалостная лихорадка наваливается так стремительно и яростно, что не хватает сил даже смахнуть с лица комара. В Лагосе я тоже подхватил малярию — поверьте, знаю, что говорю. Но, к счастью, у меня был приятель, обладавший любопытным опытом. Вся команда решила, что ему не жить. А поскольку парни не знали, как хоронят на корабле, то решили подготовиться и провести репетицию. Думали, что товарищ лежит без сознания, но он клянется, что слышал каждое сказанное слово. «Поднимаем тело через люк! — распорядился сержант морской пехоты из кокни. — Осторожно!» Мой приятель так разозлился, что дал себе слово не допустить такого надругательства. И выздоровел.

— В медицине незачем выдумывать истории, — заметил врач общей практики Фостер. — Никакая, даже самая буйная, фантазия не сравнится с реальными фактами. Однако иногда мне приходит в голову, что можно написать целое исследование о пациентах в художественной литературе и прочитать его на одном из наших собраний.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, например, выяснить, от каких болезней умирают герои романов, да и вообще, чем чаще всего страдают. Некоторые диагнозы затасканы донельзя, а другие, напротив, почти не упоминаются. Тиф, например, чрезвычайно распространен, а скарлатина практически неизвестна. Часто упоминаются болезни сердца, но мы-то знаем, что чаще всего они становятся следствием какого-то предыдущего недуга, о котором писатель даже не упоминает. Затем героини нередко страдают неким таинственным воспалением мозга, которое не зарегистрировано ни в одном учебнике. Разволновавшись, герои романов падают в странные обмороки. За всю свою достаточно долгую практику я ни разу не встречал ничего подобного. Небольшие недомогания в романах вообще не описаны. Никто не болеет ни опоясывающим лишаем, ни ангиной, ни свинкой. Более того, все неприятности случаются в верхней части тела. Авторы никогда не осмеливаются спуститься ниже пояса.

— Вот что я вам скажу, Фостер, — заметил психиатр Мэнсон. — В жизни существует сторона чересчур медицинская для широкой публики и в то же время чересчур романтичная для профессиональных журналов. И все же она содержит самый богатый для изучения человеческий материал из всех доступных. Сторона эта отнюдь не самая приятная, но, если Провидению было угодно ее создать, значит, она достойна того, чтобы мы постарались понять ее. Я говорю о странных вспышках жестокости и порока в жизни лучших из мужчин и любопытной мгновенной слабости самых очаровательных женщин. И то и другое известно лишь паре близких людей и непостижимо для остального мира. Явление это относится исключительно к периодам возмужания и увядания организма, оно способно пролить свет на поступки, разрушившие немало успешных карьер и послужившие поводом для заключения в тюрьму, хотя на самом деле человеку лишь срочно требовалось лечение. Из все пороков, способных настичь мужчин, мы молим Господа защитить нас прежде всего от этого!

— Не так давно мне пришлось столкнуться с необычным случаем, — подхватил хирург Харгрейв. — В лондонском обществе есть одна знаменитая красавица — имен не называю, — несколько сезонов назад прославившаяся приверженностью к чрезвычайно открытым платьям. Впрочем, ничего удивительного в этом не было, поскольку она отличалась поразительно белой кожей и необыкновенно красивыми плечами. Потом постепенно линия декольте стала подниматься все выше и выше, а в прошлом году леди удивила свет высоким воротником, хотя фасон абсолютно не соответствовал моде. И вот однажды эта дама появилась в моем кабинете. Как только лакей удалился, она решительно сорвала корсаж и в отчаянье воскликнула: «Ради бога, сделайте с этим что-нибудь!»

Я сразу понял суть проблемы: извиваясь, словно змея, по прекрасному телу все выше и выше поднималась язва базальноклеточной карциномы[5], и сейчас ее «голова» добралась до воротника, в то время как «хвост» находился ниже линии бюста. Из года в год кожный недуг упорно стремился вверх, заставляя поднимать платье, чтобы его скрыть, и вот теперь угрожал поразить лицо. А леди оказалась слишком гордой, чтобы признать болезнь даже в кабинете врача.

— Вам удалось помочь ей?

— Видите ли, с помощью хлорида цинка я сделал все, что мог. Но карцинома может вернуться. Дело в том, что пациентка относится к числу тех бело-розовых созданий, которых безжалостно поражают разнообразные новообразования. Недуг можно только залатать, но починить окончательно невозможно.

— Боже мой! Боже мой! — воскликнул врач общей практики с тем сочувственным взглядом, который завоевал признание и преданность множества пациентов. — Наверное, мы не вправе считать себя умнее самого Провидения, и все же временами кажется, что мир устроен неправильно. Мне тоже доводилось сталкиваться с печальными фактами. Я не рассказывал о том, как природе было угодно развести любящую пару? Муж — прекрасный молодой человек, джентльмен и атлет, однако в свое время переусердствовал в тренировках. Вам наверняка известно, как силы самоконтроля порой напоминают нам, что пора остановиться. Например, если мы теряем меру в алкоголе и слишком мало двигаемся, может заболеть большой палец на ноге — так возникает печально известная подагра. В то же время избыточная трата энергии отрицательно действует на нервы. Ну а у спортсменов, конечно, первым делом страдают сердце и легкие. Пациент, о котором я говорю, заболел острым туберкулезом и получил направление в Давос. А у жены развилась ревматическая лихорадка, давшая серьезное осложнение на сердце. Видите дилемму? Когда муж находился ниже четырех тысяч футов над уровнем моря, сразу начинал чувствовать себя ужасно. А жена не могла жить выше двух с половиной тысяч футов: сердце не позволяло. Несколько раз супруги встречались где-то на полпути, после чего оба едва не умирали, и в конце концов доктора строго-настрого запретили эти свидания. Получилось так, что четыре года бедняги жили в трех милях друг от друга и никогда не виделись. Каждое утро он выходил на то место, откуда мог увидеть ее шале, и размахивал большим белым полотнищем, а она снизу отвечала тем же. Они прекрасно видели друг друга в бинокль, но существовали словно на разных планетах, поскольку не могли встретиться.

— И в итоге один из них скончался от горя, — заключил молодой юрист.

— Нет, сэр. К сожалению, не могу завершить историю столь романтично. Джентльмен поправился и сейчас успешно работает фондовым брокером в Дрейперс-Гарденс. А леди стала матерью нескольких детей. Но чем вы там занимаетесь?

— Всего лишь записываю кое-какие эпизоды из ваших историй.

От души рассмеявшись, три доктора встали и направились к своим пальто.

— Но ведь мы всего лишь разговаривали о работе. Разве что-то в нашей беседе способно заинтересовать широкую публику?

Когда-то я вел чрезвычайно успешную медицинскую практику в Лос-Амигосе. Конечно, все слышали, что там расположена мощная электростанция. Город раскинулся на значительной территории, а вокруг него образовались многочисленные поселки и деревни, снабжаемые энергией из единого центра, так что станция работает на полную мощность. Жители Лос-Амигоса утверждают, что их город — самый большой на свете, однако распространяют горделивое утверждение на все, кроме тюрьмы и уровня смертности. Тюрьма считается самой маленькой, а уровень смертности — самым низким.

Понятно, что с таким прекрасным электроснабжением казнить преступников по старинке было бы досадным переводом ценного пенькового сырья. И вот с востока пришла новость о казни на электрическом стуле и о том, что в конечном итоге результат его применения не оправдал надежд, оказавшись не столь скоропостижным, как хотелось бы. Читая о слабых ударах током, от которых осужденные погибали в муках, западные инженеры иронично поднимали брови, а обитатели Лос-Амигоса клялись, что как только в их тюрьме появится осужденный на смертную казнь заключенный, он непременно получит достойную дозу электричества: все большие генераторы будут работать на полную мощность. Инженеры заявляли, что экономить в данном случае не следует, поскольку преступнику причитается вся наличная энергия. Результат процедуры никто предсказать не мог, однако было ясно, что исход окажется мгновенным и смертельным. Никогда еще человек не подвергался воздействию тока в той мере, в какой подвергнут осужденного они, обеспечив силу десяти ударов молний. Кто-то предрекал возгорание, а кто-то обещал распад и исчезновение материи. Все с нетерпением ждали возможности получить ответы на возникшие вопросы, и здесь весьма кстати подвернулся Дункан Уорнер.

На протяжении многих лет Дунканом не интересовался никто, кроме полиции. Отчаянный головорез, убийца, грабитель поездов и разбойник с большой дороги, этот человек не заслуживал ни жалости, ни сочувствия. Вместо жалости и сочувствия он заслуживал дюжины казней, а жители Лос-Амигоса приготовили ему одну, но достойную дюжины. Впрочем, сам Дункан не считал, что достоин такой чести, а потому предпринял две безумные попытки к бегству. Он был сильным, мускулистым человеком с львиной головой, спутанными черными кудрями и длинной, закрывающей половину груди бородой. Во время суда в переполненном зале не нашлось мужчины красивее. Нет ничего нового в том, что самые привлекательные лица смотрят на зрителей со скамьи подсудимых. Однако красота преступника не могла компенсировать его дурных поступков. Адвокат сделал все, что было в его силах, однако карты легли так, что Дункан Уорнер поступил в распоряжение мощных электрогенераторов Лос-Амигоса.

По долгу службы я присутствовал на заседании комитета, когда обсуждался этот вопрос. Для наблюдения за подготовкой казни городской совет назначил четырех экспертов. Трое из них вызывали восхищение. Первый — Джозеф Макконнер: инженер, спроектировавший генераторы. Второй — Джошуа Уэстмаккот, глава Электрической компании Лос-Амигоса. Третьим был я в качестве главного медика города, а четвертым — старый немец по имени Петер Штульпнагель. Немцы представляли собой значительную политическую силу Лос-Амигоса, все они дружно проголосовали за своего кандидата — так он и прошел в комитет. Говорили, что на родине Штульпнагель считался замечательным электриком, да и сейчас постоянно возился с проводами, изоляторами и лейденскими банками, но дальше никогда не продвигался и не достигал достойных публикации результатов, а потому считался безвредным чудаком, превратившим науку в хобби. Мы, трое практиков, с улыбкой встретили известие о том, что пожилой немец избран нашим коллегой. На совещании мы славно обсудили подробности предстоящей экзекуции, почти не обращая внимания на старика, который сидел, оттопырив ладонями уши, поскольку плохо слышал, и принимал в разговоре не больше участия, чем прилежно строчившие свои заметки газетчики с задних скамеек.

Мы быстро приняли решение. В Нью-Йорке специалисты применили напряжение примерно в две тысячи вольт и при этом получили отнюдь не мгновенный результат. Очевидно, воздействие оказалось слишком слабым. Лос-Амигос не мог повторить грубую ошибку восточных коллег. Пусть напряжение окажется в шесть раз сильнее и, соответственно, в шесть раз эффективнее. Трудно прийти к более логичному заключению. К Дункану Уорнеру следует применить всю сконцентрированную силу местных генераторов.

Такое решение приняли мы втроем и уже собрались закрыть заседание комитета, когда наш молчаливый слушатель впервые открыл рот.

— Джентльмены, — произнес он. — Мне кажется, вы в данный момент демонстрируете абсолютное, невероятное невежество в области электричества. Вы даже не ознакомились с важнейшими принципами его воздействия на человека.

Комитет собрался достойно ответить на этот бестактный комментарий, однако глава Электрической компании постучал пальцем по собственному лбу, тем самым призвав членов снисходительно отнестись к эксцентричности оппонента.

— Будьте добры, сэр, объясните: в чем именно вы усматриваете ошибочность нашего суждения? — попросил он с улыбкой.

— В предположении, что увеличение дозы электричества повлечет за собой усиление эффекта. Разве вам не кажется вероятным, что результат окажется прямо противоположным? Знаете ли вы хоть что-то об эффектах подобного мощного напряжения, скажем, из реальных экспериментов?

— Мы основываемся на аналогии, — важно ответил глава компании. — Все вещества усиливают действие при увеличении дозы. Например… например…

— Виски, — подсказал Джозеф Макконнер.

— Вот именно. Виски. Вполне очевидно.

Петер Штульпнагель с улыбкой покачал головой.

— Довод неубедителен, — возразил он. — Когда я еще пил виски, один стакан меня возбуждал, в то время как шесть повергали в сон, то есть действовали противоположным образом. Предположим, что и электричество поведет себя так же. Что тогда?

Мы, трое практиков, дружно рассмеялись. Конечно, все знали, что коллега странен, но не предполагали, что до такой степени.

— Что тогда? — повторил Петер Штульпнагель.

— И все же попробуем, — заключил глава компании.

— Прошу учесть, — не сдавался старик, — что рабочие, получающие удар током силой в несколько сотен вольт, умирают мгновенно. Это хорошо известный факт. Тем не менее, когда в Нью-Йорке на преступника воздействовали значительно более высоким напряжением, он некоторое время, пусть и недолгое, боролся за жизнь. Разве не видите, что меньшая доза оказывается более эффективной?

— Полагаю, джентльмены, что дискуссия слишком затянулась, — снова вставая, подытожил глава компании. — Насколько могу судить, решение принято большинством голосов, и во вторник Дункан Уорнер будет казнен всей силой генераторов Лос-Амигоса. Не так ли?

— Согласен, — подтвердил Джозеф Макконнер.

— Согласен, — произнес я.

— Но я протестую, — возразил Петер Штульпнагель.

— В таком случае решение остается в силе, а ваш протест будет зарегистрирован в протоколе, — заключил председатель комитета, и заседание завершилось.

Казнь проходила на глазах очень малого числа зрителей. Конечно, присутствовали мы, четверо членов комитета, и исполнявший наши указания палач. В зале также находились следующие лица: судебный исполнитель, управляющий тюрьмой, капеллан и три репортера. Зал представлял собой расположенную в пристройке к центральной электростанции небольшую комнату с кирпичными стенами. Прежде помещение использовалось в качестве прачечной, а потому было снабжено печью и котлом. Помимо них стоял лишь стул для осужденного, с большой металлической подставкой для ног, к которой был присоединен толстый изолированный провод. С потолка свисал другой провод: его предстояло подключить к небольшому металлическому пруту, торчавшему из шапочки, которая надевалась на голову осужденного. Когда процедура подключения завершилась, настал роковой час Дункана Уорнера.

В торжественной тишине мы ждали появления преступника. Побледневшие инженеры нервно возились с проводами. Даже закаленный опытом судебный исполнитель чувствовал себя неловко: одно дело — привычная виселица, и совсем другое — столь мощное техническое воздействие на плоть и кровь. Что же касается газетчиков, то их лица выглядели белее лежащих перед ними листов бумаги. Единственным, на кого знаменательные приготовления не произвели ни малейшего впечатления, оказался маленький немецкий чудак. С улыбкой на губах и хитрым блеском в глазах он преспокойно переходил от одного из присутствующих к другому. Более того, время от времени разражался громким смехом, так что капеллану даже пришлось напомнить ему о неуместности веселья.

— Как вы можете до такой степени забыться, мистер Штульпнагель, чтобы шутить и смеяться в присутствии смерти? — укоризненно проговорил он.

Однако немец ничуть не смутился.

— Если бы смерть действительно стояла рядом, я не позволил бы себе шутить, — возразил он. — Но поскольку ее здесь нет, я волен делать что хочу.

Непочтительный ответ непременно вызвал бы еще более строгое осуждение со стороны капеллана, но в этот самый момент дверь распахнулась и два тюремных надзирателя ввели осужденного. Дункан Уорнер быстро огляделся, решительно шагнул вперед и сел на стул.

— Включайте! — скомандовал он громко.

Было бы жестоко держать человека в ожидании казни. Капеллан шепнул на ухо несколько слов, служащий надел на голову преступника металлическую шапку, а потом все затаили дыханье: провод соединили с металлическим прутом.

— Черт возьми! — воскликнул Дункан Уорнер. Тело его потряс настолько мощный удар током, что он подпрыгнул на стуле. Но не умер. Напротив, глаза заблестели еще ярче, чем прежде. Во внешности произошло одно-единственное, хотя и весьма существенное изменение: волосы и борода утратили черный цвет, став белыми, как снег. Но никаких других признаков разложения плоти не появилось. Кожа осталась гладкой, блестящей и полной жизни, как у здорового ребенка.

Судебный исполнитель укоризненно посмотрел на членов комитета.

— Кажется, джентльмены, произошла какая-то неполадка, — заметил он неодобрительно.

Мы втроем вопросительно переглянулись.

Петер Штульпнагель задумчиво улыбнулся.

— Думаю, что необходимо повторить попытку, — предположил я.

Провода вновь соединили, и Дункан Уорнер опять подпрыгнул на электрическом стуле. Но если бы он не остался на месте, никто бы его не узнал: волосы и борода мгновенно покинули голову, и теперь комната напоминала парикмахерскую субботним вечером. Преступник сидел с теми же блестящими глазами и сияющей отменным здоровьем кожей, но теперь с чисто выбритым подбородком без тени щетины, а череп его стал похож на головку голландского сыра. Он принялся вращать левой рукой — сначала медленно и осторожно, но постепенно все увереннее и увереннее.

— Надо же, — произнес он удивленно, — этот сустав пыталась лечить добрая половина докторов Западного побережья, но ничего не получилось. А сейчас смотрите: рука как новенькая. Да еще и гибкая, словно ветка корицы.

— Похоже, вы чувствуете себя неплохо? — уточнил старый немец.

— Лучше, чем когда-либо в жизни, — жизнерадостно ответил Дункан Уорнер.

Ситуация становилась болезненно напряженной. Судебный исполнитель взглянул на членов комитета. Петер Штульпнагель усмехнулся и удовлетворенно потер руки. Инженеры почесали в затылках. Лысый преступник довольно помахал переставшей болеть рукой.

— Полагаю, необходим еще один удар током… — начал председатель комитета.

— Нет, сэр, — перебил судебный исполнитель. — Для сегодняшнего утра вполне достаточно глупостей. Мы собрались здесь, чтобы исполнить смертный приговор, и казнь состоится.

— Что же вы предлагаете?

— Смотрите, в потолке торчит очень удобный крюк. Принесите крепкую веревку, и покончим с затянувшейся процедурой.

Пока тюремные надзиратели ходили за веревкой, время тянулось невыносимо медленно. Петер Штульпнагель склонился над Дунканом Уорнером и что-то прошептал на ухо. Головорез удивленно вскинул голову.

— Правда? — уточнил он недоверчиво.

Немец кивнул.

— Что, совсем никак?

Петер покачал головой, и заговорщики рассмеялись, как будто только что поделились друг с другом великолепной шуткой.

Наконец принесли веревку. Судебный исполнитель собственноручно соорудил петлю и накинул на шею осужденного, а затем с помощью двух надзирателей и помощника вздернул преступника под потолок. Представляя собой жуткое зрелище, тот провисел так полчаса, после чего в торжественной тишине его сняли и один из надзирателей отправился за гробом. Однако, ко всеобщему удивлению, едва Дункан Уорнер коснулся ногами пола, он сразу поднял руки, ослабил петлю и глубоко, с удовольствием вздохнул.

— У Пола Джефферсона торговля идет отлично, — заметил он невозмутимо. — Пока там висел, видел толпу возле его лавки, — он кивнул на крюк.

— Немедленно вздерните осужденного снова! — в гневе вскричал судебный исполнитель. — Все-таки надо его прикончить!

Спустя мгновенье жертва опять повисла под потолком.

На сей раз Дункана Уорнера продержали в петле целый час. И снова, спустившись, он почувствовал себя прекрасно.

— Старина Планкет слишком часто заглядывает в салун «Аркадия», — сообщил он словоохотливо. — За час трижды вошел. А ведь у него большая семья — пора бы старине Планкету бросить пить.

Ситуация складывалась невероятная, но мы ничего не могли изменить. Этот человек давно должен был умереть, но вместо этого болтал, как самый живой из присутствующих. Все мы стояли вокруг и изумленно на него смотрели, однако судебный исполнитель Карпентер так легко сдаваться не собирался. Жестом он приказал всем отойти, чтобы осужденный остался в одиночестве.

— Дункан Уорнер, — медленно и веско проговорил мистер Карпентер, — вы здесь для того, чтобы исполнить свою роль, а я должен исполнить свою. Ваша цель заключается в том, чтобы выжить, а моя — в том, чтобы исполнить приговор суда. С электричеством вы нас победили: отдаю должное. И с веревкой тоже. И вот теперь мне предстоит самому осуществить то, что до сих пор осуществить не удалось.

Произнося торжественную речь, Карпентер достал из кармана пальто шестизарядный револьвер и выпустил всю обойму в преступника. Комната до такой степени наполнилась дымом, что некоторое время мы ничего не видели, но когда дым рассеялся, Дункан Уорнер по-прежнему стоял на том же месте и с отвращением смотрел на свой пиджак.

— Должно быть, там, откуда вы родом, одежда стоит очень дешево, — проворчал он, — а мне пиджак обошелся в тридцать долларов. Посмотрите только, во что он превратился. Шесть дырок спереди — уже плохо, но ведь четыре пули прошли навылет, так что и спина выглядит мерзко.

Судебный исполнитель выронил револьвер, бессильно опустил руки и застыл в полном недоумении.

— Может быть, кто-нибудь из вас, джентльмены, объяснит мне, что все это значит? — глядя на членов комитета, жалобно и беспомощно пробормотал он.

Петер Штульпнагель сделал шаг вперед.

— Я готов объяснить, — произнес он уверенно.

— Вы здесь единственный, кто что-то понимает.

— Я единственный, кто что-то знает. Я пытался предупредить этих джентльменов, но поскольку они не захотели меня слушать, предоставил им убедиться на собственном опыте. Своим электричеством вы настолько увеличили жизненную силу этого человека, что теперь смерть не коснется его на протяжении нескольких веков.

— Веков!

— Да, чтобы исчерпать огромную нервную энергию, которой вы его зарядили, потребуется несколько столетий. Электричество — это жизнь, и вы до предела заполнили батареи мистера Уорнера. Возможно, лет через пятьдесят вам удастся его казнить, но, честно говоря, я совсем в этом не уверен.

— Боже милостивый! — воскликнул судебный исполнитель Карпентер. — Что же мне с ним делать?

Петер Штульпнагель пожал плечами.

— Полагаю, неважно, что вы сделаете сейчас, — ответил он. — Может быть, удастся вытянуть электричество обратно? Что, если подвесить его за пятки?

— Нет-нет, об этом не может быть и речи. В Лос-Амигосе мы его держать больше не будем, — решил Карпентер. — Пусть отправляется в другое место. Возможно, тюрьма строго режима его сломает.

— Напротив, — возразил Петер Штульпнагель. — Скорее, он сломает тюрьму строгого режима.

Вот так мы потерпели полное фиаско и в течение долгих лет старались как можно реже упоминать этот случай. Но теперь он уже получил огласку, а потому считаю, что у вас может возникнуть желание отметить его в своей записной книжке.

Маленькая деревушка Бишопс-Кроссинг расположена в десяти милях к юго-западу от Ливерпуля. В начале семидесятых годов здесь обосновался и открыл практику доктор по имени Алоис Лана. Никто из местных жителей не знал, откуда он родом, из какой семьи и почему приехал в Ланкашир. Лишь два факта его биографии не вызывали сомнений: первый заключался в том, что он получил диплом с отличием в университете Глазго, а второй — в том, что он, несомненно, принадлежал к какому-то тропическому народу и был настолько смуглым, что, возможно, в венах его текла индийская кровь. Но в то же время черты красивого лица свидетельствовали о европейском происхождении, а безупречная вежливость и прекрасные манеры заставляли вспомнить об испанском благородстве. На фоне мягкого английского пейзажа необычайно смуглая кожа, волосы цвета воронова крыла и блестящие темные глаза под густыми, почти сросшимися бровями производили неизгладимое впечатление, а потому очень скоро новый врач получил известность как «черный доктор из Бишопс-Кроссинга». Поначалу прозвище звучало насмешливо, но со временем превратилось в почетный титул, распространилось по округе и приобрело славу далеко за пределами тесного местного мирка. Новичок проявил себя бесстрашным хирургом и знающим терапевтом. Практика в этой местности принадлежала Эдварду Роу, сыну Уильяма Роу — прославленного консультанта из Ливерпуля. Однако сын не унаследовал таланта отца, так что, обладая преимуществами внешности, манер и знаний, новый специалист вскоре одержал верх над соперником. Надо отметить, что успеха в обществе доктор Лана добился столь же быстро, как и в профессии. Выдающиеся результаты хирургического лечения достопочтенного Джеймса Лаури, второго сына лорда Белтона, распахнули перед ним двери высшего общества графства, а очарование умной беседы и элегантность отточенных манер заслужили расположение светских особ. Отсутствие известных предков и родственников порою не мешает, а помогает продвижению по социальной лестнице, а яркая индивидуальность красивого доктора сама по себе служила прекрасной рекомендацией.

Пациенты находили в выдающейся личности лишь один-единственный недостаток. Судя по всему, мистер Лана был убежденным холостяком. Качество тем более удивительное, что доктор занимал большой дом и было известно, что успешная практика приносила ему значительный доход. Поначалу местные сплетницы соединяли его имя то с одной, то с другой молодой леди, однако годы шли, а доктор Лана сохранял прежний статус, так что постепенно вся округа пришла к общему мнению, что ему предстоит остаться холостяком. Некоторые наиболее смелые комментаторы даже заходили в умозаключениях так далеко, что заявляли, будто бы он уже женат, а в Бишопс-Кроссинге «похоронил» себя, чтобы избежать последствий раннего неудачного брака. И вдруг, когда свахи в отчаянье оставили доктора в покое, было внезапно объявлено о его помолвке с мисс Фрэнсис Мортон из Лей-Холла.

Вся округа хорошо знала молодую леди, поскольку ее отец, Джеймс Холдейн Мортон, являлся местным сквайром, то есть главным землевладельцем. Однако родители уже отдали Богу душу, и мисс Фрэнсис жила с единственным братом, Артуром Мортоном, унаследовавшим все семейное состояние. Она отличалась высоким ростом, прекрасной фигурой, стремительной порывистой натурой и сильным характером. Доктор Лана и мисс Мортон встретились на садовой вечеринке, и между ними сразу завязалась дружба, в скором времени переросшая в любовь. Ничто не могло превзойти их преданности друг другу. Правда, существовало некоторое несоответствие в возрасте — ему уже исполнилось тридцать семь, а ей — всего лишь двадцать четыре, но, кроме этого небольшого недостатка, возражений против данного союза ни у кого не находилось. Помолвка состоялась в феврале, а свадьба предстояла в августе.

Третьего июня доктор Лана получил письмо из-за границы. В маленькой деревне начальник почты по совместительству занимает должность главного сплетника, так что мистер Бэнкли из Бишопс-Кроссинга имел в своем распоряжении множество секретов местных жителей. Об этом письме осведомленный чиновник поведал лишь то, что оно пришло в необычном конверте, подписанном мужским почерком. В качестве обратного адреса был указан Буэнос-Айрес, а в правом верхнем углу красовалась марка Аргентинской республики. Прежде доктор Лана писем из-за границы не получал; именно поэтому, прежде чем передать всю корреспонденцию для доставки местному почтальону, мистер Бэнкли обратил на данное отправление особое внимание. В тот же вечер, со второй доставкой, письмо нашло адресата.

Следующим утром, то есть четвертого июня, доктор Лана навестил мисс Мортон. Последовала долгая беседа, после которой, как было отмечено наблюдателями, он вернулся домой в состоянии крайнего возбуждения. Мисс Мортон весь день провела в своей комнате, причем несколько раз горничная заставала ее в слезах. В течение недели стало известно о расторжении помолвки. Доктор Лана обошелся с молодой леди бесчестно, и Артур Мортон, ее брат, поговаривал о намеренье выпороть негодяя хлыстом. В чем именно заключалось бесчестное поведение доктора в отношении молодой леди, точно известно не было: кто-то предполагал одно обстоятельство, кто-то другое. Однако все заметили, что с той поры он предпочитал сделать круг в несколько миль, лишь бы не проезжать под окнами Лей-Холла, а чтобы избежать встреч с мисс Мортон, даже перестал посещать воскресные церковные службы. Кроме того, в журнале «Ланцет» появилось объявление о продаже практики в сельской местности. Имен не называлось, однако кое-кто решил, что речь шла именно о Бишопс-Кроссинге. А это означало, что доктор Лана собрался покинуть место своего успеха. Такое положение дел сложилось к вечеру понедельника, двадцать первого июня, когда события приобрели новый характер, а скандал деревенского масштаба перерос в потрясшую всю страну трагедию. Для того чтобы факты того вечера предстали во всей своей значимости, необходимо изложить некоторые подробности.

Помимо самого доктора, в его доме обитали лишь две персоны: экономка — пожилая и чрезвычайно почтенная особа по имени Марта Вудз, а также молодая служанка Мэри Пиллинг. Кучер и молодой санитар по вечерам уходили к себе домой. Доктор имел обыкновение допоздна засиживаться в своем кабинете рядом с приемной, в самом далеком от комнат прислуги крыле дома. Для удобства пациентов здесь находился отдельный вход, так что доктор имел возможность принимать посетителей втайне от всех. Действительно, когда кому-то из больных поздно вечером требовалась срочная помощь, доктор впускал и выпускал их именно через эту дверь, поскольку и экономка, и служанка имели обыкновение рано ложиться спать.

Двадцать первого июня Марта Вудз зашла в кабинет в половине десятого и увидела, что доктор сидит за столом и что-то пишет. Экономка пожелала господину спокойной ночи, отпустила горничную отдыхать, а сама занялась домашними делами. Когда она поднялась к себе, большие напольные часы в холле как раз пробили одиннадцать. Минут через пятнадцать-двадцать до ее слуха донесся исходивший откуда-то из глубины дома не то крик, нет то призыв. Миссис Вудз немного подождала, но звук не повторился. Встревожившись, она накинула шаль и поспешила в кабинет доктора.

— Кто там? — спросил голос хозяина, когда она громко постучала в дверь.

— Это я, миссис Вудз.

— Прошу оставить меня в покое. Немедленно возвращайтесь в свою комнату! — потребовал голос, по ее убеждению, принадлежавший мистеру Лане. Однако тон показался настолько грубым и не соответствующим обычной манере доктора, что экономка удивилась и обиделась.

— Мне показалось, сэр, что вы меня звали, — пояснила она, однако ответа не получила. Поднявшись к себе, миссис Вудз взглянула на часы и увидела, что стрелки показывают половину двенадцатого.

Между одиннадцатью и двенадцатью (точное время она сообщить не смогла) к доктору пришла жительница деревни. Долго стучала в дверь, однако ответа так и не добилась. Этой поздней посетительницей оказалась супруга местного бакалейщика, миссис Мэддинг, чей муж страдал весьма опасным заболеванием — брюшным тифом. Доктор Лана сам попросил ее зайти поздно вечером и сообщить, как себя чувствует пациент. Миссис Мэддинг рассказала, что в кабинете горел свет. Однако, поскольку доктор не отвечал, она решила, что его срочно вызвали к больному, и удалилась.

От дома к дороге вела короткая извилистая аллея с фонарем в конце. Выйдя за ворота, миссис Мэддинг встретила там человека. Подумав, что это возвращается от пациента сам доктор Лана, она его дождалась и с удивлением увидела молодого сквайра — мистера Артура Мортона. В свете фонаря не составило труда заметить, что тот взволнован и держит в руке тяжелый охотничий кнут. Когда же мистер Мортон свернул к воротам, миссис Мэддинг не преминула к нему обратиться:

— Доктора нет дома, сэр.

— Откуда вы знаете? — сердито спросил молодой человек.

— Я только что стучала в дверь приемной, сэр, но он не открыл.

— Однако свет горит, — возразил собеседник, посмотрев на окно. — Это ведь кабинет, не так ли?

— Да, сэр. Но я уверена, что сам доктор куда-то ушел.

— Наверняка скоро вернется, — заключил мистер Мортон и вошел в ворота, а миссис Мэддинг продолжила свой путь.

В три часа ночи муж миссис Мэддинг резко почувствовал себя хуже. Встревоженная симптомами, она решила без промедления отправиться за доктором. Входя в ворота, женщина с удивлением заметила, что в лавровых кустах кто-то прячется. Пригляделась и узнала мистера Мортона, однако, расстроенная собственными проблемами, медлить не стала и поспешила дальше.

Подойдя к дому, она с удивлением увидела, что свет в окне кабинета по-прежнему горит, и постучала в дверь приемной. Ответа снова не последовало. Постучала еще несколько раз, но безрезультатно. Миссис Мэддинг подумала, что вряд ли такой аккуратный человек мог лечь спать или куда-то уйти, оставив столь яркое освещение, и предположила, что, скорее всего, доктор просто уснул в кресле. Она постучала в окно кабинета, но ответа не получила и на сей раз. Тогда женщина нашла щель между шторой и рамой и заглянула внутрь.

Небольшой кабинет был залит ярким светом мощной лампы, которая располагалась на стоявшем в середине комнаты столе среди книг и инструментов. Людей видно не было, как и ничего необычного, если не считать лежавшей на ковре, в тени стола, грязной белой перчатки. Но когда глаза немного привыкли к свету, в противоположном конце густой тени стала видна ступня, и миссис Мэддинг с ужасом осознала, что то, что она приняла за перчатку, на самом деле было рукой лежавшего на полу человека. Чувствуя, что произошло что-то ужасное, она позвонила в парадную дверь и разбудила миссис Вудз. Предварительно отправив горничную в полицейский участок, женщины вдвоем поспешили в кабинет.

Возле стола, с дальней от окна стороны, лежал на спине доктор Лана. Мертвый. Было очевидно, что смерть насильственная, так как один глаз доктора почернел, а лицо и шея были покрыты синяками. Заметно отекшее и распухшее лицо заставило предположить, что доктора удушили. Одет он был в свой обычный рабочий костюм, правда, на ногах оказались не ботинки, а мягкие домашние туфли с абсолютно чистой подошвой. Ковер же был затоптан грязными ботинками, особенно возле двери. Очевидно, следы оставил убийца: войдя через дверь приемной, совершил ужасное преступление и незаметно удалился. Судя по большому размеру следов и характеру повреждений на теле, этот преступник был мужчиной. Дальше данного обстоятельства полицейские не продвинулись.

Не было никаких следов ограбления, даже золотые часы доктора остались на месте, в кармане. В комнате стоял сейф, который оказался запертым, но пустым. Миссис Вудз считала, что покойный хранил там большую сумму, однако именно в этот день он оплатил наличными крупный счет за овес для лошадей, и было решено, что сейф опустел именно из-за этого, а не вследствие кражи. Пропала только одна вещь — однако чрезвычайно красноречивая: от постоянно стоявшего на боковом столе портрета мисс Мортон осталась пустая рама, а само изображение исчезло. Следует отметить, что еще вечером, прислуживая хозяину, экономка видела портрет на месте, и вот он пропал. С другой стороны, на полу обнаружилась зеленая глазная повязка, которой раньше аккуратная миссис Вудз не заметила. Впрочем, повязка вполне могла принадлежать доктору: ничто не указывало на ее связь с преступлением.

Подозрения сосредоточились на одном человеке, и сквайр Артур Мортон был немедленно арестован. Улики против него представлялись хотя и косвенными, но крайне серьезными. Молодой человек обожал сестру, а после ее разрыва с доктором Ланой не скупился на угрозы возмездия. В вечер убийства, около одиннадцати часов, его видели идущим к дому доктора с кнутом в руке. По заключению полиции, брат оскорбленной молодой леди проник в кабинет и набросился на доктора, чей испуганный или гневный крик оказался настолько громким, что миссис Вудз услышала его из своей комнаты. Когда экономка прибежала и спросила, что случилось, доктор Лана потребовал, чтобы она немедленно ушла, — очевидно, потому что надеялся договориться с непрошеным гостем. Беседа продолжалась долго, становилась все более напряженной, а закончилась дракой, в которой доктор погиб. Вскрытие выявило неизвестное при жизни серьезное заболевание сердца. Возможно, именно оно привело к смерти от телесных повреждений, которые не стали бы роковыми для здорового человека. Затем Артур Мортон забрал портрет сестры и отправился домой, а увидев входившую в ворота миссис Мэддинг, спрятался от ее взгляда в лавровых кустах. Такую версию развития событий выдвинула сторона обвинения, и все сочли месть брата ужасной.

С другой стороны, присутствовали существенные доводы в защиту обвиняемого. Подобно сестре, молодой сквайр отличался горячностью и пылким нравом, но в то же время пользовался уважением как человек искренний, открытый и честный. В округе его любили и уважали, а потому считали, что подобное преступление никак не может оказаться делом его благородных рук. Сам подозреваемый сообщил, что собирался обсудить с доктором Ланой неотложные семейные дела (с начала и до конца расследования он ни разу не упомянул имя сестры). В то же время сквайр не отрицал, что, скорее всего, разговор стал бы не самым приятным. Узнав от встреченной пациентки, что доктора нет дома, мистер Мортон подождал до трех часов ночи, но не дождался и ушел домой. Что же касается смерти уважаемого человека, то о ней он знал ничуть не больше того констебля, который его арестовал. Раньше доктор Лана был его близким другом, однако не заслуживающие упоминания обстоятельства положили конец дружеским отношениям.

Невиновность мистера Мортона подтверждалась рядом фактов. Не приходилось сомневаться, что в половине двенадцатого доктор Лана был еще жив и оставался в своем кабинет. Миссис Вудз уверенно подтвердила, что именно в это время услышала его голос. Сторонники подозреваемого предположили, что доктор кого-то принимал. На это указывали такие факты, как привлекший внимание экономки крик и нетерпеливое требование хозяина оставить его в покое. Если так, то вполне вероятно, что смерть настигла джентльмена в период между услышанным экономкой криком и первым неудачным визитом миссис Мэддинг. Но в таком случае сквайр Мортон никак не мог оказаться причастным к преступлению, поскольку, по ее собственным словам, миссис Мэддинг встретила его у ворот на обратном пути.

Если данная гипотеза верна и доктор Лана действительно кого-то принимал до ее встречи с молодым человеком, то кем мог оказаться этот «кто-то» и какие мотивы имел для столь острой неприязни к глубоко уважаемому в округе джентльмену? Было признано, что если друзья мистера Мортона сумеют пролить свет на эти вопросы, то внесут значительный вклад в доказательство его невиновности. Но пока ничто не мешало общественности считать и говорить — а общественность действительно так считала и говорила, — что не существует доказательств того, что приходил кто-то, кроме сквайра, в то время как существуют веские доказательства его зловещих мотивов для встречи с покойным доктором. Когда стучала миссис Мэддинг, доктор вполне мог подняться в свою комнату или, как она подумала, уйти по вызову, а вернувшись, застать дожидавшегося мистера Мортона. Некоторые из сторонников подозреваемого стояли на том, что исчезнувший из рамки портрет мисс Фрэнсис не был обнаружен среди вещей брата. Впрочем, этот аргумент не изменил настроения следствия, поскольку до ареста вполне хватило бы времени сжечь или как-то иначе уничтожить улику. Что же касается единственного неопровержимого доказательства присутствия в кабинете постороннего человека — а именно грязных следов, то толстый мягкий ковер до такой степени их смягчил и рассеял, что сделать мало-мальски надежные выводы оказалось невозможно. Самое большее, что можно было сказать, заключалось в следующем: следы укладывались в версию принадлежности подозреваемому, тем более что наутро его ботинки выглядели очень грязными. Во второй половине дня прошел сильный дождь, а потому ботинки каждого, кто выходил на улицу, не отличались чистотой.

Таковы голые факты, связанные с чередой странных и романтических событий, привлекших внимание общественности к разыгравшейся в Ланкашире трагедии. Неизвестное происхождение доктора, его выдающаяся экзотическая личность, положение обвиненного в убийстве человека, предшествующая преступлению любовная история — все эти обстоятельства соединились воедино и превратили историю в одну из тех драм, что время от времени привлекают интерес и пристальное внимание всей страны. Население трех королевств бурно обсуждало дело черного доктора из Бишопс-Кроссинга и выдвигало многочисленные теории, которые могли бы объяснить факты. Однако можно смело утверждать, что среди всех этих теорий не оказалось ни единой, способной подготовить умы широкой публики к необыкновенному продолжению, вызвавшему волнение в первый день суда и достигшему кульминации во второй день. Сейчас, когда я пишу эти заметки, передо мной лежат длинные статьи из газеты «Ланкастер Уикли» с подробным изложением событий, но мне придется ограничиться лишь кратким изложением всех событий вплоть до того момента, когда вечером первого дня показания мисс Фрэнсис Мортон пролили на дело совершенно новый свет.

Представлявший сторону обвинения мистер Порлок Карр изложил факты с присущим ему мастерством, и по мере рассмотрения улик становилось все более ясным, насколько трудная задача стояла перед адвокатом мистером Хамфри. Несколько свидетелей под присягой сообщили, что собственными ушами слышали, как молодой сквайр, не стесняясь в выражениях, угрожал доктору расправой за якобы дурное обращение с сестрой. Миссис Мэддинг — тоже под присягой — повторила собственные показания насчет позднего визита подозреваемого к убитому, а еще один свидетель подтвердил, что подозреваемый знал о привычке убитого засиживаться допоздна в уединенном крыле дома и выбрал для визита столь странный час именно потому, что надеялся получить жертву в свое полное распоряжение. Слуга сквайра был вынужден признать, что слышал, как хозяин вернулся примерно в три часа ночи, что подтверждало заявление миссис Мэддинг о том, что во время второго посещения она заметила его возле ворот среди лавровых кустов. Много времени заняло обсуждение грязных ботинок и предполагаемое соответствие следов, так что когда сторона обвинения узнала, насколько убедительна и неопровержима эта, пусть и косвенная, улика, судьба подозреваемого была признана практически решенной: конечно, если сторона защиты не представит каких-нибудь исключительных по убедительности доказательств невиновности. В три часа дня следствие удалилось на совещание, а в половине четвертого, когда зал суда встал, чтобы приветствовать его возвращение, дело получило новое, неожиданное развитие. Изложение дальнейшего хода событий я почерпнул из упомянутого ранее издания, правда, опустив вступительную речь адвоката:

«Все присутствовавшие в переполненном зале суда чрезвычайно взволновались, когда в качестве первого свидетеля защиты появилась мисс Фрэнсис Мортон, сестра подозреваемого. Наши читатели, конечно, помнят, что молодая леди была обручена с доктором Ланой, а расторжение помолвки настолько расстроило ее брата, что тот решился на убийство. Необходимо особо отметить, что мисс Мортон не вызывалась в суд ни на стадии предварительного расследования, ни во время окончательного рассмотрения дела, а потому ее неожиданное появление в роли главного свидетеля защиты немало удивило публику.

Мисс Фрэнсис Мортон — высокая красивая брюнетка — давала показания негромким, но ясным и чистым голосом, хотя с начала и до конца ее выступления никто не сомневался, что она глубоко страдает. Молодая леди упомянула о помолвке с доктором, бегло коснулась ее расторжения по причине, связанной с семьей жениха, и удивила суд утверждением, что всегда считала негодование брата неразумным и неумеренным. В ответ на прямой вопрос адвоката мисс Фрэнсис заявила, что не питает к доктору Лане ни малейшей неприязни и считает его поведение абсолютно благородным. Не зная полного спектра обстоятельств, брат занял другую позицию, и она вынуждена признать, что, несмотря на ее уговоры, не раз высказывался в адрес доктора с излишней резкостью и даже угрожал применением силы, а в вечер трагедии объявил о твердом намерении „разобраться“ с ним. Она всеми силами старалась переубедить брата, однако во всем, что касалось его чувств или намерений, Артур с детства проявлял немыслимое упорство.

Вплоть до этого момента казалось, что свидетельство молодой леди направлено скорее против обвиняемого, чем в его пользу. Однако вскоре вопросы адвоката пролили на дело совершенно иной свет и открыли неожиданную линию защиты.

Мистер Хамфри:

— Вы верите в виновность брата в преступлении?

Судья:

— Не могу принять ваш вопрос, мистер Хамфри. Мы основываем решения на вопросах о фактах, а не о вере.

Мистер Хамфри:

— Вы знаете, что брат не виновен в смерти доктора Ланы?

Мисс Мортон:

— Да, знаю.

Мистер Хамфри:

— Откуда вам это известно?

— Известно потому, что доктор Лана не мертв.

В зале суда возникло настолько бурное волнение, что перекрестный допрос свидетельницы пришлось прервать.

Мистер Хамфри:

— Но почему вы точно знаете, мисс Мортон, что доктор Лана не мертв?

Мисс Мортон:

— Потому что после его предполагаемой смерти он написал мне письмо.

Мистер Хамфри:

— Это письмо у вас с собой?

Мисс Мортон:

— Да. Однако я предпочла бы его не показывать.

Мистер Хамфри:

— А конверт у вас есть?

Мисс Мортон:

— Да, вот он.

Мистер Хамфри:

— Из какого города, судя по почтовому штемпелю, отправлено письмо?

Мисс Мортон:

— Из Ливерпуля.

Мистер Хамфри:

— А какого числа?

Мисс Мортон:

— Двадцать второго июня.

Мистер Хамфри:

— То есть на следующий день после предполагаемой смерти. Вы готовы поклясться под присягой, что это его почерк?

Мисс Мортон:

— Несомненно.

Мистер Хамфри:

— Готов представить еще шестерых свидетелей, способных подтвердить, что почерк принадлежит именно доктору Лане.

Судья:

— В таком случае непременно пригласите их завтра.

Мистер Порлок Карр (обвинитель):

— А тем временем, милорд, мы требуем этот документ, чтобы заручиться экспертным мнением относительно того, насколько искусной является имитация почерка человека, в убийстве которого мы до сих пор уверены. Не считаю необходимым указывать, что столь неожиданно представленная версия вполне может оказаться очень хитрым ходом друзей подозреваемого, предпринятым, чтобы сбить следствие с верного пути. Намерен привлечь внимание к тому факту, что молодая леди обладала письмом как во время предварительного следствия, так и во время судебного разбирательства. Теперь она хочет заставить нас поверить, что допустила продолжение следственных процедур, хотя имела неопровержимое доказательство, которое положило бы ему конец.

Мистер Хамфри:

— Вы способны объяснить свое поведение, мисс Мортон?

Мисс Мортон:

— Доктор Лана желает, чтобы я сохранила его тайну.

Мистер Порлок Карр:

— Тогда зачем же вы рассказали о письме сейчас?

Мисс Мортон:

— Чтобы спасти брата.

По залу прокатился сочувственный шум, немедленно пресеченный судьей.

Судья:

— Допуская подобную линию защиты, призываю вас, мистер Хамфри, обратить внимание на то обстоятельство, что многие друзья и пациенты доктора Ланы опознали его тело.

Присяжный заседатель:

— Вплоть до настоящего момента кто-нибудь высказывал сомнения по данному вопросу?

Мистер Порлок Карр:

— Насколько мне известно, нет.

Мистер Хамфри:

— Надеемся добиться полной ясности.

Судья:

— В таком случае суд откладывается до завтра».

Совершенно новый, неожиданный поворот, казалось бы, решенного дела вызвал в обществе необыкновенный интерес. Пресса не могла давать комментарии, поскольку суд еще не завершился, однако вся страна спорила о том, правдиво ли заявление мисс Мортон или может оказаться дерзким подлогом, совершенным с целью спасения брата. Очевидная дилемма заключалась в том, что, если доктор действительно каким-то чудом остался жив, то тогда он несет ответственность за смерть обнаруженного в его кабинете неизвестного человека, в точности на него похожего. Письмо, которое мисс Мортон отказалась показать, возможно, содержало признание вины, поэтому бедняжка попала в ужасное положение: она могла спасти брата, лишь пожертвовав бывшим женихом. На следующее утро по забитому до отказа залу суда пробежал возбужденный шепот: мистер Хамфри вошел в столь сильном волнении, что даже его тренированные адвокатские нервы не смогли скрыть напряжения, и сразу начал переговоры с представителем противоположной стороны — иными словами, с обвинителем. Юристы обменялись несколькими словами, после которых на лице мистера Порлока Карра отразилось изумление, а затем адвокат обратился к судье и заявил, что с согласия обвинителя дававшая вчера показания молодая леди не будет вызвана в суд.

Цитирую газетную статью:

«Судья:

— В таком случае, мистер Хамфри, вы ставите следствие в крайне затруднительное положение.

Мистер Хамфри:

— Возможно, милорд, мой следующий свидетель прольет свет на все сложные вопросы.

Судья:

— Тогда пригласите свидетеля.

Мистер Хамфри:

— Приглашаю доктора Алоиса Лану.

В этот день опытный адвокат произнес немало красноречивых замечаний, однако ни одно из них не вызвало столь бурной реакции, как это краткое объявление. Все присутствующие в зале суда буквально окаменели от изумления, когда на свидетельской трибуне, живым и невредимым, предстал тот самый человек, чья судьба вызвала так много споров. Те из зрителей, кто знал доктора прежде, в Бишопс-Кроссинге, сейчас увидели его изможденным и похудевшим, с морщинами тревоги на лице. Однако, несмотря на меланхоличные манеры и унылое выражение, никто не смог бы утверждать, что встречал человека более выдающейся внешности. Поклонившись судье, свидетель попросил позволения сделать заявление, а после обычного предупреждения о том, что все сказанное может быть обращено против него, снова поклонился и заговорил:

— Хочу, ничего не утаивая, совершенно откровенно и правдиво поведать обо всем, что произошло вечером двадцать первого июня. Я явился бы уже давно, если бы знал, что подозрение пало на ни в чем не повинного человека и теперь тяжело страдают глубоко любимые мной люди. Однако ряд обстоятельств не позволил известиям достичь моего слуха. Мне хотелось, чтобы несчастный человек исчез из поля зрения всех, кто его знает, однако я даже не подозревал, что своими действиями поставлю под удар других людей. Потому позвольте мне попытаться исправить причиненное зло.

Каждому, кто хотя бы немного знаком с историей Аргентинской республики, имя Лана хорошо известно. Отец — выходец из старинной и благородной испанской семьи — занимал самые высокие государственные посты и, если бы не погиб во время мятежа в Сан-Хуане, наверняка стал бы президентом страны. Нас с братом-близнецом Эрнестом ожидала блестящая карьера, однако финансовые потери заставили обоих зарабатывать на жизнь. Прошу прощения, сэр, если эти подробности покажутся лишними, но они являются необходимой прелюдией к основной части моего выступления.

Как я уже сказал, у меня был брат-близнец. Звали его Эрнест. Мы с ним до такой степени походили друг на друга, что, даже видя нас вместе, люди не замечали различий. Иными словами, нас можно было принять за одного человека. С возрастом сходство стало меньше, ведь выражение лица у каждого свое. Однако в состоянии покоя черты казались совершенно одинаковыми.

Не пристало слишком много говорить о мертвом — тем более о единственном брате. Пусть те, кто хорошо знал Эрнеста, сами судят о его характере. Скажу лишь то, что должен сказать: в ранней молодости брат внушал мне ужас, и для этого имелись веские основания. От его дурных поступков страдала моя репутация, ведь в данном случае сходство оказывалось компрометирующим фактором. В конце концов однажды он свалил на меня вину за собственное позорное деяние и сделал это настолько вызывающе, что мне пришлось покинуть Аргентину и начать новую жизнь в Европе. Освобождение от ненавистного присутствия брата щедро компенсировало утрату родины. Мне хватило средств, чтобы оплатить учебу в Глазго, а затем я открыл практику в Бишопс-Кроссинге в надежде, что в этой далекой ланкаширской деревушке больше никогда не услышу об Эрнесте.

Много лет я жил спокойно, но в конце концов брат все-таки меня разыскал, причем на след его навел приехавший в Буэнос-Айрес житель Ливерпуля. Эрнест промотал все свои деньги и явился с намерением поживиться моим заработком. Зная о моем ужасе, он справедливо предположил, что я попытаюсь откупиться, и прислал письмо с предупреждением о своем приезде, чем вызвал кризис в моей личной жизни. Что и говорить: появление столь бесчестного и опасного родственника могло не просто доставить крупные неприятности, но и навлечь позор на дорогих мне людей — тех, кого я особенно старался защитить от неприглядных событий. Я предпринял необходимые меры для того, чтобы неизбежное зло коснулось меня одного: именно это стало причиной того поведения, — здесь доктор Лана повернулся к подозреваемому, — которое получило слишком суровую оценку. Моими действиями руководил один-единственный мотив: стремление защитить дорогих мне людей от любого соприкосновения со скандалом или позором. А в том, что вместе с братом в Ланкашир явятся скандал и позор, сомневаться не приходилось.

Брат приехал поздно вечером, вскоре после того, как я получил его письмо. По заведенному порядку я отпустил слуг отдыхать, а сам засиделся в кабинете. Внезапно на гравийной дорожке раздались тяжелые шаги, а мгновенье спустя брат заглянул в окно. Как и я, он не носил ни усов, ни бороды, и сходство между нами было настолько убедительным, что, подняв глаза и увидев его, я решил, что передо мной собственное отражение в стекле. Один глаз у него был прикрыт темной повязкой, но в остальном наши черты полностью совпадали. А когда Эрнест ухмыльнулся в своей характерной сардонической манере, я сразу понял, что это тот самый брат, который заставил меня покинуть родину и навлек позор на некогда благородное имя. Я открыл входную дверь и впустил его. Произошло это около десяти часов вечера.

Едва лампа осветила брата, я сразу понял, что ему действительно очень плохо. Пройдя пешком весь путь от Ливерпуля — десять миль, он очень устал и изголодался. К тому же был серьезно болен. Выражение лица меня потрясло, а медицинский опыт подсказал, что его точит недуг. Брат слишком много пил, а после драки с какими-то матросами лицо оказалось в синяках. Поврежденный глаз он прикрывал повязкой, которую снял, войдя в комнату. Он и сам был одет в бушлат и фланелевую рубашку, а грубые ботинки почти развалились. Собственная нищета еще больше обозлила брата и настроила против меня. Ненависть превратилась в настоящую манию. По его мнению, я купался в деньгах в Англии, в то время как сам он голодал в Южной Америке. Не могу передать все угрозы и оскорбления, которые вылил на меня Эрнест. Судя по всему, лишения и распутство повредили ум: словно дикий зверь, он метался по комнате, требуя алкоголя и денег, причем в самых диких, самых грязных выражениях. Я очень вспыльчив, однако благодарю Господа за то, что сумел сдержаться и ни разу не поднял на него руку. Жаль только, что мое спокойствие разозлило Эрнеста еще больше. Он бесился, проклинал меня, тряс кулаками перед моим лицом, а потом внезапно схватился за сердце и с громким криком рухнул к моим ногам. Я его поднял и уложил на диван, однако на мой голос Эрнест не откликался, а когда я взял его за руку, она оказалась холодной и вялой. Больное сердце не выдержало: брата погубила собственная злоба.

Долгое время я сидел, словно в кошмарном сне, и смотрел на неподвижное тело. Из оцепенения меня вывел голос миссис Вудз, испуганной предсмертным криком. Я велел ей уйти. Потом в дверь приемной постучал пациент, но я не отозвался, и он или она ушел. Пока я сидел неподвижно, в моей голове медленно и постепенно странным образом сам собой созрел план: будто я подсознательно знал, что нужно делать. Когда я встал, все последующие движения и действия были уже предрешены, я действовал автоматически, не задумываясь. Инстинкт непреодолимо вел меня по определенному пути.

После тех перемен в личной жизни, о которых я уже упомянул, Бишопс-Кроссинг не вызывал у меня ничего, кроме ненависти. Жизненные планы разрушились. Я ожидал сочувствия, но получал только поспешное, несправедливое осуждение и дурное отношение. Конечно, со смертью брата исчезли и проблемы, которые он мог создать, и все же прошлое меня не оставляло, как не покидало чувство, что уже ничто и никогда не станет прежним. Возможно, я проявил излишнюю чувствительность и недостаточную снисходительность к окружающим, но я ощущал себя одиноким и незаслуженно оскорбленным, а потому ждал удобной возможности покинуть Бишопс-Кроссинг и всех его обитателей. Той ночью представился шанс, на который я никогда не осмеливался надеяться: шанс, позволявший навсегда покончить с прошлым.

На диване лежал мертвый человек, похожий на меня как две капли воды: он отличался лишь чуть более грубыми чертами лица и отечностью. Никто не видел, как Эрнест пришел, и никто не станет его разыскивать. Мы оба не носили ни бороды, ни усов, и даже волосы у нас были примерно одинаковой длины. Сходство навело меня на дерзкую мысль: если я поменяюсь с братом одеждой, то доктора Алоиса Лану обнаружат в кабинете мертвым. Таким образом, и самому несчастному доктору, и его испорченной карьере придет конец. В сейфе хранилась крупная сумма, с помощью которой вполне можно было обосноваться на новом месте. В одежде брата ничто не мешало за ночь дойти незамеченным до Ливерпуля, а в большом портовом городе не составило бы труда затеряться, чтобы потом покинуть страну. Мне казалось, что с разбитыми надеждами лучше вести скромную жизнь в чужом месте, чем продолжать успешную практику в Бишопс-Кроссинге, где в любой момент можно встретиться лицом к лицу с теми, кого хотелось забыть. Так я решился на перемены.

И начал действовать. Не стану вдаваться в подробности, поскольку воспоминание не менее болезненно, чем действие, но не прошло и часа, как брат лежал в моем костюме и моей обуви, а сам я выскользнул в дверь приемной и ведущей через поля тропинкой отправился в Ливерпуль, куда и пришел к рассвету. Из дома я забрал только деньги и дорогой сердцу портрет, но, к сожалению, забыл убрать повязку, которую носил на глазу Эрнест. Все остальные его вещи я взял с собой.

Даю честное слово, сэр: даже на миг мне не пришло в голову, что люди способны подумать о моем убийстве. Я даже вообразить не мог, что из-за моего стремления начать новую жизнь кто-то может серьезно пострадать. Напротив, в сознании постоянно присутствовала мысль, что я освобождаю других от груза моего присутствия. В тот же день из Ливерпуля выходило парусное судно в Корунну: на нем-то я и отправился в путь в надежде, что морской ветер поможет восстановить душевное равновесие и обдумать будущее. Но перед отъездом решение мое смягчилось: я осознал, что есть в мире одна особа, которой я не готов причинить ни капли горя. Несмотря на дурное отношение ко мне ее ближайших родственников, сама она будет оплакивать меня. Она поняла и приняла мотивы моего поступка: если вся ее семья будет по-прежнему проклинать меня, она, по крайней мере, не забудет. Поэтому, чтобы спасти любимую от глубокого горя, под завесой тайны я отправил ей письмо. Если же леди приподняла эту завесу, то тем более заслуживает сочувствия и прощения.

В Англию я вернулся только вчера, а в течение всего этого времени ничего не слышал ни о сенсации, которую произвела моя смерть, ни об обвинении мистера Артура Мортона. В вечерней газете я прочитал о первом дне суда и о том, что сегодня слушания продолжатся, а потому рано утром приехал самым быстрым поездом, чтобы сообщить правду».

Поразительное заявление доктора Ланы положило неожиданный конец заседанию суда. В ходе дальнейшего расследования было обнаружено судно, на котором Эрнест Лана прибыл в Англию из Южной Америки. Корабельный доктор уверенно подтвердил, что в пути пассажир жаловался на боли в сердце и слабость, а симптомы вполне соответствовали описанной смерти.

Что касается доктора Ланы, то он вернулся в деревню, откуда так стремительно и драматично исчез, и окончательно помирился с мистером Мортоном. Молодой сквайр признал, что ошибался насчет мотивов, побудивших доктора расторгнуть помолвку. Последовало и еще одно примирение, о котором свидетельствует заметка в известной колонке газеты «Морнинг пост»:

«Девятнадцатого сентября в приходской церкви деревни Бишопс-Кроссинг преподобный Стивен Джонсон совершил торжественную церемонию бракосочетания между Алоисом Ксавьером Ланой, сыном дона Альфредо Ланы, бывшего министра иностранных дел Аргентинской республики, и Фрэнсис Мортон, единственной дочерью покойного Джеймса Мортона, мирового судьи из Лей-Холла, Бишопс-Кроссинг, графство Ланкашир».

Все знакомые с доктором Рипли коллеги считали, что ему невероятно повезло. Его отец вел медицинскую практику в деревне Хойланд, на севере Гэмпшира, так что с первого же дня, когда закон разрешил начинающему специалисту поставить под рецептом свою подпись, он ступил на проторенную тропу. А спустя несколько лет мистер Рипли-старший удалился от дел и, оставив в полное распоряжение сына целую округу, обосновался на южном побережье Англии. Если не считать доктора Хортона из Бейзинстока, молодой специалист стал единственным врачом на расстоянии шести миль в каждом направлении и сразу начал зарабатывать по полторы тысячи фунтов в год, хотя, как водится в деревне, значительную часть его заработка съедала конюшня. Неженатый тридцатидвухлетний доктор отличался ученостью и сдержанностью, обладал четкими, довольно суровыми чертами лица и редеющими на макушке темными волосами, забота о которых обходилась почти в сотню фунтов в год. Он научился чрезвычайно успешно общаться с дамами, удачно избрав добродушно-суровый и решительно-обходительный тон, способный подчинить, не оскорбляя. Дамам, однако, не удавалось добиться успеха в приручении доктора. В профессиональном отношении он неизменно оставался в их распоряжении, а с матримониальной точки зрения напоминал каплю ртути, неизменно утекая из немудреных сетей сельских мамаш. Танцы и пикники его не привлекали, а в редкие свободные часы доктор Рипли предпочитал запереть дверь кабинета, чтобы погрузиться в чтение клинических записок Вирхова и в медицинские журналы.

Познание оставалось его страстью, так что нередко поражающая сельских врачей лень просто не имела шанса его настигнуть. Амбиции заставляли доктора из Хойланда поддерживать профессиональный кругозор в таком же свежем и блестящем состоянии, в каком тот находился в момент окончания университета. Доктор Рипли гордился способностью мгновенно перечислить семь ответвлений какой-нибудь малоизвестной артерии или назвать точный процентный состав любого физиологического раствора. После долгого трудового дня мистер Рипли полночи упражнялся в иридэктомии и других офтальмологических операциях, макетами ему служили овечьи глаза, присылаемые деревенским мясником, — к глубокому ужасу экономки, которой следующим утром приходилось наводить порядок в кабинете. Любовь к работе служила единственной фанатичной стороной его сухой педантичной натуры.

Неутомимое стремление к совершенству заслуживало тем больше уважения, что конкуренция полностью отсутствовала, а значит, отсутствовала и необходимость в постоянных научных занятиях. За семь лет практики в Хойланде доктору Рипли попытались составить конкуренцию лишь три соперника: двое в самой деревне, а один в соседнем Нижнем Хойланде. Один из них заболел и умер, оставшись сам себе единственным пациентом в течение полутора лет сельской практики. Второй купил четвертую долю практики в Бейзингстоке и благородно удалился, а третий конкурент бесследно исчез темной сентябрьской ночью, оставив после себя пустой разоренный дом и неоплаченный счет за лекарства. С тех пор вся округа поступила в монопольное владение доктора Рипли и больше никто не осмеливался мериться силами с уважаемым специалистом.

Каково же было его удивление и любопытство, когда однажды утром, проезжая по улице Нижнего Хойланда, он заметил, что пустовавший после отъезда конкурента новый дом в конце деревни снова занят, а на заборе, возле выходящих на дорогу ворот, гордо поблескивает медная табличка. Мистер Рипли остановил гнедую кобылу стоимостью в пятьдесят гиней и вгляделся. Аккуратная мелкая надпись гласила: «Верриндер Смит, доктор медицины». Предыдущий обитатель сообщал о себе буквами размером в полфута, освещенными фонарем, более достойным пожарной каланчи. Доктор Джеймс Рипли сразу заметил разницу и сделал вывод, что новый обитатель непрост и способен составить более серьезную конкуренцию. Вечером подозрения в полной мере подтвердились текстом объемного параграфа в новейшем медицинском справочнике, который сообщал, что доктор Верриндер Смит обладает несколькими дипломами, с отличием окончил медицинские факультеты в Эдинбурге, Париже, Берлине и Вене и был награжден золотой медалью и стипендией Ли Хопкинса за оригинальные научные исследования в сфере глубокого изучения функций вентральных корешков спинномозговых нервов. Прочитав характеристику нового соперника, доктор Рипли озадаченно запустил пальцы в редкие волосы. С какой стати столь блестящий человек открыл практику в маленькой деревушке графства Гэмпшир?

Впрочем, он тут же сам нашел ответ: наверняка доктор Верриндер Смит обосновался по соседству, чтобы спокойно, в мире и уединении, предаться научным изысканиям, а медная табличка служила скорее адресом, чем приглашением для пациентов. Объяснение казалось весьма логичным и правдивым, а присутствие столь блестящего коллеги должно было способствовать научному развитию самого доктора Рипли. Ведь он всегда мечтал о близости родственного ума, о стальном кресале, о которое можно было бы высекать искры собственным кремнем. Наконец судьба подарила ему желанного собеседника, и он искренне обрадовался.

Радость подвигла доктора Рипли на совершенно нетипичный шаг. Дело в том, что в медицинском сообществе заведено, что вновь прибывший специалист наносит визит вежливости местному коллеге, и этикет соблюдается очень строго. Как правило, доктор Рипли педантично придерживался общепринятых правил, но на следующий день изменил обычаю и намеренно отправился с визитом к доктору Верриндеру Смиту, полагая, что инициатива станет не только благородным и великодушным поступком, но и удачной прелюдией к будущим близким отношениям с коллегой и соседом.

Дом выглядел элегантным и хорошо обставленным, а миловидная горничная тут же проводила посетителя в аккуратную приемную. Проходя по холлу, мистер Рипли заметил два-три зонта от солнца и широкополую дамскую шляпу. Жаль, что новый доктор женат: значит, у него другой распорядок дня и вряд ли удастся проводить долгие вечера в глубоких научных беседах. С другой стороны, в приемной многое порадовало. Первым делом внимание привлекли сложные инструменты, более характерные для больниц, чем для практикующих частным образом врачей. На столе стоял сфигмограф, а в углу виднелся какой-то похожий на газометр прибор, назначения и принципа действия которого доктор Рипли не знал. Книжный шкаф заполняли увесистые тома на французском и немецком языках, большей частью в мягких обложках различных оттенков — от бледно-серого до ярко-оранжевого, как желток утиного яйца. Доктор с интересом погрузился в чтение названий, но вскоре его отвлек звук открываемой двери. Повернувшись, он увидел перед собой миниатюрную женщину, чье некрасивое бледное лицо привлекало внимание лишь проницательными и в то же время веселыми глазами — не то голубыми, не то зелеными. В левой руке она держала пенсне, а в правой — визитную карточку посетителя.

— Здравствуйте, доктор Рипли, — поприветствовала хозяйка.

— Здравствуйте, мадам, — ответил он. — Наверное, вашего супруга нет дома?

— Я не замужем, — просто ответила леди.

— О, прошу прощения! Я имел в виду доктора… доктора Верриндера Смита.

— Я и есть доктор Верриндер Смит.

От удивления доктор Рипли выронил шляпу и забыл поднять.

— Что? — воскликнул он изумленно. — Лауреат премии Ли Хопкинса — это вы?

Прежде ему ни разу не доводилось видеть коллег в женском обличье, а потому консервативная душа бурно восстала против самой идеи. Он не помнил ни единого библейского завета о том, что мужчина должен всегда оставаться врачом, а женщине надлежит исполнять при нем обязанности медсестры, и все же чувствовал, что свершилось святотатство. Лицо слишком откровенно отразило переживания.

— Сожалею, что разочаровала, — сухо проговорила леди.

— Определенно удивили, — ответил доктор Рипли, — наклоняясь и поднимая шляпу.

— Значит, вы не принадлежите к числу наших сторонников?

— Не могу утверждать, что дамское движение пользуется моим одобрением.

— Почему же?

— Я бы предпочел это не обсуждать.

— Уверена, что вы ответите на вопрос дамы.

— Узурпируя положение противоположного пола, леди рискуют утратить свои привилегии. Нельзя обладать и тем и другим.

— Но почему женщина не может зарабатывать на хлеб собственным умом?

Спокойная манера, в которой проходил перекрестный допрос, вызвала раздражение доктора Рипли.

— Предпочел бы не вступать в дискуссию, мисс Смит.

— Доктор Смит, — поправила собеседница.

— Хорошо, пусть будет доктор Смит! Но если настаиваете на ответе, то должен сказать, что не считаю медицину подходящей для женщин профессией и имею личные возражения против мужеподобных дам.

Высказывание прозвучало чрезвычайно грубо, и он тут же устыдился собственной несдержанности. Однако леди всего лишь подняла брови и снисходительно улыбнулась.

— Кажется, напрашиваетесь на следующий вопрос, — заметила она. — По вашему мнению, если профессия делает женщину мужеподобной, это является серьезным недостатком?

Встречный укол оказался аккуратным, но чувствительным. Признав поражение, доктор Рипли почтительно поклонился.

— Должен уйти, — попрощался он сдержанно.

— Сожалею, что не удалось завершить встречу в более дружественном тоне, ведь нам предстоит стать соседями, — заметила хозяйка.

Посетитель вновь поклонился и направился к двери.

— Удивительное совпадение заключается в том, — продолжила она, — что в тот самый момент, когда вы пришли, я как раз читала в журнале «Ланцет» вашу статью о локомоторной атаксии.

— Есть такая, — сухо подтвердил доктор Рипли.

— И думала, насколько годная эта монография.

— Вы очень добры.

— Однако взгляды, приписанные вами профессору Питре из Бордо, впоследствии подверглись пересмотру.

— Я читал его работу 1890 года, — сердито заявил доктор Рипли.

— А вот работа 1891 года. — Из стопки периодических изданий она уверенно достала нужный экземпляр. — Если у вас есть время просмотреть вот этот абзац…

Доктор Рипли взял журнал и быстро пробежал взглядом открытую страницу. Несомненно, содержание полностью лишало его собственную статью обоснования. Он бросил журнал на стол, еще раз сухо поклонился и ушел. Забрав у грума поводья, он обернулся и увидел, что леди стоит у окна и, как ему показалось, от души смеется.

Весь день воспоминание о встрече не давало ему покоя. Доктор не мог отделаться от ощущения, что потерпел позорное поражение. Собеседница продемонстрировала собственное превосходство в его излюбленной теме. К тому же она держалась вежливо, в то время как он грубил, и сохраняла самообладание, когда он злился. Но больше всего раздражал сам факт ее присутствия, чудовищного вторжения на чужую территорию. Прежде женщина-врач представляла собой абстрактное явление. Отвратительное, но далекое. И вот теперь противоестественное существо оказалось рядом, обзавелось медной табличкой, похожей на его собственную вывеску, и — главное — заявило права на его пациентов. Не то чтобы конкуренция пугала его, просто доктор Рипли возражал против снижения собственного идеала женственности. Мисс Смит (ах да, конечно: доктор Смит) казалась не старше тридцати лет и обладала ясным, живым лицом. Вспомнились умные, полные мысли и юмора глаза, твердый, четко очерченный подбородок. Еще более глубокое отвращение вызвала мысль о подробностях ее образования. Мужчина, несомненно, мог пройти через столь суровое испытание без утраты чистоты, но для женщины опыт казался постыдным.

А вскоре выяснилось, что стоило опасаться еще и нешуточной конкуренции. Сама новизна присутствия женщины-врача привлекла в приемную нескольких любопытных пациентов. Попав в кабинет, все они были до такой степени поражены как твердостью профессиональной манеры, так и обилием невиданных прежде инструментов, с помощью которых доктор Смит простукивала, осматривала и выслушивала, что в течение нескольких недель не могли говорить ни о чем другом. Спустя некоторое время появились убедительные доказательства власти ученой особы над сельской округой. Фермер Айтон, по чьей лодыжке, не обращая внимания на мягкое лечение цинковой мазью, долгие годы преспокойно распространялась каллёзная язва, получил какую-то едкую пузырящуюся жидкость. Применил лекарство указанным способом и после трех жутких ночей обнаружил, что болезнь сдалась и отступила. Миссис Краудер, считавшая, что родимое пятно на лице второй дочери Элизабет является признаком гнева Создателя на то, что во время ожидания ребенка она позволила себе съесть третий кусок ежевичного пирога, внезапно обнаружила, что источник огорчения устраним с помощью двух гальванических игл. Через месяц доктор Верриндер Смит приобрела известность, а еще через два стала знаменитой. Иногда доктор Рипли встречал соперницу во время собственных поездок. Леди собственноручно управляла высоким двухколесным экипажем, а мальчик-грум сидел сзади. С пунктуальной вежливостью джентльмен неизменно приподнимал шляпу, однако мрачное выражение лица подчеркивало формальность приветствия. Более того, неприязнь стремительно перерастала в абсолютную ненависть. «Бесполая женщина» — такое описание он позволял себе в присутствии сохранивших верность пациентов. Но, честно говоря, стойких приверженцев становилось все меньше: каждый день гордость доктора страдала от известия о новой измене. Леди сумела внушить жителям округи почти благоговейную веру в собственное могущество, и теперь в ее приемную стекались многочисленные пациенты не только из Хойланда, но даже издалека. Но больше всего доктора Рипли раздражали те случаи, когда соперница спокойно, как само собой разумеющееся, делала то, что он всегда считал и провозглашал невозможным. Так, при всем богатстве знаний ему не хватало отваги проводить операции, поэтому самых сложных, нуждающихся в хирургическом вмешательстве пациентов он отправлял в Лондон. Леди, однако, не знала слабости и бралась за все, что предлагала практика. Истинным потрясением стало известие о том, что она решилась исправить искривленную ногу маленького Алекса Тернера, а вишенкой на торте стала записка от матери мальчика, жены священника, где та просила доктора Рипли выступить на операции в качестве ассистента-хлороформиста. Отказать в просьбе было бы бесчеловечно, так как никто другой не мог этого сделать, однако чувствительная душа доктора пережила глубочайшее оскорбление. И все же, несмотря на зависть и обиду, профессионал восхитился уверенностью и мастерством проведения сложнейшей операции. Доктор Верриндер Смит удивительно нежно обращалась с маленькой восковой ножкой, а крохотный тенотом держала так же легко и уверенно, как талантливый художник держит кисть. Одна прямая инсерция, один надрез сухожилия, и операция закончилась без единого кровавого пятна на белом полотенце. Доктор Рипли ни разу в жизни не встречал столь ловкого владения сложнейшими техническими приемами, и ему хватило мужества признать это, хотя ее мастерство лишь усилило неприязнь. Успех операции способствовал дальнейшему распространению славы соперницы, а к поводам для ненависти со стороны доктора Рипли прибавился инстинкт самосохранения. Именно ненависть и привела дело к крайне любопытной кульминации.

Одним зимним вечером, в ту самую минуту, когда доктор Рипли закончил свой одинокий обед, примчался верхом гонец от самого богатого человека в округе — сквайра Фэркастла, чтобы сообщить, что дочь помещика обварила кипятком руку и срочно требовалась медицинская помощь. В то же время кучер отправился за конкурирующим специалистом, поскольку отцу было безразлично, кто именно из двоих приедет, лишь бы скорее приступили к лечению. Доктор Рипли немедленно отправился в путь с твердым намереньем не допустить постороннего вторжения на его исконную территорию, даже если для этого придется гнать изо всех сил. Не потрудившись зажечь фонари, он прыгнул в двуколку и умчался с предельной скоростью, на которую были способны копыта лошади. Жил он значительно ближе к поместью сквайра, чем доктор Смит, а потому не сомневался, что приедет первым.

Так бы и случилось, если бы не вмешался тот всемогущий случай, который вечно путает дела подлунного мира и приводит в замешательство предсказателей. То ли из-за темноты, то ли из-за мыслей о сопернице он не вписался в крутой поворот на Бейзингстокскую дорогу. Испуганная лошадь умчалась прочь вместе с пустым экипажем, а грум в недоумении выполз из канавы, куда улетел на вираже. Зажег спичку и взглянул на стонущего доктора, после чего, как это обычно случается с сильными, суровыми мужчинами, ему стало очень плохо.

При свете спички доктор слегка приподнялся на локте и увидел, что сквозь порванную штанину в середине голени торчит что-то белое и острое.

— Черт возьми, — пробормотал он. — Пропали три месяца работы! — И потерял сознание.

А когда пришел в себя, грума уже не было рядом, потому что он побежал в дом сквайра за помощью, а маленький слуга держал над сломанной ногой зажженный фонарь, в то время как женщина с мерцающим в желтом свете раскрытым медицинским сундучком ловко разрезала штанину кривыми ножницами.

— Все в порядке, доктор, — проговорила она утешительным тоном. — Глубоко сочувствую. Завтра вы сможете пригласить доктора Хортона, но уверена, что сегодня позволите мне помочь. Не поверила собственным глазам, увидев вас на обочине.

— Грум ушел за помощью, — простонал страдалец.

— Когда помощь подоспеет, сможем поднять вас в коляску. Поближе свет, Джон! Вот так! Ах, Господи, если не удастся сдвинуть кость до того, как будем вас переносить, может случиться разрыв. Позвольте дать вам немного хлороформа, и тогда наверняка смогу в достаточной степени…

Окончания фразы доктор Рипли так и не услышал. Попытался протестующе поднять руку, однако ощутил сладковатый запах хлороформа и испытал состояние умиротворенной летаргии. Легко, без малейшего усилия он все глубже погружался в чистую прохладную воду, в зеленые тени, в то время как слуха касался мелодичный звон высокой колокольни. А потом почему-то начал так же легко подниматься все выше и выше, ощутил резкое давление в висках и, наконец, вынырнул из зеленых теней и снова попал в освещенное пространство. Перед замутненным взором сияли два золотистых круга. Доктор щурился и щурился, пока, наконец, не смог понять, что это такое. Круги оказались всего лишь медными шарами на спинке кровати, а сам он лежал в своей маленькой спальне с тяжелой, словно пушечное ядро, головой и неподвижной, как толстый железный брус, ногой. Немного переместив взгляд, доктор Рипли увидел над собой спокойное лицо доктора Верриндер Смит.

— Ах, наконец-то! — вздохнула она. — Держала вас под наркозом всю обратную дорогу, потому что знала, какой мучительной окажется тряска. Нога в хорошем положении, защищена крепкой боковой шиной. Заказала для вас микстуру с морфием. Отправить вашего грума за доктором Хортоном?

— Предпочел бы, чтобы лечение продолжили вы, — слабо ответил доктор Рипли, а потом истерично рассмеялся. — Почти весь приход уже перешел к вам в пациенты, так что можете принять меня и собрать полный комплект.

Замечание, конечно, прозвучало не слишком любезно, однако доктор Верриндер Смит отвернулась от кровати с выражением не гнева, а жалости.

У доктора Рипли был родной брат, Уильям, который работал ассистентом хирурга в лондонской больнице. Услышав о несчастье, он уже через несколько часов приехал в Гэмпшир, а едва узнав подробности, негодующе вскинул брови и воскликнул:

— Как! Ты подпустил к себе одну из этих!

— Не знаю, что бы я без нее делал.

— Не сомневаюсь, что она отличная сиделка.

— Она знает свое дело ничуть не хуже тебя или меня.

— Говори о себе, Джеймс, — презрительно поморщился лондонский специалист. — А помимо этого, ты и сам знаешь, что это в принципе неправильно.

— Полагаешь, противоположной стороне нечего возразить?

— Господи помилуй! Неужели ты думаешь иначе?

— Признаюсь честно: не знаю. Ночью мне пришло в голову, что наши взгляды могут оказаться слишком ограниченными.

— Глупости, Джеймс. Женщины способны производить прекрасное впечатление в лекционной аудитории, однако мы с тобой отлично знаем, что в экстренных случаях от них никакой пользы. Готов держать пари, что, вправляя тебе ногу, эта особа жутко нервничала. Пожалуй, стоит проверить, все ли сделано как следует.

— Нет уж, лучше не трогай, — возразил больной. — Она заверила, что все в порядке.

Брат Уильям испытал глубочайшее потрясение.

— Разумеется, если заверение женщины вызывает больше доверия, чем мнение ассистента хирурга лондонской больницы, то говорить не о чем.

— И все же я бы предпочел, чтобы ты не снимал шину, — твердо повторил пациент, и тем же вечером доктор Уильям поспешно вернулся в столицу.

Слышавшая о его приезде леди с огромным удивлением узнала о скором отъезде.

— Мы разошлись во мнении относительно профессионального этикета, — таким объяснением ограничился доктор Джеймс Рипли.

В течение двух долгих месяцев ему пришлось ежедневно встречаться с соперницей и удалось узнать много нового. Доктор Верриндер Смит оказалась не только чрезвычайно квалифицированным и неутомимым специалистом, но и очаровательной собеседницей. В скучной рутине долгого дня ее краткое присутствие казалось цветком в пустыне. Все, что интересовало больного, ничуть не меньше интересовало и лечащего врача, так что обо всем можно было рассуждать на равных. И все же из-под плотного покрывала учености выглядывала нежная женственная натура. Привлекательная женственность сквозила в речи, сияла в зеленовато-голубых глазах, проявлялась тысячью тонких милых способов, не заметить которые не смог бы даже самый сухой из мужчин. Но, несмотря на некоторую чопорность и педантичность, доктор Рипли ни в коем случае не был сухим мужчиной и умел честно признать собственную неправоту.

— Не знаю, как мне извиниться перед вами, — смущенно начал он однажды, когда поправился настолько, что смог сидеть в кресле, положив ногу на стул. — Теперь я понимаю, насколько глубоко заблуждался.

— По какому поводу?

— Относительно женского вопроса. Почему-то я считал, что, занявшись нашей профессией, женщина неминуемо утрачивает обаяние.

— Значит, вы уже не думаете, что такие женщины непременно становятся бесполыми? — с лукавой улыбкой воскликнула доктор Смит.

— Умоляю, не вспоминайте мои нелепые заявления.

— Очень рада, что удалось помочь вам изменить точку зрения. Думаю, еще ни разу не получала столь искреннего комплимента.

— Во всяком случае, это правдиво, — заметил доктор Рипли, а потом весь вечер чувствовал себя счастливым, то и дело вспоминая румянец смущения и удовольствия, на миг сделавший бледное лицо необыкновенно хорошеньким.

Доктор Рипли уже миновал ту стадию заблуждения, когда считал коллегу всего лишь одной из множества женщин. Теперь он безуспешно пытался скрыть от самого себя тот очевидный факт, что доктор Верриндер Смит стала для него совершенно особой, единственной женщиной. Ее ювелирное медицинское мастерство, нежное прикосновение, очаровательная манера общения в сочетании со сходством вкусов безнадежно разрушили прежние взгляды. Теперь, когда очевидное улучшение в состоянии пациента позволило доктору Смит приходить не каждый день, любой пропущенный визит повергал его в уныние, а будущее казалось еще мрачнее оттого, что с полным выздоровлением повода для визитов вообще не останется. И вот наконец наступил день итогового осмотра, и доктор Джеймс Рипли со страхом осознал, что будущее всецело зависит от результата заключительной беседы. Прямой по натуре, он воспользовался моментом, когда доктор Верриндер Смит измеряла пульс: накрыл ее руку своей и спросил, согласна ли она стать его женой.

— Что? И объединить практики? — уточнила здравомыслящая особа.

Он вздрогнул от боли и гнева.

— Ну вы ведь не подозреваете меня в столь низменных мотивах? — воскликнул он возмущенно. — Я люблю вас настолько бескорыстно, насколько можно любить женщину.

— Да, пожалуй, задав этот глупый вопрос, я была неправа, — согласилась она, немного отодвинув стул и задумчиво постучав стетоскопом по собственному колену. — Забудьте мою оплошность. Глубоко сожалею, что мои слова разочаровали вас, и ценю оказанную честь, однако то, что вы предложили, невозможно.

С любой другой женщиной доктор Джеймс Рипли непременно начал бы настаивать, однако интуиция подсказала, что в данном случае уговаривать и убеждать бесполезно. Тон ответа свидетельствовал о неоспоримости решения. Поэтому он промолчал и обреченно откинулся на спинку кресла.

— Прошу простить, — снова заговорила доктор Верриндер Смит. — Если бы я понимала, что происходит в вашем сознании, то уже давно предупредила бы, что намерена целиком и полностью посвятить жизнь науке. На свете много женщин, склонных к замужеству, но очень мало тех, кто способен серьезно заниматься биологией и тем более медициной. Поэтому я сохраню верность избранному пути. И сюда приехала, чтобы с пользой провести время в ожидании вакансии в физиологической лаборатории в парижской Сорбонне. И вот вчера получила письмо с приглашением занять желанное место, так что больше не буду мешать вашей практике. Еще раз прошу прощения за то, что отнеслась к вам несправедливо… впрочем, как и вы ко мне. Я сочла вас человеком ограниченным и педантичным, начисто лишенным хороших качеств. А во время вашей болезни увидела, что на самом деле вы совсем другой, и отныне буду с удовольствием вспоминать нашу недолгую дружбу.

Спустя всего пару недель в Хойланде остался только один доктор. Однако от взгляда наблюдательных пациентов не укрылось, что за несколько месяцев доктор Рипли постарел на много лет: в глубине голубых глаз застыла печаль, и отныне он еще меньше, чем прежде, интересовался приятными молодыми леди, которых предлагали его вниманию обстоятельства и заботливые сельские мамаши.

— Люди умирают от тех болезней, про которые больше всего знают, — с профессиональной точностью и аккуратностью отрезая конец сигары, заметил опытный хирург. — Можно подумать, что недуг — злобное мстительное существо: обнаружив, что за ним охотятся, он сам влетает в глотку преследователя. Если станете излишне беспокоить бактерии, они непременно начнут беспокоить вас. Мне известно немало подобных случаев, причем не только про бактериальные заболевания. Широко известен пример Листона с его аневризмой, но я мог бы перечислить еще добрую дюжину подобных случаев. Трудно представить более характерную историю, чем страдания бедного старины Уокера из больницы Святого Христофора. Неужели не слышали? О, конечно, случай имел место достаточно давно — еще до того, как вы занялись медицинской практикой, — но странно, что о нем забыли. Вы, молодежь, так стараетесь успеть за событиями сегодняшнего дня, что теряете много интересного из дней вчерашних.

Итак, доктор Уокер считался одним из лучших в Европе специалистов по заболеваниям нервной системы. Вы наверняка знакомы с его небольшой, но глубокой работой, посвященной дегенеративно-дистрофическим изменениям дорсального столба. Написано настолько увлекательно, что кажется, будто читаешь приключенческий роман, и в то же время по-своему эпохально. Так вот, работал Уокер, как вол. Держал огромную консультационную практику, несколько часов в день проводил в больничных палатах и при этом не забывал о собственной научной работе. К тому же успевал радоваться жизни. Разумеется, «De mortuis aut bene, aut nihil»[6], и все же его похождения ни для кого не были секретом. Пусть парень умер в сорок пять лет, зато успел вместить в них добрых восемьдесят. Удивительно, что при таком образе жизни он протянул хотя бы до этого возраста. Но когда подступила болезнь, Уокер встретил удар судьбы с непревзойденным мужеством.

В то время я работал у него ассистентом в клинике. Однажды Уокер читал студентам лекцию о локомоторной атаксии. Объяснял, что один из первых симптомов заболевания — когда пациент не может с закрытыми глазами составить пятки вместе и при этом не потерять равновесия. И тут же решил подкрепить теорию практикой: показать, как проводится этот тест. Вряд ли ребята что-то заметили. Но заметил я, и заметил он сам, хотя виду не показал и блестяще довел лекцию до конца.

А потом пришел ко мне в кабинет, зажег сигарету и потребовал: «Проверьте-ка мои рефлексы, Смит».

От рефлексов не осталось и следа. Я постучал по коленному сухожилию, но с тем же успехом мог бы ждать ответа от диванной подушки. Потом он снова встал, закрыл глаза и закачался, как дерево на ветру.

«Значит, — заключил он невозмутимо, — это все-таки была не межреберная невралгия».

Потом сообщил, что испытывал резкие, стреляющие боли и теперь наконец поставил себе диагноз. Сказать в ответ было нечего, поэтому я просто смотрел, как он курит свою сигарету. Передо мной сидел человек в рассвете жизненных сил, один из красивейших мужчин Лондона — с деньгами, славой, успехом в обществе и всем остальным, о чем только можно мечтать. И вот внезапно, без предупреждения, на него обрушилась новость, что впереди не осталось ничего, кроме скорой смерти, причем в сопровождении таких изощренных мучений, которым не подвергали пленников даже кровожадные индейцы. Плотно сжав губы, он сидел в голубом облаке сигаретного дыма и смотрел в пол. Затем встал и решительно взмахнул руками, как будто отбросил прежние мысли, чтобы вступить на новый путь.

«Пожалуй, лучше сразу урегулировать дела, — произнес он спокойно. — Необходимо срочно оставить кое-какие распоряжения. Можно позаимствовать у вас несколько листов бумаги и конверты?»

Он сел за мой стол и написал с полдюжины писем. Не нарушу тайну, сказав, что послания адресовались вовсе не собратьям по профессии. Уокер был свободным мужчиной, а значит, не ограничивался знакомством с одной-единственной женщиной. Закончив, коллега вышел из моего маленького кабинета и плотно закрыл за собой дверь, словно отказываясь от всех прежних надежд и честолюбивых планов. Он вполне мог бы прожить еще год в счастливом неведенье и спокойствии, если бы не решил с максимальной наглядностью проиллюстрировать собственную лекцию.

Болезнь убивала медленно — целых пять лет, и все это время Уокер держался героически. Если раньше он не слишком заботился о здоровье, то теперь полностью восполнил это долгими мучениями. Он тщательно документировал симптомы, а изменения зрения описал так подробно, как до него еще не делал никто. Когда сформировался сильный блефароптоз[7], доктор придерживал веки одной рукой, а другой писал. А когда нарушения координации уже не позволили писать самостоятельно, диктовал сиделке. Вот так на алтаре науки, в возрасте сорока пяти лет скончался доктор Джеймс Уокер. Бедный старина Уокер увлекался экспериментальной хирургией и совершил прорывы в нескольких областях. Между нами говоря, кое в каких областях позже были и другие прорывы, но на момент операции он делал для них лучшее из возможного. Вы ведь знакомы с Макнамарой, не так ли? Парень всегда носит длинные волосы и делает вид, будто это следствие артистической натуры. На самом же деле он потерял одно ухо, причем отрезал его именно Джеймс Уокер. Только не говорите Маку, что узнали об этом от меня.

Дело было так. Уокер интересовался portio dura — двигательными мышцами лица — и полагал, что паралич в данной области наступает в результате нарушения кровоснабжения. Так вот, по его мнению, восстановить кровоснабжение можно было, уравновесив недостаток какой-то другой потерей. В это время у нас в больнице лечился больной с очень тяжелым случаем паралича Белла, и мы испробовали все известные науке способы лечения: мушки, пиявки, тонизирующие средства, растяжение нервов, уколы, гальванотерапию. Увы, безрезультатно. И вот наконец Уокеру пришло в голову, что если отрезать больному ухо, то поступление крови в эту область усилится. Убежденный в собственной гениальности, доктор очень быстро добился от пациента согласия на операцию.

Работали мы ночью. Уокер, конечно, чувствовал, что ставит эксперимент, и не хотел огласки в том случае, если не достигнет безусловного успеха.

В операционной нас собралось шестеро, включая Макнамару и меня. В центре маленькой комнаты стоял узкий стол с подушкой, защищенной прорезиненной тканью, и спускающимся до самого пола покрывалом. Из освещения была только пара свечей, стоявших на столике сбоку от изголовья. Вошел пациент, одна половина лица которого выглядела гладкой, как у ребенка, а другая была искажена страхом. Он лег на стол, и его лицо накрыли пропитанным хлороформом полотенцем. Тем временем в тусклом мерцании свечей Уокер вставлял нитки в иголки. Хлороформист стоял у изголовья, а Макнамару поставили сбоку, чтобы контролировать состояние пациента. Остальные приготовились ассистировать.

Примерно в середине операции у пациента случился судорожный припадок, один из тех, что бывают в полубессознательном состоянии. Он дергался, метался, размахивал руками. Маленький стол, на котором стояли свечи, опрокинулся, и все мы очутились в полной темноте. Нетрудно представить, какая поднялась паника: кто-то бросился поднимать стол и свечи, кто-то начал искать спички, а кто-то попытался удержать дергающегося пациента. В итоге двум санитарам удалось его обездвижить, затем снова подали хлороформ, и к тому времени, когда снова зажгли свечи, истошные крики сменились богатырским храпом. До конца операции голова пациента оставалась повернутой набок, а лицо было накрыто полотенцем. Наконец полотенце убрали. Представьте наше изумление, когда перед нами предстало лицо Макнамары.

Как это произошло? Достаточно просто. Когда свечи опрокинулись и погасли, хлороформист на миг отвлекся, чтобы их поднять. В темноте пациент упал и закатился под стол. Бедняга Макнамара так сильно пытался его удержать, что перевалился через него. Хлороформист же поспешил накрыть полотенцем с хлороформом лицо первого, кого в темноте нащупал под столом. Все остальные удерживали несчастного, причем чем активнее он отбивался, тем больше хлороформа вдыхал. Впоследствии Уокер повел себя очень благородно, заплатил серьезную компенсацию и даже предложил пришить новое пластмассовое ухо — краше прежнего. Однако Макнамаре и без того хватило экспериментов. Что же касается настоящего пациента, мы обнаружили его мирно спящим под столом: свисающее до пола покрывало надежно скрывало его. На следующий день Уокер поместил ухо в банку с этиловым спиртом и отослал Макнамаре, однако жена страшно рассердилась и с тех пор относилась к доктору крайне враждебно.

Кое-кто утверждает, что чем чаще сталкиваешься с человеческой натурой и чем ближе ее узнаешь, тем хуже думаешь о людях. Вряд ли те, кто обладает поистине богатым жизненным опытом, согласятся с этой теорией. Лично я решительно возражаю. Воспитанный на суровой теологической догме о низменной природе человека, после тридцати лет теснейшего общения со смертными я по-прежнему глубоко их уважаю. Как правило, зло лежит на поверхности, а доброе начало скрывается в глубинных пластах души. Сотни раз мне приходилось видеть людей, приговоренных к смерти столь же внезапно, как несчастный Уокер. Порою жестокая судьба обрекает свои жертвы на слепоту и другие тяжкие увечья, что еще страшнее смерти. Почти все мужчины и женщины с честью держат удар, а некоторые проявляют такую самозабвенную заботу о ближайших родственниках и о том, как на тех отразится тяжелое испытание, что и праздный гуляка, и фривольно одетая особа сразу превращаются в ангелов. Мне довелось видеть умирающих всех возрастов, как глубоко верующих, так и отрицающих религию. И никто из них не испугался, кроме одного-единственного чересчур впечатлительного молодого человека, который провел свою безупречную жизнь в строжайшей религиозной общине. Конечно, измученный болезнью человек уже не боится смерти, и это могут подтвердить все, кто во время приступа морской болезни узнавал о том, что корабль идет ко дну. Вот почему отсутствие страха перед увечьем я ставлю выше мужества принятия смерти после тяжелой болезни.

Теперь расскажу о случае, который встретился в моей практике буквально в прошлую среду. Ко мне на прием пришла леди, жена известного баронета, светского льва. Муж ее сопровождал, однако по просьбе супруги остался в приемной. Не стану вдаваться в подробности. Скажу только, что у пациентки обнаружилась высокозлокачественная форма рака.

«Так и знала, — вздохнула она. — Сколько мне осталось жить?»

«Боюсь, что уже через несколько месяцев ваши силы окончательно иссякнут», — ответил я.

«Бедный Джек! — воскликнула леди. — Скажу ему, что не нашли ничего опасного».

«Но зачем же обманывать?» — удивился я.

«Видите ли, муж глубоко переживает, и сейчас наверняка сгорает от волнения. А сегодня ждет к обеду двух близких друзей, не хочется испортить джентльменам вечер. Узнать правду можно и завтра».

Отважная женщина ушла, а спустя минуту в кабинет ворвался муж, чье крупное красное лицо светилось счастьем, и бросился пожимать мне руку. Конечно, из уважения к пациентке я не стал его разубеждать. Осмелюсь предположить, что этот вечер стал одним из самых ярких в жизни баронета, а вот следующее утро оказалось самым мрачным.

Удивительно, насколько смело и бодро женщины встречают смертельный удар. У мужчин все складывается иначе. Конечно, мужчина тоже способен удержаться от нытья и жалоб, однако все равно превращается в оцепенелое, ничего не соображающее существо. Женщина, в свою очередь, теряет рассудок ничуть не больше, чем мужество. Чтобы вы поняли, о чем я говорю, расскажу вам об одном случае из практики — он произошел буквально пару недель назад. Пришел джентльмен, чтобы проконсультироваться насчет здоровья жены, очень красивой женщины. По словам супруга, у нее на предплечье появилось шишковидное образование. Он не сомневался, что ничего серьезного нет, и хотел узнать, какой именно курорт принесет больше пользы — Девоншир или Ривьера. Я обследовал пациентку и выявил чудовищную саркому кости, едва заметную внешне, однако уже затронувшую не только лопатку, но и ключицу и плечевую кость. Никогда не встречал более тяжелого случая. Попросил пациентку выйти из кабинета и сказал мужу правду. Как он себя повел? Заложив руки за спину, принялся медленно расхаживать по кабинету и рассматривать картины. До сих пор не могу забыть, как, надев пенсне, джентльмен смотрел абсолютно пустыми глазами, не видя ни произведений искусства, ни стен за ними.

«Значит, ампутация руки?» — спросил он наконец.

«Руки, ключицы и лопатки», — уточнил я.

«Да, именно так. Ключицы и лопатки», — повторил муж, по-прежнему глядя вокруг безжизненным взором. Он сломался. Не думаю, что когда-нибудь снова станет прежним. А вот жена приняла удар судьбы невероятно стойко и впоследствии держалась прекрасно. Поражение было таким сильным, что рука сломалась, едва мы вытащили ее из ночной рубашки. Нет, не думаю, что последует рецидив. Надеюсь на выздоровление.

Первого пациента доктор помнит всю жизнь. Мой оказался самым обычным, так что подробности не представляют интереса. Однако спустя несколько месяцев после открытия практики ко мне пришла прелюбопытная особа — богато одетая пожилая дама с плетеной корзинкой для пикника в руке. Заливаясь слезами, она открыла корзинку, и оттуда вылез самый толстый, безобразный и шелудивый мопс из всех, что мне доводилось видеть на своем веку.

«Умоляю, доктор! Лишите его жизни, только безболезненно! Быстрее, быстрее, пока я не передумала!»

Истерически рыдая, хозяйка собаки бросилась на диван. Думаю, не стоит вам напоминать, мои молодые друзья, что чем менее опытен доктор, тем острее он воспринимает все, что касается профессиональной гордости. Поэтому я собрался с негодованием отказаться, но вспомнил, что если отвлечься от медицины, то мы с посетительницей представляем собой джентльмена и леди. И вот леди попросила джентльмена сделать то, что для нее чрезвычайно важно… Я увел бедного песика в другую комнату, где с помощью блюдца с молоком и нескольких капель синильной кислоты моментально и абсолютно безболезненно отправил его на тот свет.

«Все?» — спросила хозяйка, когда я вернулся в приемную. Как же тяжело было видеть, что вся любовь, предназначавшаяся несуществующим мужу и детям, сосредоточилась на маленьком мерзком животном. Чрезвычайно расстроенная, леди удалилась в собственном экипаже, и только после ее отъезда я обнаружил на столе, на блокноте с промокательной бумагой, скрепленный большой красной печатью конверт. Надпись карандашом гласила: «Не сомневаюсь, что вы сделали бы это и без гонорара, однако настаиваю на оплате». Я сломал печать в ожидании получить от эксцентричной миллионерши банкноту в пятьдесят фунтов, однако обнаружил всего лишь бланк почтового перевода на сумму в четыре шиллинга шесть пенсов. Случай показался настолько нелепым, что я хохотал до усталости. Да, милые мальчики, со временем вы узнаете, что жизнь врача полна трагедий, выдержать которые можно лишь благодаря таким вот комедийным нотам.

И не забывайте, что доктору есть за что благодарить жизнь. Приносить людям пользу так приятно, что он готов скорее сам заплатить за эту счастливую возможность, чем получить оплату за свой труд. Но что говорить: доктор — тоже человек: должен содержать дом, кормить и одевать жену и детей. Однако пациенты становятся его друзьями. Во всяком случае, так должно быть. Доктор ходит из дома в дом, повсюду его ждут, с радостью встречая знакомые шаги и знакомый голос. Разве есть в жизни награда более желанная? К тому же профессия обязывает быть хорошим человеком, потому что быть иным просто невозможно. Невозможно всю жизнь наблюдать, с каким достоинством пациенты переносят страдания, и при этом оставаться черствым и злым. Наша профессия благородна, щедра и добра, а вам, молодым людям, предстоит позаботиться о том, чтобы она оставалась такой и впредь.

[8]

История, которую я рассказываю, случилась в те дни, когда бурный поток махдизма[9] промчался от Великих озер и Дарфура до границ Египта, наконец-то достиг кульминации и, как надеялись некоторые, даже начал проявлять признаки ослабления. Однако поначалу махдизм действовал поистине безжалостно: поглотил армию Хикса, захватил Гордон и Хартум, вслед за отступающими британскими войсками спустился вдоль Нила и в конце концов откатился далеко на север, в Асуан, где рассыпался ядовитыми брызгами мелких карательных отрядов. В дальнейшем губительный поток нашел другие каналы, распространился на восток и запад, в Центральную Азию, Абиссинию и немного успокоился лишь на границе Египта. Затишье продолжалось десять лет, и все это время передовые гарнизоны неотрывно и напряженно следили за далекими голубыми холмами Донголы. Там, в сиреневом тумане, простиралась земля крови и ужаса. Время от времени какой-нибудь привлеченный легендами о гуммиарабике и слоновой кости безумный авантюрист отправлялся на юг, в окутанные дымкой горы, но никто и никогда оттуда не возвращался. Однажды в расположение британских войск забрел изувеченный египтянин, в другой раз пришла обезумевшая от жажды и страха гречанка: эти люди стали единственными, кому удалось вырваться из мрачной страны. Порою закат превращал туман в алое пространство, откуда, словно из кровавого моря, поднимались темные горы. С холмов возле суданского города Вади-Хальфы, где стоял гарнизон, пейзаж казался угрюмым символом среди южного рая. Таким образом, десять лет блуда в Хартуме и десять лет молчаливой работы в Каире подготовили цивилизацию к новому путешествию на юг — по обычаю, вооруженной до зубов. Все было готово, вплоть до последнего тюка на спине последнего верблюда, и все-таки никто ничего не подозревал: неконституционное правление обладает собственными преимуществами. Великий администратор доказывал, управлял и льстил; великий военачальник организовывал, планировал и платил пиастрами там, где требовались фунты стерлингов. А однажды вечером два мудрых деятеля встретились, обменялись рукопожатием, и военачальник удалился, чтобы заняться собственными делами. Именно в это время в Каире впервые появился только что покинувший «Королевские мальвы»[10] и временно командированный в девятый суданский полк бимбаши Хилари Джойс.

Наполеон сказал, а Хилари Джойс запомнил, что настоящую военную репутацию можно заслужить только на Востоке. Поэтому он и приехал в Каир с четырьмя оловянными ящиками багажа, саблей Уилкинсона, револьвером Бонда и книгой Грина «Введение в изучение арабского языка». Со столь основательной экипировкой и пылом молодости в крови все в жизни казалось необыкновенно легким. Правда, генерал внушал определенные опасения: ходили слухи о его строгости к молодым офицерам. Но Хилари надеялся, что при наличии должного такта и обходительности сумеет добиться расположения начальства. Таким образом, оставив вещи в отеле «Шеперд», он отправился в штаб-квартиру для представления. Поскольку сам генерал по-прежнему находился в отъезде, Джойса принял начальник службы разведки — невысокий полный офицер с мягким голосом и безмятежным выражением лица, скрывавшим необыкновенно острый, энергичный ум. С этой умиротворенной улыбкой, в самой простодушной манере ему удавалось обвести вокруг пальца самых хитрых восточных дипломатов. Сейчас начальник разведки стоял с сигаретой между пальцами и с интересом смотрел на новенького.

— Слышал о вашем прибытии. К сожалению, генерал не может встретить вас лично: уехал на границу.

— Мой полк стоит в Вади-Хальфе. Полагаю, сэр, я должен отправиться туда немедленно?

— Нет. Прежде я должен отдать вам распоряжения. — Он подошел к карте и показал концом сигареты: — Видите это место? Оазис Куркур. Боюсь, вы найдете место слегка захолустным, но воздух там прекрасный. Туда следует отправиться как можно быстрее. Точнее говоря, немедленно. В пункте назначения найдете роту девятого полка и половину эскадрона кавалерии. Вам предстоит принять командование.

Хилари Джойс увидел напечатанное на пересечении двух черных линий название, вокруг которого на расстоянии в несколько дюймов не было заметно ни единой точки.

— Деревня, сэр?

— Нет, просто колодец. Боюсь, вода не очень хороша, но ко вкусу соды быстро привыкаешь. Пост особой важности: находится на перекрестке караванных маршрутов. Конечно, в настоящее время все пути перекрыты, и все же трудно предвидеть, кто по ним может пройти.

— Мы стоим там, чтобы предотвратить возможное нападение?

— Говоря между нами, нападать там не на что. А мы остаемся там, чтобы перехватывать курьеров. Они никогда не проходят мимо колодцев. Конечно, вы только что покинули «Королевские мальвы», но, очевидно, уже достаточно хорошо представляете условия этой страны, чтобы понимать: вокруг очень много недовольства, а халиф, скорее всего, попытается установить связь со сторонниками. Кроме того, Сенусси живет вон там, — начальник разведки показал сигаретой на запад, — так что сообщения халифа вполне могут идти по этому маршруту. Таким образом, вам предстоит арестовывать каждого, кто попадет в поле зрения, и не отпускать до полного выяснения обстоятельств. Полагаю, по-арабски не говорите?

— Учу язык, сэр.

— Так-так. Что же, времени для занятий там будет предостаточно. Кроме того, у вас там будет офицер из местных по имени Али. Он прилично говорит по-английски и сможет переводить. На этом позвольте проститься. Непременно сообщу генералу, что вы отрапортовали о прибытии. А теперь как можно скорее отправляйтесь к месту службы.

Предстояло доехать на поезде до Балиани, затем пересесть на почтовое судно до Асуана и два дня трястись на верблюде по ливийской пустыне в сопровождении проводника из племени абабда и трех нагруженных скарбом и никуда не спешащих верблюдов. И все-таки даже две с половиной мили в час рано или поздно приводят к цели. Наконец вечером третьего дня Хилари Джойс взглянул с вершины черного шлакового холма под названием Джебел-Куркур, увидел пальмы и подумал, что этот прохладный зеленый островок среди безжалостного черно-желтого пейзажа создает лучший цветовой эффект из всех, которые доводилось встречать на жизненном пути. А час спустя он въехал в небольшой лагерь, где часовой встретил, отдав честь, подчиненный из местных радушно поздоровался на прекрасном английском, и уже ничто не помешало приступить к исполнению служебных обязанностей. Что и говорить, к длительному проживанию место не располагало. Оно представляло собой обширную, заросшую травой низину, в свою очередь спускавшуюся к трем ямам с солоноватой водой коричневого цвета. Чудесная на вид пальмовая роща раздражала тем, что природа цинично вырастила наименее тенистые деревья именно там, где тень нужна больше всего. Справедливости ради следует заметить, что положение немного исправляла единственная раскидистая акация. Здесь Хилари Джойс дремал в жаркие дневные часы, а по вечерам тренировал суданских солдат — широкоплечих, с длинными худыми ногами парней с жизнерадостными черными физиономиями под нелепыми маленькими плоскими фуражками. Джойс уважал муштру, а суданцы любили строевую подготовку, так что вскоре новый бимбаши завоевал популярность. Одно плохо: дни тянулись бесконечной однообразной чередой, ничем не отличаясь друг от друга. Погода, пейзаж, занятия, пища — все оставалось неизменным. К концу третьей недели Джойсу уже казалось, что он служит здесь много лет. И вдруг произошло нечто, нарушившее монотонность бытия.

Однажды вечером, когда солнце уже садилось, Хилари Джойс медленно ехал верхом по старинному караванному пути. Узкая, то извивающаяся среди огромных камней, то поднимающаяся на песчаные холмы тропа очаровывала и гипнотизировала: бимбаши помнил, как на карте ниточка уходила все дальше и дальше, теряясь в неведомом сердце Африки. За долгие века ноги бесчисленных верблюдов утрамбовали тропу настолько, что даже теперь, покинутая и забытая, она все так же уводила вдаль — самая странная из дорог шириной в одну ступню и, возможно, длиной в две с половиной тысячи миль. Джойс спросил себя, много ли времени прошло с тех пор, когда какой-нибудь путник шел здесь с юга, а подняв глаза, вдруг увидел человека. В первое мгновенье он принял путника за одного из своих подчиненных, но нет: присмотревшись внимательнее, он убедился, что это не так. Незнакомец был одет в просторный, развевающийся арабский наряд, а вовсе не в обтягивающую военную форму цвета хаки. Очень высокого роста, в большом тюрбане он выглядел настоящим великаном, а шагал легко и уверенно, держа голову прямо, как человек, не ведающий страха.

Кем же мог оказаться этот невероятный, неизвестно куда шагающий туземец? Возможно, за ним следовало полчище диких копьеносцев. И откуда он появился? Ближайший колодец находился на расстоянии сотни миль. Как бы там ни было, пограничный пост Куркур не мог допустить на свою территорию случайного, неизвестного путника. Хилари Джойс развернул коня, галопом вернулся в лагерь и поднял тревогу, после чего отправился на разведку в сопровождении двадцати всадников. Несмотря на враждебные приготовления, незнакомец по-прежнему продолжал путь. Правда, при виде кавалерии на миг замешкался, однако об отступлении не могло быть и речи, а потому он зашагал дальше с видом человека, попавшего в затруднительную ситуацию и при этом старающегося держаться как можно достойнее. Сопротивления он не оказал, а когда плечи сжали цепкие руки двух всадников, молча и покорно отправился между ними в лагерь. Вскоре патруль снова выехал на тропу, однако больше не встретил ни одного странника. Судя по всему, человек путешествовал в одиночестве. Немного ниже на пути обнаружили мертвым великолепного рысистого верблюда. Таким образом, тайна появления незнакомца получила объяснение. Но зачем, откуда и куда он держал путь? На все эти вопросы доблестному британскому офицеру еще предстояло получить ответы.

Отсутствие вооруженных дервишей глубоко разочаровало Хилари Джойса. Небольшая успешная битва с враждебно настроенными туземцами стала бы прекрасным началом военной карьеры в египетской армии. Но даже сейчас ему выпал великолепный шанс произвести благоприятное впечатление на высшее начальство. Бимбаши Джойс был рад возможности продемонстрировать служебное усердие как проницательному начальнику разведки, так и тому суровому генералу, который, по слухам, не забывал успехов и не прощал промахов. Одежда и манеры арестованного свидетельствовали о его высоком положении. Люди простого звания не ездят на чистокровных рысистых верблюдах. Хилари Джойс сполоснул лицо холодной водой, выпил чашку крепкого кофе, заменил полотняный шлем на представительную парадную феску и устроил в тени акации судебное разбирательство. Жаль, что родные не видели его при исполнении служебных обязанностей, с двумя темнокожими ординарцами за спиной и офицером-египтянином в роли переводчика. Бимбаши сел за походный стол, а подчиненные под усиленной охраной привели арестованного. Да, тот выглядел настоящим красавцем: высокий, статный, с дерзкими серыми глазами и длинной черной бородой.

— Вот как! — воскликнул Джойс. — Мошенник осмеливается гримасничать!

Лицо задержанного действительно странно передернулось, но так быстро, что движение могло оказаться всего лишь нервным тиком. Уже в следующий миг туземец стал воплощением восточной сдержанности.

— Спросите его, кто он такой и чего хочет.

Офицер-египтянин исполнил приказ, однако арестант не ответил, а по лицу снова промелькнул странный спазм.

— Подумать только! — возмущенно воскликнул Хилари Джойс. — Что за дерзкий негодяй! Еще осмеливается мне подмигивать! Кто ты такой, подлец? Немедленно говори! Слышишь?

Однако высокий араб оказался так же глух к английскому языку, как и к арабскому. Офицер-египтянин не оставлял попыток добиться хотя бы слова, однако узник смотрел на Джойса непроницаемым взглядом, время от времени едва заметно вздрагивая, но не произнося ни слова. Бимбаши озадаченно почесал затылок.

— Послушай, Магомед Али, необходимо добиться от парня вразумительного ответа. Говоришь, никаких документов у него нет?

— Так точно, сэр. Никаких документов мы не обнаружили.

— И никаких догадок?

— Только то, что явился он издалека. Рысистые верблюды просто так не умирают. Должно быть, путь оказался очень долгим — возможно, из самой Донголы или еще дальше.

— Мы должны заставить его говорить.

— Возможно, он глухонемой.

— Не может быть. В жизни не видел такого красивого человека. Все при нем.

— Вы можете отправить его в Асуан.

— Что? И уступить кому-то почести? Нет уж, спасибо. Это моя добыча. Но как же все-таки помочь ему раскрыть рот?

Темные глаза египтянина скользнули по лагерю и остановились на поварском очаге.

— Может быть, — неуверенно начал он, — если бимбаши сочтет возможным… — Он взглянул сначала на арестанта, а потом на горящие поленья.

— Нет-нет, не годится. Видит Бог, это уж слишком.

— Нам и надо-то всего немножко…

— Нет-нет. Не исключено, что здесь такой способ подействует, но если слух дойдет до Флит-стрит, то последствия окажутся ужасными. И все же, — добавил Хилари шепотом, — можно слегка его испугать. Вреда не будет.

— Никакого вреда, сэр.

— Скажи ординарцам, чтобы раскрыли на нем галабею. И пусть докрасна раскалят подкову.

Задержанный наблюдал за приготовлениями с выражением не столько испуганным, сколько заинтересованным. Когда же темнокожий сержант подошел, держа на двух штыках пылающую жаром подкову, даже не поморщился.

— Ну что, теперь будешь говорить? — яростно выкрикнул бимбаши, однако узник лишь мягко улыбнулся и погладил черную бороду.

— Уберите эту чертову штуку! — подпрыгнув от негодования, приказал Хилари Джойс. — Пугать все равно бесполезно. Негодяй знает, что мы этого не сделаем. Но я его непременно высеку. Скажи, что если к утру не научится отвечать на вопросы, то спущу со спины всю шкуру. Это так же верно, как то, что меня зовут Джойс. Все перевел?

— Да, сэр.

— Что же, красавец, теперь можешь отправляться спать. Желаю приятных сновидений!

На этом бимбаши закрыл заседание суда, а стражник сопроводил по-прежнему невозмутимого узника туда, где того ждал ужин — плошка риса и кружка воды. Хилари Джойс обладал добрым сердцем, а потому ночью сон его не раз прерывался болезненными мыслями о предстоящем на следующий день наказании. Он надеялся, что один лишь вид курбаша и плетей сломит упрямство арестанта. К тому же что, если тот и впрямь окажется глухонемым? Нехорошо получится. Вероятность подобного казуса настолько потрясла бимбаши, что к рассвету он твердо решил отправить странного человека в Асуан, не причинив телесных повреждений. Но какое неудачное завершение происшествия! В глубоком раздумье Хилари Джойс лежал на походной кровати, когда проблема внезапно разрешилась сама собой. В палатку ворвался взволнованный Магомед Али.

— Сэр! — закричал он. — Узник исчез!

— Исчез?

— Да, сэр. И ваш лучший верховой верблюд тоже. Туземец каким-то образом разрезал палатку, отвязал верблюда и на рассвете незаметно уехал.

Бимбаши действовал энергично. Кавалеристы помчались в разные стороны, в поисках следов беглеца разведчики бросились осматривать мягкий песок вади — пересохшего речного русла. Однако ни те ни другие ничего не обнаружили. Человек словно растворился в воздухе. С тяжелым сердцем Хилари Джойс составил официальный рапорт и отправил в Асуан, а спустя пять дней поступил лаконичный приказ генерала явиться в штаб лично. От не жалевшего ни себя, ни других несгибаемого военачальника следовало ожидать худшего из всего самого плохого. И дурные предчувствия в полной мере оправдались. Усталый и покрытый пылью с головы до ног, после нескольких дней изнурительной дороги бимбаши Джойс прибыл в ставку генерала и застал военачальника и начальника разведки за столом, погруженными в планы и схемы. Последовало чрезвычайно холодное приветствие.

— Насколько могу понять, капитан Джойс, вы упустили чрезвычайно важного арестанта.

— Сознаю свою вину, сэр.

— Несомненно. Но извинения не помогут. До побега вы что-нибудь о нем узнали?

— Нет, сэр.

— Почему?

— Не смог добиться ответа, сэр.

— А пытались?

— Да, сэр. Сделал все возможное.

— Что именно?

— Угрожал применением физической силы.

— И что он сказал?

— Ничего, сэр.

— Как он выглядел?

— Высокий мужчина, сэр. И, судя по всему, с отчаянным характером.

— Особые приметы, по которым можно его опознать?

— Длинная черная борода, сэр. Серые глаза. И странное нервное подергивание лица.

— Итак, капитан Джойс, — произнес генерал своим сухим, жестким голосом, — не могу поздравить вас с первым подвигом в египетской армии. Вам известно, что каждый английский офицер попадает сюда в результате тщательного отбора. В моем распоряжении вся британская армия. Поэтому я настаиваю на высочайшей служебной оперативности и эффективности. Было бы несправедливостью по отношению к другим офицерам оставить безнаказанным любой недостаток служебного рвения или интеллекта. Насколько понимаю, прежде вы служили в «Королевских мальвах»?

— Да, сэр.

— Не сомневаюсь, что ваш полковник будет рад снова увидеть офицера при исполнении служебных обязанностей.

Сердце Хилари Джойса оборвалось и покатилось куда-то вниз. Он молчал.

— Завтра оповещу вас о своем окончательном решении.

Хилари Джойс отдал честь и развернулся на каблуках.

— Что же, красавец, теперь можешь отправляться спать. Желаю приятных сновидений!

Джойс удивленно оглянулся. Где и когда уже звучали эти слова? Кто их произносил? Генерал стоял выпрямившись. И он, и начальник разведки от души хохотали. Хилари Джойс всмотрелся в высокую статную фигуру, в непроницаемые серые глаза.

— Господи помилуй! — выдохнул он потрясенно.

— Да-да, капитан Джойс, теперь мы в расчете, — заключил генерал, предлагая для пожатия руку. — Признаюсь, своей адской подковой вы доставили мне десяток крайне неприятных минут. Но теперь я вам отомстил. Полагаю, еще некоторое время мы не сможем отпустить вас в «Королевские мальвы».

— Но, сэр!..

— Наверное, чем меньше вопросов вы зададите, тем будет лучше. Но, конечно, эпизод может показаться удивительным. Дело в том, что у меня появилось небольшое частное дело в племени кабабиш, которое следовало уладить лично. Я все исполнил и на обратном пути решил навестить пост Куркур. Упорно вам подмигивал, показывая, что хочу поговорить наедине.

— Да, теперь начинаю понимать.

— Я не мог раскрыться перед всеми этими туземцами, иначе как же потом вновь приклеивать бороду и надевать арабскую галабею? Скажу честно, вы поставили меня в крайне неловкое положение. Но, к счастью, удалось перекинуться парой слов с вашим офицером-египтянином. Он-то и устроил ночной побег.

— Он! Магомед Али!

— Не сердитесь. Я приказал ему ничего не говорить. Хотел лично свести с вами счеты. Мы обедаем в восемь, капитан Джойс. Живем мы здесь скромно, и все же я надеюсь принять вас лучше, чем вы приняли меня в Куркуре.

Среди суровых, неприветливых вересковых пустошей ютится холодный, обвеваемый всеми ветрами городок Киркби-Малхаус. Он представляет собой одну-единственную улицу с двумя рядами домов из серого камня. Череда сланцевых крыш спускается к болоту по поросшему вереском склону. На север и на юг простираются мягкие холмы Йоркширского нагорья. Их округлые вершины смотрят в небо. Вдалеке желтая трава сменяется растительностью оливкового цвета, а местами на голой скудной земле заметны длинные темные шрамы камней. Если подняться на небольшой голый бугор, где стоит церковь, и посмотреть на запад, то можно увидеть окаймленную золотом серебряную дугу: это залив Моркамб-Бэй омывает песчаный пляж. Далеко на востоке видна лиловая вершина горы Инглборо, а рядом, словно стрелка огромных природных солнечных часов, по обширному пространству дикого, безжизненного края медленно движется тень острого пика горы Пеннигент.

Летом 1885 года я, Джеймс Аппертон, оказался в этой уединенной, почти безлюдной местности. Крошечная деревушка могла предложить главное: покой и свободу от всего, что могло отвлечь ум от занимающих его высоких и важных тем. Долгие годы суеты и бесполезных усилий отчаянно утомили. Начиная с ранней молодости жизнь моя проходила в безумных приключениях и странных переживаниях, так что к тридцати девяти годам на земле осталось мало мест, куда бы не ступала моя нога, и еще меньше радостей и печалей, которые мне не довелось бы испытать. В числе первых европейцев я прошел по берегам озера Танганьика, дважды прорывался сквозь непроходимые джунгли у подножья огромного плоскогорья Рораймы. Служил наемником под множеством знамен. Вместе с генералом Джексоном сражался в долине реки Шенандоа, а под началом генерала Шанзи воевал в составе Второй Луарской армии. Может показаться странным, что после такой яркой, насыщенной событиями жизни я посвятил себя скучной рутине и банальным интересам Западного райдинга Йоркшира. Но есть ведь такие стимулы мысли, по сравнению с которым банальная физическая опасность и восторг странствий кажутся заурядными и скучными. В течение многих лет я занимался постижением мистической философии и алхимии — египетских, индийских, греческих и средневековых учений, — до тех пор, пока в конце концов из бескрайнего хаоса не выступил огромный симметричный замысел. Показалось, что я нашел ключ к тому символизму, который ученые мужи использовали для защиты своего драгоценного знания от вульгарного злобного мира, и начал понимать великую роль гностиков, неоплатоников, халдеев, розенкрейцеров и индийских мистиков. Невнятные рассуждения Парацельса, мистерии алхимиков и видения Сведенборга наполнились глубоким смыслом. Я расшифровал таинственные надписи Эль-Бирама и разгадал значение странных знаков, начертанных неведомыми племенами на скалах Южного Туркестана. Погрузившись в великую, всепоглощающую науку, я не просил от жизни ничего другого, кроме скромной мансарды для себя и своих книг, где можно было бы без помех продолжать занятия.

Выяснилось, однако, что даже в маленькой, затерянной среди болот деревеньке невозможно скрыться от пристального внимания любопытных глаз. Когда я появлялся на улице, сельские жители с подозрением смотрели мне вслед, а матери поспешно прятали детей. По вечерам, глядя в окно, я нередко замечал, как любопытные недалекие крестьяне вытягивают шеи, с суеверным страхом пытаясь рассмотреть, чем занимается незнакомец. Квартирная хозяйка под любым, даже самым мелким, предлогом высыпала на меня град вопросов и не чуралась любых хитростей и уловок, лишь бы вызвать на разговор и что-нибудь выведать обо мне и моих планах. Вынести все это было нелегко, но когда, наконец, я услышал, что впредь не останусь единственным жильцом, так как свободную комнату арендовала приезжая леди, то сразу почувствовал, что если ищу спокойствия и душевного мира, то пришла пора сменить место жительства и поискать более уединенную обстановку.

Во время частых прогулок я во всех подробностях исследовал тот дикий, пустынный край, где Йоркшир граничит и с Ланкаширом, и с Уэстморлендом. Отправляясь в путь из Киркби-Малхауса, я не только с удовольствием доходил до этих уединенных мест, но и пересекал их из конца в конец. Мрачное величие пейзажа в сочетании с жутковатой тишиной и заброшенностью меланхоличной каменистой местности дарило свободу от наблюдений, кривотолков и слухов. И вот однажды во время очередного путешествия я набрел на одиноко стоящий среди болот дом и сразу решил здесь поселиться. Двухэтажный коттедж когда-то принадлежал пастуху, однако давно потерял хозяина и уже начал разрушаться. Во время зимнего половодья речка Гастер-Бек, стекающая по склонам пустоши Гастер-Фелл в месте расположения хижины, вышла из берегов и снесла часть стены. Крыша тоже развалилась, и теперь сланцевые плитки толстым слоем устилали траву. Но в остальном дом стоял прямо и твердо, так что не представляло особого труда привести его в порядок. Не обладая богатством, я все-таки мог позволить себе маленькую прихоть. Из Киркби-Малхауса явились каменщики и кровельщики, а вместе с ними прибыла сланцевая плитка. Вскоре уединенный дом в Гастер-Фелл вернулся к жизни.

Две комнаты я обставил совершенно по-разному. Обладая спартанским вкусом, гостиную обустроил соответственно. Керосиновая плитка от Риппинджиля из Бирмингема дала возможность с относительным комфортом готовить еду, а два массивных мешка — один с мукой, другой с картофелем — позволили не зависеть от снабжения со стороны. В гастрономических пристрастиях я давно принадлежу к течению пифагорейцев, так что бродившие по берегу Гастер-Бек и невозмутимо щипавшие жесткую траву худые длинноногие овцы могли не опасаться неприятностей со стороны нового соседа. Кухонным столиком мне служила бочка с маслом объемом в девять галлонов, а квадратный стол, простой стул и кровать на колесиках завершали список мебели. На стене у изголовья ложа висели две некрашеные полки. На нижней помещались тарелки и прочие кухонные принадлежности, а на верхней стояли портреты, возвращавшие меня к мелочам, которые дарили радость в дни долгого изнурительного труда ради достижения богатства и удовольствия, но остались в прошлой жизни.

Если простота гостиной граничила с убожеством, ее бедность в полной мере восполнялась роскошью второй комнаты, предназначенной служить кабинетом. Я всегда считал, что мозгу полезно соседство с предметами, которые гармонируют с происходящими в комнате занятиями. Высшие, самые эфемерные полеты мысли возможны исключительно в приятном для глаз и радующем чувства окружении. Отведенная под мистические науки комната была выдержана в таком же серьезном, величественном стиле, как и те мысли и устремления, с которыми ей предстояло гармонировать. Стены и потолок я оклеил блестящими обоями глубокого черного цвета с бледным причудливым узором из матового золота. Черные бархатные шторы прикрывали единственное окно с ромбовидными стеклами, а толстый мягкий ковер того же цвета избавлял от звука шагов, когда я в раздумье расхаживал по комнате. На прикрепленных к карнизам золотых рейках висели шесть картин — все в том мрачном образном ключе, который гармонировал с моим настроением. Насколько помню, две из них принадлежали кисти Иоганна Генриха Фюсли, одну написал Ноэль, еще одну — Гюстав Доре, а две — Мартин. Главным же украшением служила небольшая акварель несравненного Уильяма Блейка. В самом центре потолка была укреплена тонкая, едва заметная, но отличавшаяся особой прочностью золотая нить, а на ней покачивался голубь с распростертыми крыльями из того же металла. Этот сосуд содержал ароматическое масло, а выполненная из удивительного розового хрусталя фигурка сильфиды парила над лампой, придавая свету теплое сиянье. Украшенный малахитом медный камин, две тигровые шкуры на ковре, стол с инкрустацией из бронзы и черепахи в стиле французского мастера Андре-Шарля Буля, два сделанных из черного дерева и обитых янтарного цвета плюшем кресла с регулируемыми спинками завершали убранство моего изящного кабинета. А на длинных книжных полках под окном скромно расположились сочинения мудрецов, посвятивших себя разгадке тайны жизни. Бёме, Сведенборг, Дамтон, Берто, Лацци, Синнет, Хардиндж, Бриттен, Данлоп, Эмберли, Винвуд Рид, Де Муссо, Алан Кардек, Лепсиус, Сефер, Тольдо и аббат Дюбуа — лишь некоторые из тех, кто удостоился почетного места на дубовых полках. Когда по вечерам загоралась лампа и комнату озарял неяркий мерцающий свет, создавалась та самая желанная гармония, которую не нарушало даже завывание продувавшего меланхоличную пустошь ветра. Вот, наконец, эта тихая пристань в бурном потоке жизни, где можно спокойно существовать, забыв обо всем и оставаясь всеми забытым, думал я.

И все же случилось так, что прежде чем достичь желанной тихой гавани, мне пришлось вспомнить, что я принадлежу роду человеческому и не могу разорвать ту прочную нить, которая крепко-накрепко связывает меня с соплеменниками. До переезда в новое жилище оставалось всего два дня, когда вечером, сидя в своей прежней комнате в деревне Киркби-Малхаус, я услышал внизу шум. Затем по скрипучей лестнице начали поднимать какие-то тяжелые вещи, и донесся громкий, низкий голос квартирной хозяйки, бурно и гостеприимно выражавшей радость. Время от времени среди бесконечного потока слов слышался тонкий мелодичный ручеек другого голоса. Нежный и богатый интонациями, после долгих недель звучания грубоватого местного диалекта этот голос ласкал мне слух. Целый час до меня доносился диалог высокого и низкого тембров в сопровождении стука чашек о блюдца и звяканья ложечек. А потом, наконец, мимо моей двери пронеслись легкие шаги, сообщившие, что новая соседка окончательно обосновалась в своей комнате. Таким образом, опасения полностью оправдались, поскольку заниматься стало еще труднее, чем прежде. Я мысленно поклялся, что еще лишь один закат застанет меня в этой комнате, а потом я спасусь от суеты, переехав в свою обитель в Гастер-Фелл.

Наутро я по обыкновению встал рано, но, взглянув в окно, с удивлением увидел, что новая соседка значительно меня опередила. Она уже возвращалась по узкой, огибающей болото тропинке: высокая стройная молодая особа с задумчиво склоненной головой и букетом собранных во время прогулки полевых цветов. Белое с розовым узором платье и темно-красная лента на широкополой шляпе создавали приятный контраст с серовато-коричневым пейзажем вересковой пустоши. Даже глядя с почтительного расстояния, я сразу понял, что это и есть моя новая соседка, поскольку грация и элегантность выгодно отличали ее от местных обитательниц. Пока я наблюдал, незнакомка быстро и легко преодолела тропинку, вошла в калитку в дальнем конце нашего сада, устроилась на зеленой скамье как раз напротив моего окна, разложила перед собой цветы и принялась их разбирать.

Пока она сидела, над ее головой, словно нимб, взошло солнце и осветило изящную фигуру золотым ореолом. Я увидел истинную леди редкой красоты. Лицо принадлежало скорее испанскому, чем английскому типу: овальное, с оливковой кожей, черными блестящими глазами и мягкими чувственными губами. Спускавшиеся из-под широкополой соломенной шляпы иссиня-черные локоны нежно обрамляли грациозную царственную шею. Меня немало удивило, что и туфли, и юбка говорили скорее о путешествии, чем о легкой утренней прогулке. Подол легкого платья выглядел грязным и мокрым, а на обувь толстым слоем налипла желтая земля вересковой пустоши. На лице застыло тревожное выражение, а красоту молодости омрачила тень печали. И вдруг незнакомка бурно разрыдалась, бросила букет и быстро побежала к дому.

Устав от мирских забот, я все же ощутил укол острого сочувствия к охваченной отчаяньем прекрасной и странной особе. Склонился было над книгами и постарался вернуться к работе, однако мысли то и дело возвращались к изящным чертам лица, перепачканному платью, задумчиво опущенной голове и печати горя, тяжелым грузом лежавшей на облике этого создания.

В условленный час хозяйка, миссис Адамс, обычно приносила в комнату простой сельский завтрак, однако я редко позволял ей прерывать ход мыслей и отвлекать меня на пустую болтовню. В то утро, однако, она нашла меня в общительном расположении духа и без малейшей подсказки принялась сообщать все, что знала о новой обитательнице нашего дома.

— Ее зовут мисс Ева Кэмерон, однако кто такая и откуда приехала, знаю не больше вашего. Вполне возможно, в Киркби-Малхаус ее привело то же, что и вас, сэр.

— Не исключено, — ответил я, сделав вид, что не заметил скрытого вопроса. — Вот только трудно поверить, что Киркби-Малхаус — то самое место, которое способно привлечь молодую леди.

— Ах, сэр! — воскликнула хозяйка. — Вот это и удивительно. Леди только что приехала из Франции. А как обо мне узнали ее родные, ума не приложу. Неделю назад сюда явился благородный мужчина. Сразу видно: настоящий джентльмен. И спросил: «Вы — миссис Адамс? Хочу арендовать у вас комнату для мисс Кэмерон. Она приедет через неделю». И ушел, даже не поинтересовавшись моими условиями — оплатой и прочим. А вчера вечером появилась и она сама: скромная, с тихим голосом и легким французским выговором. Но я заболталась, сэр! Надо бежать, чтобы приготовить ей чашку чаю, не то бедняжка проснется в чужом доме и почувствует себя одинокой.

Я еще завтракал, когда снизу донесся звон посуды, а потом на лестнице послышались тяжелые шаги. Это хозяйка поднялась в комнату соседки. А спустя мгновенье миссис Адамс с испуганным видом ворвалась в мою комнату, всплеснула руками и воскликнула:

— Боже милостивый! Простите, что беспокою, сэр, но я боюсь за молодую леди, сэр! Ее нет в комнате.

— Вот она, — ответил я, встав из-за стола и подойдя к окну. — Она ходила за цветами, которые оставила на скамейке.

— Ах, сэр, только посмотрите на ее башмаки и на платье! — еще больше взволновалась хозяйка. — Как жаль, что здесь нет ее матушки. Честное слово! Понятия не имею, где она бродила ночью, но постель даже не смята.

— Очевидно, леди не спалось и она отправилась на прогулку, хотя и выбрала для этого весьма странное время.

Миссис Адамс недовольно поджала губы и укоризненно покачала головой. Однако, пока она стояла у окна, девушка внизу с улыбкой посмотрела на нее и жестом попросила открыть окно.

— Чай готов? — проговорила она чистым красивым голосом с едва заметным французским акцентом.

— Уже в вашей комнате, мисс.

— Только посмотрите на мои туфли, миссис Адамс! — воскликнула мисс Кэмерон, вытянув ноги. — Эти ваши вересковые пустоши — ужасное место. Просто отвратительное. Дюйм, даже два дюйма: в жизни не видела такой грязи! А что с моим платьем! Вот, пожалуйста!

— Да, мисс, — согласилась хозяйка, глядя на перепачканное платье. — Что за неприятность! Но, должно быть, вы страшно устали и хотите спать.

— Нет-нет, — со смехом возразила молодая особа. — Вовсе не собираюсь спать. Что такое сон? Всего лишь маленькая смерть и ничего больше. Для меня жить — это ходить, бегать, дышать воздухом. Я не чувствовала усталости, а потому всю ночь исследовала вересковые пустоши Йоркшира.

— Господи помилуй! Куда же вы ходили, мисс? — спросила миссис Адамс.

Мисс Кэмерон махнула рукой в сторону запада.

— Туда, — ответила она громко. — Как же печальны и дики эти болота! Но там много цветов. Ведь вы дадите мне воды, чтобы их поставить, правда? Иначе завянут.

Она собрала цветы в букет, а спустя минуту с лестницы донеслись быстрые легкие шаги.

Итак, эта странная особа всю ночь где-то бродила. Но что же могло выманить ее из уютной комнаты и заставить скитаться по холодным, продуваемым всеми ветрами холмам? Неужели всего лишь бессонница и тяга к приключениям? Или ночная прогулка заключала в себе более глубокий смысл?

Меряя шагами комнату, я вспоминал склоненную голову, печаль на лице и внезапные рыдания на садовой скамейке. Чем бы ни объяснялось ночное путешествие, приятного впечатления оно определенно не оставило. И все же из-за стены донесся веселый щебет: квартирантка со смехом отвергла материнскую заботу миссис Адамс и наотрез отказалась сменить грязное платье. Научные занятия воспитали во мне привычку решать самые сложные задачи, и вот возникла человеческая проблема, которая в данный момент оказалась за пределами моего понимания. Около полудня я отправился на пустошь, к своему новому дому, а на обратном пути, поднявшись на холм, откуда открывался прекрасный вид на крошечный городок и окрестности, чуть поодаль, среди зарослей вереска, заметил соседку. Поставив перед собой легкий мольберт и прикрепив лист бумаги, она собралась изобразить величественный пейзаж представшей перед взором каменистой долины. Не составляло труда заметить, что мисс Кэмерон озабоченно поглядывает по сторонам. Неподалеку от меня, в лощине, был небольшой пруд. Я отвинтил крышку походной фляги, набрал воды и отнес художнице.

— Наверное, это именно то, что вам нужно, — заметил я, с улыбкой приподняв шляпу.

— Merci bien[11], — ответила она и вылила воду в блюдце. — Это действительно то, что я искала.

— Полагаю, вы — мисс Кэмерон, — продолжил я, стремясь поддержать знакомство. — А я — ваш ближайший сосед, тоже снимаю комнату у миссис Адамс. Моя фамилия Аппертон. Чтобы не остаться совершенно чужими в этих диких местах, необходимо представиться.

— Ах, значит, вы живете в том же доме, что и я! — воскликнула мисс Кэмерон. — А мне казалось, что в деревушке нет никого, кроме крестьян.

— Я приезжий, как и вы, — пояснил я. — Ученый. Явился сюда в поисках необходимых для занятий тишины и покоя.

— Да, тишина! — отозвалась леди, глядя на обширное пространство молчаливых болот, куда спускалась по склону тоненькая ниточка серых домишек.

— И все же недостаточно тихо! — со смехом возразил я. — В поисках абсолютного покоя мне даже пришлось переселиться дальше, в глубину пустоши.

— Значит, вы построили дом среди болот? — удивленно вскинув брови, спросила мисс Кэмерон.

— Да, построил. Надеюсь через несколько дней туда переехать.

— Как жаль, — заметила она. — И где же расположен ваш дом?

— Вон там, — показал я. — Видите серебряную ленту, что вьется вдалеке? Эта речка называется Гастер-Бек и течет по местности под названием Гастер-Фелл.

Собеседница вздрогнула и обратила ко мне взгляд больших темных глаз. Помимо вопроса в этом взгляде читалось множество чувств: удивление, недоверие и нечто похожее на ужас.

— Неужели собираетесь жить в Гастер-Фелл? — воскликнула она потрясенно.

— Да, планировал, — подтвердил я. — Но что же вам известно о Гастер-Фелл, мисс Кэмерон? Мне показалось, вы не знакомы со здешними местами.

— Действительно, прежде никогда здесь не бывала, — ответила красавица. — Но брат часто рассказывал о болотах Йоркшира. Если не ошибаюсь, самым диким и варварским местом он называл именно Гастер-Фелл.

— Вполне возможно, — беспечно согласился я. — Там и вправду довольно мрачно.

— Тогда зачем же жить в такой глуши? — искренне удивилась она. — Только представьте одиночество, пустоту, отсутствие комфорта и невозможность получить помощь, если она внезапно потребуется.

— Помощь! Но какая помощь может потребоваться в Гастер-Фелл?

Мисс Кэмерон опустила глаза и пожала плечами.

— Болезнь способна настигнуть в любом месте. Если бы я была мужчиной, то ни за что не стала бы жить там в одиночестве.

— Мне приходилось смотреть в лицо куда более серьезным опасностям, чем эта, — рассмеялся я. — Боюсь, однако, что ваша картина испортится: смотрите, собираются тучи, и даже упало несколько капель.

И действительно, нам пришлось поспешить в укрытие, ибо уже в следующую секунду внезапно разразился ливень. Моя собеседница с веселым смехом накинула на голову легкую шаль, схватила мольберт вместе с картиной и с гибкой грацией молодой лани побежала вниз по заросшему вереском склону, а я последовал за ней со складным стулом и коробкой красок в руках.

Приезд этой удивительной путешественницы в затерянную среди холмов и болот крошечную деревушку возбудил во мне живое любопытство, а в результате более близкого знакомства я обнаружил, что интерес не пропал, но, напротив, обострился. Судьба свела нас в окружении добрых, но совершенно чуждых людей, а потому вскоре завязалась доверительная дружба. По утрам мы вместе гуляли или стояли на скале Мурстон-Крэг, наблюдая, как солнце опускается в далекие воды залива Моркамб-Бэй. О себе новая знакомая рассказывала охотно и открыто. Матушка мисс Кэмерон рано умерла, а сама она провела юность в бельгийском монастыре, откуда только что вернулась. Вся ее семья состояла из отца и брата. И все же, едва разговор касался причины приезда в столь уединенное место, собеседница странным образом замыкалась, либо погружаясь в молчание, либо спеша направить диалог в другое русло. Во всем остальном она представляла собой замечательную спутницу: благожелательную, начитанную, способную к тонким и элегантным рассуждениям, — при этом быстро реагировала на слова собеседника — редкое умение, полученное во время обучения за границей. И все же замеченная мною в первое же утро тень печали никогда не покидала ее: самый веселый смех внезапно застывал на губах, как будто прерванный какой-то мрачной мыслью, способной уничтожить веселье и радость.

Вечером накануне моего переезда в Гастер-Фелл мы сидели в саду на зеленой скамейке. Мисс Кэмерон грустно смотрела темными задумчивыми глазами на вересковую пустошь, а я, хотя и держал на коленях книгу, украдкой бросал взгляды на прелестный профиль и пытался понять, каким образом двадцать лет жизни могли оставить на лице столь печальное, полное тоски выражение.

— Вы много читали, — заговорил я наконец. — В наши дни женщинам предоставлены возможности, недоступные их матерям. Никогда не думали о дальнейшем пути: поступлении в колледж или даже о научной профессии?

Мисс Кэмерон устало улыбнулась.

— У меня нет ни цели, ни честолюбивых намерений. Будущее предстает черным невнятным хаосом. Жизнь похожа на одну из пересекающих болото тропинок. Вы их видели, месье Аппертон. В начале пути все они выглядят гладкими, прямыми и чистыми, а потом, чтобы обойти камни и кочки, поворачивают то влево, то вправо и, наконец, окончательно теряются в трясине. В Брюсселе путь казался прямым, но теперь… Боже мой! Кто скажет, куда он ведет?

— Сделать это совсем не трудно, мисс Кэмерон, — возразил я оправданным двумя десятками лет разницы в возрасте отеческим тоном. — Если бы мне довелось предсказать вашу судьбу, то осмелился бы предположить, что вы разделите общую судьбу всех женщин: осчастливите какого-нибудь хорошего человека и подарите ему то удовольствие общения, которое испытываю я с первого дня нашего знакомства.

— Я никогда не выйду замуж, — заявила она с удивительной и в то же время забавной решимостью.

— Не выйдете замуж? Но почему же?

Выразительное лицо отразило непонятные мне чувства, а пальцы нервно сжали край зеленой скамьи.

— Не осмелюсь, — наконец проговорила она взволнованным голосом.

— Не осмелитесь?

— Замужество не для меня. Мое предназначение заключается в ином. Тот путь, о котором я говорила, необходимо пройти в одиночестве.

— Но это неправильно! — возмутился я. — Почему ваша судьба должна отличаться от судеб моих сестер и тысяч других молодых леди, из сезона в сезон выпархивающих в свет? Но, возможно, люди вас пугают и вызывают недоверие. Да, брак действительно способен принести не только счастье, но и риск.

— Рисковать придется тому, кто женится на мне! — воскликнула мисс Кэмерон и тут же, словно спохватившись, что сказала лишнего, вскочила и закуталась в шаль. — Вечерний воздух прохладен, мистер Аппертон. — С этими словами она ускользнула прочь, предоставив мне размышлять о сорвавшихся с губ странных словах.

Когда-то я боялся, что появление этой особы способно отвлечь от работы, однако не предполагал, что мысли и интересы способны так быстро измениться. Той ночью я долго сидел в своей маленькой комнате и раздумывал о дальнейшей жизни. Молодая, красивая, притягательная соседка влекла не только очарованием, но и окружавшей ее тайной. И все же кто она такая, чтобы ради нее отказаться от глубоких научных занятий или свернуть с избранного пути? Я давно уже не был тем мальчиком, которого можно заворожить темными глазами или обаятельной улыбкой, однако прошло уже три дня с тех пор, как я оставил работу и не прикасался ни к книгам, ни к рукописи. Да, настало время изменить место жительства. Сжав зубы, я поклялся самому себе, что не пройдет и дня, как разорву внезапно появившуюся связь и отправлюсь в одинокий дом среди болот. А наутро едва успел позавтракать, как явился крестьянин с грубой тачкой, готовой немедленно перевезти скромные пожитки. Соседка не выходила из комнаты. Несмотря на твердую решимость противостоять женскому очарованию, я ощутил болезненный укол грусти: красавица даже не захотела проститься и сказать напоследок несколько дружеских слов. Нагруженная книгами тачка уже отправилась в путь, а я обменялся рукопожатием с миссис Адамс и собрался догнать крестьянина, когда на лестнице послышались легкие торопливые шаги, и возле меня появилась запыхавшаяся от спешки мисс Кэмерон.

— Значит, уезжаете… в самом деле уезжаете? — спросила она, переведя дух.

— Наука зовет, — ответил я.

— В Гастер-Фелл?

— Да, в тот самый дом, который там построил.

— И собираетесь жить на болоте в одиночестве?

— С сотней друзей: все они собрались в тачке.

— Ах, книги! — воскликнула она, грациозно пожав хорошенькими плечиками. — Но вы готовы кое-что мне обещать?

— Что же именно? — спросил я удивленно.

— Кое-что совсем маленькое. Не откажете?

— Вам нужно только попросить.

Она приблизила прекрасное, чрезвычайно серьезное лицо и таинственно прошептала:

— Будете запирать дверь на ночь?

После чего исчезла так быстро, что в ответ на необыкновенную просьбу я не успел произнести ни слова.

Начало новой жизни в уединенном доме произвело странное, невеселое впечатление. Отныне горизонт ограничился унылым полем жесткой травы с редкими кустами вереска и камнями, торчащими из земли, словно ребра самой природы. Более безрадостной, унылой пустоши я в жизни не видел; но в одиночестве заключалось ее главное очарование. В бесцветных мягких холмах и молчаливом небесном куполе над головой не было ничего, способного отвлечь от высоких помыслов. Я добровольно покинул ту проторенную дорогу, по которой толпой шагали люди, и свернул на собственную тропинку в надежде оставить за спиной печаль, разочарование, переживания и прочие мелкие человеческие слабости. Собрался жить исключительно ради того чистого, незамутненного посторонними мыслями знания, которое составляет высшую цель существования. Однако в первый же вечер, проведенный в Гастер-Фелл, произошло странное событие, заставившее вспомнить об оставленном мире.

Тот вечер выдался мрачным и душным, на западе медленно собирались тяжелые тучи. Воздух в моей хижине становился все более тяжелым и гнетущим, так что казалось, будто на грудь и лоб давит какой-то груз. Над болотами то и дело прокатывался рокот надвигавшейся грозы. Понимая, что заснуть не удастся, я встал, оделся и вышел на крыльцо, чтобы, стоя возле двери, окинуть взглядом черную пустошь. Здесь, внизу, дуновения ветра не ощущалось, однако над головой по нависшему небу величественно плыли тучи, и время от времени в расселины между валами робко заглядывала жалкая половинка луны. Гнетущую тишину нарушало лишь журчанье речки Гастер-Бек, да изредка слышалось уханье далекой невидимой совы. По узкой овечьей тропе я прошел вдоль берега не больше сотни ярдов и уже собрался вернуться домой, когда луна скрылась за чернильной тучей, а темнота сгустилась настолько, что не стало видно ни тропы под ногами, ни речки справа, ни валунов слева. Некоторое время я стоял, беспомощно шаря в кромешном мраке, и вдруг раздался жуткий удар грома, а вспышка молнии так ярко осветила обширную пустошь, что на миг стал отчетливо заметен каждый куст и каждый камень. Электрический разряд длился совсем недолго, но его хватило, чтобы меня насквозь пронзил ужас: на тропинке, не далее чем в двадцати ярдах, стояла женщина, а мертвенно-бледный свет падал на фигуру, в мельчайших подробностях являя моему потрясенному взору ее черты лица и наряд.

Трудно было не узнать темные глаза и высокий грациозный стан. Да, это была она, Ева Кэмерон — та самая молодая леди, которую я мечтал забыть. Пару мгновений я стоял, ошеломленно застыв, и пытался понять, действительно ли это она, или надо мной насмехается собственный возбужденный ум. Очнувшись, я побежал в ту сторону, где только что видел образ, начал громко звать, однако ответа не получил. Снова окликнул и снова не услышал ничего, кроме меланхоличных всхлипов совы. Новая вспышка осветила ландшафт, к тому же из-за тучи вышла луна. Но даже забравшись на холм, откуда открывалось взору все болото, я не смог увидеть и тени полуночной скиталицы. Больше часа я бродил по болоту, пока не оказался возле собственной хижины, так и не поняв, действительно ли видел бывшую соседку или поддался игре воспаленного воображения.

В течение трех дней после невероятной грозы я упорно трудился. С раннего утра до позднего вечера не поднимал головы от стола. Полностью погрузился в книги и рукописи. Наконец я почувствовал, что достиг того блаженного спокойствия, того желанного оазиса познания, о котором так долго мечтал. Но увы! Надеждам и планам было суждено разрушиться! Не прошло и недели после бегства из Киркби-Малхаус, как цепь непредвиденных и необыкновенных событий разрушила покой моего существования и наполнила душу такими острыми переживаниями, что все посторонние помыслы исчезли сами собой.

На четвертый или пятый день после переселения в Гастер-Фелл я с изумлением услышал за окном шаги, а потом раздался громкий звук — как будто в дверь стучали палкой. Даже взрыв динамита не расстроил бы меня сильнее. Я рассчитывал навсегда освободиться от постороннего вмешательства, и вот, пожалуйста: кто-то бесцеремонно стучит в дверь, будто здесь деревенская пивная. Покраснев от гнева, я вскочил из-за стола и отодвинул засов в ту самую минуту, когда незваный гость снова поднял палку, чтобы грубо потребовать внимания. Передо мной стоял высокий плотный мужчина с рыжеватой бородой и широкой мощной грудью, одетый в свободный твидовый костюм, скроенный скорее исходя из удобства, чем в соответствии с требованиями элегантности. Пока незнакомец неподвижно стоял в мерцающем свете солнца, я успел рассмотреть черты лица. Большой мясистый нос, пронзительные голубые глаза под нависающими широкими щетками бровей, совсем не сочетающийся с молодым обликом испещренный морщинами большой лоб. Я был готов увидеть на пороге пастуха или неотесанного бродягу, однако отметил фетровую шляпу не первой свежести, повязанный вокруг мускулистой загорелой шеи пестрый носовой платок и сразу распознал благородного образованного человека, а потому пришел в замешательство.

— Выглядите изумленным, — с улыбкой проговорил незнакомец. — Уж не думаете ли вы, что вы единственный, кто стремится к уединению? Как видите, в этой дикой местности есть и другие отшельники.

— Хотите сказать, что живете здесь? — спросил я непримиримым тоном.

— Вон там, — ответил он, показав за спину. — Поскольку мы с вами соседи, мистер Аппертон, решил, что должен зайти и спросить, не могу ли чем-нибудь помочь.

— Благодарю, — не убирая руки с засова, ответил я холодно. — Я человек нетребовательный, так что сделать для меня вы ничего не сможете. Однако вы находитесь в более выгодном положении, поскольку знаете, как меня зовут.

Казалось, мой нелюбезный тон глубоко разочаровал пришельца.

— Ваше имя я узнал от работавших здесь каменщиков. Что же касается меня, то я доктор. Доктор из Гастер-Фелл. Так меня зовут все местные жители, я привык.

— Наверное, практика здесь не слишком обширна? — осведомился я.

— Помимо вас, ни единой живой души на многие мили вокруг.

— Кажется, помощь необходима вам самому, — заметил я, глядя на большое белое пятно на загорелой щеке. Такие следы оставляет на коже едкая кислота.

— Ерунда, — лаконично ответил посетитель и повернулся вполоборота, чтобы скрыть отметину. — Но мне пора. Ждет спутник. Если помощь все-таки потребуется, только дайте знать. Я живу на расстоянии мили от вас, вверх по течению речки. С внутренней стороны двери есть крепкий засов?

— Да, — ответил я, глубоко изумленный вопросом.

— В таком случае держите его постоянно закрытым. Пустошь — странное место. Трудно предсказать, кто сюда может забрести, так что лучше подстраховаться. До свидания.

С этими словами удивительный сосед приподнял шляпу, повернулся и удалился по берегу Гастер-Бек.

Я все еще стоял, не убрав руки с засова и глядя вслед неожиданному посетителю, когда внезапно увидел еще одного обитателя здешних мест. В некотором отдалении, возле тропинки, по которой направился недавний собеседник, лежал огромный серый валун, к которому прислонился спиной маленький худой человек. Как только доктор приблизился, он тут же выпрямился и пошел навстречу. Несколько минут эти двое стояли и разговаривали, причем высокий собеседник часто кивал в мою сторону, словно передавая недавний диалог. Затем они пошли рядом и скоро скрылись в низине. Правда, вскоре я снова увидел их поднимающимися по склону небольшого холма. Мой знакомый обнял пожилого спутника, то ли выражая симпатию, то ли желая поддержать и помочь. В следующий миг оба — и массивный, полный сил молодой человек, и его маленький слабый товарищ — остановились на фоне неба и, обернувшись, посмотрели прямо на меня. Я тут же захлопнул дверь, чтобы им не захотелось вернуться. Однако, спустя пару минут взглянув в окно, увидел, что странные люди ушли.

Остаток дня я провел в напрасных попытках вернуть то безразличие к миру и всему, что в нем происходит, без которого невозможна никакая умственная работа. Но как бы ни старался сосредоточиться, мысли упрямо стремились к одинокому доктору и его маленькому пожилому спутнику. Почему новый знакомый спросил о засове? Почему последние напутственные слова Евы Кэмерон пугающим образом касались той же странной темы? Снова и снова я пытался найти ответ на вопрос, что заставляет двух столь разных по возрасту и внешности мужчин жить вдвоем в этом негостеприимном диком месте. Может быть, подобно мне самому, они поглощены каким-то серьезным исследованием? Или спрятались от людей, вместе совершив преступление? Только очень серьезная причина могла заставить образованного человека выбрать подобное существование. Теперь я начал понимать, что толпа в городе вызывает куда меньше тревоги, чем пара незнакомцев в деревне.

Весь день я просидел над египетским папирусом, который изучал, однако ни комментарии древнего философа из Мемфиса, ни мистический смысл самого текста не смогли отвлечь сознание от мыслей о насущном. Наконец наступил вечер, и я в отчаянье оставил работу: сердце никак не могло примириться с вторжением незнакомца. Подойдя к журчащей возле дома речке, я умылся холодной водой и вновь попытался найти объяснение нежданному визиту. Несомненно, именно тайна странных соседей заставляла меня снова и снова возвращаться к ним в мыслях. А если эту тайну раскрыть, то препятствие исчезнет и работа снова пойдет гладко. Так что же мешает отправиться к их жилищу и, скрывшись среди камней, собственными глазами увидеть, что это за люди и как они живут? Их образ жизни сам собой подскажет какое-нибудь простое, банальное объяснение. Во всяком случае, вечер стоял прекрасный, и прогулка обещала стать приятным развлечением. Поэтому я зажег трубку и неторопливо зашагал по пустоши в том направлении, где скрылись непонятные соседи. Закатное солнце уже опустилось низко, окрасило вереск в розовый цвет и озарило небо множеством разнообразных оттенков, от бледно-зеленого в зените до насыщенного алого вдоль чистой линии горизонта. Казалось, величайший художник взял огромную палитру и смешал первозданные краски. А с двух сторон исполинские вершины Инглборо и Пеннигент равнодушно взирали на простирающийся между ними серый печальный край. Под действием сгущавшихся сумерек пустошь постепенно преображалась, на глазах превращаясь в неширокую долину, в середине которой деловито спешила речка. С обеих сторон параллельные линии серых камней отмечали путь древнего ледника, чья морена создала вокруг моего дома неровный, изрезанный ландшафт. Грубые валуны, крутые обрывы и фантастической формы камни — все здесь свидетельствовало об ужасающей мощи древнего ледяного поля и обозначало те места, где холодные пальцы безжалостно рвали известняковую породу.

Вскоре я увидел состоящую из низкорослых искривленных дубов небольшую рощу, а за ней в неподвижный вечерний воздух вертикально поднималась темная колонна дыма. Без сомнения, дом моего соседа находился именно там.

Отойдя влево, я спрятался за камнями и под их надежным прикрытием добрался до места, откуда можно было наблюдать за домом без риска выдать свое присутствие. Моему взору предстал небольшой коттедж со сланцевой крышей — немногим больше окружающих валунов. Подобно моей хижине, он выглядел так, будто строился как пристанище пастуха. Но, в отличие от меня, жильцы даже не попытались его отремонтировать и увеличить. О нынешних обитателях можно было судить по нескольким внешним признакам: двум маленьким подслеповатым окошкам, старой, много повидавшей на своем веку двери и облезлой деревянной бочке для сбора дождевой воды. Но даже это давало богатую пищу для размышлений: так, пробравшись ближе, на окнах я заметил толстые железные решетки, а на старой двери увидел прикрытые железными заплатами повреждения. В сочетании с диким пейзажем и абсолютным одиночеством эти странные меры предосторожности придавали уединенному дому зловещий вид и казались дурным знаком. Засунув трубку в карман, я на четвереньках пробрался сквозь вереск и папоротник и остановился в сотне ярдов от жилища. Двигаться дальше было опасно — хозяева могли меня заметить, поэтому я уселся на корточки и приготовился наблюдать.

Долго ждать не пришлось. Не успел я расположиться в своей засаде, как дверь распахнулась и на пороге показался человек, представившийся доктором из Гастер-Фелл, — с непокрытой головой и с лопатой в руках. Надо заметить, что прямо перед домом был небольшой огород, где росла картошка, морковь, фасоль, еще какие-то овощи. Сосед занялся земледелием: начал увлеченно копать, полоть, подстригать и подвязывать. Судя по всему, работа приносила ему удовольствие, потому что при этом он не прекращал петь сильным, хотя и не очень мелодичным голосом. Повернувшись к дому спиной, он до такой степени погрузился в работу, что не заметил, как из приоткрытой двери появился тот самый изможденный пожилой мужчина, которого я видел утром. Теперь не составило труда заметить, что это человек лет шестидесяти — морщинистый, сгорбленный и слабый, с редкими седыми волосами и длинным, худым, бескровным лицом. Шаткой походкой, с трудом поднимая ноги, он направился к ничего не подозревавшему товарищу и остановился почти вплотную. Очевидно, шаги или дыханье выдали его присутствие, потому что огородник внезапно обернулся и пристально посмотрел в лицо подошедшему. Оба быстро шагнули навстречу, как будто хотели обняться, но в следующий момент сильный человек бросился на слабого и повалил того на землю, а потом подхватил на руки и, переступая через грядки, поспешно унес в дом.

Несмотря на богатый и разнообразный жизненный опыт, это странное нападение заставило меня вздрогнуть. Возраст старшего из мужчин, его очевидная слабость, неуверенность и раболепие — все свидетельствовало о жестокости поступка. Гнев едва не заставил меня, даже не вспомнив об отсутствии оружия, немедленно отправиться в дом, однако донесшиеся из-за двери голоса подсказали, что мир восстановлен. Солнце уже опустилось за горизонт, и все вокруг, кроме алого пера на шапке горы Пеннигент, погрузилось в серую дымку. Незаметный в угасающем свете позднего вечера, я подошел ближе и прислушался. В доме слышался высокий жалобный голос старшего из мужчин и какие-то странные металлические звуки. А потом вышел доктор, запер дверь на замок и, словно безумный, дергая себя за волосы и беспорядочно размахивая руками, принялся расхаживать вокруг хижины. Спустя некоторое время, когда окончательно стемнело, он быстро пошел куда-то и скоро скрылся из виду. Как только шаги стихли в отдалении, я осмелился подойти поближе. Запертый в доме узник по-прежнему изливал поток невнятных слов и время от времени стонал, как будто от боли. Слова оказались не чем иным, как молитвой: настойчивой, долгой молитвой человека, ощущающего приближение неминуемой опасности. Бесконечное торжественное обращение одинокого страдальца к высшим силам в темноте звучало особенно пронзительно и вселяло благоговейный ужас. Размышляя об уместности вмешательства, я услышал вдали шаги возвращающегося доктора, а потому поспешно подбежал к окну и сквозь решетку заглянул внутрь. Хижина освещалась довольно ярким сиянием — как потом выяснилось, исходившим от атанора[12]. Я смог различить большой стол, уставленный множеством реторт, пробирок и конденсаторов. Все они блестели и отбрасывали на стену странные тени. А в дальнем конце комнаты виднелось похожее на курятник деревянное сооружение, где, стоя на коленях, молился тот самый человек, чей голос я слышал. В красноватом свете лицо его выступало из тени подобно полотну Рембрандта: на бледной, сухой пергаментной коже отчетливо проступала каждая морщина. Впрочем, я успел бросить лишь мимолетный взгляд, а затем отскочил от окна, по камням и вереску поспешил прочь и замедлил шаг, только снова оказавшись в своем спокойном уголке. Бросился на кровать и долго пролежал, снова и снова переживая самое большое потрясение в своей жизни.

Однако уснуть мне не удалось: почти полночи я ворочался и поправлял неудобную подушку. Замеченный в комнате замысловатый научный прибор стал поводом для рождения невероятной теории. Возможно ли, чтобы доктор проводил какие-нибудь сложные дьявольские эксперименты, требовавшие посягательства на здоровье и даже жизнь товарища? Это предположение могло бы объяснить одинокую жизнь среди болот, однако никак не соответствовало той искренней дружбе, свидетелем которой я стал не далее как утром. Что именно — горе или безумие — заставило доктора рвать на себе волосы и размахивать руками, когда он вышел из хижины? И неужели милая Ева Кэмерон принимала какое-то участие в зловещем бизнесе? Что, если по ночам она ходила в этот самый дом? А если так, то что же связывало это странное трио? Как бы я ни старался, как ни напрягал свой воспаленный ум, удовлетворительного ответа на все эти вопросы найти не мог. Когда я все-таки провалился в тяжелый сон, то снова и снова переживал увиденные вечером фантастические картины, а наутро проснулся усталым и нервным. Этим утром мне удалось развеять сомнения относительно того, действительно ли бывшую соседку я видел во время грозы. Прогуливаясь по ведущей к пустоши тропинке, заметил на мягкой земле маленькие, аккуратные следы хорошо обутых ножек. Крохотный каблучок и длинный острый носик туфелек мог принадлежать только очаровательной квартирантке из Киркби-Малхаус. Некоторое время я шел по ее следам, пока те не потерялись на твердой каменистой почве. Однако сомнений не осталось: ночная путешественница направлялась в одинокий странный дом. Но что за сила влекла хрупкую девушку через болота, ветер, дождь и мрак на странное свидание?

Почему я позволил собственному сознанию погрузиться в посторонние мысли? Разве я не гордился тем, что живу в стороне от мирских забот? Разве мог допустить, чтобы все планы и решения утратили силу лишь потому, что новые соседи вели себя необычно? Наивная, недостойная слабость! Долгим, упорным усилием воли я заставил себя выбросить из головы все посторонние мысли и вернуться к прежнему спокойствию. Задача оказалась не из легких. Только через несколько дней, проведенных исключительно дома, я почти преуспел в достижении внутреннего равновесия, однако новое событие вернуло мысли в прежнее русло.

Я уже говорил, что по долине мимо моего дома протекала небольшая речка Гастер-Бек. Примерно через неделю после описанных событий, сидя возле окна, я внезапно заметил, что вниз по течению плывет что-то белое. Поначалу я было подумал, что это может быть тонущая овца, а потому взял палку, отправился на берег и выловил то, что оказалось старой, порванной простыней с инициалами «Дж. К.» в углу. Зловещий смысл находке придавали покрывавшие все полотно пятна крови. В тех местах, где простыня намокла, они казались просто бледными, но на немногочисленных сухих участках кровь была свежей и яркой. Я вздрогнул: страшная улика могла приплыть только из стоявшей в долине одинокой хижины. Какая мрачная кровавая драма могла оставить столь жуткие следы? Пожалуй, я льстил себе, считая, что могу пренебрегать всем родом человеческим, — ведь теперь меня съедали чувства негодования и любопытства. Как можно остаться равнодушным, когда на расстоянии не больше мили происходят страшные события? Как потомок Адама, я не мог устоять перед искушением немедленно раскрыть тайну. Поэтому я запер дверь на засов и отправился вверх по течению в направлении хижины хирурга. Однако не успел уйти далеко, как заметил его самого. Сосед стремительно шагал по склону холма, сбивая толстой палкой всю попадавшуюся на пути растительность и завывая, как сумасшедший. Должен признаться, один лишь вид этого человека развеивал все сомнения относительно его психического здоровья. Когда же доктор подошел ближе, я увидел бандаж на его левой руке. При виде меня он замер в нерешительности, явно не зная, подойти или нет. У меня не было никакого желания задавать ему вопросы, так что я прошел мимо, а он продолжил путь — все так же крича и размахивая дубиной. Когда доктор скрылся из виду, я направился к хижине в надежде найти разгадку происходящему. Подойдя, с удивлением обнаружил, что обитая железом дверь открыта нараспашку. На земле возле крыльца были заметны следы борьбы. Войдя в комнату, я застал полную разруху: и химический прибор, и утварь, и мебель — все было разбросано и поломано. Но, самое примечательное, деревянная клетка была запятнана кровью, а ее несчастный узник исчез. Сердце мое сжималось от жалости, ведь я был уверен, что больше никогда не увижу маленького человека живым. Долина была усыпана невысокими холмиками из серых камней, отмечавших места захоронений. Я окинул их взглядом, гадая, какой из них скрывает следы последнего акта этой долгой трагедии.

В хижине ничто не проливало свет на личности моих соседей. Комнату переполняли химические реактивы и приборы для точных измерений. В углу стоял небольшой шкаф с книгами по естествознанию. В другом шкафу была гора геологических образцов, собранных среди известняка. Это единственные детали, которые я успел заметить: на более тщательный осмотр не было времени, потому что хирург мог вернуться и застать меня в доме. Я быстро вышел и с тяжелым сердцем поспешил к дому. Над пустынной долиной нависла безымянная тень — гнетущая тень тяжкого преступления, которая делала угрюмую пустошь еще мрачнее, а дикие болота — еще печальнее и страшнее. Я спрашивал себя, следует ли немедленно отправиться в Ланкастер и заявить о случившемся в полицию. Подобный поступок неминуемо повлек бы за собой перспективу оказаться главным свидетелем на громком судебном процессе и предстать перед перегруженным работой адвокатом и навязчивыми журналистами, которые начнут совать нос в мою собственную жизнь. Разве для этого я удалился от других смертных и поселился в диком, уединенном месте? Мысль о подобной популярности вызывала отвращение: лучше подождать и понаблюдать, не предпринимая никаких решительных шагов до тех пор, пока у меня не появится четкого понимания увиденного и услышанного.

По дороге домой хирурга я не встретил. Однако, вернувшись, с негодованием увидел, что в мое отсутствие кто-то нарушил святость моего уединения. Ящики были выдвинуты из-под кровати, шторы неаккуратно отдернуты, стулья переставлены. Даже кабинет подвергся грубому вторжению: на черном бархатном ковре остались грязные следы. Даже в лучшие времена я не отличаюсь терпимостью, а вторжение на личную территорию и столь методичный обыск возмутили и повергли в ярость каждую клетку и без того встревоженного существа. Проклиная все на свете, я снял с гвоздя старую кавалерийскую шашку и осторожно провел пальцем по острому лезвию. В самой его середине осталась глубокая зазубрина — след того знаменательного дня, когда мы вытеснили из Орлеана Ван Дер Танна: ключица баварского артиллериста оказалась очень твердой. И все же оружие было вполне пригодно. Я положил шашку в изголовье кровати — на тот случай, если придется оказать незваному гостю достойный прием.

Ночью поднялся ветер. Разыгралась буря, а луна скрылась среди рваных облаков. Повергая ниц стонущие кусты вереска, над болотом свистели и рыдали отчаянные порывы. Время от времени в окно стучали капли дождя. Почти до полуночи я корпел над трудом о бессмертии, созданным александрийским платоником Ямвлихом Халкидским, о котором Юлиан Отступник сказал, что этот философ — последователь Платона во времени, но не в гениальности. Наконец, устав и захлопнув книгу, я открыл дверь с намереньем перед сном взглянуть на унылую пустошь и беспокойное небо. Но едва переступил порог, как порыв ветра вырвал из трубки искры и отправил их танцевать в темноте. В тот же миг в прорехе между тучами показалась яркая луна, осветив сидящего на холме, не далее чем в двух сотнях ярдов, того самого человека, который назвал себя хирургом из Гастер-Фелл. Положив руки на колени, а подбородок на руки, он неподвижно смотрел на мою дверь.

При виде зловещего часового я похолодел от ужаса: стоит ли говорить, что мрачная, таинственная обстановка его жилища овеяла соседа ореолом опасности, а время и место его появления значительно усилили впечатление? Однако уже спустя мгновенье мужественный огонь гнева и уверенности в себе изгнал мелочные опасения, и я решительно направился к нежданному посетителю. При моем приближении он встал, луна осветила печальное бородатое лицо и блестящие глаза.

— Что все это значит? — возмущенно вскричал я, подходя. — Какое право вы имеете шпионить за мной?

Доктор покраснел от обиды.

— Жизнь в сельской местности заставила вас забыть о манерах, — возразил он оскорбленно. — Пустошь принадлежит не вам. Она общая.

— Еще скажите, что мой дом — тоже общий, — горячо продолжил я. — Вам же хватило бесстыдства рыться в моих вещах!

Собеседник вздрогнул, и его лицо отразило крайнее волнение.

— Клянусь, я здесь ни при чем! — воскликнул он. — Я ни разу в жизни не переступил порог вашего дома! Ах, сэр, поверьте, над вами нависла смертельная опасность! Прошу, соблюдайте осторожность!

— Достаточно! — решительно перебил я. — Я собственными глазами видел тот трусливый удар, который вы нанесли, когда думали, что вас никто не видит. А еще я был в вашем доме и знаю все, что должен был узнать. Если в Англии действует закон, висеть вам на виселице за все ваши преступления! Что же касается меня, сэр, то я старый воин и я вооружен. Я не собираюсь запирать дверь. Но знайте: если вы или кто-нибудь другой осмелитесь нарушить покой моего жилища, то сделает это с риском для собственной жизни.

С этими словами я решительно повернулся на каблуках и зашагал к дому. А когда подошел к двери и оглянулся, то увидел, что доктор по-прежнему неподвижно стоит среди вереска, опустив голову, и смотрит на меня. Всю ночь я почти не спал, но больше ни разу не слышал голоса своего странного часового, а утром, выглянув за дверь, не увидел и его самого.

Два дня ветер дул все сильнее и сильнее, то и дело принося дождь, а в конце третьего дня разразилась самая страшная гроза, которую мне доводилось видеть в Англии. Над головой беспрестанно рычал гром, а вспышки молнии ослепительно озаряли небо и землю. Ветер не утихал, лишь временами переходил в жалобное рыданье, а потом снова и снова принимался яростно реветь и биться в окна с такой силой, что начинали дрожать стекла. Воздух переполнился электричеством. Под его воздействием, в сочетании с недавними таинственными событиями, я потерял сон и начал раздражаться по любому поводу. Ложиться спать было бесполезно, равно как бесполезно было пытаться сосредоточиться на чтении. Поэтому, вполовину убавив свет лампы, я просто устроился в кресле и предался раздумьям. Ощущение времени пропало, а потому не помню, как долго я просидел, затерявшись в пространстве между мыслями и дремотой. Наконец, часа в три-четыре, я вздрогнул и очнулся. Причем не просто очнулся — все мои чувства и нервы обострились. Осмотрев в тусклом свете комнату, я, однако, не обнаружил ничего, что могло бы вызвать внезапную тревогу. Хорошо знакомая комната, мокрое от дождя окно, грубая деревянная дверь — все вокруг было точно таким же, как всегда. Я попытался убедить себя, что смутное беспокойство вызвано утомлением и чутким сном, но в тот же момент понял, что именно меня встревожило. Звук. Звук человеческих шагов за стенами моего одиноко стоящего дома.

Среди завывания ветра, раскатов грома и стука дождя я отчетливо слышал глухие звуки крадущихся шагов. По траве, по камням, то останавливаясь, то возобновляясь, шаги упорно приближались. Я сидел, затаив дыхание, прислушиваясь к жуткому звуку. Вот шаги стихли возле двери и сменились тяжелым дыханьем. Так дышит человек, которому пришлось идти долго и быстро. Только тонкая дверь отделяла меня от запыхавшегося ночного путника с легкой поступью. Я не трус, однако ненастье, недавнее странное предупреждение об опасности и близость таинственного гостя до такой степени меня напугали, что во рту пересохло, а дар речи мгновенно пропал. Не отводя глаз от двери, я дотянулся до шашки. В душе я молился, чтобы тот, кто стоит на пороге, хотя бы постучал, окликнул или еще как-то подсказал, кто он есть. Любая известная опасность казалась лучше ужасного молчания, нарушаемого лишь тяжелым ритмичным дыханием.

При мигающем свете гаснущей лампы я видел, как вибрирует дверной засов, словно на него давят извне. Медленно-медленно он сдвинулся с места и освободился из гнезда. На четверть минуты или чуть больше наступила полная тишина. Я сидел молча и, сжимая рукоятку шашки, неотрывно смотрел на дверь.

Затем так же медленно дверь ожила, шевельнулась в петлях, и сквозь щель с улицы проник холодный влажный воздух. Беззвучно, так что петли даже не скрипнули, дверь открылась. Когда щель выросла до размеров неширокого проема, я увидел на пороге похожую на тень фигуру и бледное лицо, которое в упор смотрело на меня. Черты лица казались человеческими, а глаза нет. В темноте они сияли зеленоватым светом, а в блуждающем злобном взгляде ощущался дух убийства. Я вскочил и замахнулся обнаженной шашкой, но в этот миг с диким воплем к двери бросилась другая фигура, заметив которую мой призрачный гость испуганно вскрикнул и, повизгивая, словно побитая собака, бросился прочь. Два фантастических существа исчезли в ночной тьме, поглощенные бурей, из которой возникли, как воплощение завывающего ветра и плачущего дождя.

Все еще дрожа от недавнего ужаса, я застыл у двери, глядя в темноту. Крики беглецов все еще звенели в ушах. Вдруг новая вспышка молнии ярко, как днем, осветила всю округу. В ее неестественном сиянии я увидел, как вдали, на холме, одна темная фигура преследует другую, стремительно убегающую. Даже на значительном расстоянии контраст между ними не оставил сомнений относительно того, кому они могли принадлежать. Убегал маленький пожилой человек, которого я счел мертвым, а догонял его сосед-доктор. На миг неземной свет представил их со всей очевидностью, а в следующее мгновенье оба бесследно исчезли во тьме. Повернувшись, чтобы войти в комнату, я задел ногой какой-то предмет. Наклонился и поднял прямой нож, сделанный из свинца. Он был такой мягкий и хрупкий, что выбор оружия показался странным. Более того, острие было ровно срезано, что делало его еще более безвредным. Лезвие, однако, было старательно заточено о камень, о чем свидетельствовали оставшиеся царапины, так что в руке фанатичного убийцы нож все-таки представлял серьезную опасность. Очевидно, злоумышленник выронил его, когда при неожиданном появлении доктора обратился в бегство. Сомневаться в цели визита не приходилось.

«И что же все это означает?» — спросите вы. Многие драмы, свидетелем которых мне довелось стать за годы скитаний — некоторые были не менее странные и поразительные, чем эта, — так и не получили того окончательного, исчерпывающего объяснения, которого вы требуете. Судьба способна сочинять необыкновенные истории, однако заканчиваются они, как правило, вопреки всем художественным законам и без соблюдения условностей литературного приличия. Но сейчас, когда я заканчиваю свой рассказ, на столе передо мной лежит письмо, которое прилагаю без комментариев, поскольку оно способно прояснить все, что осталось во тьме.

Если мечты об успешной карьере заставляют юриста, любящего спорт и активный образ жизни, с десяти до пяти сидеть в четырех стенах конторы, то вечера он непременно должен проводить в движении. Именно по этой причине, чтобы очистить организм от скверного воздуха Эбчерч-лейн, я взял за правило совершать долгие поздние прогулки в сторону Хэмпстеда или Хайгейта. Во время одного из таких бесцельных блужданий и состоялась знаменательная встреча с Феликсом Стэннифордом, положившая начало самому невероятному приключению в моей жизни.

Однажды вечером — то ли в конце апреля, то ли в начале мая 1894 года — я отправился на северную окраину Лондона, чтобы прогуляться по одной из прекрасных улиц, застроенных теми кирпичными особняками, которые город упорно выталкивает все дальше и дальше от центра, на просторы сельской Англии. Чудесный весенний вечер выдался ясным, на безоблачном небе безмятежно сияла луна. Пройдя уже немало миль, я шагал неторопливо и с удовольствием поглядывал по сторонам. Пока я находился в этом созерцательном состоянии, особое внимание привлек один из домов, мимо которых я прогуливался.

Очень большое здание стояло чуть в стороне от дороги, на собственном участке. Достаточно современное по виду, оно все-таки заметно отличалось от соседних — невыносимо, болезненно новых построек. Их симметричная линия нарушалась газоном с лавровыми кустами, в глубине которого темнел массивный мрачный дом. Судя по всему, прежде он служил загородным пристанищем какому-нибудь богатому торговцу и был построен еще в те времена, когда ближайшая улица проходила на расстоянии мили. А теперь красные кирпичные щупальца громадного осьминога медленно, но верно подступали все ближе и ближе, окружая и стараясь задушить. Я подумал, что пройдет не так уж много времени, прежде чем город окончательно поглотит свою жертву, построив перед благородным фасадом ряд домов с арендной стоимостью в восемьдесят фунтов в год. И вот, пока в моей голове блуждали подобные рассуждения, внезапно случилось событие, направившее мысли в иное русло.

По дороге, громыхая и скрипя, двигался характерный для Лондона четырехколесный экипаж, а с противоположной стороны ярко светил фонарь велосипедиста. Кроме этих двух движущихся объектов, на длинной, залитой лунным светом мостовой никого и ничего не было, и все-таки экипаж и велосипед столкнулись с той роковой неотвратимостью, которая на бескрайних просторах Атлантики притягивает друг к другу два встречных корабля. Виноват, несомненно, был велосипедист: он попытался пересечь улицу перед экипажем, не рассчитал расстояние. В результате лошадь зацепила его плечом и опрокинула навзничь. Бедняга с трудом поднялся и разразился гневным монологом; возница ответил в том же духе, но скоро сообразил, что лучше скрыться, пока пострадавший не успел заметить номер кеба. Хлестнул лошадь и был таков. Велосипедист взялся за руль поверженного транспорта, но тут же со стоном сел на дорогу.

— О господи!

Я поспешил к нему.

— Что-то болит?

— Да, лодыжка. Думаю, что всего лишь вывих, но боль очень острая. Будьте добры, дайте руку.

Помогая велосипедисту подняться, в желтом свете фонаря я увидел молодого человека благородной внешности, с тонкой линией темных усов и большими карими глазами — судя по внешности, чувствительного и нервного, с болезненно ввалившимися щеками. На худом желтоватом лице проступили следы то ли утомительной работы, то ли тяжелых переживаний. С моей помощью незнакомец принял вертикальное положение, однако встал на одну ногу, держа вторую на весу, а при первом же движении снова застонал и пожаловался:

— Не могу наступить.

— Где вы живете? — спросил я.

— Здесь! — он кивнул в сторону большого темного дома в глубине лужайки. — Когда этот проклятый кеб на меня наехал, как раз сворачивал к калитке. Не могли бы вы помочь мне добраться?

Помочь было не сложно. Сначала я завез в калитку велосипед, а потом подставил пострадавшему плечо. Мы вместе преодолели аллею и поднялись по лестнице к двери. Света в окнах не было, и особняк выглядел темным, пустынным и молчаливым, словно в нем никто никогда не жил.

— Больше спасибо. Дальше я сам, — вставляя ключ в замочную скважину, поблагодарил молодой человек.

— Нет, я должен убедиться, что с вами все в порядке.

Он попытался слабо протестовать, однако тут же понял, что без меня ему никак не справиться. Дверь распахнулась в непроглядно темный холл. По-прежнему опираясь на мою руку, он двинулся дальше.

— Дверь справа, — пробормотал незнакомец, шаря руками по стене.

Я открыл дверь, и в тот же миг он чиркнул спичкой. На столе стояла лампа, и мы вместе ее зажгли.

— Ну вот, теперь все в порядке. Можете идти. До свидания! — пробормотал пострадавший, упал в кресло и потерял сознание.

Я оказался в крайне неприятной ситуации. Парень выглядел настолько плохо, что я засомневался, жив ли он. К счастью, вскоре губы его дрогнули, а грудь слегка приподнялась, однако глаза по-прежнему выглядели, как две белые щели, да и цвет лица оставался жутким. Я не выдержал внезапно свалившейся ответственности: дернул шнур звонка и услышал далекий звук. Но на зов никто не явился. Колокольчик постепенно стих, однако тишину не нарушило ни единое движение. Я немного подождал и позвонил снова, с тем же результатом. Но ведь кто-то должен здесь быть! Молодой человек не мог жить в этом огромном доме в полном одиночестве! Наверняка родственники знают о его состоянии. Если никто не приходит на звонок, придется отправиться на поиски какой-нибудь живой души. Я схватил лампу и выбежал из комнаты.

Зрелище меня поразило. Холл оказался совершенно пустым. На голой, не застеленной дорожкой лестнице толстым слоем лежала желтая пыль. Три двери вели в просторные комнаты, однако ни в одной на полу не было ковра, а на окнах — штор. С карнизов свисала плотная паутина, а на стенах вольготно разрастались розетки лишайников. В пустом молчаливом пространстве гулким эхом отдавались мои собственные шаги. Я шел по длинному коридору, размышляя, что если где-то и искать людей, то на кухне. Возможно, в какой-нибудь уединенной каморке притаилась служанка или экономка. Но нет, нигде никого не было. Отчаявшись найти хотя бы одного человека, я побежал по другому коридору и наткнулся на нечто, удивившее меня больше всего остального.

Коридор привел к большой коричневой двери, замочная скважина которой была заклеена красной восковой печатью величиной с монету в пять шиллингов. Пыльная и выцветшая, печать выглядела очень старой. Пока я смотрел на нее в полном недоумении и пытался догадаться, что может скрываться за таинственной дверью, издалека раздался голос. Я побежал обратно и увидел, что молодой человек пришел в себя и крайне удивился, оказавшись в полной темноте.

— Зачем, скажите на милость, вы унесли лампу? — спросил он недовольно.

— Пошел искать кого-нибудь, кто мог бы помочь.

— Искать пришлось бы долго. Кроме меня, здесь никого нет.

— Болеть в таких условиях не очень-то удобно.

— Довольно глупо было потерять сознание. Но от матушки я унаследовал слабое сердце, так что любая боль или острое переживание действуют таким образом. Когда-нибудь недуг прикончит меня точно так же, как прикончил ее. Вы ведь не доктор?

— Нет, юрист. Фрэнк Олдер.

— А я — Феликс Стэннифорд. Забавно, что встретил именно юриста: мой друг и советчик, мистер Персиваль, утверждает, что скоро мне потребуются юридические услуги.

— Буду рад помочь.

— Все зависит от него. Кажется, вы сказали, что с лампой в руке обежали весь первый этаж?

— Да.

— Действительно весь? — многозначительно переспросил собеседник и смерил меня пристальным взглядом.

— Думаю, да. Надеялся кого-нибудь найти.

— И заглянули во все комнаты? — продолжил он так же настойчиво.

— Во все, которые смог открыть.

— О, в таком случае не могли не заметить! — заключил молодой человек и пожал плечами с таким видом, будто пытался не поддаться обстоятельствам.

— Что именно?

— Запечатанную дверь.

— Да, заметил.

— Разве вам не захотелось узнать, что за ней скрывается?

— Признаюсь, она действительно поразила меня своей необычностью.

— А каково, по-вашему, жить здесь годами одному, постоянно сгорая от желания открыть эту дверь и все-таки не делая этого?

— Хотите сказать, что сами не знаете, что там? — воскликнул я.

— Я знаю не больше, чем вы.

— Тогда почему же не посмотрите?

— Нельзя.

Феликс Стэннифорд говорил настолько неестественным, натянутым тоном, что я понял: территория крайне опасная, а потому продвигаться следует крайне осторожно. Я не считаю себя более любопытным, чем другие, однако почему-то эта ситуация меня чрезвычайно заинтриговала. Однако теперь, когда хозяин дома пришел в себя, последний предлог для продолжения визита исчез. Я встал и собрался уйти.

— Торопитесь? — спросил собеседник.

— Ничуть. Никаких дел.

— Буду очень рад, если вы задержитесь хотя бы ненадолго. Дело в том, что я веду здесь очень уединенную жизнь. Вряд ли в Лондоне найдется другой подобный отшельник. Редко удается с кем-нибудь поговорить.

Я обвел взглядом маленькую, скудно обставленную комнату с диваном вместо кровати и подумал об огромном пустом доме и зловещей двери с выцветшей красной печатью. Что и говорить, ситуация показалась мне не просто странной, а гротескной — и оттого безумно захотелось узнать подробности.

Наверное, если немного подождать, то подробности появятся сами собой. Поэтому я сказал, что рад приглашению.

— Вон там, на столе, вы найдете напитки и сифон. Простите, но сегодня из меня плохой хозяин: я не могу подняться с кресла. На подносе есть сигары. С удовольствием и сам выкурю одну. Вы адвокат, мистер Олдер?

— Да.

— А я — никто. Самое беспомощное существо на свете, сын миллионера. Был воспитан в ожидании огромного богатства, а оказался в бедности и без профессии. К тому же мне достался этот огромный особняк, который невозможно содержать. Не правда ли, нелепое положение? Жить здесь для меня так же немыслимо, как уличному торговцу запрячь в тележку дорогого чистокровного коня. Ему лучше подошел бы ослик, а мне — хижина.

— Но почему же вы не продадите дом? — удивился я.

— Нельзя.

— Но ведь можно сдать в аренду.

— Нет, тоже нельзя.

Собеседник улыбнулся моему недоумению и предложил:

— Если пожелаете выслушать мою историю, то расскажу все по порядку.

— Буду очень рад. Спасибо за доверие.

— Считаю, что после проявленной вами доброты просто обязан удовлетворить ваше естественное любопытство. Прежде всего, следует сообщить, что мой отец — банкир Станислав Стэннифорд.

Банкир Стэннифорд! Я сразу вспомнил это имя. Примерно семь лет назад его бегство из страны стало крупнейшим скандалом и сенсацией того времени.

— Вижу, что не забыли, — заметил собеседник. — Бедный отец покинул Англию, чтобы скрыться от многочисленных вкладчиков, чьи средства неудачно инвестировал в провалившуюся аферу. Он отличался чувствительностью и тонкой душевной организацией, а потому ответственность дурно повлияла на его рассудок. Закона он не нарушил, речь шла исключительно о переживаниях. От стыда отец не мог даже предстать перед семьей и умер в чужой стране, ни разу нам не написав и не сообщив, где находится.

— Умер! — повторил я.

— Мы не могли доказать его кончину, но точно знаем, что это так, потому что дела поправились, и он мог бы смело смотреть людям в глаза. Если бы он остался в живых, то обязательно бы вернулся. Но он, должно быть, скончался около двух лет назад.

— Почему вы считаете, что именно в это время?

— Потому что два года назад мы получили от него письмо.

— Неужели отец не сообщил, где находится?

— Письмо пришло из Парижа, но конкретный адрес указан не был. В то время умерла моя бедная матушка, и отец дал мне кое-какие инструкции и советы, а с тех пор больше ни разу не написал.

— А прежде писал?

— Да, прежде мы получали от него известия. Именно они послужили причиной тайны запечатанной комнаты — той самой, которую вы сегодня обнаружили. Будьте добры, передайте вон ту шкатулку. Спасибо. Здесь я храню письма отца, и вы станете первым человеком — конечно, после мистера Персиваля, — который их увидит.

— Можно спросить, кто такой мистер Персиваль?

— В свое время он работал у отца, и отец ему доверял. Потом стал добрым другом и советником матушки, а после ее смерти — моим единственным покровителем. Не знаю, что бы мы делали без Персиваля. Только он видел эти письма, больше никто. Вот первое из них, которое бедный отец написал семь лет назад, в день отъезда. Прошу, прочитайте.

Привожу письмо целиком:

Расщепление позвоночника (лат.).

«Сладостно и почетно». Гораций, «Оды». — Здесь и далее, если не оговорено иначе, прим. переводчика.

Колонна в память пожара 1666 года.

По всем правилам искусства (лат.).

Злокачественная опухоль, которая растет из базального слоя эпителия.

«О мертвых — либо хорошо, либо ничего». (лат.)

Аномально низкое положение края верхнего века при взгляде прямо.

Офицерский чин в египетской армии.

Махдизм — фундаменталистское исламское движение, возникшее в конце XIX века и провозгласившее подчинение всех мусульман великому духовному и политическому лидеру Махди, исламскому аналогу Мессии.

Упоминаемый в произведениях Артура Конан Дойла вымышленный ирландский полк.

Большое спасибо (фр.).

Печь, которой пользовались алхимики для своих опытов. — Прим. ред.

Джордж Генри Борроу (1803–1881) — английский писатель и путешественник, в свое время особенно известный как знаток цыганской культуры.

Ладонь — мера длины в четыре дюйма; употребляется для измерения роста лошадей.

Spring — весна; winter — зима (англ.).

Речь идет о психиатрической лечебнице под названием «Бедлам».