<p>Примечания</p>

Как обычно, вечером пятницы, наше небольшое общество расположилось в беседке для чаепития. Погода стояла теплая, безветренная. Однако, земля еще не настолько подсохла, чтобы выделять пыль. Поэтому воздух был чудо как хорош – по-весеннему пьянящ и свеж.

Утомленные дневными хлопотами, а более всего (да и вернее, заметим) раздобревшие от яств нашего славного повара Тихона, гости впитывали наслаждения первых теплых вечеров. Потому беседа была вялой.

К слову, Тихон мог бы быть, как сейчас говорят, «шефом» в любом ресторане не только губернском, но и берите выше. Многие дивились тому, что он довольствуется скромным жалованием в сравнении с тем, что мог бы иметь. Однако же Тихон настаивал, что всем вполне доволен, а лишней суеты в его годы не хочется. Я же подозревал, что все это обусловлено благодарностью за давнишнее одно дело, когда мне довелось, не сочтите за нескромность, спасти тогда молодого еще поваренка от лютой смерти. Но об этом как-нибудь в другой раз.

А пока все любовались закатом и лакомились замечательными кремовыми пирожными с чаем.

Как-то незаметно разговор зашел о мистике. Я, занятый своими мыслями, не заметил, кто поднял эту тему. Но, думаю, это уж верно была Анфиса Павловна. Ее пристрастие ко всякой бесовщине уже давно стало анекдотом в нашем обществе.

– Тут вы не скажите, Константин Александрович, – качнула она премилой головкой. – Есть вещи, которых нам, людям, прознать не дано. Даже вон, Иван Иванович, и тот не разгадал бы, доведись ему расследовать. А уж вам-то и подавно.

При этих словах говорившая их так чарующе улыбнулась, что уже хмурившийся было граф передумал оскорбляться и улыбнулся в ответ.

– Что я там не смог бы расследовать? – спросил я, заслышав свое имя.

– Да вот, – ответил раскрасневшийся, видимо из-за ускользнувшего от моего внимания спора, Прокопий Анисимович, купец Платицин, конечно известный читателю. – Да вот, Мария Андреевна рассказывала нам о том, что в имении своем построила новый коровник. Однако ж скотина в нем не приживается…

– Весь молодняк падет, что ни делай! – незамедлительно встряла пухлощекая, похожая на сдобную булочку, помещица Кузякина, славная и добрая женщина, однако ж обладавшая даром сводить всех с ума своею болтовнёю.

Поэтому Прокопий Анисимович весьма своевременно пресек ее жестом руки и словами:

– Любезная Мария Андреевна, это мы уж слыхали!..

И продолжил:

– Стало быть, падет молодняк и все тут! Вот она и высказала предположение, что место там не подходящее. Анфиса Павловна согласилась и сказала, что в некоторых местах не то что коровник ставить, даже просто проходить нельзя. Мол, есть места проклятые, где естественные законы не действуют. Тут мы и заспорили.

– Бросьте вы эту чертовщину, – отмахнулся рассудительный Лука Павлович Моисеев, наш почтеннейший начальник почтово-телеграфной конторы и первый в городе ревнитель наук. – Вон, в запрошлом году купец Федякин поставил дом на месте старого, давным-давно сгинувшего, кладбища. Ведь предупреждали его – вредные миазмы, источаемые разлагающимися телами, действуют, наверное, сотни лет. Не послушал. И вот, пожалуйте! – все семейство его беспрестанно болеет, а самого Федякина перед Крещением на погост отнесли.

– Какие там миазмы! – передразнила скучного почтмейстера Анфиса Павловна. – И без миазмов на старом кладбище много чего, а вернее кого, – особо оговорилась она, – что способно свести на тот свет. Однако с кладбищем оно понятно. Но как быть с домом? Там ведь никаких захоронений нет. А значит, и миазмов быть не может!

– Анфиса Павловна говорит о доме купцов Платициных, – сочла нужным уточнить моя жена Елена Александровна. Она, несмотря на то, что весь вечер разговаривала с инженером-путейцем Меринским, новичком нашего собрания, лишь одна заметила, что я отвлекся и мало понимал о происходящем. И, оборотясь к своему собеседнику, не знакомому еще вполне с нашей местностью, пустилась в более пространные пояснения:

– Видите ли, Феликс Илларионович, в нашем городе целых четыре семейства купцов Платициных. Они все приходятся друг другу дальними родственниками. Однако было еще одно семейство. Но оно уже давно пресеклось. Вот об их доме и идет речь.

Разумеется, говорить о неприятных событиях рода Платициных в присутствии его представителя, моя супруга сочла несколько бестактным, и взглядом предложила Прокопий Анисимович продолжить. Тот кивнул, в знак признательности, и, поставив чашку на стол, заговорил:

– Да, было такое. Годов с полста тому, пожалуй. Максим Кузьмич был богатейшим на весь уезд, а то и на губернию, купцом. Это по большей части на его пожертвования воздвигнут наш знаменитый собор. А рядом была его же обширная усадьба. Надобно заметить, что род наш в те времена был привержен сектантству, а именно скопчеству. Эта членовредительская ересь тогда по всему уезду, ежели не сказать – губернии, процветала. Вот Максим Кузьмич и был ихним кормчим. Так, стало быть, именовался у них руководитель секты. Дело было громкое, – обвел он взглядом присутствующих. Те согласно закивали. – Родственничка моего сослали. А пять домов с надворными строениями, что составляли усадьбу, перешли к внучатому племяннику кормчего. И вот лет двадцать назад наследника кормчего Максима Кузьмича и всю его семью постигла страшная участь – однажды по утру все они были найдены мертвыми в подвале одного из домов, в котором, по преданию, во времена оные творили свои мрачные мессы сектанты. Непонятная и страшная смерть постигла самого Ивана Поликарповича, его супругу и двух сыновей, исключая младшего, Семена. Он был обнаружен там же, в подвале, в совершенно невменяемом состоянии. Он… сошел с ума…

Так род бывшего кормчего этой кошмарной секты прекратился окончательно. В нашей семье не любили поминать о тех событиях. Лишь ходили какие-то смутные слухи о том, что последнему из рода еще тех Платициных отомстили тайные последователи его мрачно знаменитого предка. Однако то были лишь слухи… Дом, где все случилось, как и два соседних, через год снесли. А два оставшихся продали. С глаз, как говорится, долой…

– Дело тогда расследовала полиция, – не преминула напомнить Анфиса Павловна. – И, как я слышала, было оно закрыто без результата. Так, Иван Иванович? Или я ошибаюсь?

Грешен я, надобно сказать. Люблю, эдак, поразить собеседника неожиданным ответом, либо оборотом.

Вот и тут, выдержав долгую паузу (сам господин Алексеев¹ сказал бы «Верю!»), я подождал, пока Танюша нальет мне очередную чашку чаю, и, наконец, ответил уже проявлявшей признаки нетерпения Анфисе Павловне:

– Увы, ошибаетесь… Преступник, а вернее, преступники, были сысканы и понесли заслуженное наказание!

Тут даже невозмутимый Лука Павлович довольно проворно повернул голову, блеснув стёклышком пенсне. А уж Константин Александрович так встрепенулся, что едва не расплескал чай.

– Да, да, господа, – весьма довольный произведенным эффектом, повторил я. – Расследование было проведено по всей форме и дело было раскрыто.

– Но позвольте, Иван Иванович, – возразил так же немало озадаченный Прокопий Анисимович. – Даже я – хоть и дальний, но родственник – не знаю об этом!

– На то были особые обстоятельства, – с легким налетом снисходительности, ответил я. – Однако, сейчас уж можно говорить все начистоту. Поэтому, если мои уважаемые гости позволят мне потратить их время на старческую болтовню, я расскажу вам эту историю.

Все шумно начали выражать свою готовность послушать рассказ, а Анфиса Павловна даже укорила:

– Уж бросьте интересничать, дорогой Иван Иванович. Когда это мы отказывались ваши рассказы послушать?!

– Ну, что ж, – начал я. – Дело и взаправду было дикое и страшное было. И началось оно вовсе не в подвале купца Платицина…

***

– Эко его перекосило, сердешного! – перекрестился старший городовой Губорев, богатырь с вислыми седыми усами на задубелом лице, с каменным, аккуратнейшим образом выбритым подбородком и спокойными умными глазами.

– И то, страсть какая, – задушено согласился второй полицейский, Ракитин, молоденький, в нескладно сидевшей на нем шинели. Он шмыгнул, вытер рукавом нос, но приметив мой укоризненный взгляд, смутился и отошел ко входу. Все знали, что я требовал от своих сотрудников безупречного внешнего вида и культурного поведения.

Впрочем, поведение Ракитина было вполне объяснимо – прослужил он не так много и подобного, уж верное, никогда не видал. Как и иные из присутствующих.

Посреди пустой просторной комнаты, прямо на пыльном полу, раскинув руки и ноги лежал молодой человек. Был одет он в новенький, отлично сшитый черный сюртук и серые, тоже новые, панталоны. Туфли, хоть и запыленные, были заметно дороги и щегольски. На кисть правой руки была одета черная тонкой лайки перчатка. Вторая перчатка валялась у левого ботинка, должно быть она выпала из хозяйской руки. Модная шляпа со слегка изогнутыми полями откатилась в самый угол. Словом, одежда выдавала в покойном человека небедного и, что называется, «из общества». А вот о лице его, каково оно было при жизни, судить не представлялось возможным. Оно было перекошенным ужасной, чудовищной гримасой страха. Смертельного, запредельного страха. Тонкие губы растянуты в подобии адской улыбки. Зубы оскалены. Глаза вылезли из орбит и казались бильярдными шарами, непонятно зачем вставленными кем-то в глазницы покойного. Брови изогнулись под углом и залезли куда-то далеко на лоб. В целом лицо напоминало маску бога ночных страхов какого-то племени дикарей, недавно виденную мною у одного знакомого в Тамбове. Ее привез ему родственник из путешествия по Африке. Только маска была черной, а лицо лежавшего перед нами человека было алебастрово-белым, даже белее стен комнаты.

На первый взгляд, никаких внешних повреждений на трупе не было. Только на затылке был довольно крупный желвак, однако, как предположил наш почтенный доктор Розенплентер, это было следствием падения. Молодой человек, видимо, чего-то страшно испугался и упал навзничь как стоял – прямо, словно подрубленное дерево. И со всего размаху приложился затылком о дубовые доски пола.

– Сильный удар о пол мог, конечно, послужить причиной смерти, – по своему обыкновению тихо докладывал Владимир Карлович. – Но… На вид молодой человек довольно крепок… Ежели только какие-то прижизненные патологии были… Скорее, сердечный приступ. Отсюда и такая гримаса – подобное случается. Вернее скажу после вскрытия. Судя по трупному окоченению, смерть наступила нынче ночью, часа четыре тому.

– Это около двух часов пополуночи…

– При покойном обнаружены: платок без меток, – это уже помощник пристава Пульхров, толковый молодой полицейский, докладывал, – денег двадцать семь рублей и тридцать две копейки с половиною, золотой брегет на цепочке, перстень, тако же золотой, с большим прозрачным камнем, золотая же заколка для галстука с голубоватым прозрачным камнем и буквами «В» и «С»…

– Стало быть, не ограбление…

Коллежский регистратор² согласно кивнул и продолжал:

– Еще найдены были две фотографические открытки фривольного содержания и записная книжица.

Я взял в руки небольшую книжечку в черном кожаном переплете. На линованных страничках аккуратным бисерным почерком были начертаны адреса, а напротив них – женские имена. К сожалению, все адреса были явно не в нашем городе – названия улиц были мне незнакомы. И еще было много стишков, довольно пошлых и безвкусных.

Было ясно, что погибший – молодой ветреный повеса, охочий до развлечений бездельник, беспутный сын богатых родителей. Но ничего, что давало бы возможность установить его личность, обнаружено не было. Только две буквы на заколке. Не густо…

Хватиться отпрыска такого поведения родные могли и не скоро. Известное дело – современная молодежь!

– Дом принадлежит купчихе Дюжевой. Но уже несколько лет пустует. Мебель, как изволите видеть, вывезена. Двери закрыты на замки. Из-за этого, собственно, городовой и решил проверить дом, – Пульхров повернулся к Губореву.

– Так что, ваше высокобродь, – с обстоятельностью старого служаки начал о. – Я при обходе приметил, что замок на парадном как будто сломать пытались – он был повернут с ног на голову. Дужкой вниз, значит. А на двери были свежие царапины и накладная петля погнута. Однова, замок крепкий оказался, либо взломщик неопытный. Ну, я, на всякой случай, решил проверить со двора. Свистнул в свисток. Прибег вот, городовой Ракитин. Вдвоем пошли во двор. Глядь, а дверь-то черного хода приоткрыта. Она сызнутри была на задвижку заперта. Вот кто-то ее гвоздиком либо каким иным острым прутом ее сдвинул. Там, изволите видеть, царапины остались.

При этих словах городовой хотел было продемонстрировать царапины наглядно и жестом предложил мне пройти к двери черного хода. Но я лишь махнул рукой – не для чего. Знал я Губорева не первый день и в подобных вещах ему вполне привык верить.

– Ага, – удовлетворенно кивнул тот, явно оценив мое к себе доверие. – Стало быть, вошли мы с Ракитиным. Прошлись по комнатам – пусто и никого нет. Решили, что кто-то побаловался, да под конец заглянули в эту комнату. И вот…

Он неловко покосился на труп.

– Позвольте, ваше высокоблагородие? – вдруг подал голос Ракитин.

– Да, говорите.

– Тут дело такое, что во всех комнатах порядок. Ну, то есть хочь мебели нету, но все цело. А здесь вон в стенках дырья пробиты! И как– будто, не столь давно – мусор лежит, да еще видно, что пыль на полу стерта.

– Какие дырья? – удивился я, оглядывая стены.

– А вот, извольте видеть!

Городовой носком сапога передвинул одну из керосиновых ламп, стоявших на пыльном полу и ткнул пальцем. Но я уже и без того увидал небольшое, дюйма два, аккуратное отверстие, черневшее на белой стене в двух аршинах³ от угла комнаты и на высоте полтора аршин от пола. Второе отверстие было таким же, но в самом низу стены, на вершок⁴ выше пола.

Как я тут же убедился, в соседних комнатах у отверстий лежали кучки свежего мусора, полученного от сверления тех отверстий – крошка кирпича и раствора. Слой пыли хранил слегка смазанные отпечатки подошв обуви. А в одном месте, у отверстия близкого к полу, и чего-то округлого. По отпечатку складок я сразу понял – здесь некий человек вставал на одно колено. Вот и треугольный следок от носка ботинка!

Как ни старались я и мои помощники, но внешний осмотр дал совсем немногое. По следам на пыльном полу удалось установить только то, что покойный пришел в дом не один, а со спутником. Они сразу прошли в эту комнату, постояли несколько минут в центре ее, курили. А потом неизвестный упал и умер. Его товарищ же ушел. Но перед этим он подходил к трупу. Должно осматривал его. Помощи оказать он явно не попытался – труп, судя по той же пыли, не двигали.

Я приказал составить словесное описание внешности погибшего и направить его в Тамбов, а также в соседние с нашим уезды.

Вскрытие ожидаемо показало, что молодой человек умер от разрыва сердца, произошедшего верно от сильнейшего нервного потрясения. Исходя из этого был сделан вывод о естественности смерти и дело, несмотря на мои протесты, было закрыто. Однако, труп, по распоряжению полицмейстера, оставили в леднике для возможности дальнейшего опознания и передачи родственникам, ежели таковые объявятся.

И верно – не прошло и двух недель, как из Рязанской губернии поступил ответ, что по моему описанию погибший был признан как Владимиров Сергей Аполлонович, единственный сын богатого владельца мебельной фабрики. Приехавший несколько позже двоюродный брат покойного господин Путятин сообщил, что безутешный отец, долгое время до этого болевший, не вынеся тяжкого известия, скончался в одночасье и теперь ему, единственному родственнику злосчастной семьи, предстояли двойные похороны. По этой причине он просил по возможности ускорить процесс выдачи тела покойного кузена.

Власти не стали тянуть, и Путятин в тот же день отбыл домой со своим скорбным грузом. Однако, перед тем я все же снял с него показания. Пусть и пустая формальность, но того требовал порядок.

Рязанец оказался молодым человеком лет двадцати пяти с тонким хитроватым лицом и бегающим взглядом. Туалет его был весьма модным, даже щеголеватым, хотя штиблеты несколько стары. Он раз пять демонстративно доставал большие часы, видимо стараясь поскорее отделаться от меня. Но я обратил внимание, что дорогой брегет он носит на простенькой дешевой цепочке. Несколькими окольными вопросами я выяснил, что состоит он на мелкой чиновничьей должности, родители господина Путятина уже года два как преставились и что отец и сын Владимировы были, до недавнего времени, его единственными на всем свете родственниками.

По сути же дела выяснилось, что Сергей Аполлонович выехал в наш уезд вместе со своим товарищем по имени Петр. Со слов Путятина, познакомились они как три месяца на ярмарке в Нижнем. Петр был сыном какого-то лесопромышленника из нашего города, но ни места его жительства, ни фамилии, кузен покойного не помнил. Петр, как и господин Владимиров, выполнял при своем отце обязанности торгового представителя. На этой почве, а также по схожести характеров, молодые люди быстро сдружились и Петр, часто ездивший в Москву по делам отца, по пути несколько раз заглядывал к новому товарищу. И вот, в свой последний приезд в прошлый месяц, пригласил Владимирова к себе в гости. Сергей Аполлонович оповестил отца, что вернется через неделю. По этой причине его не сразу хватились.

– Воля ваша, Александр Григорьевич, а надобно дело открывать.

С такими словами обратился я к полицмейстеру. Господин коллежский советник⁵ пожевал тонкими сухими губами и махнул рукою:

– Что вам, Иван Иванович, неймется все. Эка невидаль – человек помер! Так что, на каждый раз дело открывать?

– Не все здесь чисто, ваше высокоблагородие, – нарочно перешел я на казенный язык. Нежелание полицмейстера открывать дознание было мне понятно – за нераскрытое убийство начальство по головке не погладит. А господину полицмейстеру вот-вот выходило повышение, об котором он давно уж хлопотал. От того и не хотел он себе послужной список портить. Но, уж коль поступил на государеву службу, так исполняй дело не за страх, а за совесть! Не за ради выгод и наград. Если не разыскать и не наказать преступника, то подрывается вера в закон и устои государства! А этого никак допускать нельзя.

– Чего ж нечистого-то? – поморщился полицмейстер. – Ну, испугался спутник этого… Владимирова, когда тот на пол брякнулся, да и убег. Это ж весьма просто – почти любого оторопь возьмет, когда приятель замертво на твоих глазах падает. А потом стыдно было пойти сознаться в собственной слабости. Обычное дело.

– Так-то оно так. Но он же подходил к уже лежащему Владимирову. Значит, не так уж и испугался!

Полицмейстер замахал руками, словно отгоняя тучу комаров:

– Опять вы за свое! Это лишь предположение ваше.

– Отнюдь. Об этом совершенно определенно говорят следы на пыльном полу. Да и то обстоятельство, что покойный отправился в свое предсмертное путешествие с человеком, с коим был знаком всего ничего, а виделся и того менее, тоже весьма подозрительно. Надо бы этого Петра найти да расспросить обо всем. Коль никакого злодейства не обнаружится, так тут же дело и закроем. Но теперь уж совершенно со спокойной совестью.

Я умолк. По правде, меня еще более смущало то, что смерть постигла единственного прямого наследника богатого и тяжко больного человека. И все наследство досталось прощелыжному на вид Путятину, который, по всем видам, отцовское состояние быстро промотал и влачил состояние приживала при богатых родственниках. Не нравился мне этот субъект, а также то, что ему на голову внезапно свалилось наследство, о коем он и мечтать не мог в силу молодости прямого наследника.

Однако эти соображения я оставил при себе, зная характер начальника – ежели вот так продолжать упорствовать, так он нарочно будет за этим делом наблюдать, чтобы его указания, не взирая на всю их неправильность, выполнялись точно и беспрекословно. А так, он скоро уж забудет. Я же смогу спокойно дознание провести.

Полицмейстер опять долго жевал сухими губами, морщил косматые брови, а после махнул рукой – дескать, делайте, Иван Иванович, что сочтете нужным, но уж коли что – весь ответ на вас. На большее я и не рассчитывал! Мысленно возблагодарив Бога, я коротко поклонился и вышел. Время было заняться таинственным спутником покойного.

Среди крупных купеческих семейств, занимавшихся лесопоставками, лишь в одном оказался сын по имени Петр. По счастью, городок наш мал и глава семейства Михаил Петрович Ежецкий, был личностью весьма известной и уважаемой. Но, увы, по прибытии к месту его жительства поговорить с Петром Михайловичем возможности не представилось, потому как в настоящее время он находился в Москве.

– А позвольте, господин Шванин, полюбопытствовать, чем обязаны такому вниманию полиции? – густо пробасил хозяин, купец первой гильдии Ежецкий.

– Я с удовольствием отвечу на ваш вопрос, Михаил Петрович, но только выслушав вначале вас с супругою, раз уж нет возможности поговорить с вашим сыном.

Ежецкий было открыл рот, но его опередила Анна Ивановна:

– Неужто что случилось! – наседкой всполошилась она. – Господин пристав, если что с Петрушей!.. Не будьте жестоким!.. Мы – родители, вы же понимаете! А поэтому не можете нас томить неведением!

Я едва сумел успокоить разволновавшуюся даму и заверить, что ни о каких бедах с их сыном мне ничего не известно. Однако, в силу проводимого расследования, мне надобно знать все подробности дружбы Петра Михайловича с сыном рязанского фабриканта Владимирова.

И тут меня ожидала большая неожиданность! Оказалось, что ни о каком Владимирове Ежецкие никогда не слыхали.

– Не ездил Петр в Рязань ни по каким торговым делам! К торговле он касательства не имеет, – огорошил меня Михаил Петрович. – Бывает дома он, конечно. Но все больше в Москве.

– Петруша наш – студент Императорского технического училища⁶! – с гордостью вставила успевшая взять себя в руки Анна Ивановна.

– А не мог ли он позднее самостоятельно посетить Рязань. Ну, заехать к товарищу, к примеру?

– Да если бы у Петеньки был там товарищ, он беспременно рассказал. У него от нас секретов нет. Однако, скоро он должен приехать на каникулы. И ежели вы, господин пристав, имеете желание с ним поговорить, то милости просим.

Как наивны бывают родители в своей слепой вере словам детей!

Получив от супругов клятвенное обещание известить меня о приезде сына, я, ввиду окончания уже присутствия, отправился домой, по пути рассуждая о том, что расследование все ж придется продолжить. Простите великодушно, господин полицмейстер, но угроза вашей карьере уже не довод против этого.

А по утру, когда я еще не успел выпить свою обычную чашку кофе, колокольчик у моего парадного заполошно зазвонил. Не люблю я эти ранние беспокоящие звонки, они редко предвещают что хорошее, уж знаю по опыту.

К несчастию, и на этот раз опыт мой меня не подвел – вести были очень нехороши, а вернее, даже страшны.

Тонко охнув, горничная, испуганно шарахнулась от двери и в гостиную вихрем внесся Пульхров:

– Ваше высокоблагородие, Иван Иванович, собирайтесь без промедления! – с порога замахал он руками. – В доме купцов Платициных, что на Соборной, страх и ужас сотворились!

Прибыв на место, я убедился, что про «страх и ужас» мой помощник не то что не соврал, а даже был несколько сдержан. Такого я не видал никогда!

В сумеречном подвале старого каменного дома у серой с облупившейся штукатуркой стены вповалку лежали четыре тела: пожилой худощавый господин, полная дама средних лет, да двое молодых людей – супруги Платицины и двое их старших сыновей. Лица мужчин были искажены чудовищными гримасами, глаза вылезли из орбит. Скрюченными пальцами самый молодой из них вцепился в плечо своего брата, словно хотел спрятаться за ним. Лицо дамы же было спокойно, лишь выглядело слегка удивленным. И лежала она почти посередь комнаты.

Ужасная сия картина оглашалась страшным истерическим визгом – в просторных подвалах городовые ловили третьего, младшего сына Платициных, Семена. Он явно был не в себе. Что, впрочем, не мешало ему ловко уворачиваться от тщетно пытавшихся скрутить его полицейских.

Одна из призванных в качестве понятой баб, по виду кухарка, уже лежала в беспамятстве, а дворня отливала ее водой. Мужики с бледными лицами трусливо толпились у входа в подвал, мелко и суетливо крестясь. Лишь бородатый кряжистый дворник со спокойствием взирал на происходящее, покуривая почернелую обгрызенную трубочку.

Признаюсь, я тоже не сразу совладал с собою, бегло оглядел подвал, решив более тщательный осмотр отложить, и направился к флегматичному дворнику. Завидев меня, тот стащил с головы картуз, поздоровался:

– Здравия желаю, господин ротмистр⁷!

– Здорово, борода. Вижу, знаешь меня. А ты кто таков?

– Как не знать, господин Шванин. Я тут, у них, значит, – он кивнул на распахнутую дверь подвала, источающую слегка заглушенные толстыми стенами вопли, – уж второй десяток лет служу, потому всех значительных лиц по городу знаю. А меня Федором Зайцевым кличут. Отставной гвардейской пехоты рядовой. С села Ильинского я. А служу вот здеся.

– Славно, – я был несколько сконфуженный отнесением себя к «значительным лицам». – Ну, Федор, что видел, что знаешь?

– Так что, ваше высокобродь, – взяв метлу «на караул», начал он доклад. – Вчерась с вечера хозяин всю дворню отправил по домам…

– Что, так заведено было? На ночь никто из дворни не оставался?

Дворник слегка помялся:

– Дык, нет. Завсегда оставались. Ежели только выходной кому давали. А в этот раз всех разом распустили. А почему – нам про то не ведомо.

– Гм… Странно. Ну, да ладно, продолжай, Федор.

– Значит, распустили всех по домам. Ага. А ноне я первым пришел – я завсегда первый встаю. Так, значит, пришел я первым, да и сразу эту вот музыку, – опять жест в сторону подвала, – услышал. Удивился – эко диво, баба какая-то голосит. Попервой-то я не понял, что это не баба, а младший барин-то. Ага. Хозяева были людьми верующими, смирными, чтобы баловство какое, али непотребство – ни-ни. А тут – на тебе! Ага. Сунулся я, стало быть, к подвалу, глядь! – ан дверь-то подвальная приоткрыта. Правду сказать, оробел поначалу, но опосля все ж скрепился, зашел. Увидал всю картину эту и аж не помню, как наружу выскочил. Охолонул малость и побег за городовым, они тут завсегда на площади стоят. А там уж господа полицианты прибыли.

– Ясно. А чужих, как утром пришел, никого не видел?

– Нет, ваше высокобродь, чужих не видал. Не было таких. Тут ведь кобели-то страсть какие злющие. Ажно из дворни их некоторые боятся. Как я пришел, все они по двору бегали, хвостами виляли – я им корм завсегда задаю. Это уж опосля, как господин городовой Прибытков пришли, я их, кобелей, значит, на псарне запер. Так вот, если б чужой кто был – они б его в лоскутки распустили! Нет, не было чужих.

В этот момент в ворота вошел полицмейстер. Едва оглядевшись, он сразу направился ко мне.

– Ступай, Федор, – отпустил я дворника. – Но будь недалеко – может статься потребуешься.

Выслушав мой короткий доклад о произошедшем, Александр Григорьевич несколько побледнел, с опаскою посмотрел на дверь подвала и, крякнув, заложил руки за спину. Оно и мне не особенно хотелось спускаться в подвал, но тут, на наше счастье, дверь его распахнулась и трое дюжих полицейских выволокли визжащего и крутящегося наподобие червяка юношу. За ним показалась невозмутимая физиономия Розенплентера.

– Его сразу в лечебницу нужно, – имея ввиду юношу, сказал доктор. – Не думаю, что в ближайшее время можно будет с ним разговаривать.

Полицмейстер хмуро кивнул городовым и те поволокли несчастного к воротам.

– А картинка-то знакомая, Иван Иванович, – продолжил меж тем Владимир Карлович. – Одно в одно как на Шацкой, в доме купчихи Дюжевой – сердечный удар. Я бы сказал, опять же, как и на Шацкой, что их всех что-то до чрезвычайности напугало, вследствие чего и произошел разрыв сердечной мышцы. Хозяйку, по-видимому, удар так быстро хватил, что она сразу скончалась, не сходя с места. Да и мужчины-то не на много ее пережили, может миг какой-то спустя померли. А младший, Семен, возможно, покрепче оказался. Всего лишь рассудка лишился. Хотя… Кто знает, что хуже, – проявил, наконец, некие человеческие чувства невозмутимый эскулап. – Смерть наступила не ранее полуночи. Внешних повреждений на трупах не обнаружено. Это все.

Слегка кивнув нам, он был таков. Полицмейстер недовольно покосился ему вслед, по своему обыкновению пожевал сухими губами, но ничего не сказал. Взаимная неприязнь Владимира Карловича и Александра Григорьевича была давней. Как-то раз, тогда еще городской пристав Дорошенко сильно обидел недоверием земского врача Розенплентера. Но это совсем иная история. Ныне не досуг…

Меж тем осмотр подвала никаких особенных улик не дал. Тут даже и пыли-то не было, как в доме Дюжевой. Но, что интересно, здесь имелись такие же свежие отверстия в стене, что и в доме на Шацкой улице – одно расположенное пониже, другое повыше. Однако, мусора, как то осколков кирпича и штукатурки, не было.

Полицмейстер поморщился, как от зубной боли и вопросительно глянул на меня.

– Теперь уже очевидно сходство смерти Владимирова на Шацкой с нынешним происшествием. Кроме того, имеются подозрения, что под видом Петра Ежецкого действовал некто неизвестный, заманивший с непонятной целью Владимирова в дом Дюжевой, где тот и скончался, – и я рассказал начальству о своей встрече с Ежецкими.

– Да-да, Иван Иванович, – сокрушенно вздохнул полицмейстер. – Вы оказались правы. Надобно по обоим случаям провести тщательнейшее расследование. Однако… э-э… Надо бы без огласки… Ни к чему обывателей-то пугать. Вы уж, голубчик, озаботьтесь.

Я неопределенно пожал плечами. Ну, дворню можно на время расследования под административный арест поместить, для пресечения разглашения сведений. Но потом-то? А впрочем, подумалось мне, там уж поглядим.

Я проводил господина полицмейстера до коляски, затем вернулся во двор, где мой помощник о чем-то оживленно разговаривал с длинным и тощим как жердь городовым. Завидев меня, он возбужденно замахал руками:

– Иван Иванович, сюда! Тут дело такое, что это уж давно тянется!

– Что тянется? – не понял я. – Ты, Иван Владимирович, так-то не шути. Благо их высокоблагородие отбыли. А то б тебе на орехи досталось!

– Да вот! – с радостной улыбкой юноша ткнул пальцем городового в грудь. – Ну, говори, Шишкин!

Полицейский растерянно дернул себя за ус:

– И попутал же бес меня ляпнуть!

Видимо, мое упоминание о недовольстве полицмейстера так на него подействовало.

– Ты, Шишкин, не причитай, а дело говори. Ежели это касается преступления, то ты, как лицо, состоящее на охране спокойствия обывателей, молчать не должен, – ласково, как малого ребенка, начал уговаривать его Пульхров.

Городовой кашлянул, помялся и выдохнул:

– Я уж такое видал! – Он ткнул прокуренным пальцем себе за спину.

Признаться, я слегка опешил. А довольный помощник победно глянул на меня и нетерпеливо подтолкнул городового в бок, мол, продолжай.

– Так точно, видал, – подтвердил тот. – Аккурат перед Николой Вешним⁸.

– Ты не тяни, Шишкин, – опять толкнул городового Пульхров. – Говори толком!

Тот покосился на нетерпеливого чиновника и, снова тронув усы, продолжил:

– Стало быть, я тогда нес службу на площади у трактира в Хомутовской слободке. И вот за складами там нашли двух девок мертвых. Тож с вылупленными глазищами да рожами перекошенными. Приезжали господин помощник пристава Чернявский, осматривали. Да выбранили нас со старшим городовым Егоршиным. За то, что зазря прогоняли – никаких, говорят, следов насилия-то нету, стало быть померли сами. Может марафету обнюхались, а может с перепою, аль с похмелья. Что с них, желтобилетных, взять.

– Это что ж, проститутки были?

– Так точно, ваше выскобродь! Как есть гулящие! Сонька Рыжая да Глашка Метла. Они там, у трактира и промышляли. Кот⁹ ихний – Мишка Груздь. Нашел покойниц один из ломовиков, что на складах обретаются. Забрел по нужде малой за склады, да и обомлел. Мне сразу сообщил. Я вызвал Егоршина, а потом и господина пристава. Вот, стало быть, и все, – развел он длинными как весла руками. – Соньку ейные родители забрали, они в Соломенских двориках проживают. А Глашка та безродная. Ее за счет казны на бугре за Тамбовской заставой закопали.

Чего-либо еще рассказать городовой не мог. Следовало выяснить у Чернявского что там да как было. А еще опросить второго полицейского, бывшего на месте происшествия в Хомутовке.

По счастью, старший городовой Егоршин был тут же – стоял у ворот злосчастной усадьбы, отгоняя любопытствующих. Увы, он мало что добавил к рассказу Шишкина. Следов насилия на телах покойниц, либо беспорядка в одежде, действительно не было. Лежали они рядком у стены сарая, за высокими кустами крапивы. Лежали поврозь. Крапива и трава рядом с трупами была примята – либо покойницы сами прошли к месту своей смерти с близлежащей тропки, либо их туда кто-то пронес. Точнее сказать городовой затруднялся. При себе имели только желтые билеты да денег почти по рублю у каждой. Значит, грабежу не было.

Осмотр места происшествия был уже окончен, и я отправился в управление, поручив городовому Шишкину разыскать и доставить ко мне Мишку Груздя.

Кот оказался лупоглазым нагловатым парнем в шикарном черном казакине, полосатых гамашах, рубахе красного атласа и начищенных до блеска сапогах. Он дурашливо поздоровался, коснувшись лакового козырька картуза и, не дожидаясь приглашения, вальяжно сел на стул, закинув ногу за ногу.

Городовой Шишкин, несколько покоробленный таким поведением Мишки, кашлянул в кулак. Но тот столь тонкого намека не понял. Тогда городовой спросил напрямую:

– Ваше выскобродь, дозвольте, я ему харю на бок сворочу, чтобы он в разум вошел?

Кот, лениво оборотясь к нему, хмыкнул:

– Эт-то за что ж харю-то? Было б за что, я б не воздражал. Но я чист перед их высокоблагородием и законом, аки невеста. А, значится, и харю мне воротить прав у тебя нет!

Шишкин аж засопел.

Я встал, молча подошел к окну и поглядел во двор, слегка кивнув перед этим городовому. За спиною послышался сочный удар и грохот упавшего тела заносчивого кота.

– Ты часом не пьян, Мишка? – посмеиваясь спросил я.

Груздь зло сверкнул круглыми глазами то на меня, то на потиравшего кулак довольного городового, но благоразумно промолчал. Лишь аккуратно вытер покрасневшие губы платком. Потом подобрал слетевший с головы картуз, но одевать его уже не стал.

– Ступай за дверь, Шишкин. А мы покуда поговорим.

Когда за городовым закрылась дверь, я сел за стол:

– И в том, что ты чист, Мишка, ты тоже ошибаешься. Ведь ты месяц назад двух своих подопечных убил.

Груздь удивленно вскинулся, но я жестом остановил его:

– Убил, убил, Мишка. Я пока не знаю, как и за что, но убил.

Возмущенный кот потирал ладонью горло, словно ему внезапно стало душно. Потом, не стерпев, сипло выдавил:

– Эт вы про Соньку и Глашку что ль, ваше высокоблагородие?

– Вижу, что ты вошел в разум.

Мишка хотел было сплюнуть на пол, но, украдкой оглянувшись на дверь, передумал.

– Так я ж их ни пальцем, господин пристав! – воскликнул он. – Как есть правду говорю!

– Так ты еще ничего и не сказал, Мишка. Давай, все выкладывай, что про их последние часы знаешь.

Груздь торопливо, взахлеб начал говорить.

За два дня до Николы вечером его в трактире нашла Сонька Рыжая. Она сказала, что подвернулись выгодные клиенты, ищут трех барышень провести с ними время. По виду – из приказчиков, молодые, при деньгах – один показал Соньке объемистый кожаный кошель. Сонька уже сговорилась с Глашкой Метлой и Зинкой Пышкой. Клиенты дожидаются на площади в коляске, но Сонька, барышня осторожная, решила взять плату вперед. Мишка, чтобы продемонстрировать себя клиентам, вышел из трактира, подождал у дверей пока Сонька принесет деньги, взял их и вернулся за стол.

С той поры никого из трех своих подопечных он не видел. В праздник, на Николу, ему сказали, что Соньку и Глашку нашли мертвыми за складами. Он кинулся на квартиру к Зинке, но ее там не оказалось. Хозяйка сказала, что Зинка приходила, должно, ночью. Сама она ее не видала, но на утро обнаружила, что вещи ее пропали, а на столе лежал обговоренный рубль – плата за комнату.

Кот не поленился и разыскал Зинку в ее деревне, в Погореловке. Зинка была сильно напугана, вся дрожала и волосы сделались у нее седыми, как у старухи. Она несла какую-то несусветную чушь про вылезающих из стен бесов.

«Умом тронулась», – заключил Груздь. Ничего от Зинки не добившись, кот решил разыскать клиентов и взять с них за причиненные убытки – двух девок уходили, а третью с ума свели. Разыскал клиентов ему помог знакомый извозчик. Те квартировали в доходном доме Пальцева. Взяв с собою троих дружков, Мишка наведался к обидчикам. Те не стали спорить, да, мол, оказия вышла – перепоили девок вином. Оплатили щедро убыток и кот ушел довольный.

– А давно ль ты этих клиентов видел?

Кот чуть задумался:

– Надысь или вообще?

– Что значит надысь? Ты их что, не раз видел?

– Так и есть! – довольный тем, что все ж сумеет мне угодить, кот сызнова заложил ногу за ногу. – Первый-то раз как их искал, значит. А еще раз вовсе недавно… На прошлой неделе. В воскресенье вечером. Я по случаю был в городском саду, так они там все трое гуляли.

Описать внешность клиентов Мишка смог с трудом. Только и запомнил, что двое молодые и стройные, один с густыми черными бакенбардами, а у другого светлые тонкие усы. Третий же был в возрасте и непомерно толст.

Отпустив кота, я вызвал Пульхрова и велел ему немедля отправляться в Погореловку. Сам же решил наведаться к доходному дому Пальцева и понаблюдать со стороны за тремя неизвестными.

Однако, меня ждало разочарование – неизвестных по указанному адресу уже не было. Об этом рассказал дворник, тайно приглашенный в закрытую коляску, на которой я приехал. Он сразу вспомнил описанных мною со слов Мишки Груздя господ.

– Они только одни втроем квартеру сымали. А так жильцы все больше по одному квартируют, – пояснил он свою памятливость.

Снять они пожелали квартиру не в доме, а во флигеле, что во дворе. Квартира там была из пяти комнат с кухней, гостиной и двумя ваннами и стоила не дешево. Но имела весьма большое преимущество – отдельный ото всех вход что с улицы, что со двора.

Два брата Поповы, Валерий и Владимир Петровичи и Иванов Матвей Матвеевич записались представителями некоего московского торгового дома Лопухова (как выяснилось позднее, такого дома и на свете не было). С собою они привезли большой ящик.

– И нести эту махину никому не доверили. Сами перли! – пожаловался дворник, верно все еще державший на приезжих обиду за то, что лишился своих законных чаевых.

Иванов, тот, что блондинистый, сказал ему, дескать, в ящике – образцы товаров, а именно китайского фарфора. Вещи эти хрупкие и требуют аккуратного отношения. Однако, на следующий день ящик куда-то увезли.

Оплатили московские гости за неделю, но прожили меньше.

– Аккурат через четыре дня съехали. Но со всем уважением – мне за хлопоты аж целковый дали.

– Это за какие хлопоты?

Дворник хитро прищурился и крякнул:

– Так ведь больно нетерпеливы оказались. Едва приехамши, сразу же навострились до развлечений. Присоветуй, говорят, Митрич, где б нам женского полу найтить. Да поавантажнее. Теми, что при нашем заведении вьются, оне побрезговали. Я было их к мадам Куркиной направил, но оне говорят, что надобны такие, чтоб к ним на квартеру приехали. Так я и свел их в Хомутовку, она недалече. И с Сонькой Рыжей их и познакомил.

– А что было, когда они девок привезли?

Митрич неловко замялся, почесал затылок и конфузясь сказал:

– Тут извинения просим, господин ротмистр – пьян я был. Господа на радостях мне хорошо отвалили, вот я и не сдержался.

– А приезжал ли кто еще к господам?

– За все время никого. Но вот накануне, как им съехать, были четверо, – бодро закивал Митрич. – Приехали под вечер, по виду – шантрапа, – понизил он голос. – Однова, поговорили тихо и быстро ушли. А на другое утро господа и съехали.

Это он про Груздя, сообразил я.

– Мишка что ль был, Груздь?

Дворник помялся, но все ж кивнул – он, с дружками.

Я усмехнулся, не таи, мол, от меня ничего. Но все ж таки отблагодарил Митрича полтинником. Тот остался весьма доволен.

Было совершенно ясно, что братья Петровы и их приятель Иванов непосредственно связаны со смертью гулящих. Но вот имели ли они отношение к появлению прочих покойников?

Я уже садился за ужин, как приехал пропыленный и уставший Пульхров.

Погореловка, поясню я читателям, не слишком знакомым с нашим уездом, находится в тридцати пяти верстах от города. Так что вы можете себе представить, каково пришлось бокам и иным частям тела Ивана Владимировича, коими он сосчитал каждый ухаб на этой длинной дороге. Но, судя по возбужденному румянцу на щеках и горящим глазам, поездка была не бесполезной.

Наскоро выпив чаю, мы вышли на балкон. Закурили и Иван Владимирович начал свой рассказ:

– Разыскал я, с помощью старосты, дом Зинки. Ее фамилия оказалась Бугрова. Бедняжка действительно от пережитого помутилась в рассудке. Поначалу-то рассказывала складно, но чем ближе к финалу, тем больше тряслась, аж зубами щелкала. А как дошла до самого конца, так и вовсе едва припадок с нею не приключился. Пришлось послать кучера в лавку за водкой. Но и та не сильно помогла. Однако, выяснить удалось много.

Не стану останавливаться на том, что вам, Иван Иванович, уже известно. Перейду сразу к событиям в доме Пальцева, куда Зинку с товарками привезли трое господ. Ей клиенты сразу показались чудными – расположились в большой зале флигеля, выставили на стол пару шампанского. Пили мало, больше разговаривали. Особенно блондин, Владимир Петрович, и напирали все на какие-то страсти – про привидения, кладбища, да чертей. Вроде и смешно рассказывали, но, Зинка говорит, уж больно страшно. Потом двое клиентов ушли с Сонькою, а третий, толстый Матвей Матвеевич, остался с Глашкой и Зинкой. Выпили еще немного шампанского, он опять принялся болтать, а тут и двое его друзей вернулись. Однако без Соньки, сказавши, что та ушла. После чего налили Глашке какого-то вина, из отдельной бутылки. А ей, Зинке, не дали. И опять все повторилось – двое ушли с Глашкой, а Матвей Матвеевич остался с Зинкой. Та, почуяв неладное, попыталась сбежать, но клиент стукнул ей в голову кулаком, и она сомлела. Очнулась в каком-то подвале в полной темноте. Услыхала, что где-то рядом разговаривают. Прислушалась и узнала голоса клиентов. Они слышались как бы из соседней комнаты. Потом мелькнул свет и в раскрытую дверь вошли Валерий Петрович (это тот, что с бакенбардами) и Матвей Матвеевич. Последний, увидав, что Зинка очнулась, замахал руками и закричал: «Только без меня! Я не выдержу!» и убежал.

Тут Пульхров озабоченно потер лоб:

– А дальше уже начинается непонятное, я затрудняюсь даже объяснить… Словом, как рассказала Зинка, из стены комнаты полезли самые настоящие черти! Они смотрели на нее, выли, визжали и тянули к ней руки со страшными когтями!

– Должно ее чем-то опоили, – предположил я.

– Нет, – быстро ответил помощник. – Она настаивала, что вина ей не наливали. А шампанское она не потребляет, потому что ее с него пучит.

– Ну, возможно, ей влили в рот что-то, пока она была в беспамятстве.

Пульхров пожал плечами:

– Кто знает… Скажу по совести, Зинка эта вовсе полоумная. Трясется вся, глаза что плошки круглые, то и дело на окошко оглядывается… А соседи их, я и к соседям на всякий случай заскочил, сказали, что она, Зинка, и раньше-то была как не в себе, блаженная. Такая может еще не то выдумать.

– А ежели она правду говорит? Коли она такой страх видала, не важно – наяву иль только в своем воображении замутненном, то сложно с ума не сойти.

– Ну, Иван Иванович, – от удивления Пульхров даже головой замотал, будто отгоняя наваждение. – Ну, Иван Иванович, и вы туда же! Какие бесы из стены? С каких это пор вы стали мистиком?

– Мистицизм тут вовсе ни при чем. Странно уж больно выходит! Люди все разные – купеческое семейство, девки гулящие, сын добропорядочного семейства. Но все умирают одинаково – в подвалах домов от разрыва сердца и со следами крайнего ужаса на лицах.

– Так их всех, верно, одним и тем же зельем опоили…

– Господин Розенплентер никаких ядов не сыскал. Ну, хорошо – положим, яд быстро разложился. Но для чего нужно было всех непременно в подвал тащить? И что, зелье это неведомое у всех один и тот же бред вызывает? Ведь сын-то младший платицинский лишь умом стал скорбен. А телесно – совершенно здоров!.. Впрочем, прошу простить, что перебил, продолжайте.

– Да. Так вот. Зинка припомнила, что Валерий Петрович, как началась эта чертовщина, стоял рядом, совершенно не обращая внимания на «бесов», и эдак внимательно на нее смотрел, словно шилом буравил! Она еще попыталась схватить его за руку и к нему за спину спрятаться, но он оттолкнул ее. Тут она опять бухнулась в обморок. Очнулась в полной темноте и тишине. Не растерявшись, решила бежать. Стала на ощупь искать выход. Наткнулась впотьмах на трупы подруг своих. Как наружу выбралась, говорит, уж не помнит. В себя пришла только уж когда к дому, где квартировалась, добежала. Не мешкая, она подхватилась и скоренько уехала в свою деревушку. Вот, собственно, все.

– И никто ее не искал? Или, может, господ этих она где видала?

– Нет, ваше высокоблагородие, никто ее не искал. А сама она с той поры и носу из избы не кажет. Так что никаких ниточек, что ведут к «москвичам», она нам не даст.

– Что ж, будем эти ниточки сами искать. Не впервой!

Для поиска братьев Поповых и Иванова я воспользовался тем же способом, что и Груздь – через извозчиков. Конечно, времени прошло не мало, но я рассчитывал, что в нашем маленьком городишке не часто случаются седоки с большим кофром, который не доверяют носить никому. Так и вышло – один возница быстро припомнил, что на днях возил таких седоков, что мы искали – двух тонких и одного толстого. И аккурат с большим ящиком, который они несли сами. Я полагал, что после случившегося «москвичи» направятся на железнодорожную станцию, либо пристань, чтобы поскорее покинуть город. Но извозчик удивил меня, сообщив, что они велели отвезти себя в номера на Хлебной площади.

– Верно, господин ротмистр, знаю я таковских, – с готовностью подтвердил хозяин трактира, когда я обрисовал ему личности разыскиваемых. – Но отчего вы говорите «останавливались»? Они и по сию пору у меня квартируют!

Час спустя под окнами предполагаемых преступников расположился быстроглазый точильщик. А чуть поодаль – легкая пролетка на рессорах. Извозчик, пожилой обстоятельный мужчина, целый день неспешно покуривал трубочку, не обращая внимания на потенциальных ездоков.

Наблюдателям удалось выяснить, что один из троих, Валерий, куда-то исчез – толстый Матвей Матвеевич и Владимир Петрович всюду показывались только вдвоем. С утра они отправились позавтракать. Потом по Набережной прошлись до собора, оттуда на пролетке (извозчик – городовой Симонов) отправились к торговым рядам. Недолго потолкавшись среди покупателей, они зашли в ювелирную лавку Аргунова. Но и там ничего не купили, лишь приценялись. Затем, пешком, неспешно, прошли по Тамбовской до заставы, свернули на Театральную к Хлебной площади, поднялись к себе в нумер, где и пробыли до вечера. Поужинав здесь же, в трактире, опять вернулись к себе и не выходили из комнаты до самого утра.

И так на протяжении нескольких дней они прогуливались по городу, баловали себя водочкой и разносолами, а мы с господином Пульхровым ломали себе головы – не зря ли все нами затеяно. В конце концов, никто же не видел, что они убивали гулящих. Всякие совпадения случаются. Вспомнить хоть дело мещанина Герасимова, которого цепь невероятных случайностей едва не привела в желтый дом! А сведений об их причастности к делу Платициных и Владимирова и вовсе не имелось. Одно было подозрительно – никакой коммерческой деятельностью «представители торгового дома» тоже не занимались.

В конце концов Иван Владимирович предложил немедля арестовать «москвичей», допросить их и все сразу же разъяснить. Я же считал, что спешить не стоило – Иванов и Петровы легко от всего отопрутся.

То, что смерти несчастного семейства Платициных и сына рязанского фабриканта не результат случайности, а чье-то злонамеренное действие, я не сомневался. Положим, Владимиров мог помереть и от сердечного приступа, тем более, по полученным сведениям, он действительно страдал болезнью сердца, наследственной в их роду. Но смерть семейства Платициных, картина которой была совершенно подобной же, схожесть гибели двух проституток и нервическое состояние третьей, просто не укладывались в цепочку случайности.

Опять же, как и с рязанцем Владимировым, наследником Платициных стал человек, при иных обстоятельствах и не смевший бы о нем мечтать – внук покойного старшего брата Ивана Поликарповича, проживавший в Петербурге. Как стало известно из ответа столичной полиции на мой запрос, этот отставной артиллерийский офицер погряз в долгах и в самое ближайшее время мог стать центром грандиозного скандала. Так что богатое наследство оказалось как нельзя кстати.

Впрочем, данное подозрительное обстоятельство совершенно не тронуло полицмейстера, и он вновь принялся поговаривать о закрытии дела, как произошедшего вследствие несчастного случая.

К моему счастью, по городу поползли неясные слухи о якобы являющемся по ночам на Соборной площади сатане, который утаскивал свои жертвы в мрачные подземелья дома Платициных. Конечно, появление подобных слухов было не на пользу спокойствию обывателей. Но они, слухи, поспособствовали тому, что начальство озаботилось пресечением явлений, их порождающих. А по-простому говоря, меня вызвал градоначальник и велел немедля разыскать и наказать злодеев, тем самым предотвратив распространение мистических слухов и разговоров о преступном бездействии властей.

Я ответствовал, что делается все возможное, но сам-то прекрасно понимал, что решающих улик у следствия нет.

Но неожиданные последующие события дали мне в руки тонкую, но довольно прочную нить к разгадке тайны.

Произошло все, как и полагается всякой неожиданности, ночью. В два часа пополуночи я был разбужен звоном дверного колокольчика. И через мгновение появился, разумеется, господин Пульхров:

– Ваше высокоблагородие, – начал он по своему обыкновению. – Иван Иванович, собирайтесь!

– Фу ты, ну ты, Иван Владимирович! Вы, голубчик, хоть какой новый оборот речи придумали б! Или уж просто сапогами потопали бы, а я и так все бы понял, – несмотря на безвременное пробуждение, настроение у меня было приподнятое, должно в предчувствии удачи.

Однако, помощник моей шутки не понял, удивленно похлопал белесыми ресницами и опять зачастил:

– Так, тут, ваше высокоблагородие, экстренное известие! В подвале Платициных, в том самом, задержан дворник Федор Зайцев и купеческий лакей Иван Турапин!

– А что они там делали? – удивился я.

– Я еще не разговаривал с ними подробно, но говорят, что какой-то клад искали.

– Клад!? Час от часу не легче!

– По распоряжению господина полицмейстера в усадьбе Платициных был установлен круглосуточный полицейский пост вплоть до прибытия нового хозяина, дабы людишки хозяйское барахло не потаскали. С полчаса назад старший городовой Шишкин разбудил меня и сообщил следующее…

И Пульхров, торопливо, но обстоятельно, принялся рассказывать, покуда я одевался и вместе с ним усаживался в пролетку.

В начале второго часу полицейские Егоршин и Шишкин обходя усадьбу заметили, что в глубине двора какие-то сполохи огня. Решив, что начинается пожар, они бросились туда, но огонь неожиданно пропал. Однако спустя несколько минут сполохи снова появились. И дополнились осторожным стуком, доносившимся будто из-под земли. Стало очевидно, что это отсвет огня и стук происходят из подвала, того самого подвала, где погибло купеческое семейство. Полицейские поначалу немного струхнули.

– Они решили было, что покойники на место своей смерти наведались! – хихикнул мой помощник.

Но чувство долга пересилило страх и городовые тихонько подобрались к окошкам, выходившим на поверхность у самой земли и заглянув в них увидели двух мужиков. Те, при свете масляного фонаря, киркой и кувалдой ковыряли стену повала. Мужики были опознаны, как дворник Зайцев и лакей Турапин. Окончательно осмелевшие полицейские немедля задержали злоумышленников. После чего Егоршин остался их караулить, а Шишкин побежал за Пульхровым, который квартировал неподалеку.

В подвале пахло сыростью и горячим металлом фонаря. Задержанные сидели со связанными за спиною руками в углу помещения, где были ранее обнаружены трупы. Вернее, сидел только Турапин. Дворник же валялся на боку и громко стонал.

– За кирку схватился, подлец, – оправдываясь, пробасил Егоршин и повернувшись к свету продемонстрировал большую ссадину на скуле и оторванный погон.

– Отлично! Стало быть, каторгу за нападение на представителя власти уже имеете!

Услышав эти мои слова, Зайцев замолчал. А Турапин напротив, бухнулся на колени и тоненько завыл:

– Не виновный я, господин пристав! Как есть не виноватый! Это он все, Федька! – ткнул он товарища в бок носком сапога.

– А ну-ка, ребята, волоките-ка этого наружу, – велел я городовым, указывая на дворника. – А со вторым мы тут побеседуем.

Трясясь и поминутно шмыгая носом, лакей начал поспешно каяться.

Оказалось, что сообщая мне об отсутствии посторонних, дворник Зайцев откровенно врал. То же самое делал и Турапин в разговоре с Пульхровым. И делал это по указке Зайцева. Меж тем посторонние-то как раз были.

Дело в том, что покойный Иван Поликарпович уже давно занимался поисками клада своего мрачной памяти предка. И вот за неделю до ужасного происшествия он где-то познакомился с двумя молодыми людьми. Они отрекомендовались московскими студентами-технологами и предложили купцу свою помощь в поисках сокровищ. Со слов Ивана, будущие инженеры поведали хозяину, что ими был сделан аппарат, который может находить пустоты и полости в стенах домов или просто в земляной толще. Этим самым аппаратом изобретатели предложили Платицину обследовать территорию усадьбы, а также стены, чердаки и подвалы строений. О поисках хозяина знала вся дворня. Но о том, что к поискам клада подключились студенты, а тем более про их аппарат, знал только Турапин, пользовавшийся особым доверием купца.

На тот злосчастный день и было намечено обследование подвалов. Накануне Платицин велел Зайцеву прибрать в подвале, где студенты, по-видимому для поиска клада, пробили в стенах два отверстия. Федор рассказал об этом лакею, и тот понял, где именно предстоят поиски.

На следующий день Турапин, присутствовавший при осмотре подвала полицией, увидал, что стены с пробитыми дырами остались не тронуты и решил, что клад так и не был извлечен. Своею догадкой, а также всем известным ему о студентах, он поделился с дворником Федором, своим давним приятелем. Тот быстро смекнул, что о месте, где спрятан (по их мнению) клад, знают теперь только они вдвоем. Он велел про студентов и их аппарат помалкивать, а вечером предложил тайно наведаться в подвал и разбирать стены с дырами. Однако, как оказалось в усадьбе установлен был полицейский пост. Прождав неделю, Федор вдруг сообразил, что студенты тоже знают о кладе и могут предложить новому хозяину свои услуги. Посовещавшись, приятели решили действовать без промедления. А полицейских нейтрализовать, передав им бутылку водки с размешанными в ней снотворными пилюлями. Откуда ж им было знать, что я строжайше запретил своим подчиненным употреблять на службе алкоголь и нещадно карал ослушников.

Дальнейший рассказ лакея был неинтересен.

Обоих незадачливых кладоискателей я велел свести в участок. Перед тем я рассказал полицейским, что мне известно о преподнесенной им бутылке водки и о том, что они воздержались от ее употребления:

– За это хвалю. Будете отмечены в приказе и премированы деньгами. Но водку вылейте, отравлена она.

Городовые довольные похвалой и предстоящей наградой браво взяли под козырек и гаркнули хором:

– Рады стараться, ваше высокоблагородие!

По косым взглядам полицейских на задержанных, я понял, что путешествие в участок для них будет несладким. Ну и поделом!

– Только вот этому физиономию не портите! – велел я, указав на лакея.

У меня появилась одна идея.

К вечеру точильщик, торчавший уже более двух недель на Хлебной, собрал свое нехитрое хозяйство, крякнул и вразвалочку пошел в трактир ужинать. Вслед за ним ввалились два извозчика. Один из них, высокий плечистый ломовик, зыркнув по залу быстрым взглядом, решительно направился к дальнему углу, где имелся свободный столик. Его спутник имел весьма напуганный вид, что, впрочем, легко объяснялось запахом перегара, тянувшимся от обоих. Похмелье – обычное дело. Точильщик же сел рядом со входом, справа.

Ужинали все трое долго и обстоятельно.

Через полчаса в трактир вошли двое наших знакомых – Владимир Петрович Попов и Матвей Матвеевич Иванов. Увидя их, пугливый ломовик подавился коркой так, что его дружок с силой хватил его по спине кулаком:

– Экий ты разиня! Нат-ко, выпей! – И сунул ему стакан водки.

Вслед за этим, подхватив зашедшегося в кашле дружка, он быстро вывел его на улицу, усадил в телегу и тронул лошадей.

Точильщик же, дождался, пока господа насытятся и уйдут к себе, подозвал расторопного полового и о чем-то коротко пошептался с ним. После того расплатился и отправился вслед за ломовиками. Наши агенты работали на ять!

Пугливым же извозчиком был никто иной, как лакей Турапин. Он без труда опознал во Владимире Петровиче Попове одного из студентов, искавших клад в усадьбе Платициных, чем и был вызван его приступ кашля.

Теперь можно было смело утверждать, что наблюдаемая нами троица причастна и к гибели купеческого семейства на Софийской. Смущало лишь отсутствие одного из братьев.

Однако, ждать появления второго из братьев оказалось не долго – в ближайшее же воскресение он объявился. Утром, когда Владимир Попов и Матвей Иванов, сидели в трактире за завтраком, наблюдавший за ними переодетый точильщиком городовой Ракитин заметил двух молодых господ, вошедших в залу чуть позже. В одном из них Ракитин, по словесному описанию, опознал пропавшего Валерия. Ракитин немедля велел стоявшему рядом под видом извозчика городовому Симонову, ехать ко мне и оповестить о появлении Валерия.

В трактир на Хлебной площади был отправлен мой помощник – тут уж требовался более опытный агент – и принял наблюдение за объявившимся братом.

А поведение последнего, как и его приятелей, было странным. Они вели себя так, как будто были совершенно не знакомы. Лишь однажды Валерий поймал взгляд Матвея Матвеевича и едва заметно кивнул.

Покушав, Валерий и его спутник – худощавый юноша с тонким румяным лицом и кокетливыми усиками ниточкой, подозвали полового и договорились о съеме нумера для «господина Шутихина». Половой отнес багаж Шутихина на верх. А чуть позднее туда же отправились его хозяин и Валерий Попов.

Владимир и Матвей Матвеевич отправились на свою обычную прогулку по городу.

Через полчаса Валерий распрощался с новым приятелем и, взяв извозчика, поехал на Соборную площадь, где в городском саду повстречался, наконец, с братом и Ивановым. Сидя на скамеечке в парке они о чем-то оживленно беседовали. Ввиду безлюдности вести наблюдение поблизости было невозможно. Поэтому-то услышать их разговор Пульхрову не удалось. Было понятно только то, что Матвей Матвеевич, судя по жестам, что-то объяснял братьям, а те внимательно слушали. Проведя так с полчаса, подозреваемые расстались – Валерий взял извозчика и поехал в сторону Тамбовской, а Владимир и Матвей Матвеевич пошли пешком по Софийской, а затем, по Первой Базарной, к центру города.

Пульхров, тоже взяв пролетку, проследил за Валерием. Тот накоротке встретился с Шутихиным, а потом отправился за город, доехал до постоялого двора в Малой Кашме, где снял нумер и, судя по раздавшемуся вскоре храпу, завалился спать. Оставив наблюдать за ним городового Губорева, Иван Владимирович отправился ко мне с докладом и за дальнейшими распоряжениями.

Наблюдавшие же за Владимиром и его сотоварищем городовые Метальников и Щукин донесли, что эти двое, погуляв по городу, около трех часов пополудни вернулись в трактир. При этом велели извозчику (городовой Метальников) въехать во двор. Через пять минут они, черным ходом, вынесли какой-то большой ящик и, погрузив его в пролетку, велели ехать… на Шацкую к дому Дюжевой! Это все слыхал стоявший рядом тоже под видом извозчика городовой Симонов. Он, согласно инструкции, немедленно сообщил об этом мне.

«Эге! А дело-то закрутилось!» – обрадовался я и сам, вместе с Симоновым, отправился на Шацкую. Однако по пути мы встретили Метальникова, который едва заметным знаком показал, что бы мы следовали за ним. Свернув за угол, Метальников остановился и, пересев ко мне в пролетку, доложил:

– Велели въехать во двор дома. Черным ходом внесли ящик внутрь. Дверь при этом отперли своим ключом. Мне приказали держать рот на запоре и приехать завтра поутру, в семь часов, к трактиру на Хлебной. Расплатились щедро, – и он показал три полтины. – Потом обещали еще вдвое.

Я видел, что подготовка к преступлению завершена и злокозненная троица лишь ожидает, когда жертва отправится в ловушку. Сомнений в том, кто будет очередной жертвой, у меня тоже не было – господин Шутихин.

– А ну-ка, братец, – велел я Симонову. – Давай, гони к бакалейной Руткевича, что на Слободской, под гору! Нам будет там очень удобно кое с кем поговорить.

Иван Владимирович внимательно посмотрел на меня и, сообразив мой замысел, восхищенно воскликнул:

– А и то правда, господин ротмистр!

Остановившись у бакалейной неподалеку от Хлебной площади, я велел Пульхрову тайно, с помощью полового, вызвать сюда Шутихина.

В заднюю комнату лавки, которую мне любезно предоставил господин Руткевич, вошел высокий стройный юноша с тонким прямо-таки лубочным лицом – большие черные глаза под густыми дугами бровей, тонкая ниточка усов, сочные губы и румянец во всю щеку. Он снял модную кепи и замер в нерешительности. Указав на стул напротив себя, я сказал:

– Я вижу, господин Шутихин, вы уже знаете, кто я таков.

Молодой человек кивнул.

– Тогда не будем терять времени, его у нас действительно не много. Прошу вас назваться и рассказать мне, кто тот человек, с коим вы приехали в наш город, цель вашего приезда и планы на нынешний вечер.

– Зовут меня Алексей Сергеевич Шутихин, родом из Ревеля, мой отец владеет там небольшим ювелирным делом. Я – студент последнего курса Императорского Московского технического училища. Приехал сюда по делу. Изволите ли видеть, мой батюшка последние годы часто болеет. Врачи посоветовали ему сменить климат – сырой воздух вредно влияет на легкие. И вот мой дальний родственник Александр Осмоловский познакомил меня со своим сокурсником Петром Ежецким…

Мы с Иваном Владимировичем удивленно переглянулись – Петр Ежецкий!

– …он так же учился в техническом училище, но курсом младше. Петр настойчиво порекомендовал для переезда ваш город, ссылаясь на то, что его окружают сосновые леса, а сосновый воздух чрезвычайно полезен для легких и сердца. Он наверное это знает, так как сам прожил здесь всю жизнь и имел дело с лесом – его отец крупный местный лесопромышленник.

Третьего дня мы с Петром выехали сюда. По приезду, он предложил остановиться в трактире, что неподалеку отсюда. Он сказал, что в ссоре с отцом и не может предложить мне остановиться в его доме. Он же, Петр, для жительства присоветовал мне село Михайловку, где, по его словам, было прекрасное место и можно недорого купить усадьбу. Я согласился, но заметил, что для торговли отец хотел бы иметь дом в городе. Петр уверил меня, что его приятель недорого продает прекрасный дом на улице… э-э-э…

– Шацкой, – подсказал я.

Шутихин растерянно похлопал глазами:

– Да-а, – протянул он. – Но откуда вам это известно?

– После, дорогой Алексей Сергеевич, после. Продолжайте.

Чуть помешкав, Шутилин стал рассказывать далее:

– Так вот. Петр заверил меня, что сегодня же разыщет своего приятеля и в вечор покажет мне дом под торговлю. А назавтра мы поедем в Михайловку подобрать усадьбу – там у него есть на примете несколько, да и волостной старшина ему хорошо знаком.

После завтрака Петр уехал, а я прилег отдохнуть с дороги. Часа через два Петр вернулся и объявил мне быть готовым к девяти часам, поедем смотреть дом. Я было возразил, дескать, не поздно ли. Но Петр сказал, что приятель, что дом продает, назавтра спозаранку спешно уезжает. Я ответил, что буду ждать и Петр уехал.

Вот, собственно и все.

– Девять часов! Они назначили дело на девять часов! – не сдержался мой помощник.

Окончательно сбитый с толку Шутихин завертел головою и попытался встать.

– В чем дело, господа? – вопросил он встревоженно.

Вздохнув, я коротко рассказал ему о своих подозрениях.

Выслушав меня, юноша в отчаянии схватился за голову:

– О, Боже! Я был на волосок от гибели! Благодарю вас, господа! Вы, воистину, спасли меня! Но… Но что же мне делать теперь!?

– Вам, Алексей Сергеевич, теперь надлежит всего лишь подождать в своем нумере в трактире, как и велено вам было Петром. И как он приедет, так делайте все, что он велит. Однако, как приедете к дому на Шацкой, попроситесь в уборную – она в самом углу двора стоит. Вы же с Иваном Владимировичем почти одного складу и ростом одинаковы? Вот и преотлично! Ничего не бойтесь – мы с Иваном Владимировичем озаботимся вашими врагами. Эй, Метальников! Проводи-ка господина Шутихина назад, да по-тихому.

И, когда едва не плачущая несостоявшаяся жертва удалилась, продолжил, оборотясь к помощнику: – А мы с вами, господин коллежский регистратор, сделаем вот как!..

К вечеру непогода разыгралась не на шутку – дождь все сильнее и сильнее хлестал струями по брусчатке мостовой, по крышам домов, по деревьям и кустам. Тучи плотно затянули небосвод, так что стемнело гораздо ранее обычного. Полицейские, притаившиеся за изгородью в кустах, уже изрядно промокли, когда к двухэтажному дому купчихи Дюжевой подъехала пролетка. Из нее вышли двое в плащах. Аккуратно, стараясь не запачкать штиблеты, они прошли по двору к черному ходу.

У двери возникла какая-то задержка, послышалась невнятная перебранка. Потом тоненькая фигур отделилась и скоро прошла наискось по двору в угол, где темнела кособокая уборная. Толстяк нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Наконец, минут через пять, тонкая фигура, кутаясь в плащ, прошмыгнула назад.

Звякнули ключи и дверь, скрипнув петлями, отворилась. Двое юркнули в темноту коридора.

И сей же час от забора отделились неслышные тени и бесшумно скользнули вслед за господами в плащах.

В доме царила непроглядная тьма. Лишь впереди, там, где шли двое, мелькал тусклый свет фонаря.

– А отчего мы в подвал-то полезли? – раздался в темноте испуганный шепот.

– Э-э-э, Алеша, да ты и вовсе в таких делах не понимаешь, – простуженно сипя ответствовал его провожатый. – Дом надобно с подвала начинать осматривать. Ведь фундамент – самое главное в доме! Ежели фундамент плох, то и дом не долго простоит.

Наконец неверный свет прекратил свое метание по стенам – двое остановились в большой комнате. Раздался кашель и тот же хриплый голос произнес:

– Ну вот, мы и прибыли!

В ту же минуту фонарь погас, а на стене… Это было просто не мыслимо! На стене в трепещущем светлом круге вдруг появился лик! Сперва нечеткий, но потом черты его стали проступать все явственней. И чем явственнее было видение, тем больший озноб пробирал спины замерших в оторопи людей. Вот проявились огромные, словно очерченные углем, глаза. Вот раздвинулись бескровные узкие губы и блеснули длинные мраморные клыки. Вот лик чуть повернулся и все увидели тонкие заостренные уши, покрытые длинной редкой шерстью. При этом комнату наполнил сперва едва уловимый свист и вздохи, переходящие в тонкий заунывный вой. Один из силуэтов, стоявших в комнате, охнул и отступил назад. Даже видавшие виды городовые оцепенели, от страшного видения. А оно меж тем все росло и росло. Вой же, достигнув наивысшей точки, вдруг резко перешел в клокочущий, злобный рык. И в то же мгновение чудовище оскалило ужасную пасть и кинулось вперед, воздев ужасно скрюченные руки с длинными загнутыми когтями!

– Вперед! – вдруг хлестнула громкая команда. Полицейские, вышколенные годами службы, сбросили сковывающую члены оторопь и загрохотали сапогами. Полдюжины фонарей взрезали тьму и ужасный лик сперва поблек, а потом и вовсе исчез. Страшные же звуки оборвались резкими воплями. Через мгновение все было кончено.

Иван Владимирович встряхнулся, сбрасывая капюшон плаща, и смущенно пробормотал:

– Вот это да! Хоть и был оповещен, но не предполагал, что это столь кошмарное зрелище!

Дабы не рисковать здоровьем, а то и жизнью, Шутихина, коллежский регистратор заместо него спустился со злодеем в подвал. По прибытии к дому Дюжевой, Шутихин, как и было условлено, пошел в уборную. Там его поджидал мой помощник. Он скоро обменялся с Шутихиным плащами и уже под его видом сошел в подвал.

– Прямо явление сатаны! – нервно усмехнулся Пульхров, утирая со лба холодный пот.

– Да уж. Не мудрено, что люди при виде сего ужаса Богу душу отдавали, либо ума лишались. Но, полно. Пойдемте на творцов этих монструозов посмотрим.

В первой комнате у большого, стоящего на тонких ножках, ящика корчился в крепких руках городовых худощавый господин. В свете фонарей мелькнули черные бакенбарды.

– Михаил Николаевич, господин Пургин, полноте. Неужто не понимаете, что все для вас кончено?

Услыхав свое имя, преступник замер, вздохнул и хрипло выдавил:

– Сдаюсь. Велите отпустить меня.

Я сделал знак и городовые ослабили хватку. Злодей потер онемевшие от крепких объятий члены и обреченно опустился на маленький раскладной стул.

– Ваш подельщик Петр Ежецкий во всем признался. Так что и вам советую последовать его примеру.

Пургин с усмешкой кивнул:

– Я сразу же понял, что сдал нас Петруша, жидкая душа. Эх, а какова задумка была!

Один из городовых, заметив стоявшую на полу керосиновую лампу, зажег ее. Свету прибавилось, и мы смогли рассмотреть странный аппарат. Это был довольно большой ящик, обшитый толстой грубой кожей с блестящими металлическими клепками по швам. Короткой трубой, толщиной дюймов в пять, он был, как нам показалось, прислонен к стене. Но присмотревшись, я заметил, что трубка расположена как раз напротив отверстия. На верхней крышке ящика возвышался округлый плоский с боков горб, толщиной в три дюйма. Под ним торчал небольшой штурвальчик с ручкой.

– Это и есть ваш проэктор живых картинок? – спросил я.

Пургин устало поднял голову, любовно погладил рукой ящик и не без гордости в голосе протянул:

– Да. Гениальное изобретение одного безвестного француза. Хотя, господин Лепрене, покойный, едва узнал бы свое детище. Его усовершенствовал не менее гениальный и не менее безвестный одесский механик Тимчук. Теперь можно сколь угодно долго картинки крутить без вреда для пленки!

– Какое замечательное изобретение вы, господин Пургин, поставили на служение злу! Ведь это чудо могло и так вам принести и деньги, и славу.

– Могло, – согласился преступник. – Но для этого мне надо было тысячи три-четыре стартового капитала. Да и богатство мое изобретение мне бы дало не сразу. Вам ли, господин полицейский, не знать, сколь жадны наши бюрократы. Мигом бы с меня последние, пардон, панталоны сняли. Без протекции у нас в России любое дело на корню сохнет. А за границей мне, по некоторым причинам, его демонстрировать было б не с руки.

– Конечно, ведь за убийство его изобретателя вам там не поздоровилось бы! – язвительно заметил я.

Пургин хмыкнул:

– Клевета, господин полицейский. Бездоказательная клевета. Я даже не стану тратить время на обиды. Как бы то ни было, демонстрация работы аппарата сего в России мне не принесла бы той прибыли, что я ожидал.

– Это всего лишь оправдание ваших преступных замыслов. Вы и не попробовали пустить ваши гениальные идеи на благое дело. Ну, да ладно. Спорить нету смысла.

И я прошел во вторую комнату. Там все было гораздо спокойнее. Толстый лежал на полу без чувств, а склонившийся над ним Ракитин пытался привести его в себя шлепками по брюзлым щекам.

– Вот, ваше высокобродь, извольте, – встретил меня усмешкой городовой Метальников. – Какие нежные бандиты пошли! Едва нас завидел, сразу – хлоп! – и в обморок!

Я достал из кармана флягу с коньяком и, протянув ее Ракитину, предложил:

– На-ка, влей ему глотка два.

Городовой, втянув носом аромат напитка, с сожалением ответствовал:

– Эх! Я б и сам не отказался от глоточка!

Я знал, что Ракитин совершенно равнодушен к спиртному и всего лишь храбрится перед своими более старшими товарищами после страшной картины последних минут. Желая подбодрить его, я согласился:

– Это можно будет. Но только после завершения дела. А то я тебя знаю!

Ракитин благодарно просиял и аккуратно наклонив фляжечку, влил лежащему на полу толстяку в рот ароматную жидкость.

И вдруг сзади раздался ужасный грохот, потом вопли и из комнаты, где стоял аппарат, выбежал размахивая руками горящий человек. Он со заметался по коридору, потом бросился к выходу. За ним бежали двое полицейских.

– Тащите этого на выход! – скомандовал я и кинулся вслед за горящим человеком.

Во дворе полицейские уже сбивали с лежащего на земле человека пламя.

– Сымай мундир, Щукин! – крикнул один из полицейских.

– Щукин!? – ошарашенно вскричал я. – А где Пургин!?

– Так, там, стало быть, – оторопело махнул рукой на распахнутую дверь, ответил полицейский.

Я бросился в дом. За мною – Пульхров и еще кто-то. Но в узком коридоре мы налетели на тащивших тяжеленного толстяка городовых. После минутной заминки я, наконец, прорвался к комнате с аппаратом, но сразу отшатнулся назад – из дверного проема вырвались жаркие языки пламени.

– Михаил Николаевич! Скорее выходите, ведь вы сгорите!

Но в ответ я услыхал веселый голос:

– Э, нет, господин полицейский! На каторге мой талант мне будет без надобности! Я уж лучше здесь, вместе со своим хронографом подохну! Видно, эти живые картинки своим родителям лишь смерть приносят!

И Пургин дико захохотал. Потом его смех перешел в глухой кашель. Я тоже начал задыхаться от заполнявшего коридор дыму и выбежал во двор.

Когда прибыли пожарные, огонь уже охватил все здание…

Чтобы читатель окончательно понял произошедшее, осталось лишь рассказать о паре часов, предшествовавших поимке одного из злодеев и гибели другого.

После разговора с Шутихиным, мы с моим помощником и двумя городовыми отправились на постоялый двор в Малой Кашме. Там, застигнутый врасплох и ошеломленный моим заявлением, что их преступление раскрыто, Петр Ежецкий (а это был именно он, а никакой не Валерий Попов) рассказал все без утайки.

Год назад к Ежецкому за помощью в починке некоего аппарата обратился сокурсник по технологическому университету Михаил Пургин. Аппарат этот, называемый Пургиным «хронографом» или «проэктором живых картинок», был способен фотографировать движущиеся объекты, которые потом можно было воспроизводить. Нынче-то кинематограф стал вполне обыденным явлением. Но в то время о его существовании немногие-то слыхали, не то что видели.

При перевозке, как пояснил Пургин, хронограф случайно упал и у него раскололась одна из линз, а также была повреждена трубка, посредством коей производилось фотографирование.

Происхождение аппарата Михаил объяснил весьма странно – с его слов хронограф завещал ему некий французский изобретатель Луи Лепрене. С ним Пургин познакомился в Дижоне, где гостил у одного своего знакомого. Луи продемонстрировал Михаилу работу аппарата и похвалился, что с его помощью добудет много денег и мировую славу. Француз даже пригласил своего русского друга в Англию, где намеревался получить патент. Но по пути из Дижона в Париж Лепрене внезапно тяжело заболел. Наказав Пуртину отвезти аппарат в Париж, он сошел с поезда на какой-то крохотной станции, намереваясь отыскать там врача. При расставании, Луи сказал приятелю, что в том случае, ежели болезнь его закончится трагедией, то все права на свое изобретение он передает Михаилу.

Пургин прождал Лепрене в Париже почти месяц, но того не было. Позднее он выяснил, что Луи скоропостижно скончался.

Ежецкий не очень поверил в такую историю, но высказать свои сомнения в слух не решился – он слишком хорошо знал решительность и несклонность к сантиментам, присущие характеру Пургина. Тем более, что ранее он читал заметки о пропаже изобретателя Лепрене, газеты глухо намекали, что он безусловно убит. И что в этой таинственной истории замешан конкурент француза американский изобретатель синематографического аппарата Дюпрон.

Как бы то ни было, загадка исчезновения Лепрене осталось неразгаданной, а его изобретение оказалось в России.

Итак, у приятелей имелся совершенно уникальный аппарат, но, увы, из-за повреждений его нельзя было использовать. Оба этих, с позволения сказать, студента-технолога к наукам ровно никакого расположения не имели, более увлекаясь ресторанами и кокотками, благо родительские деньги позволяли. Друзья занялись поисками механика, способного произвести починку аппарата. Пургин не желал огласки, потому поиски мастера велись осторожно. Увы, никто из тех, кому друзья сочли возможным обратиться, за тонкую работу не взялся.

Совершенно неожиданно из Одессы пришли горестное известие – отец Пургина, который подвизался на поставках в армию суконного обмундирования, скоропостижно преставился. Никаких иных родственников у Михаила не имелось (матушка его померла еще лет десять назад), а потому он становился единственным наследником немалого состояния. Пургин предложил приятелю сопроводить его в Одессу для улаживания вех формальностей по оформлению наследства.

И вот друзья, прихватив аппарат, который оставить в Москве Михаил не схотел, отправились в далекий южный город полные радужных ожиданий. Но, увы, оказалось, что никакого наследства нет вовсе. Вернее, оно есть, но только в виде долгов. Дела Пургина-старшего, как выяснилось, последние годы были не совсем удачны. Конкуренты жали со всех сторон, чиновники требовали все больших и больших посулов. Словом, состояние растаяло.

Горе Пургина не знало предела. Было лишь непонятно, о чем более страдает он – о безвременно умершем отце или о рухнувших видах на наследство. Плохое расположение духа, по своему обыкновению, приятели развевали походами в трактиры. Там-то они и познакомились со студентами Императорского Новороссийского университета. Один из них свел приятелей с неким Иосифом Тимчуком, механиком университета и гениальным изобретателем. Механик весьма заинтересовался хронографом и даже согласился починить его задаром. Больше того, он внес в конструкцию аппарата собственные изменения, совершенно устранив многие недостатки, ранее ему присущие.

Едва получив починенный аппарат, приятели вернулись в Москву. Скорее даже бежали – кредиторы покойного Пургина становились все назойливее.

Михаил Пургин, изначально, намеревался либо запатентовать хронограф и получать с того доход, либо за плату демонстрировать «живые картинки» публике. Однако, ни то, ни другое больших денег не обещало. И тут снова случилось удачное знакомство с Константином Бронецким, мелким жуликом и аферистом, известным в определенных кругах под прозванием Костя-Жбан. Тот быстро смекнул, как можно использовать изобретение. По его указанию Ежецкий, под хохот подельщиков, намазался театральным гримом и скакал, корча дикие рожи, изображая «диавола», а Пургин все это запечатлел с помощью своего чудо-аппарата.

Теперь оставалось лишь ожидать подходящего «клиента».

И вскоре случилось знакомство с Путятиным. По своим каналам Бронецкий вызнал, что некий молодой повеса желает заполучить жирное наследство. За определенную сумму он предложил Путятину избавить его от родственников совершенно безо всяких подозрений на злой умысел. Путятин немедленно согласился.

Друзья покинули Москву и отправились в наш город для подготовки к предстоящему «делу».

Во избежание неудачи, решено было поставить опыт на гулящих. Подразумевалось, что их смерть никого не заинтересует, а ежели выжившие проститутки расскажут кому-то о своих необычных видениях, то им никто не поверит. В шампанское девкам решили подливать белены, отчего у жертв должно было участиться сердцебиение. Пургин предположил, что в этом случае разрыв сердца более возможен. Бронецкий, в свою очередь, к «живым картинкам» добавил «аккомпанемент» – через нарочно проведенную сквозь стену трубу Пургин стал выть и стонать, что несомненно еще более усиливало эффект от демонстрации призрачного «диавола».

Испытание на проститутках прошло вполне успешно. Их «подготовили» страшными рассказами, а Глашку еще и угостили вином с несколькими каплями сока белены.

Однако, тут вмешался сутенер погибших проституток и пришлось сменить место жительства, а также раскошелиться на «отступные». К слову сказать, преступники лишь записывались в гостевых книгах под вымышленными именами, а представлялись настоящими – мало ли, встретится старый знакомец, мог выйти конфуз.

Поселились в трактире на Хлебной и приступили к выполнению «заказа» Путятина. Ежецкий познакомился с будущей жертвой, по иронии судьбы страдающей сердечным заболевание. Заманил доверчивого Сергея Аполлоновича в дом Дюжевой. Наследник рязанского фабриканта скончался от страха, его отец – от горя, а беспардонный наследник оплатил услугу преступной троицы звонкой монетой.

Потом Бронецкий как-то разыскал корнета Платицина. С его родственниками было проще – мнительность и увлечение мистикой были в этой семье наследственными. Только лишь Семен, крепкий молодой человек, выдержал страшное испытание, но лишился ума и, вместе с ним, прав наследования.

Третий, к счастью, несостоявшийся объект преступного замысла подобрали уже Михаил и Петр. Продувшийся в карты в пух и прах некий Осмоловский оказался дальним и единственным родственником ревельского ювелира Шутихина, чей сын учился вместе с Пургиым и Ежецким. Михаил, к слову, был знаком с Шутихиным уже года три и считался его другом. Но жажда легкой наживы оказалась сильнее уз дружбы…

К слову, именно ушлый Бронецкий предложил для темных дел остановиться в нашем городе. Тут его замысел имел двойной резон: Ежецкий был местным жителем, оттого знал город и его жителей, а кроме того мошенник полагал, что «работать» в провинции будет сподручнее – ожидать от полиции заштатного городка резвости ума он никак не мог.

Но просчитался хитрый Жбан – наша полиция, а также ваш покорный слуга, оказались на высоте.

Ввиду причастности к делу именитых фамилий (Пургин, к слову, оказался родственником крупного чиновника из министерства почт и телеграфов), суд был закрытым. Преступники отправились на каторгу, а будоражившие наш городок глухие слухи о явлении сатаны, вскоре и вовсе стихли.

Да оно и к лучшему.