Ее образ – как проекция моего отчаяния, мерещился мне повсюду. Я снова принялся утюжить мостовые в поисках Мари, и снова это не дало никаких результатов. Меня будто бы выворачивало наизнанку, я стал апатичным, вялым, спутанным. Я отчаянно нуждался в помощи, но не знал, как ее просить, не умел. Да и что тут скажешь? У меня была возлюбленная, фантастическая фея, которая, скорее всего, мне грезилась, а теперь она пропала. Помогите отыскать. К кому, к кому можно пойти с такой проблемой, не угодив в Степана Скворцова?

Ответ пришел неожиданно. Даже удивительно, что он не всплыл в моем мозгу раньше. И вот, окончательно вымотанный безысходностью, я набрал номер Сени.

– О, дружище! – воскликнул обрадованный моему звонку Сенька. – Я уже думал, что ты вконец погряз в живописи и потерян для общества.

– Может ты и прав, согласился я. – Есть время для дружеской посиделки?

– Найдется, но, судя по твоему безжизненному тону, у тебя что-то стряслось. Кончились краски, взорвалась в печи очередная глиняная баба, или еще что похуже?

– Хуже Сеня, хуже, но ты близок к истине – дело в девушке, но не глиняной.

– Я давно говорил – Галька тебе не пара.

– Да причем ту Галька.

– Серьезно?! Срочно приезжай, ты обратился по адресу.

И я приехал. Сеня как раз выпроваживал очередную бледноокую пташку, подгоняя ее похлопываниями по округлому задку.

Пришлось рассказать другу, что я выпал из общественно-дружеской тусовки не только потому, что много работал, но и от того, что в моей неромантичной жизни вдруг взошло солнце и даже задержалось на какое-то время, но потом бесследно пропало. Я решил умолчать о своих предположениях насчет реальности всего происходящего. Рассказал лишь о том какая Мари необыкновенная, чем растрогал любвеобильного Сеньку.

– И теперь ты блуждаешь во мраке страданий и неведения, – картинно изрек мой друг, наливая мне в стакан пива.

– Можно и так сказать, – промямлил я, делая внушительный глоток.

– Может, ты что-то ни так сделал, обидел ее чем, а сам и не понял?

– Нет, Сень, тут что-то другое. Она не совсем обычная девушка, понимаешь… Я даже не знаю, как и объяснить. Она не ушла бы, по крайней мере, не так.

– Звонить пробовал?

– У нее нет телефона.

– И впрямь особенная.

– Не то слово.

– Ну, хорошо, что ты о ней вообще знаешь? Адрес, год рождения, полное имя, фамилию?

– Мари, ее зовут Мари. Это все, что я о ней знаю.

– Серьезно, Ви?! – воскликнул Сеня. – Ты провел с девушкой всю весну и не узнал у нее ничего кроме имени?

– Как-то не до этого было, – промямлил я, только теперь понимая, что это действительно странно.

Меня интересовало, из каких таких волшебных винтиков и гаечек скручена моя нимфа, что за афродизиак течет у нее по венам вместо крови, кто вдохнул в эту фарфоровую хрупкость жизнь? И я как-то не подумал, что у нее могут быть вполне обычные родители, дом, школа или там универ.

– Фотки ее у тебя тоже, конечно, нет, – догадался Сеня.

– Фотки нет, но есть куча зарисовок, довольно подробных.

Я поспешно вывалил блокноты из рюкзака, и Сеня стал скрупулезно их изучать.

– Интересная, – проговорил он мечтательно, – я бы тоже, наверное, влюбился. Не красавица, но что-то в ней есть. Загадка, нимфеточность и хрупкость какая-то нереальная. Поздравляю, парень, – ты попал. Эти субтильные овечки, частенько бывают пофатальней какой-нибудь Кармен.

– Попал, не то слово, Сеня, я опустошен.

– Давай без громких слов. Любая болезнь лечится и эта тоже.

– Хотелось бы не вылечиться, а найти ее. Поможешь?

– Конечно, – уверенно заявил Сенька. – Есть сайт один… Сейчас, сейчас, – он зацокал по клавиатуре, выискивая что-то в интернете. – А, вот он! Тут люди размещают фотографии пропавших друзей и родственников, иногда кто-то находится.

– Ты думаешь, это работает? – неуверенно спросил я.

– А как же! Вот смотри, у них есть раздел: «нашедшиеся». Видишь, троих отыскали, и это только за прошлый месяц, – Сенька навел курсор на этот раздел, и тут же появились три фотографии.

Я приблизился к монитору и одеревенел. Аккурат меж двух забулдыг, красовалась фотография моей Мари. В белом газовом платьице, с букетом сирени, улыбающаяся, словно радующаяся тому, что найдена. Но кем?! Получалось, что пока мы вдвоем наслаждались друг другом, кто-то сходил с ума от неведения, перебирал всевозможные варианты событий, искал, не спал ночами.

– Э-э-э, – только и выдавил из себя Сеня, несомненно, узнав в милом подростке мою пропажу.

– Здесь можно как-то узнать, кто ее разыскивал? – спросил я, в нетерпении.

– Слушай друг, я, конечно, понимаю, любовь и все такое, но она же почти ребенок.

– Это, судя по всему, старая фотография, – пояснил я. – Сейчас ей должно быть лет двадцать или около того, но она не сильно изменилась.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– Хорошо, сейчас глянем, – и Сенина мышь снова заерзала по столу. – Во-о-от, – протянул он, отыскав объявление, оставленное три месяца назад, – Мария Летящая, красивая фамилия, пропала двадцать пятого марта, особые приметы, ну это ладно. А вот! Нашедших девушку, просим позвонить по телефону такому-то и по возможности оказать ей помощь, так как Мария… Э-э-э-э.

– Ну что там, читай дальше, Сень, – я нетерпеливо заерзал на стуле, пододвигаясь к монитору.

– Может не надо? – страдальчески проныл Сеня.

– Что там?! С ней что-то случилось?

Сеня поспешно свернул окно браузера.

– Случилось, друг, случилось и, к сожалению, уже давно. Она постоялица интерната для социально неадаптированных.

– И что? – выпалил я, не сразу сообразив, к чему клонит мой друг.

– Она не вполне здорова, Ви. Мне жаль, но она с детства там живет. Теперь понятно, почему она кажется такой загадочной и нимфеточной – она больна, друг.

– Да она здоровее нас всех вместе взятых, мать твою! – взревел я. – Ты не знаешь ее!

– Верно, не знаю, – пытался успокоить меня Сеня, – но и ты, похоже, не так хорошо ее знаешь, как тебе кажется. Нормальных людей не держат в психоневрологических интернатах.

– Пускай! Даже если и так! – продолжал кипеть я. – Ее что же теперь нельзя любить?

– Очень даже можно, душевно больные они знаешь… Их, пожалуй, даже сложно не любить, когда они, такие как она, – Сеня открыл блокнот с моими зарисовками и, не мигая, уставился в него.

Домой меня Сеня не пустил и телефон, указанный на сайте, списать не дал. Сказал, что с этой новостью я должен переспать, что утро вечера мудренее. А еще утверждал, что коньяк лучше всего запивать джином. Ну, я и запивал, пока не упал прямо в ванной, где меня жестоко полоскало, после убойного коктейля.

Утро кануло в небытие, день тоже, оклемался я только к вечеру, но и тогда Сеня не позволил мне позвонить в интернат.

– Завтра утром я сам туда позвоню и все аккуратно разузнаю, – пообещал Сеня. – А если тебе разрешат ее навестить, съезжу с тобой.

Я пытался уклониться от Сениного попечительства, но он был непреклонен. Когда-то давно, когда Сенька был еще прыщавым подростком, его девушку упекли в ПНД, из-за попытки выйти в окно. Он тогда не смог ей помочь, она все-таки покончила с собой. Теперь же мой друг считал своим долгом, поддержать меня в похожей (как ему казалось) ситуации. Может ему и самому нужна была эта реабилитация, кто знал? Я не стал противиться, видя, что он искренне сопереживает моему горю. Не знаю, какие призраки воскресали, выходя из темноты его памяти, но камера моего отчаяния с того дня, как я пришел к Сене, перестала быть одиночной.

Наутро следующего дня Сеня, как и обещал, позвонил в интернат и долго беседовал с заведующей отделения, спрятавшись от меня в ванной. Бог знает, какими правдами и неправдами он вымолил у нее свидание с Мари. Наверное, не малую роль сыграло Сенино обаяние и знание женской натуры.

– Тебе дадут двадцать минут… чтобы попрощаться, – сказал он, опуская голову.

– Попрощаться?!

– Ее родители против любых контактов Марии с внешним миром, после них у нее, как правило, ухудшения. Ее врач говорит, что она сейчас в подавленном состоянии, что так плоха она не была даже в свои самые тяжелые периоды.

– Это и не мудрено, ее вообще нельзя держать взаперти. У нее гипертрофированная жажда свободы, а ее прячут в четырех стенах.

– Это не совсем так. Говорят, она раньше много гуляла в огороженном саду, пока однажды не улизнула. Теперь за ней особый контроль, на прогулку она выходит лишь в сопровождении санитаров.

– В огороженном саду? В сопровождении санитаров? – простонал я, – человек, который мысленно путешествует по запредельным мирам, гуляет под надзором по одним и тем же тропинкам всю жизнь.

– Ви, – начал Сеня успокаивающе, – ты никак не можешь ей помочь. Она не повредилась от какой-то там травмы, ее не починить как лопнувшую вазу. Она такой родилась.

– Я не хочу ее чинить или менять, потому что она совершенна! Я просто хочу забрать ее, просто хочу, чтобы мы снова были вместе.

– Ладно, приведи себя в порядок, и вот, надень мою футболку. Врач примет нас в четыре.

Мы с Сеней приехали раньше, и нам пришлось ждать, когда закончится трапеза, от которой, по словам доктора, моя несчастная Мари отказывалась с тех пор, как ее вернули в эту камеру абсурда. Я хотел поговорить с лечащим врачом моей любимой, объяснить ему что-то, сам не знаю что, но Сеня отстранил меня от любых официальных переговоров, возложив роль парламентера на себя. Он удалился вместе с ним в его просторный, заставленный фикусами кабинет, а я томился на узкой скамеечке, тщетно пытаясь подслушать разговор.

Хлористо-медикаментозный дух убогих коридоров, важно проплывающий персонал в халатах и навязчиво демонстрирующийся покой выводили меня из себя. Мне хотелось быть рыцарем, высвобождающим прекрасную Мари из башни, охраняемой драконом, но в действительности все выходило слишком бюрократично.

Не выдержав абсурдности ситуации, я решил действовать. Я вознамерился обследовать каждую палату, столовую, постирочную. Я собирался отыскать ее и… Что «и» я не знал.

К счастью (или несчастью) раньше отыскали меня. В тот момент, когда я ломился в запертую дверь без таблички (я отчего-то был уверен, что ее заперли неспроста, что именно там спрятали от меня мое сокровище), Сеня с доктором Г. вышли из кабинета.

– Что вы делаете, молодой человек? – возмущенно спросил меня Г. – седовласый, крючконосый и красношеей истукан в очках.

Только тогда я понял, что творю.

– Эээ, простите, мне приспичило в туалет, я подумал…

– Туалет для посетителей, на первом этаже, – недовольно изрек он, смерив меня презрительным взглядом. – Значит, это вы похитили нашу Мари?

– Что?! – возмутился я, так как считал, что дела обстоят с точностью до наоборот.

– Не похитил, не похитил, – вкрадчиво зашебуршал Сеня, – а приютил, заблудшую девушку. Я же вам объяснял, что мой друг, уважаемый человек, он в «Союзе» состоит, у него репутация…

– Да помню, помню, – отмахнулся от Сени Г., уставившись на меня в упор. – Как же вы, молодой человек, не распознали в своей новой знакомой тугомыслия? – осуждающе изрек он. – Или, может, распознали, но польстились на ее прелести и решили заключить сделку с совестью?

– Что?! – снова воскликнул я, с трудом сдерживаясь от желания вмазать уроду по его глянцевым стеклышкам.

Меня снова спас Сеня.

– Послушайте, доктор, ведь вам как никому другому должно быть известно, что душевнобольные могут быть весьма убедительны. Здесь она играет одну роль, потом раз, декорации сменились и роль уже другая. Она была странной, не спорю, но мой друг решил, что она просто интересничает, таинственность нагоняет. И потом, нельзя же без должного опыта разглядеть в непосредственности болезнь. Он знаете, не особенно разборчив в барышнях – шепнул Сеня Г. на ухо.

– Вы хоть понимаете, что ее родители могут подать на вашего друга в суд?

– За что?

– Вы знаете, она ведь вернулась к нам, как бы это сказать… Немного поврежденной, – процокал Г.

– Но вы не станете придавать это огласке, верно? – нарочито приторно спросил Сеня. – Скандал вашему интернату ни к чему.

– Мари ждет вас на улице, самая дальняя беседка справа. У вас полчаса на прощание. И чтобы я больше не видел здесь вашего друга.

Г. удалился, размашисто загребая руками, словно пытался уплыть от неудобных посетителей как можно скорей.

– Что ты разузнал? – накинулся я на Сеньку, как только врач скрылся за поворотом.

– Ее родители доморощенные бизнесмены, Мари их единственная дочь. Когда выяснилось, что у нее какое-то мудреное отклонение в психическом развитии, мать сама чуть не спятила. Г. говорит, она еще та истеричка, и по ней тоже дурка плачет. Отец состряпал для дочери мини мирок в границах своей двухэтажной квартиры, но девочка не могла жить взаперти, а на улице, по мнению родителей, она вела себя неадекватно. Им бы сменить место жительства, за город перебраться, но, как видно, работа в городе оказалась важнее благополучия дочери. Когда Мари шел восьмой год, было принято решение определить ее в интернат, и вот уже шестнадцать лет она живет здесь. Эти стены стали ей родным домом, Г. вместо отца, медперсонал как бабки и тетки, а остальные подопечные как сестры. Она не знала другой реальности, кроме той, что ей показывали, Ви.

– Но теперь знает!

– Да, только она не понимает, как ей с этим быть.

– Она или ее подопечные?

– Ви, твой гнев понятен, она казалась тебе вполне нормальной и даже особенной, но ее инаковость – это болезнь.

– Или прозрение.

– Вопрос спорный, но я, конечно, скорее соглашусь с тобой. Так или иначе, она признана недееспособной, у нее есть опекуны, и они категорически против того, чтобы Мари общалась с кем-то вне интерната.

– Почему? Ведь это сделало бы ее жизнь почти нормальной.

Сеня немного подумал, потом вздохнул и стал тяжело выуживать из себя слова.

– Я тянул не просто так. Я позвонил сюда, когда ты спал, после нашей попойки. Сказал им, что у Мари появился друг, что он хотел бы навещать ее. Я просил телефон ее опекунов, но мне его не дали. Тогда я просил главврача самого переговорить с ее родителями. Я тянул, потому что ждал ответа от них.

– И что?

– Они отказали.

– Почему?

– Они не объяснили, просто отказали и все.

– Неужели ничего нельзя сделать?

– Постарайся уговорить ее принимать пищу. Если после нашего визита она пойдет на поправку, я смогу убедить Г. в том, что ты ей необходим. А он в свою очередь ее родителей, – проговорил Сеня, выводя меня на улицу.

В дверях мы столкнулись с группой шумных постояльцев. Неопрятные личности в нелепых обносках по-идиотски разевали рты и таращили пустые, испуганные и озлобленные глазища словно звери.

От соприкосновения с этим паноптикумом меня аж в холод бросило. В одно мгновение я испытал и жалось, и отвращение, и неловкость за собственную нормальность. Странно и неестественно я ощущал себя в этом доме изгоев. Мне казалось, я слышу, как из ущербных голов, нависших надо мною, доносится реквием. А когда один из убогих предложил мне обсосанный леденец, меня замутило. Я чуть было не наблевал добросердечному психу на дырявые резиновые тапки.

Спас меня от унижения конечно Сеня, он подхватил мой локоть и дернул на себя в тот момент, когда непредвиденное случилось. Весь завтрак достался рассаженным в кадках ноготкам.

– Давай иди, она, должно быть, в одной из беседок, – проговорил Сеня, подавая мне салфетку.

– А ты?

– Подожду тебя здесь.

Я направился в сторону небольшой площадки с крытыми скамьями, которые пустовали по причине моросящего дождя. Мари сидела на самой дальней. Подобрав колени к подбородку, она мерно раскачивалась, глядя перед собой пустыми, потухшими глазами.

«Что делает эта роза среди зарослей чертополоха, – подумал я, разглядывая мою Мари, – неужели же врачи и сами родители не видят, что ей здесь не место?!»

Рядом с моей любимой расплывшись бесформенной массой сидела жабоподобная смотрительница с томиком бульварного романа в пухлых руках. Она нервно облизывала синеватые губы, лихорадочно шуршала страницами и охала, поэтому не сразу заметила мое приближение. Бросила свое чтиво надзирательница только тогда, когда я встал перед скамейкой. Мари же продолжала раскачиваться, вперив стеклянный взгляд в молодую травку. Я сел на корточки против моей бедной малышкой, взял ее исхудавшие руки и она дернулась.

Жаба (так я прозвал ее надсмотрщицу), поспешила отвести меня подальше от скамьи и не вполне убедительно проплакала, что, мол, девочка почти ничего не видит.

– Когда ее нашли, слоняющуюся по Невскому, она упорно не хотела возвращаться обратно. Все твердила, что ее кто-то ждет, что этот кто-то не переживет если она уйдет. Доктор Г. объяснил ей, что она не может больше видеться со своим новым другом, и тогда Мари сказала, что раз она не может видеть его, ей глаза ни к чему.

– Так и сказала?

– Да. Наутро она действительно практически ослепла. Сначала мы думали, Мари претворяется, но провели всевозможные исследования, и оказалось, что она и в самом деле видит лишь слабое очертание предметов. Бедняжка совсем плоха, и все из-за этой растяпы Зины, которая упустила несчастное дитятко.

Жаба тараторила еще что-то, но я не слушал, я смотрел на мою Мари, на мою бедную загнанную лань. Я хотел убить их всех за то, что они сделали с ней. Я не верил, что они не осознают своей вины.

– Это о вас она говорила?

– Что? – встрепенулся я, когда колбасные пальцы легли мне на плече.

– Я говорю, вы тот самый человек, которого она хотела видеть?

– Да, не дадите ли вы нам возможность поговорить? Одним, – выдавил я как можно любезней, мечтая в этот момент проломить череп гнусной твари.

– Но я не могу…, ее врач запретил…., ну, разве что недолго, я постою здесь, – прогнусавила она и уставилась на нас с нескрываемым интересом.

Мне оставалось только абстрагироваться от мысли, что наша трагедия – это всего лишь третье действие, разворачивающееся на абстрактной интернатной сцене. А зрители только и ждут наших слез и заламывания рук.

Я подошел к покалеченной, сломленной, почти убитой Мари и позвал ее по имени. Тогда она встрепенулась и заозиралась по сторонам, сбрасывая ноги на землю.

– Ну как ты, малыш? – прошептал я, беря ее за руки, болезненно тонкие с лиловыми подтеками на запястьях.

Она неуклюже бросилась мне навстречу, пытаясь обнять, но промахнулась, и чуть было не упала. Стараясь не разрыдаться, я взял ее руки и сам обвил ими мою шею.

– Все хорошо, это я – твой Ви. Я нашел тебя, – успокаивал я ее, глотая подступающие слезы.

– Я знала, знала, – торопливо заговорила она, – знала, что ты придешь за мной, ведь ты не как они – ты особенный, ты волшебник! Ты ведь заберешь меня, верно?! Ведь ты пришел, чтобы забрать меня?

Я не мог ей сказать правду. Не мог я отнять то единственное, что у нее было – надежду на лучшее и веру в меня.

Как мог я признаться, что не в силах побороть бюрократического змея, пожравшего ее волю? Что я не имею на нее никаких прав, что общество признало ее бесполезной вещью и определило людей, способных распоряжаться ею. И что эти люди избавились от нее, заперев в темнице и лишив права на полноценную жизнь.

Разве можно было разуверить Мари в том, что я волшебник? Разумно ли признаваться в том, что я всего лишь жалкий неудачник, гоняющийся за химерами и скрывающийся от действительности за перламутровыми ширмами творчества. Не мог я ей объяснить, что считал себя в первую очередь художником и только потом человеком, потому что художником быть проще. Проще ото всего отказаться, самозабвенно играя роль отшельника, посвятившего всего себя искусству. Гораздо проще, чем быть другом, сыном, возлюбленным.

Я стыдился того, что не могу позаботиться о ней, потому что мне большие дяди и тети не позволяют этого сделать. Я ненавидел себя за то, что показал ей другой мир, что ей теперь есть с чем сравнивать и, что рано или поздно я стану осколком льда в ее сердце.

– Я вытащу тебя отсюда, моя золотая, вытащу, – пообещал я, не представляя, как именно буду исполнять данное слово. – Мне только надо придумать план.

– План? – спрашивала она, хлюпая носом и сморкаясь в мою куртку.

– Да, моя радость, тебя теперь хорошо охраняют, но я что-нибудь обязательно придумаю. Мы перехитрим их всех. Я тебя украду, и мы сбежим туда, где нас никто никогда не найдет.

– В наш аметриновый рай?

– Да, Мари, да. Я его дорисую и спрячу тебя там ото всех. Но ты должна мне помочь.

– Как?

– Ты должна делать вид, что все в порядке, что ты смирилась с нашим расставанием…

– Но это не так! – вскричала возбужденная Мари.

– Конечно, нет! И я не смирился, но им всем об этом знать совершенно ни к чему. Мы должны усыпить их бдительность. Ты снова будешь принимать пищу, и вести себя, так как раньше. Тогда они подумают, что ты идешь на поправку, и перестанут за тобой следить так хорошо как сейчас. И однажды, я приду и заберу тебя.

– Хорошо, я сделаю, как ты просишь, но я больше не могу делать то, что раньше. Я не вижу, прости, – она виновато опустила голову.

– Ну что ты, Мари, достаточно будет кушать с аппетитом и все. Им этого будет довольно.

– Как жаль, что я больше не могу видеть тебя. Поцелуй меня как раньше, пожалуйста, – попросила она жалобно.

Я вытер ее лицо от слез и поцеловал с полным осознанием того, что делаю это в последний раз. Она задрожала, прижимаясь ко мне всем телом, как делала это прежде, и я, не выдержав, тихо заплакал, ощутив себя никчемным карандашным наброском, а не живым воплощением человека.

Из объятий меня выдернула подлетевшая, раскрасневшаяся жаба. Она махала руками, накладными ресницами, разлетающимися страницами ее книжонки и возбужденно тараторила, что так нельзя, что это уже слишком, что это строжайше запрещено.

– Что запрещено! – заорал я. – Любить?!

– Ну, нет, я не то имела в виду, ну поймите же и вы меня, я потеряю работу.

– Она жизнь теряет, это вас не интересует?

– Молодой человек, – умоляюще застонала жаба, заламывая руки.

За нашими спинами послышались торопливые шаги, я обернулся. Это был встревоженный Сеня.

– Ви, прощайся, нам пора.

Я обнял совсем расклеившуюся Мари, повесил ей на шею прощальный подарок – кулон с аметрином, что когда-то соорудил для себя, и, поцеловав каждый ее пальчик, пообещал, что спасу ее. Она никак не хотела меня отпускать, и тихо всхлипывая, тянула руки по направлению удаляющихся шагов.

– Почему родители лишили ее права быть любимой, Сеня? – спросил я дрожащим голосом.

– Я же говорил дружище, они не объяснили.

– Объяснили, Сень, объяснили, но ты отчего-то не хочешь мне говорить.

Сеня помолчал немного, повздыхал, но все же сдался.

– Мать Мари тяжело переживала ее болезнь, сама чуть было не спятила. Тогда ее отец принял решение оградить любимую жену от источника страданий и запер девочку здесь. А контакты с окружающим миром и в особенности с мужчинами строго-настрого запретил, потому что боится, что у Мари могут появиться дети, такие же, как и она сама.

– Но если я возьму ее в жены?

– Ее отец уверен, что такую как Мари может принять только полоумный, который не сможет позаботиться ни о ней самой, ни о будущих детях. И тогда на их с женой плечи сядут еще и больные внуки.

– Это бесчеловечно, лишать дочь будущего, из-за собственных страхов!

Сеня не знал, что на это сказать, кроме того что он полностью разделяет мое негодование. Он просто обнял меня и потащил в ближайший бар, где накачал «Столичной» до обморочного состояния.

Глава 14

Сеня как заботливый и верный друг еще какое-то время пытался меня опекать, заполняя мои дни работой и новыми знакомствами, которые никак не желали завязываться. Это было неудивительно, кого заинтересует меланхоличный, молчаливый тип, вечно сморкающийся в рукав рубашки?

Любые лазейки и тайные подкопы к темнице Мари, которые я прорывал в своем мозгу ежедневно, разбивались о бюрократические столпы законности и кодекс бесчестия. Осознание полного бессилия, ввинчиваясь в мою повседневность, повышало градус отчаяния. Я чувствовал себя на пределе, ощущал кожей, как подползает ко мне черная тень безысходности. Держала меня только клятва, данная Мари. Уйти в небытие было бы просто, много проще, нежели жить с осознанием того, что в действительности именно я погубил несчастную девушку. Я показал ей сказочный мир грез и желаний, я заставил мечтать о свободе, я подарил наслаждение и не уберег ее тоже я!

В тот момент когда рядом была она, абсолютно реальная, из плоти и крови, а не из глины, графита или пигмента, я слонялся по своим вымышленным мирам. Мне посчастливилось обрести то, что по моему представлению в реальном мире и существовать не могло, но по собственной дурости и никчемности я потерял это.

Отчаянно хотелось уйти из дня моего нравственного падения и уныния в день следующий, но эта пытка не кончалась. Следующий день, как и предыдущий, был отравлен новыми и новыми угрызениями совести и разбившимися надеждами. Я не только не находил уже способов, позволивших бы вернуть Мари, но и сил изобретать их.

Вот в это-то мрачное и полное гнетущих мыслей время и появился Олег Владимирович. Однажды утром он разбудил меня звонком в дверь.

– Ну что, мой друг, – заявил он с порога, протягивая бумажный стакан с кофе, – придаемся унынию?

– Угу, – буркнул я, принимая стакан и пропуская гостя внутрь.

– Плохо, очень плохо, – укорил он меня. – Ты знаешь, что уныние – самое большое преступление против себя самого?

– Догадываюсь. Но что если я совершил еще одно преступление и не в силах исправить его последствий.

– Слезами горю не поможешь.

– Предлагаете жить дальше и радоваться жизни как ни в чем не бывало? – разозлился я.

– Предлагаю довершить начатое, – проговорил мой гость, усаживаясь на стул, – Мари бы это понравилось. К тому же ты, кажется, обещал ей сделать это.

– Что это?

– Обещал дорисовать ваш аметриновый рай. Или ты соврал?

Мне бы следовало удивиться, что Олег Владимирович не просто в курсе моих любовных похождений, но и знает подробности весьма интимного характера. Но я был настолько раздавлен суровыми реалиями и собственной несостоятельностью, что просто не придал его осведомленности особого значения, хотя и спросил (скорее машинально, нежели из любопытства) откуда он знает про аметриновый рай.

– Мари сказала, – как ни в чем, ни бывало, ответил он, разглядывая зарисовки, что лежали на столе.

Это его заявление послужило своеобразным эклектическим импульсом, приводящим меня в чувства. Одно дело феноменальные способности моего друга, знающего все и обо всем, и совсем другое, реальный контакт с моей возлюбленной.

– Вы что же видели ее?!

– Видел.

– И… и как она? – со страхом спросил я.

– Лучше, много лучше. Она в отличие от тебя держит слово и делает все, что ты просил. Принимает пищу, гуляет в саду с няньками и даже пытается найти себя в творчестве.

– Она же ослепла.

– Не все увлечения требуют зрения. У Мари безупречный слух и не замаранная стереотипами фантазия, она неплохо музицирует.

– Не знал, что она училась музыки, – растеряно проговорил я, понимая что, в сущности, вообще ничего о ней толком и не знал.

– А она раньше и не училась. Я пожертвовал интернату, в котором она живет, фортепьяно, арфу и несколько скрипок. Арфа Мари понравилась больше всего, теперь ее из музыкальной комнаты не выгнать. Она пытается убедить всех, что смирилась с твоей потерей, и ей охотно верят. Мари же в свою очередь, верит тебе.

– Что вы имеете в виду?

– Она верит, что ты делаешь все возможное, чтобы спасти ее.

– Но, что я могу против клацающих зубов законности?! – вскричал я. – Она ведь даже не принадлежит себе. Родители против того, чтобы у Мари была нормальная, человеческая жизнь. И на их стороне закон, а на моей лишь несостоятельные любовные потуги.

– Это не так уж и мало. Во имя любви люди горы сворачивали, а ты каких-то бюрократов испугался.

– Вам легко говорить, вы умудренный опытом, состоятельный человек. От вас уверенностью и силой за версту тянет. А я жалкий неудачник, только и умеющий холсты размалевывать.

– Ну, так и делай то, что умеешь лучше всего! – разозлился Олег Владимирович. – Чего ты нюни-то распустил? Там где прочие видят препятствия, ты должен научиться углядывать шанс. Каждую частичку своего опыта, каков бы тот ни был, ты обязан превращать в возможности.

– Кому обязан?!

– Самому себе. Если бы люди занимались тем, к чему душа лежит, и не тратили время на пустяки, мир был бы куда радостней.

– Я и так всю жизнь занимался лишь тем, к чему душа лежала, и чего добился? Я хлюпик, неудачник, сопляк не способный помочь любимой девушке, потому что ничему другому кроме живописи не научился.

– Ты уже помог ей, даже больше чем можешь представить. Благодаря тебе она многое узнала, поняла и прочувствовала. Ты посвятил ее в Творцы, а теперь сам отрекаешься от своей религии.

– Она квартировала в своей психушке тихо и спокойно, даже не догадываясь, чего лишена, – прошипел я, – а теперь ей придется жить с этим, точнее без этого. То что у нее осталось, жизнью-то назвать сложно, в этом склепе можно лишь существовать.

– Ты не прав. Жить и не просто жить, а быть счастливым можно где угодно, потому что это не вопрос обстоятельств, а вопрос выбора. Она нашла себя в творчестве, как это когда-то сделал ты. Любовь к искусству – роман на всю жизнь, потому что это у тебя отнять невозможно. Можно лишить красок и инструментов, но нельзя отобрать способность фантазировать. Ты можешь создавать полотна в своем воображении, так же как она может писать музыку. Творчество всегда с тобой, вне зависимости от обстоятельств. И если это твоя истинная любовь, никто не может отнять ее у тебя.

– Спорим, что и этого можно лишить, накачивая человека транквилизаторами, делая из него овощную массу, – со злостью выплюнул я, не в силах больше слушать пафосные нотации моего всемогущего друга.

– Ее никто транквилизаторами не накачивает. Она немного отличается от большинства людей, это правда, но она не глупа. Мари не дает повода отобрать у нее то единственное, что наполняет ее жизнь смыслом.

– Творчество – это подмена, сублимация. Я люблю не эти картиночки, – проорал я, тряся блокнотом с зарисовками аметринового рая, – я люблю реальную девушку. Для нее одной я смешивал все эти краски, вылепливал формы и вдыхал в них жизнь.

– Для того и нужна влюбленность. Это неиссякаемый источник вдохновения. При этом неважно счастливая любовь или нет.

– Вы пришли, чтобы читать мне нотации, чтобы поглубже окунуть меня в дерьмо, и я вконец захлебнулся бы им? Чего вы добиваетесь?!

Олег Владимирович как-то по-особому на меня посмотрел, помолчал, а потом удивительно мягко заговорил:

– Я пришел напомнить тебе об обещании, данном Мари. Потому что она верит, что ты допишешь аметриновый мир, и он будет столь же реален, как и этот. Она убеждена, что ты можешь сотворить множество прекрасных миров, светлых и чистых, в которых все будет иначе, в которых все будут счастливы.

– Детские мечты.

– Это ее мечты, когда-то ты считал их все совершенными.

– Я жестоко обманулся сам и ее ввел в заблуждение. Она думает я волшебник, но я всего лишь городской сумасшедший.

– Человек способный творить, и есть волшебник. Наш мозг не так совершенен, как ты думаешь, для него вымысел и реальность не различимы. Он подает одни и те же сигналы твоему сердцу, вне зависимости от того происходит что-либо в действительности или же моделируется им самим. Ты был близок к настоящей, практической магии и в самый ответственный момент решил все бросить?

– Вы меня извините, но это уже как-то слишком. Этак недолго договориться до того, что каждый, кто способен создавать хоть что-нибудь, подобен Богу.

– «В бесконечном стремлении походить на Создателя человек обречен творить», – продекламировал Олег Владимирович с нарочитым пафосом. – Не твои ли это слова, мой друг?

– Да, и мне за них стыдно.

– У Бога нет других рук, кроме наших, в этом мире материальных воплощений, – процедил Олег Владимирович, и я заметил, что он начинает выходить из себя, пытаясь побороть мое уныние. – Не думаешь же ты, в самом деле, что все, что ты создаешь, лишь продукт твоей мысли и воли?

– За каждым художественным произведением стоит личность автора, – парировал я в свою очередь.

– Верно, если бы ее не было, замыслы Создателя воплощались бы чистыми и гармоничными. Но такова природа нашего мира, любая Его задумка, материализующаяся с помощью нашего участия, обречена на искажение. Проходя через призму человеческой души, замысел Творца утрачивает совершенство. Мы просто не в силах уловить величия идеи, истолковать знаки и откровения.

– В таком случае, мы просто играем в испорченный телефон.

– Ну, так почини его!

– Как? – проныл я, уже не зная как донести до моего друга степень своей безвыходности.

– Отбрось честолюбие и гордыню, пойми, наконец, что твои знания и навыки не сильно отличают тебя от большинства, пока ты не осознаешь, что способности – это дар! Подумай на досуге, это ты так талантлив и виртуозен или тот, кто наделил тебя всем этим?

Я сидел напротив Олега Владимировича, понимая, что в целом он, конечно, прав, но в эту минуту я был слишком увлечен своими страданиями и не желал от них отрекаться. Я бездумно водил тапком по полу, сковыривая засохшие чаинки, и прятал глаза.

– Пойми, наконец, – проговорил он уже спокойней, – тебе повезло стать проводником. Так неси же свет. Иначе зачем существовать?

Он устало вздохнул и, начертав дверь своим волшебным карандашом, вышел в неведомую мне реальность.

Глава 15

Я всегда считал, что истинная жизнь протекает в моем сознании, а все то, что меня окружает, лишь декорации, антураж позволяющий создать то или иное настроение. Но вот декорации уплотнились, налились кровью и сладостными соками. Вот они проникли в само мое естество и затопили там все живительными весенними ручьями радости. А когда я был готов захлебнуться счастьем, растворившись в этих самых декорациях, они с треском рухнули, придавив меня к земле и перекрыв кислород.

Мой самопровозглашенный наставник, бесспорно, был прав.

Я должен был выбраться из-под обломков моей личной трагедии. И как истинный циник, то есть художник, преобразовать страдания по несчастной Мари в незабвенные творения.

Но я не мог этого сделать. Мне казалось, как только я уйду в творчество, как только попытаюсь излечиться этим снадобьем, я предам мою девочку. Отчего-то я был убежден, что раз обрек ее на страдания, то и сам должен умирать от тоски.

От мук раскаяния и самоедства меня, как всегда, отвлекла работа, а если быть точным, Кирилл, который мне ее подкинул. Мой предприимчивый друг снова разжился жирным заказом, настолько жирным, что ему потребовалась помощь.

Теплым воскресным утром он приехал за мной на свежеприобретенной Frontere, до отказа забитой гипсом. И, не дав вставить ни слова, поведал о том, как чудесно мы поработаем над античными барельефами. В машине он подробно рассказал о чопорном и интеллигентном заказчике, который жаждет увидеть копии из молодежного зала Мухи в своих загородных апартаментах, и что все уже готово к работе, и что Сеня ждет их в мастерской с портвейном.

Оказалось, копии уже готовы и нам с Сенькой предстояло изготовить формы и отливки. Хорошая работа, не требующая душевных сил, лишь знаний, опыта и физической активности. Это я, пожалуй, мог предоставить моему другу, тем более что с деньгами у меня как всегда было туго.

Работа помогала забыться, но лишь на время. Мой душевный недуг требовал более действенных мер, и их мне организовал сердобольный Сеня. Однажды утром он явился в мастерскую в приподнятом настроении и сообщил, что сегодня мы работаем до обеда.

– Почему до обеда, у нас же сроки горят? – удивился я.

– Потому что у меня для тебя приготовлен сюрприз, – промурлыкал Сеня, загадочно щуря свои кошачьи глаза.

До обеда время тянулось катастрофически медленно, Сенька ни в какую не хотел говорить, что удумал. Он даже не поскупился и вызвал такси, в котором завязал мне глаза. И все ради того, чтобы до последнего сохранить интригу. Но как только он снял повязку, и я увидел длинное, одинокое здание за черной оградой, смысл его сюрприза сделался очевидным. Коварная пружина времени словно бы поддалась и выстрелила настолько быстро, что я даже не успел насладиться всеми последующими моментами.

Когда мы проходили через пост охраны, передо мною протрепыхали волнительные перспективы. Я понадеялся на чудо, позволил себе мечтать о том, что Мари отпустят со мной, и мы снова запремся в моей мастерской, и я никогда не буду выпускать ее руки. Но этим грезам не суждено было сбыться.

Сеня организовал для меня встречу с Марией, а если быть точным, обольстил жабу (надсмотрщицу моей нимфы), и та сдалась, пообещав устроить короткое свивание. Я должен был, минуя дорожки общего пользования, пробраться к кустам шиповника, что росли в самом дальнем конце так называемого «сада» и, притаившись там ровно в полдень, ждать. Влюбленная жаба дала четкие инструкции, что да как говорить на посту охраны, и мы с Сеней беспрепятственно проникли в белокаменную цитадель обреченных, затаились в кустах и стали ждать.

Приближение Мари и ее сопроводительницы мы почуяли издалека. Расцветающая тетка намарафетилась перед встречей с Семеном, не забыв искупаться в одуряющих шлейфовых духах, которые заволокли узкую безлюдную тропку. Напротив оговоренного места жаба остановилась и, подведя Мари вплотную к зеленящимся кустикам, что-то шепнула ей на ухо. Сама же, раскачивая задом словно кормой, направилась к скамейке.

Сеня вынырнул из своего укрытия и занял оборонительную позицию на соседней сидушке, чем ввел жабу в ступор. Дальнейшего развития их водевиля я уже не наблюдал, меня позвала Мари (бедняжка по-прежнему плохо видела).

Из кустов я выйти не мог, жаба настаивала на максимальной конспирации, опасалась, что нас засекут камеры, которых здесь, скорее всего, было видимо-невидимо. Но я мог взять ее за руку. От прикосновения она вздрогнула, но руки не отняла, присела на корточки и потянулась ко мне, вжимаясь в кустарную преграду.

– Я знала, что ты придешь, я знала, – шептала она, покрывая мои пальцы поцелуями. – Олег Владимирович говорил, что тебе сейчас тяжело, но ты справишься. Он передал твои подарки.

– Какие подарки? – удивился я.

– Ну как же?! Арфа, скрипки и пианино. Как только у нас появилась музыкальная комната, жизнь многих приобрела смысл. Вика больше не пытается удавиться в душе, а Кристина перестала безвылазно сидеть в палате. Она, оказывается, умеет говорить! Для нас всех это было откровением. За пять лет, что она провела здесь, никто ни разу не слышал ее голоса. Играть, конечно, никто из нас не умеет, но мы стараемся. Г. даже выписал нам репетитора, он приходит три раза в неделю и учит нотной грамоте. Недавно мы устраивали домашний концерт, и Олег Владимирович пришел послушать. Он познакомился со всеми, кто пытается учиться, а мне сказал, что я очень талантлива, и он уже ждет следующее представление.

Двоякое чувство копошилось у меня под ребрами: хотелось орать от жалости к этим несчастным, и в то же время радоваться, что даже в таком аду они пытаются отыскать свое счастье. Мне сделалось совестно, я увидел себя в неприглядном, меланхолично-трупном свете. У меня никто не отнимал свободы, есть руки, ноги и более или менее функционирующие мозги, талант. У меня есть талант, черт возьми! А я закапываю себя с головой в пески собственного бессилия и отчаяния, вместо того чтобы хотя бы попытаться что-то изменить!

– Да моя дорогая, мне было очень тяжело от того, что ты заперта здесь, – выдавил я сквозь подступающие слезы. – Но теперь, когда я увидел, что ты держишься гораздо лучше меня, я справлюсь. Я довершу нашу работу. Обещаю.

Мы еще немного побыли вместе, держа друг друга за руки сквозь ветвистую преграду, а потом жирный жабий голос позвал мою прелестную нимфу. Я снова остался один.

После клиники Сеня намеревался потащить меня в кабак, но я запротестовал. Мне хотелось поскорей докончить работу над Кирилловым заказом и приступить к действительно важной задаче – к аметриновому раю.

Мучения с формовками и отливками античных героев продолжались еще неделю. Все это время я изнывал от потребности вернуться к нашей с Мари затее. Меня манили охристо-фиолетовые свечения, фиалково-лавандовый дух, меланхоличный шелест вереска на продуваемых скалистых вершинах. Кирилл чувствовал неладное, и из мастерской меня не выпускал, каждый раз придумывая разные предлоги, чтобы остаться. Но, в конце концов, работа была завершена, и я, шалея от творческого запала, помчался в мастерскую к своим холстам и мольбертам.

Глава 16

Чем катастрофичнее ситуация, в которой ты оказываешься, тем отчаяннее вера в невозможное. Дойдя до критической точки, я был готов развеяться по ветру, но короткая встреча с Мари изменила тональность моего помешательства. Я больше не унывал, я впал в иную крайность – был практически убежден, что сумею достроить Аметрин (так я назвал город наших с Мари грез), а когда дострою, спрячу там мою любовь ото всех ее мучителей.

Я рисовал для нее залы с множеством музыкальных инструментов, чтобы она могла придаваться своей забаве в новом доме. Я заселял прибрежные скалы поющими сиренами, чтобы ей было кому аккомпанировать. Я даже нарисовал сцены городских гуляний, где разворачивались настоящие музыкальные вакханалии.

В моей жизни все меньше и меньше оставалось привычного и обыденного. Я понимал, что близок тот день, когда я должен буду перейти черту и остаться за гранью реального мира. Но я собирался сделать это с ней, и мне нужна была помощь друга. Сеня мог помочь с организацией побега, я и в этом был практически убежден.

Я был так воодушевлен работой, что мне хотелось осчастливить всех несостоявшихся в этом мире. Хотелось дать им еще один шанс, ведь в моем новом доме они могли начать все с чистого листа, могли найти призвание. С искренним желанием помочь, я позвонил как-то вечером Гале и предложил незабываемое путешествие, хотел пригласить в Аметрин. Я был уверен, что ей там понравится, и она захочет остаться в нем. Но подруга посоветовала мне поменьше пить и положила трубку, так и не дослушав мое предложение до конца. В очередной раз я убедился, что насильно сделать человека счастливым невозможно, и оставил попытки изменить судьбы не нашедших себя людей к лучшему.

Так или иначе, это был наш с Мари райский уголок (который разросся до масштабов целого государства), и с собой я решил взять ее одну. Я понимал, что буду страшно скучать по друзьям, но Кирилл да Сеня и здесь себя прекрасно чувствуют, им этот побег ни к чему.

Нехорошо как-то получалось с родителями, они ведь даже не поймут, что произошло, искать меня, поди, везде начнут, переживать? Но я ведь мечтал сбежать от них в такое место, где они меня не отыщут? Мечтал. Ну и нечего теперь заднюю включать? Оставлю им записку: «Так мол и так дорогие мои, горячо любимые маман и папан, отбыл в места для вас недосягаемые, а для меня самые наилучшие. Не ищите и не тоскуйте, счастлив безмерно, чего и вам желаю. Ваш сын Виктор».

Шли недели, я погружался в свой аметриновый рай чаще прежнего. Лучи моего сознания, которые бывало рассеивались, ощупывая окружающий меня и уже не вполне понятный мир, становились все короче и бледнее. И вот, наконец, они совсем перестали освещать ту действительность, в которой я прожил 33 года. Я перешел в новое измерение – измерение моего сознания, мой внутренний мир, ставший теперь более реальным и осязаемым, чем мир внешний. Все было готово к переходу, и я сам был к этому готов. Оставалось только придумать, как вызволить Мари из темницы, и исчезнуть с полотна этого мира, погрузившись в новый, став его неотъемлемой частью.

Я воображал наши с Мари силуэты на фоне сиреневых закатов, я дышал этими волнующими моментами, я надеялся. Я не знал тогда, что у моей магии есть свои пределы, непостижимые и суровые, но неотъемлемые в этом измерении.

Накануне того перехода, что стал самым значимым в моей судьбе, ко мне заходили Кира с Сеней. Принесли пива, орехов и еще каких-то химических вкусностей. Просидели до полуночи, непристойно громко ржали и, напоив меня до безобразия, придуривались и веселились как студенты. Сеня комично изображал наших бывших преподавателей, Кира одногрупниц. Причем делал он это, жонглируя тюбиками с маслом, пока один из них не катапультировал в его пивной стакан. Потом мы устроили с ним битву рисовальщиков, делая наброски с еле стоящего на ногах Сени. Выиграл Кирилл, он успел за пятнадцать минут настряпать семь зарисовок, я только четыре (как мне потом объяснили, качество в этом состязании было лишним). Как они уходили я не помню, но, судя по всему, друзья ретировались после того, как уложили меня в постель, заботливо накрыв одеялом.

После такой залихватской гулянки моя решимость перекочевать в Аметрин на веки вечные, пошатнулась. Друзья были единственным якорем в этом мире серости и сожалений, но якорь этот был довольно увесистым.

Я приколол к планшету ватман и наскоро намалевал их на лысоватой горе, с которой виднелась тропа к аметриновому замку. Получились этакие арлекины-скитальцы в фиолетовом тумане, направляющие взоры вдаль. Я понимал, что этим я их не удержу, но и бездействовать я тоже не мог. Это было своеобразным прощанием с ними, как с людьми, много значащими в покидаемом мною мире. Я долго сидел у мольберта, всматриваясь в их придурковатые образы. Я запечатлел их именно такими, какими они были вчера и много лет назад, будучи студентами: веселыми, беззаботными и легкими.

Я готовился к расставанию и не заметил, как наступил вечер. Подкравшаяся к моему окну сизость сумерек еще не успела смениться прохладной тьмой. Закрыв глаза, я стал медленно и осознанно погружаться с сон. В отдалении замельтешил наплыв какой-то удалой музычки, она повисела на одной волне какое-то время, а затем стала быстро настигать мой слух, пока не взорвалась громовыми раскатами и барабанными дробями. Я открыл глаза, непроизвольно зажимая уши, и понял, что сижу на вершине лысоватой скалки, которую сегодня писал, а музыка доносится снизу.

Вскочив на ноги, я осознал, что непроизвольно погрузился в свою мифическую реальность. Небо озаряли малиновые и белые всполохи фейерверка. В городе гремел праздник. Мне ужасно захотелось посмотреть.

Последнее время я довольно часто оказывался по эту сторону реальности и мог находиться здесь уже довольно долго. Посмотрев на дверь, которая сегодня выглядела как стул, я решил, что у меня есть примерно час, и начал спуск.

Ворота города были открыты, и гулянье шло далеко за его пределами. На каждой маломальской сопке или валуне возвышался жонглер, фаерщик или музыкант, а вокруг сидел простой люд и подбадривал выступающего улюлюканьями и нестройными хлопками. Вокруг этого творческого беспредела сновали крестьяне с бочками на колесиках. От деревянных пузатых тар шел сладкий хмельной дух, в них плескался сидр. За пару монет хозяин открывал краник, и гуляки подставляли свои глиняные кружки. Сидр пенился, стекая медовыми струйками по стенкам. Я почувствовал, что хмелею от одного только вида этого средневекового разгула.

Позабыв о времени, я устремился вперед, ближе к воротам. Там, на небольшом помосте разворачивалось целое представление – то ли спектакль, то ли еще чего. Люди в ярких одеждах и все поголовно в высоченных остроконечных колпаках, что-то стройно декламировали, барабанщик заполнял пробелы их речи дробью, а толпа окружившая помост протяжно охала.

Но насладиться представлением я не успел, мое внимание отвлекли две спешащие во чрево города фигуры. Вишнево-черные костюмы, залихватский смех и дурашливые подскоки на ходу были волнительно родными. Еще не вполне утвердившееся счастье заскользило в пределах моей грудины. Позабыв обо всем на свете, я помчался за удалой парочкой арлекинов, наскакивая на танцующих, поющих и пьющих горожан и жителей близлежащих сел.

Я нагнал арлекинов, когда они миновали городские ворота, и стал звать.

– Сеня, Кира! Эй, ребята погодите же!

Но ребята и не думали останавливаться. Тогда я обогнал их и чуть не сшиб с ног, наскочив со всего разбегу. Шуты оказались довольно дружелюбными, то ли в связи с праздником, тол и потому что выпивали. Но они не были теми, за кого я их принял.

– Откуда у вас эти костюмы? – спросил я.

– Заказали у «Зила и Ила», – пояснил один из них.

– У них самые божеские цены в городе, – добавил второй.

– Но почему именно такие? – продолжал недоумевать я.

– Ты не местный, да? Тут все шуты ходят в таких, кроме счастливчиков приближенных ко двору Айсу, у них золотисто-фиолетовые цвета.

– Айсу? Какой еще Айсу?

– Да парень, из каких дальних далей ты приехал? – подивились оба приятеля. – Нашу Айсу знают все в округе и за ее пределами, должно быть, тоже.

– Никто, правда, не знает, где пределы нашей округи, уж больно она велика, – прохихикал второй.

Я погружался в свой запредельный, воображаемый мир десятки раз, но сегодня впервые вступил в контакт с жителями Аметрина, с теми, кого создал сам. Это было странно и волнительно, ни на что не похожие ощущения. Мне хотелось о многом их расспросить, слиться с толпой, стать продолжением своего же творения. Но из грез меня выдернул голос глашатого, который возвещал о том, что до священного таинства осталось всего полчаса, и желающим на него попасть нужно поторопиться к замковым вратам.

– Как только таинство начнется, врата будут опущены, и вы не сможете проникнуть в священные золотые залы, – орал глашатай.

Меня словно кипятком обдало. Мои врата тоже, должно быть, скоро сотрутся, и я не смогу вернуться обратно. Как же я мог позабыть о времени! Я рванул обратно к холму что было сил.

Еще издали я увидел возвышающийся бугорок на лысой черепушке холма и позволил себе перевести дух. Но как только я преодолел подъем, мои двери стали странно себя вести. В сгущающихся сиреневых сумерках они неестественно мигали и трепыхались. Не успел я подбежать к стулу, что служил проходом, как его ножки и гнутая спинка заизвивались словно змеи и стали таять, обращаясь в сизоватый дым.

Пытаясь собрать в кучу, расползающиеся остатки прохода, я шарил в едком дыму руками, валялся и катался на том месте, где только что стоял мой стул. Я пытался чуть ли не врасти в землю, надеясь, что хоть частичка перехода осталась. Но он исчез, растворился во времени и пространстве. Моя связь с реальным миром стерлась, обратилась в дым и улетучилась. Я оказался заперт в границах собственных фантазий. Я стал пленником своего же творения, заложником самого себя.

Глава 17

Я лежал на выжженном солнцем холме и в темноте моей памяти постепенно высвечивались символы измученного прошлого. Родители, пытающиеся отговорить меня поступать в Муху, первый учитель рисования, утверждающий, что я безнадежен, обнаженная модель, на которую я ненароком наткнулся, когда еще ребенком вольничал в мухинских мастерских, и какие-то совсем уж, казалось бы, забытые призраки прошлого. Таков был прежний мир, неохотно посещаемый моей мыслью. Он был жесток, но и привычен, а теперь он был закрыт для меня.

Я пролежал на холме всю ночь, исторгая из себя слезы отчаяния, я орошал ими ссохшуюся почву под аккомпанемент празднующего Аметрина. К утру город затих, а я, вконец обезвоженный и разбитый, заснул. Проснувшись, я не узнал свой солнечный и благолепный край счастья и света. Все небо заволокли тяжелые свинцовые тучи, где-то вдали бушевал ураган, а сам город завешивала сплошная стена дождя.

Я слонялся по своему новому дому, полному волшебства, сказочных существ и прекрасных дев, в тоске бродил по городу, который теперь безжалостно заливало дождями. Ничего не радовало меня, скорее напротив, каждая деталь Аметрина напоминала мне о брошенной Мари. Проходя по улицам, я встречал женщин в нарядах, подобных тем, что я рисовал по ее просьбе, то тут то там натыкался на шарманщика, когда-то расстроившего мою возлюбленную, срывал с деревьев плоды, выдуманные ею, слушал песни птиц – ее песни; те, что она, бывало, пела в душе. А в довершении ко всему, меня повсюду преследовал ее лавандовый аромат. К замку, который жители называли храмом, я не ходил, просто не мог найти в себе силы увидеть созданные исключительно для нее залы, в которых суетится народ, не ведающий, благодаря кому все это существует.

Все шло как надо, наш маленький рай был готов, оставалась сущая малость – вызволить Мари из лап государственного аппарата. Но и тут я все испортил и не просто испортил, а уничтожил сам шанс на спасение. Я заперт здесь, она там, и между нами непроницаемые межпространственные толщи. Мы теперь даже не жители разных континентов, мы обитатели разных реальностей, отныне никак не пересекающихся.

Шел пятый день проливных дождей, река, что опоясывала город начала выходить из берегов, и затоплять подземные ходы и тоннели. Все поля размыло и урожай, что вот-вот должен был взойти, гибнул. Скот, не привыкший к такому климату чах, люди тоже. Не желая быть причастным к месту моих былых грез, я ушел в лес, соорудил себе шалаш из сваленного ураганом дерева и стал так жить, пока не наткнулся на смерть. Она явилась мне в облике обреченного звереныша. Бедняга жался к уже погибшей матери, пытаясь найти у нее молоко, но кроме раскисшей глинистой почвы и копошащихся червей ему ничего не попадалось. Я пригляделся, и понял, что это Золотистая Нункапа. Оранжевый комочек пуха с белыми лапками и мохнатыми, как у жирафа рожками поднял на меня красные глазки и повел длинным носом. Это чудо придумала Мари и даже сама нарисовала, я только немного подправил, добавив живости и пластики.

На трясущихся ногах я подошел к мертвой Нункапе и отодрал от нее малька, он жалостливо запищал и стал кусать мои пальцы, пытаясь ими поживиться. Я держал крохотное умирающее дитя Мари и не знал чем ему помочь. Я был бы в этот момент рад отдать ему и свои пальцы, только бы он выжил.

– Этот мир как проекция твоего сознания чахнет, – раздался за моей спиной знакомый бархатный голос. – Боюсь, такими темпами ты истребишь все вокруг за пару недель.

Я резко обернулся, чуть было, не выронив Нункапу. Олег Владимирович стоял меж раскинувшихся тополей, по щиколотку в глиняной жиже и укоризненно взирал на меня, сдвинув брови.

– Как вы тут оказались? – выпалил я, в изумлении разинув рот.

– Ты думал обо мне.

– Вы теперь тоже застряли здесь, как и я?

– Нет, я вернусь в свою серую и убогую Вселенную городского хаоса, как только ты справишься с трудностями.

Передо мною замаячила сумрачная надежда, и я спросил:

– А меня вы вернуть сможете?

– Это невозможно, я, кажется, тебе уже объяснял, – ответил мой наставник раздраженно, пытаясь выдернуть завязшую в жиже ногу.

– Почему вы можете ходить туда и обратно, а я нет?

– Потому что я не принадлежу этой вселенной, но она в некотором роде принадлежит мне. Кат и ты сам.

– Что это значит?

– Когда-нибудь ты поймешь, а пока знай – я всегда окажусь рядом, если ты будешь нуждаться во мне, как сейчас, – проговорил он, смягчаясь. – Я уже раз укорял тебя за хандру, – напомнил Олег Владимирович, выдернув, наконец, ногу.

– Было дело, – печально согласился я.

– Уныние, друг мой – это самое страшное наказание, которое мы всегда выбираем добровольно. Но оно не способно созидать, лишь разрушать. Только вот не препятствия на нашем пути, а прекрасные творения, – мой наставник обвел рукой затопленный лес. – Ты не можешь корить себя за разлуку с любимой. Ты должен принять то, что не в состоянии изменить, и попытаться быть счастливым. Своим добровольным угасанием ты ей не поможешь.

– Но и будучи беспечным и радостным я тоже ничего не изменю, я не верну ее этим, но предам.

Мой наставник покачал головой, мученически закатывая глаза.

– Скажи, пожалуйста, какие новости ты бы хотел услышать, если бы узнал, что я виделся с Мари? Тебе бы больше понравилась известие о том, что она ужасно страдала и покончила с собой или же, что она любит тебя, и эта любовь придает ее жизни смысл и вдохновляет на творчество?

– Второй вариант мне нравиться гораздо больше.

– Хорошо, потому что он правдив. Но вот беда, Мари я принесу недоброе послание. Мне придется рассказать ей, что ты топишь лодку, в которой плывешь, уничтожая себя и мир, созданный в честь нее, потому что любовь к ней делает тебя несчастным. Боюсь, Мари чего доброго почувствует себя виноватой. – Он посмотрел на Нункапу, ютившуюся на моих руках, немного помолчал, а потом добавил. – Пойми, наконец, не всегда и не на все обстоятельства мы можем повлиять. Иногда судьба разлучает нас с теми, кого мы любим, но это не значит, что ты должен загубить свою жизнь и свои творения, погрязнув в страданиях.

Осознание того что все эти катаклизмы и бедствия совершил я, безжалостно грубо обрушилось на мня. Умирающий на моих руках детеныш Нункапа вдруг налился чугунной тяжестью.

– Как мне помочь ему? – спросил я, протягивая Олегу Владимировичу зверька.

– Для начала помоги себе, Виктор, потому что отныне ты ответственен за все, что здесь происходит, в полной мере. Пока ты не приведешь свои чувства в порядок, пока не осознаешь, что только от тебя зависят судьбы всех, кого ты сотворил, Аметрин будет утопать в твоих слезах.

– Он умирает, ему нечего есть, – проныл я, – что я могу сделать для него прямо сейчас?

– Рисуй, Виктор, рисуй, – проговорил Олег Владимирович, доставая из жилетного кармана свой волшебный карандаш, и уходя в теперь уже закрытый для меня мир.

Я еще долго стоял и смотрел на то место, где перед моим носом захлопнулась, а потом и исчезла дверь – та дверь, за которой все еще жила и любила меня моя Мари. Потом я посадил пищащего Нункапа на дерево и, отломив веточку, стал водить ею по размокшей земле.

«Рисуй, Виктор, рисуй», – приговаривал я, представляя как миска, что выходила из под моего импровизированного инструмента, наполняется молоком.

Посудина вышла корявая, и никак не желала превращаться в настоящую. Тогда я аккуратно, стараясь не повредить рисунок, сгреб землицу, на которой было изображение, закрыл глаза и постарался вспомнить приятную шероховатость обожженной глиняной посуды, запах молока и его мягкий, жирный вкус. Я стоял так, воображая все это, пока не почувствовал, что земля в моих ладонях утратила влажность. Открыв глаза, я увидел, что у меня получилось.

Глава 18

Помочь умирающему зверенышу оказалось легко, устранить последствия катастрофы, что нависла над Аметрином куда сложнее. Я понятия не имел, что должен был предпринять, чтобы пузатые тучи, наконец, иссякли. Я также не представлял, какие такие ветра должны развеять эту свинцовую сизость, позволив солнечным лучам обласкать, наконец, раскисшую землю, просушить дома, согреть людей и животных.

Олег Владимирович сказал, что вначале я должен помочь себе. Даже в обычном мире реальность – это воплотившиеся мысли, чего уж говорить о моем собственном. Здесь абсолютно все, что меня окружает – проекция моего же сознания, от предметов, до явлений. А это означает, что Аметрин будет не просто чахнуть, его постигнет участь Атлантиды, если я не справлюсь со своим внутренним плачем по утраченной любви.

Я не знал, смогу ли как Мюхгаузен вытащить себя за волосы из болот своего одинокого отчаяния, поэтому я покинул лес, решив, что сейчас должен быть с народом. Кто знает, может, мы сумеем помочь друг другу. Может вид затопляемого фиолетового храма, вскроет сундучок со скрытыми резервами, и я сумею-таки побороть тоску. Гибель Аметрина будет равносильна предательству нашей с Мари мечты. Она не переживет, узнав, что я погубил свое творение.

Лес, в котором я укрывался от самого себя, находился на вершине высокого холма. Он заканчивался на крутом, почти обрывистом спуске, с которого хорошо просматривался город. Даже с такого расстояния было заметно, что там происходит нечто удивительное.

Свидание с Олегом Владимировичем не прошло даром. Убавить степень сострадания к Мари пока никак не удавалось, и я начал с того что перестал жалеть себя. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы ливень существенно поредел. В мутноватых водных просветах я разглядел десятки цветастых лент, струящихся по улицам города. Все они стремились к одной точке – озеру Гайру, что сверкало серебряным зеркалом в самом сердце Аметрина.

– Что же там творится на этот раз? – подумал я вслух.

– Готовятся к церемонии, – вновь раздался за моей спиной голос наставника.

Я даже не удивился, вспомнив, что он обещал быть рядом, пока я не разберусь со своими проблемами. Я просто спросил:

– Какие могут быть церемонии, когда кругом такое?!

– А ты сам-то как думаешь?

И тут страшная догадка обморозила меня с ног до головы.

– Жертвоприношение! – цепенея, прошелестел я.

– Угу, – процедил Олег Владимирович и укоризненно на меня посмотрел. – Это ведь они тебе жертву приносят, сделай же что-нибудь.

– Что я могу?! Помогите мне, Олег Владимирович, – взмолился я.

– Ты создал это место и всех кто в нем обитает, так же как и все эти проблемы, тебе и разрешать их. Но один совет я тебе все же дам. Для начала останови их. Нехорошо позволять прекрасным девам лишать себя жизни, из-за того что их Создатель хлюпик и размазня.

– Они убивают женщин, чтобы задобрить меня?! – прошептал я в ужасе, не веря, что мог создать мир с такими дикими традициями.

– Вообще-то нет, обычно они у тебя жертвоприношения не практикуют. Но раньше ты исполнял практически все просьбы их Айсу, давал все, чего бы она ни пожелала для своего народа. Но с тех пор как ты здесь, ты не слышишь ее мольбы. Ваша связь прервалась. Айсу думает, что ты покинул границы их мира и ушел по дороге, не имеющей пределов. Она убеждена, что через смерть, сможет воссоединиться с тобой и попросить смилостивиться над ее народом, вернув их краю процветание.

Смутное волнительное предвкушение залоснилось у меня под ложечкой. Единственная женщина, чьи желания я когда-либо выполнял беспрекословно – это Мари.

– Кто такая Айсу? – спросил я у Олега Владимировича, вздрагивающим голосом.

– Она та, для которой нет времени, та – которая была вначале всего. Айсу – означает посредник Бога. Прежде чем возник город и его обитатели, на вершину холма, где стоит Аметриновый храм снизошла Она. Айсу было тоскливо одной, и она попросила Создателя населить эти благословенные края жителями. Так и возник Аметрин. Это сказание здесь знает даже ребенок. Она не просто правительница, она душа этого края.

Несмелые, не вполне еще явственные лучи надежды пронизывали мое сердце, стягивая зияющие раны, нанесенные разлукой. Я побежал вниз, запутываясь в ногах и в конец концов обо что-то споткнувшись, покатился кубарем. Чудом не сломал шею, вскочил на ноги и был готов бежать снова, но тут мне на плечо легла тяжелая, властная рука.

– Что, прямо в таком виде к ним и явишься? – спросил мой наставник.

– Не до переодеваний, – отмахнулся я и снова припустил. Но через пять метров наткнулся на Олега Владимировича, выходившего мне на встречу из своей волшебной двери.

– Во-первых, совершенно незачем бегать. Это твой мир и преодолевать в нем расстояния можно иначе. А во-вторых, я все же рекомендую тебе привести себя в порядок. Ты на миссию то не смахиваешь в этом прикиде, не то что на Создателя.

– Да какая разница, как я выгляжу! – возмутился я.

– На самом деле никакой, – согласился мой наставник, – на твои способности это никак не влияет. Но люди, друг мой, без доказательств волшебства неохотно в него верят. Поэтому для лучшего воздействия и дабы избежать лишних объяснений, предлагаю эффектное появление.

Я сдался, понимая, что от Олега Владимировича так просто не отделаешься. Наряд – просторную белую тунику и золотистую накидку, я естественно просто нарисовал. Карандаш, как когда-то новенькая, хрустящая пятисотка, нашелся в кармане моих джинс. Он был длиннее карандаша Олега Владимировича, но тоже оказался огрызком былой роскоши, что впрочем, не помешало мне сотворить, по наущению моего наставника, еще и дверь ведущую прямиком к центру озера.

Как только моя фигура появилась в проеме двери нависшей над водной гладью, трубы возвещающие народу о начале жертвоприношения, нестройно смазав мелодию, умолкли, и я услышал гул – это был плач, а точнее вой народа по своей Айсу.

– Эффектное появление, эффектное появление, – бормотал я себе под нос, судорожно пытаясь придумать что-нибудь этакое.

Пока моя тугая мысль разворачивалась, церемония стала возобновляться. На плот, что соорудили, судя по всему, вместо эшафота, взошла Айсу. И тут я решил, была не была, взмахнул рукой, зажимающей драгоценный кусок графита, и стал стремительно вырисовывать птиц, больших синих птиц с белыми хвостами. Им я приказал лететь к Айсу, и задержать ее, а сам уже наскоро выводил корявый, но устойчивый плавучий мост, по которому устремился к берегу.

Я приближался не так стремительно, как хотелось бы, и народ, не понимающий, что происходит, заволновался. Вперед выбежало пятеро стражей в сверкающих золотом доспехах и фиолетовых плащах. Они выстроились плотным карэ, загораживая собой Айсу.

– Остановите церемонию! Айсу не должна умирать! – крикнул я издалека.

– Это ее воля и никто не вправе вмешиваться! – ответил мне один их стражей.

– Даже Создатель? – пророкотал я, удивляясь раскатистому звучанию собственного голоса.

Строй хранителей покосился, они неуверенно засуетились, не понимая, что происходит, и все же продолжали стоять на своих местах по щиколотку в воде. Тут я понял, что начинаю выходить из себя. Небо разорвало молниями, а затем всех настиг и оглушительный громовой раскат. Началась сумятица, люди попадали наземь, уткнув носы в землистую жижу. Трубачи бухались на колени, обхватив свои инструменты, будто я пришел отобрать у них музыку, а на плоту заметалась маленькая фигурка в тонких развевающихся одеждах. Она что-то приказала своим защитникам, и те неохотно отступили.

Небо все еще было влажно-свинцовым, ветер и раскаты грома нестерпимыми, но в моем сердце уже восходило солнце. Молодое, жарко-красное, палящее солнце радости. Передо мной стояла она – моя Мари. Тонкая и хрупкая, с копной густых шоколадных волос и упоительными аметриновыми глазами, зрячими глазами! Она была растеряна и взволнована, теребила подол своего струящегося платья, казалось, она совсем не узнавала меня.

Мне не хотелось объясняться со своей любимой при всех, поэтому я поманил ее к себе, и она послушно склонив голову, подошла. Я взял ее крохотные узкие ручки в свои ладони.

– Это же я, Мари, твой Ви. Ты не узнаешь меня?

– Ты тот, кто исполнял все мои просьбы, – неуверенно предположила Мари.

– Да, я и сейчас исполню любую, для этого не нужно лишать себя жизни. Я хочу, чтобы ты жила, жила вечно!

– Я и так живу вечно благодаря тебе, о Великий, но я не Мари, я Амна.

– Амна? – переспросил я.

– Ты сделал меня хранительницей аметринового храма, на моем троне начертано это имя.

– Я создал сам этот храм и все, что здесь есть, лишь во имя тебя, лишь для твоей радости я населил этот город жителями, а леса животными. Исполнять любую твою прихоть было единственным счастье для меня. Но неужели же ты совсем меня не помнишь.

– Я всегда чувствовала особую связь с тобой, о Великий, но никогда прежде ты не являлся мне в плотском обличье. Я думала, ты всеобъемлющий дух, что наполняет жизнью все вокруг.

– Так и было, но теперь я решил воплотиться, чтобы стать ближе к тебе.

– Ты вернешь нашему краю благополучие, о Великий?

– Конечно, – пообещал я, цепенея от счастья.

Пусть она меня и не помнит, пусть ее здесь иначе зовут, это неважно, ведь главное – она теперь спасена, и она рядом.

Часть вторая. Практическая магия.

Глава 1

Я сидел на вершине того самого холма, где стерлась дверь в иной мир – мир бывший моим прежним домом. Рядом со мной сидел Олег Владимирович, он собирался покинуть меня. Мы прощались. Правда, он обещал, что не навсегда.

– Вы знали? – спрашивал я, стараясь не смотреть на него. – Знали, что она не сможет преодолеть границ своего мира, вы понимали, что создавая Аметрин для нее, я, в действительности, делал это лишь для самого себя?

– Да, Виктор, я знал это.

– Зачем, зачем же вы тогда пришли ко мне и сподвигли на работу? Вы ведь понимали, что я рано или поздно должен буду сделать последний шаг, переступив черту, которую она проделать не может. Вы все это знали и ничего не сказали мне!

– Ты не спрашивал, и потом, если бы ты понимал, что это ей не поможет, ты не сделал бы того, для чего был рожден.

– Это вы сейчас о предназначении и смысле жизни? – спросил я саркастически. – И в чем же он, этот ваш смысл?!

– Ты действительно хочешь знать?

– Пожалуй, нет.

– Вот и правильно. Наслаждайся, получай удовольствие от того что делаешь. Вот, пожалуй, единственный достойный повод не торопиться умирать. А еще другим помогай заниматься тем, что делает их счастливыми.

– Как я могу наслаждаться жизнью? Я бросил ее там совсем одну.

– Ну, во-первых, не одну, я приглядываю за ней, а во-вторых, не бросил. Ты ведь строил этот прекрасный мир для нее, не твоя вина, что ты не знал обо всех тонкостях перехода.

– Она не создана для того чтобы жить в четырех стенах, – простонал я, чувствуя безмерную усталость от неспособности ей помочь.

– Она и не будет, мой друг, она и не будет там вечно. Ты ведь преодолел условность границ, значит, и она сможет. Она, между прочим, талантливее тебя, ей не мешают стереотипы, которые довлели над тобой.

– Вы имеете в виду…

– Да, да, мой друг, именно это я и имею в виду.

– Все равно, – упрямился я, – мне не нужен этот рай без нее. Я бы от всего отказался, лишь бы просто сидеть с ней как раньше в моей пыльной мастерской, сочинять, рисовать…

– Что толку создавать миры, которые не сможешь оживить. Вы были друг для друга источником вдохновения, но одновременно с этим являлись и якорями в мире обусловленных форм и материй. Абстрактная реальность требует жертв, каждый из вас принес свою. Ты теперь можешь создать десятки восхитительных миров, населив их счастливыми людьми.

– Это утопия.

– Возможно, но если Творцы не будут стремиться сделать свои миры прекрасными, а их существ благословенными, то нет в нашей работе никакого смысла.

– Я начинаю думать, что даже в этом случае в ней нет смысла.

– Такое случается, от этих мрачных мыслей не уберегся ни один человек. Разница между теми, кто опустил руки, и теми, кто чего-то достиг, лишь в том, что вторые справились с сомнениями и продолжили работу.

Мы сидели, провожая очередной солнечный день в Аментрине, смотрели на город, на пасущиеся за его пределами стада овец и коров, на пролетающих чудо-птиц. И я понимал, что он прав, невдомек мне было только одно: почему ради этого мы с Мари должны были расстаться. Ведь я мог делать все то же самое не погружаясь в этот мир на все сто. Или не мог? «Практическая магия», как ее называл мой наставник, только-только начинала приоткрывать передо мной свои радужные створки возможностей, и я даже не вполне понимал, как начал основательно ею пользоваться.

– Она – настоящий подарок для твоего прежнего дома, – заговорил Олег Владимирович после продолжительной паузы. – Такую как она, я искал много десятилетий. Мари – самородок, чистейший бриллиант. Ее музыка – это прорыв, выход в беспредельность, глоток свежего воздуха. Ты, как никто другой, знаешь, как порой необходим толчок, некий вектор, указывающий направление в глубины неясного, бессознательного. Ее музыка является своеобразным путеводителем для тех, кто готов расширить существующие границы. Она нужна нашему миру, больше чем твоему. У твоего есть ты и ее прообраз.

– Это жестоко по отношению к ней. Она могла бы писать свою чудо-музыку, сидя в моей мастерской или еще где-нибудь.

– Нет, Виктор не могла. В этой схеме нет места раскрытию ее потенциала. Она боготворила тебя, и все, о чем мечтала – лишь быть твоей тенью, бликом на изгибе твоего тела, вдохновителем своего Великого гения. Девушка, способная изменять жизни сотен людей к лучшему, мечтала лишь о твоих успехах. Этого ей казалось больше чем достаточно. Она без колебаний приняла решение, когда я сказал ей о том, что ты не достроишь Аметрин, оставаясь в этом мире. Уже тогда Мари понимала, что невозможно создать по-настоящему реальный мир, не растворившись в нем без остатка. Когда вы виделись в последний раз, она знала, что не сможет последовать за тобой. И, в отличие от тебя, она даже не выбирала между своим счастьем и существованием целого мира, приоритет был для нее очевидным. Даже сейчас она остается предана вашей идеи. Будь ты по-прежнему рядом, она ничего бы не написала, она не раскрылась бы полностью, как сделала это теперь. А ведь ее творческий потенциал безграничен.

Мы еще немного помолчали, а потом Олег Владимирович встал и я понял, что он собирается уходить.

– Мари не задержится в интернате надолго, она уже почти готова к переходу. Ее реальность сильно отличается от твоей, там преобладает чистая высоковибрационная энергия. Мари там будет привольно и радостно. Она просила, чтобы я передал тебе кое-что, – он запустил руку в карман широкого плаща и достал оттуда мое аметриновое ожерелье, которое я когда-то делал для себя, а потом подарил ей. – В новом мире нашей Мари оно разуплотнится, ей было жаль твоей работы, и она просила меня, отдать его тебе. Она любит тебя, ей, для того чтобы ощущать любовь, не нужно обладать. Мари достаточно того, что ты где-то есть, но ей важно, чтобы ты жил полной жизнью. Будь счастлив, Виктор, счастлив для себя, а не для кого-то. Этим ты ее порадуешь.

– Получается, мы встретились, для того чтобы расстаться? – крикнул я в открывающуюся дверь.

– Вы повстречались для того, чтобы помочь друг другу раскрыться, – проговорил он, стоя на пороге. Ты оживил нашу спящую царевну. Я же довершил начатое; указал направление, по которому ей стоило начать свое путешествие, и немного помог. Ваше расставание – это необходимая жертва. Так уж человек устроен, то, что ему достается слишком легко, он не ценит.

– Мы же больше никогда не увидимся, а вы так легко рассуждаете о жертвенности!

– А если б вы вообще никогда друг друга не повстречали? Хочешь, я поверну время вспять, – предложил Олег Владимирович,

Я только нервно сглотнул, ничего не ответив.

Он улыбнулся на прощание одними губами и исчез за дверью между мирами.

Глава 2

Пока человек находится в определенной степени невежества, он еще может с детской уверенностью разглагольствовать о каких-либо материя и явлениях. Но по мере того как невежество рассеивается, ослабевает и уверенность в своих суждениях. Все становится неоднозначным, неопределенным, и уже ни в чем ты не можешь быть уверен наверняка.

Вот и я оказался в плену неясных, путаных мыслей и противоречивых чувств. Как только я осознал, что моя прелестная правительница Аметрина вовсе не Мари и никогда ею не была, я испытал чуть ли не смертельное разочарование. Сам ее внешний вид в тот момент оскорблял мои чувства. Я почти ненавидел свою же наместницу за сходство с Марией и прятался от ее настойчивого преследования в хижине Псоглавца, который на мое счастье все же воплотился в этом мире.

Псоглавец был таким же, как и прежде, – нелепым и удивительно сердечным. Он поил меня чаем с медом и постоянно пек лепешки. Он неустанно напоминал, что их Айсу – моя посланница, и что я сам сотворил ее такой, какая она есть. Конечно, мой незатейливый, смешной друг абсолютно прав; вина Амны заключалась лишь в том, что она не была Марией. Но разве она не заслуживала любви, обещанной мною же?

Я уже ни в чем не был уверен. Я скитался по Аметрину в поисках вдохновения, я хотел забыться в работе, благо здесь еще было к чему приложить кисть.

Дожди больше не пытались смыть чудесный край с лица моей Земли, но и солнце нас радовало не часто. Я бродил по лесам, многолюдным улицам и храму в поисках недоделок и несовершенств, то и дело встречая свою наместницу. Ее облик и манил и раздражал меня. Я ненавидел себя за то, что хотел касаться ее, так же как когда-то прикасался к Мари. Мне казалось, поддаться наваждению, все равно, что предать мою нимфу.

Амна ходила за мной тихой и печальной тенью, не понимая, чем могла прогневать своего Создателя. Я же пытаясь постичь глубину своего собственного внутреннего мира, чуть было не захлебнулся, и, наверное, вконец заблудился бы в нравственных дебрях, если бы не моя мудрая Айсу.

Прежде я избегал ночевок под одной с ней крышей, но однажды я все же осмелился отоспаться в храме. Я тогда заработался до глубокой ночи, совершенствуя парадную залу, и решил не будить Псоглавца поздним возвращением.

Выбрав комнату поскромней, я улегся на кровать и стал изучать потолок, потягивая хмельной мед. В моем прежнем мире это занятие означало бы бездействие, здесь все было иначе. В лунном свете, пробивающимся через тонкие шторы, кристаллический свод подрагивал и сверкал холодными переливами, они создавали невообразимо-сказочную, завораживающую атмосферу. Утомленный работой я буквально растворялся в этом гипнотическом пространстве света и тени.

Я уже был во власти первого сновидения, когда в абсолютной тишине моей спальни проскрипела дверь. Открыв глаза, я увидел лежащий на полу прямоугольник лунного света, а в этом свете фигуру. Ее фигуру! Она чернела изогнутым, нагим силуэтом.

Я резко сел в постели, и ночная гостья поспешила приблизиться. Верно угадав мой растерянный порыв, она поспешила лишить меня способности здраво мыслить. И, конечно, ей это с легкостью удалось. Не прошло и мгновения, как хмель и Амна заиграли у меня в жилах.

Но надо быть честным хотя бы с самим собой, я не желал ее отталкивать. То что она пришла сама, служило для меня неким оправданием перед Мари. Я все еще любил ее, как и все, что было тесно с нею связано, поэтому я и поддался Амне. Я сдался ее тонким, нежным рукам, скользящим по моему напрягшемуся телу, и не сопротивлялся мягким, настойчивым губам, хмелея от лавандового дурмана. Моя наместница, словно пеленала маня, обволакивая лаской.

Здесь я был Творцом, Создателем, Богом. Амна поклонялась мне, называла Великим. Но я-то знал, что был человеком, просто человеком сумевшим создать свой собственный мир, но не лишенным страстей и слабостей. Пака не лишенным.

Принимая ее ласки, я дошел до предела, сердце мое казалось, выросло до невероятных размеров и билось теперь в каждой части тела. Я вздрагивал, вороша в памяти часы близости с Мари. Потом делал неудачные попытки противостоять природе, но всякий раз сдавался.

В конце концов, я не выдержал и, опрокинув Амну на спину, подмял под себя. Только сблизившись с ней, я понял, что моя Айсу хранила себя, чтобы однажды пришел я и срезал, нет, выдернул с корнем, благоуханный райский цветок.

Где моя девственная кудесница научилась любовным премудростям, я мог только догадываться. Амна чудесным образом походила на мою самозабвенную, непосредственную Мари в своей открытости и первозданной искренности, и в то же время была самою собой – правительницей Аметрина, страстной и нескромной в своих желаниях.

Когда истощенный я выпустил из объятий свою любовницу и повернулся к окну, будто хотел проверить, плотно ли задернуты шторы, и не подглядывала ли за нами Луна, она тихонько прошептала:

– Я не порадовала тебя, о Великий? Прости, но я мало смыслю в ласках, у меня ведь совсем иная роль.

– Зачем же ты тогда пришла? – спросил я, улыбаясь как можно мягче.

– Мой долг удовлетворить любое твое желание, как когда-то ты удовлетворял мои. Я неопытна, но не слепа, о Великий, я видела, как ты глядел на меня.

«Ничего себе неопытна», – подумал я, чувствуя себя зайцем, попавшим в силки. Моя прекрасная, проницательная Амна, видела своего Создателя насквозь.

– Ты восхитительна, Амна, – проговорил я, целуя ее пальцы и пряча глаза. – Так восхитительна, что я не в силах описать своего восторга. Но пожалуйста, не зови меня Великим, у меня тоже есть имя.

– Какое?

– Виктор, зови меня просто Виктор, без «о», – ответил я смеясь.

Глава 3

После того дня, когда я проснулся в объятиях нежной Айсу, на Аметрин снизошло солнце. Лишь изредка, когда я корил себя за измену Мари с ее же клоном, наш светлый и благолепный край заволакивало тучами. Я по-прежнему терзался вопросом, предаю ли Марию тем, что распространяю свою любовь и на ее двойника?

Рядом с Амной, почти неотличимой от моей истинной возлюбленной, я часто забывался. Она не просто была ее зеркальным отражением, она вобрала в себя все самые трогательные и драгоценные качества Мари. Даже ее мимика и многие жесты были схожими с когда-то полюбившимися мне и родными чертами той, что я потерял. Но как только она выходила из моей тени, вовлекаясь в государственные заботы, я отчетливо видел разницу.

Беда была в том, что отказаться от близости с нею я уже не мог. Я взвешивал на весах совести каждое свое действие, пытаясь противостоять наваждению, и все же человеческая слабость брала верх. «Ох, рановато меня Олег Владимирович Виктором нарек», – думалось мне в такие минуты.

Айсу и была и не была моей истинной возлюбленной. Она была Амной, и в то же время продолжением, отголоском, осколком, тенью моей Мари – моей драгоценностью, позволившей создать всю эту невероятную Вселенною. Правда, она, как и прежний мой дом, оказалась очередной ловушкой, с той только разницей, что создал ее я сам, и ответственность за любое воплотившееся несовершенство тоже нес лишь я один.

Кто бы мог подумать, что, сотворив по образу и подобию любимой женщины ее копию, я запрусь с этим воплотившимся миражем в свой замкнутый мир, и обреку себя на совершенно неразрешимую нравственную головоломку!

Я любил Амну, потому что для меня она обратилась в то немногое, что осталось от Мари. Но она не была ею, как бы я не старался себя в этом убедить.

В таком вот шизофреническом угаре я творил и придавался запретной, недостойной Творца любви. Я позволял Амне практически все, кроме одного – руководить моим творческим процессом. Это единственное право было оставлено за Мари. Я все еще продолжал воплощать ее идеи и замыслы, ревностно оберегая все, к чему она когда-то приложила руку и сердце. Мари по-прежнему была моей единственной музой и прообразом всего в этом мире.

Если Амна стала в Аметрине Айсу – посланницей Создателя, то для самого Создателя, в его прежнем мире, Мари служила творческой искрой, посланной небом.

Глава 4

Шли месяца, складываясь в года. Я творил неспешно, вдумчиво. Аметрин был почти довершен, и каждая лишняя деталь могла нарушить существующую гармонию и порядок уже сложившихся вещей и явлений. Я понял для чего необходимо полное погружение в сотворяемую Вселенную только спустя многие месяцы кропотливой работы уже здесь, в самом Аметрине. Я стал камнем, брошенным в воду, множащиеся круги на ней расходились и расширялись, моя Вселенная становилась почти совершенной. Только будучи полностью вовлеченным в процесс, отстранившимся от всего прочего – наносного, транслируемого чужой волей и можно создать нечто новое, свое, понимал теперь я. Так же я осознавал и то, что рано или поздно завершу работу над Аметрином, что наступит тот день, когда меня захватят новые идеи, и я захочу творить очередную Вселенную, непохожую на предыдущую, но тоже чарующую и прекрасную. Вот только Амна не сможет последовать за мной в новую картину мира.

Думать о том, что когда-то все это завершится я не желал, я наслаждался; работой, прекрасными солнечными днями и романтичными сиреневыми сумерками, теплыми, тончайшими ароматами, доносящимися с полей, музыкой и Амной. Моя нежная и заботливая Айсу была поразительно музыкальна, каждый вечер она играла на арфе или милафоне, для меня и для своего народа в самой высокой башне Фиолетового храма.

Люди приходили к священному месту, слушали ее игру, иногда пели, а потом благословленные отходили ко сну.

Была в ее музыке и страсть к жизни, и печаль, иной раз она поражала трогательной, тягучей мелодичностью, а в другой, будоражила взвинчивающимися ритмами и экспрессией. Музыка, которую она дарила своему народу как благословение, всегда была ее продолжением – частью души.

Но однажды произошло нечто поразительное. В один памятный для меня вечер она играла дольше обычного, подарив Аметрину три невероятных мелодии. Непревзойденная, космическая гармония их изливалась, словно из самих небес. Я был заворожен совершенной и затрагивающей каждую струну моей натянутой души игрой. У меня промелькнула мысль, что моя Айсу сделалась на миг проводником, через который со мною общаются другие миры, а может и сам Создатель. Музыка изливалась неким посланием, криком души, который я, в связи со скудоумием, не в силах был разобрать. Эти волшебные переливы являлись чем-то большим, чем я и сам Аметрин. Трепетало в них нечто первозданное, нетронутое временем и людской мыслью. А еще она переполнялась любовью, казалось, что сама музыка и есть любовь, всеобъемлющая, свободная, распространяющаяся на всех сразу, ничего не ждущая взамен любовь. Просто энергия, чистая и девственная, в которой растворялся сегодня весь Аметрин.

– Это твоя новая музыка? – спросил я у Амны, когда она доиграла.

– Она не моя, Виктор, она твоя, – загадочно проговорила Айсу.

– Что это значит?

– В Аметрине все принадлежит тебе. В том числе я и все мои сны, – говорила Амна, приглушенным, потусторонним голосом. – Это музыка приснилась мне сегодня, и я знаю, что она адресована тебе.

– Будь добра, сыграй мне еще, – попросил я, и Айсу снова подошла к волнам небес (музыкальному инструменту, что придумали местные умельцы).

Как только пальцы Амны коснулись струн, я прикрыл глаза и поплыл по волнам моей памяти. Я отправился в далекий, почти позабытый мир прошлого, нечасто посещаемый моей мыслью. Сначала я оказался в пределах города, подарившего мне Мари, с его стройными линейными улочками, белокаменными статуями и строгой, ментальной архитектурой. Побывал в своей прежней мастерской, прошел нашими с Мари маршрутами и незаметно для себя преодолел незримую границу, за которой не было уже ничего визуального и осязаемого. Там – в этом чудном пространстве совершенства и гармонии была лишь музыка. Меня качало на эфемерных, энигматических волнах любви и радости. Я практически растворился в этом потоке непостижимого знания и силы, я чувствовал, что уже и сам начинаю излучать эту волшебную энергию любви.

Неудержимо захотелось поделиться струящимся из меня светом с кем-то самым драгоценным и я, открыв глаза, посмотрел на играющую Амну. Она тоже мерцала в эту минуту золотом, переполняющей ее любви. И взгляд, теплый, материнский взгляд, которого я никогда не удостаивался, был обращен к народу Аметрина – ее народу.

Только теперь я осознал, что лучезарная Айсу, созданная мною как мой же посланник, способна любить лишь свой народ. Близость со мною – это лишь жест уважения и преданности. В действительности, если она и любит меня, то как Создателя, дающего жизнь всему, что ее окружает, но не как мужчину. А ласки дарит, чтобы не гневить, и не обрушивать невзгоды на свой край. Я спутал преданность, благодарность и покорность с любовью. Я – тот, кто имел счастье любить и быль любимым самым чистым и бескорыстным созданием во всех мирах, принял все это за женскую любовь!

С того самого дня я отказался от жертвы, что благородная Айсу приносила мне все эти годы, и это делало меня несчастным. Я все еще видел в ней прообраз Мари и желал ее, как и прежде. Лишь облик почти довершенного Аметрина, сглаживал выступающие углы моей трагедии. Именно сейчас я понял весь ужас и красоту живописных бездн, в которые однажды погрузился с головой. Творчество было безжалостно, оно держало и втягивало меня все глубже и глубже, туда, откуда уже нет возврата. В этом было и рабское подчинение и гармония, ибо, что есть кроме искусства? Мрак и неведение.

Я всего себя без остатка отдавал этому дивному краю, этому портрету (если можно так выразиться), моей истинной возлюбленной. Я обожал каждого зайца, шебуршащего в траве у моих ног, каждое облако, проплывающее у меня над головой, и любое, даже незначительное проявление любви в разрастающемся раю. Сам этот мир был создан во имя любви и благодаря ей одной, и я хотел, чтобы он был переполнен ею до краев.

Стройные башенки хрустальных и аметриновых домов, устремляющиеся к разноцветным звездам, могучие деревья и скалы с ликами великанов, ласточки, разносящие любовную почту и скорики, что летали взад и вперед с менее романтичной корреспонденцией, утопающие в синей тени сада, освежающие фонтаны, бьющие прямо из земли и всевозможные, совершенно нереальные животные были обласканы моим вниманием сотни раз. Я неспешно бродил по многолюдным улочкам и тихим прохладным лесам в поисках несовершенств, то и дело, подправляя мелкие недочеты. Пока не осознал, что в действительности переделываю на предыдущую версию то, что уже однажды исправлял. Тогда я с грустью понял, что работа над Аментрином завершена, что пора отложить свой волшебный карандаш.

Каждому художнику ясно, что замусоленная и чрезмерно затисканная работа теряет свежесть и легкость. Вместо живости и экспрессии, возникает фотографическая статичность. Сочность и прозрачная-легкость сменяется замыленностью и мутноватой пеленой робости. Работа становиться уставшей, скованной, неживой и вымученной, даже если вначале она была хороша, пусть и не совершенна.

Несколько месяцев я просидел на вершине того самого холма, с которого когда-то катился кубарем, спеша предотвратить жертвоприношение. Что я испытывал в те дни? Трудно сказать, но, думаю, тот, кто однажды добрался до вершины своих стремлений, совершив первое восхождение на гору под названием Мечта, поймет меня. Ничто не делает твою жизнь настолько счастливой и полной, как путь к этой заоблачной высоте. И чем дольше и труднее этот путь, тем великолепнее и значительнее оказывается твое путешествие. Только обретя желаемое, становится ясно, что самым важным во всем этом мероприятии был именно путь.

Глава 5

Тебе в голову западает мысль, вызывая у тебя своеобразную мозговую щекотку. И вот, эта пока что совсем маленькая, не вполне ясная, неоформившаяся мысль, и даже не мысль вовсе, а некое предощущение, догадка о чем-то важном и значимом, начинает обрастать другими соображениями, идеями, фантазиями и даже фактами. Так, подобно песчинке, попавшей в раковину твоей души, образуется драгоценная жемчужина. Вот эта-то жемчужина, нуждающаяся в оправе, и является толчком, причиной и поводом для творчества.

Пока я сидел на своем холме, мне в голову попала одна такая вот песчинка. Я лелеял ее и полировал, я оборачивал ее зарождающимися идеями и фантазировал о ней. И чем причудливей и своеобразней становились образы, тем сладостнее делалось у меня на душе.

Я снова стал по-живописному воспринимать все явное, возникающее предо мной. Я видел не реки, не деревья, не горы и не небо. Мне чудились акварельные переливы вод, четкие, графичные хитросплетения ветвей и упрямые вертикали стволов. Масляная тягучесть и плотность розовых облаков заволакивала теперь мой взор. Бархатистая пастельность рассыпчатого песка или же акриловая глянцевость гальки манили меня. Я вновь стал воспринимать мир через живописную призму, я медленно погружался в процесс создания нового, пока еще нереального мира.

Все творческие манипуляции протекали пока только в моей голове. Я все еще сидел на вершине холма и созерцал свое первое творение, более не нуждающееся в моем постоянном присутствии. Мир, посвященный Мари, уже жил отдельно от меня, все когда-то запущенные механизмы работали слаженно и без перебоев. Я мог окунуться в работу над новым полотном без ущерба для Аметрина. Но я ждал, ждал, когда придет понимание с чего начать.

И оно пришло, как это всегда и бывает, неожиданно. Ранним утром, не помню какого дня, я завидел со своего наблюдательного пункта маленькую фигурку, неспешно взбирающуюся на холм. То была Амна, встревоженная моим длительным отсутствием. Она хотела знать, не прогневала ли ненароком своего Создателя, и отчего я покинул Аметрин.

– Ну что ты, моя дорогая, – заверил ее я, – разве можешь ты прогневать меня. И я не покинул Аметрин, я все еще здесь, как ты можешь заметить. Но так будет не всегда.

– Ты все же уйдешь от нас? – прошептала она в ужасе.

– Не сейчас, но когда-нибудь.

– Что же станется с Аметрином без тебя? – распереживалась моя наместница.

– С такой Айсу, как ты, он будет процветать еще вечность. К тому же, из Аметрина исчезнет лишь мое тело, но не душа. Я, как и прежде, буду слышать твои просьбы. Только ты не вздумай для этого себя убивать, – постарался я пошутить.

– Почему ты должен уйти от нас?

– Я не должен, но такова моя природа. Когда-нибудь я создам еще один мир. И ему, как сейчас Аметрину, потребуется мое присутствие.

– Я хотела бы последовать за тобой, но это невозможно, так ведь?

– Ты нужна своему народу и этому миру, ты и сама часть этого пространства, и оно тебе дороже, чем мой зримый облик.

– Это не так! – взволновано вскричала Амна. – Ты знаешь, как я преданна тебе.

– Знаю, твоя преданность как нельзя лучше выражается в служении народу. Мне будет не хватать тебя Амна, – прошептал я, утирая накатившую слезу с ее румяной щеки. – Мне будет очень тебя не хватать. Но я художник, моя участь творить. Творчество – это мой Бог, и он тоже требует от меня жертв.

– Твой Бог очень суров.

– Нет Амна, не суров, просто мне еще не открылся истинный замысел его требований. Но я убежден, что в искусстве, как и в жизни, все гармонично, разумно и справедливо. Правда, понять, отчего все устроено так, а не иначе, порой бывает очень сложно, на это нужно время. Если внимательно посмотреть на события прошлого, то начинаешь видеть, как все было правильно. Проблема в том, что видится это лишь на расстоянии, пока ты внутри ситуации, сложно оценивать ее адекватно и беспристрастно. Главное помнить – события, происходящие с нами, сами по себе бесцветны, только нам решать какой краской расписать их в своей душе.

– Ты сейчас не похож на Создателя, Виктор, ты напоминаешь обычного человека.

– А я и есть обычный человек, Амна. Просто мне посчастливилось встретить в своей жизни необыкновенных людей. Благодаря им и случился Аметрин. Это не только моя заслуга, мир, в котором ты живешь – это коллективная работа, – отшутился я.

Амна просидела со мной до самого вечера, мы болтали о разных глупостях, я даже рассказал ей немного о своем прежнем доме, об Олеге Владимировиче, о друзьях, с которыми пришлось расстаться. О Марии я, правда, умолчал, не хотел, чтобы гордая Айсу знала, что она лишь прообраз моей истинной возлюбленной. Перед уходом Амна сыграла мне на флейте одну из тех космических мелодий, что однажды приснились ей, вконец растрогав мое и без того неспокойное сердце.

Когда она ушла, я вдруг понял, что все еще не готов расстаться с образом Марии, да и своенравная, хоть и покорная мне, Амна стала невозможно дорога. Я представил новый мир без аметриновых глаз, без гибких, словно ивовые веточки пальчиков, без шоколадной копны волос, пахнущих лавандой, без тонкого, колокольного голоса и затосковал.

Каким бы прекрасным и волнующим не был мираж нового рая, без родного образа он будет неполным, подумалось мне. Я достал из кармана свой волшебный карандаш, воплотил с его помощь блокнот, – «Не дело творить новый мир на полотне старого, начну по старинке – на бумаге», – решил я и принялся за работу.

Я начал создавать новый мир с образа Мариамны. В нем соединились две дорогие мне женщины, невероятно схожие внешне и все же разные по сути. На сырой, только оформившейся лик я благоговейно накладывал милые сердцу красивости; яркую черточку атласистого рта, волнообразную прорезь для фиолетовых глаз, нежную прозрачную розовость. Когда я корпел над последним штрихом – чудными ямочками на щеках, мой самозабвенный творческий процесс прервала, распахнувшаяся перед носом дверь, из которой вышел Олег Владимирович.

– Ну, здравствуй, друг, – поприветствовал меня мой наставник, заглядывая в блокнот. – Нимфами балуешься?

– Да не то чтобы, – замямлил я, пряча набросок.

– М-м-м, мне, наверное, почудилось, и это не очередной портрет Мари, а прибрежные волны в малиновом закате, – саркастически заметил Олег Владимирович, усаживаясь рядом со мной, на песок. – Тебе что ее воплощенного прообраза не хватает?

– Да дело не в этом, – неуверенно начал я, – просто понимаете, я завершил Аметрин. Здесь больше негде приложить карандаш, а без работы я уже не могу.

– Появились идеи насчет следующего полотна?

– Ну да, есть кое какие мыслишки, – признался я.

– И ты что же, решил начать его с образа Марии?

– Не совсем, это не то что бы Мари… – запинался я. – Это скорее Мариамна.

– Мариамна, значит, – задумчиво произнес Олег Владимирович, забирая у меня блокнот.

Он довольно долго изучал набросок, морщился, причмокивал и кивал каким-то своим думам, а потом все же соизволил посмотреть на меня, продолжительно так, словно сканируя.

– Ты не можешь развиваться как художник, вращая свою мысль вокруг одного и того же образа, Виктор. Ты должен выбрать, что тебе важнее мираж женщины, которую ты преследуешь как помешанный или истинная любовь, что живет в тебе и может распространяться абсолютно на все

– Но я люблю ее! – пытался я возражать.

– Это не любовь, а нервные трепыхания в чувственных конвульсиях. Ты способен на большее! К тому же, по-настоящему ты любил лишь Мари, а все прочие – ее копии. Это безжалостно по отношению к ним. Освободи бедняжек от участи клонов, извечно напоминающих тебе о любимой, но не способных заменить ее. Они должны обрести свободу.

Ответить на это мне было нечем, я сидел, насупившись на самого себя, молчал.

– Осознай, наконец, что волочить бремя навязчивой любви и творить – не одно и то же. Это проклятье будет кочевать за тобой из одного мира в другой, предопределяя исход будущей работы. Ты посвятил Марии целый мир, правительница которого создана по ее образу и подобию. Ты и следующие миры населишь ее тенями?

– Почему бы и нет?

– Потому что преследование миража не вернет тебе возлюбленную.

– А что вернет? – разозлился я.

– Как только ты перестанешь вожделеть, ты сразу же получишь желаемое.

– Каким образом?

– Поймешь, что оно никуда и не девалось. Марии, например, это удается.

– Вы общаетесь с ней?

– Да.

– Она покинула тот мир, она свободна? – затараторил я, впиваясь взглядом в непроницаемое лицо своего наставника.

– Как никогда, – ответил он, улыбнувшись.

Он ушел, как всегда оставив меня в смятении, со спутанными мыслями и чувствами. И как обычно, он оказался прав; не имел я никакого права и дальше эксплуатировать образ моей драгоценной. Создавать все новых и новых кукол, говорящих как она, дышащих как она, пахнущих как она, но не способных заменить мне ее. Не способных стать ею, но обреченных пытаться.

Я хотел было вырвать набросок из блокнота и нарисовать что-то совсем иное, не походившее на нее, но не смог. Лишь погладил крафтовую шероховатость, скользя пальцами по контуру дорогого лица, и перевернул лист.

Аметрин создавался мной и Марией, моя новая работа станет полностью авторской, решил я и приступил к зарисовкам.

Глава 6

Месяцы, как страницы моего блокнота, пролистывались один за другим. Я не вел им счет, я был поглощен работай. Удивительные идеи посещали меня даже в часы редкого отдыха. Я тут же старался воплотить их на бумаге, не вполне пока понимая, в какую общую картину сложится эта чудаковатая мозаика.

Образ будущего мира, даже для меня, был пока загадкой, но тем интереснее работалось над ним. Я пребывал на стадии накопления материала. Собирал воедино, казалось бы, разрозненные детали будущности и вплетал их в призрачный уток мироздания. Выискивал необычные изгибы и угловатости действительности, стараясь применить их в композиции нового полотна. Изучал глубины и широты собственного сознания, пытаясь определить границы будущей Вселенной. Нанизывал на стержень собственной виртуозности письма все краски бушующего мира, и поражался, как отличен он от Аметрина, как разнообразен и противоречив.

Аметрин был прекрасен, но он стал некой данью памяти трагичной любви моей, и все в нем подчинялось одной идеи – не расставаться с Мари. Новая моя картина, название которой я пока еще не придумал, была для меня самого чем-то непостижимым. Я зарисовывал все, что мне снилось, писал и лепил любые необычные идеи, приходящие в мою обуреваемую фантазиями голову. Мне все казалось интересным и важным и, не смотря на то, что я не вполне осознавал природу моих деяний, процесс этот доставлял мне несказанное наслаждение. Впервые за долгие годы живописной работы, мне казалось, что я делаю нечто неординарное, инаковое, по-настоящему свое. Мне так не терпелось самому понять, о чем моя новая вещь, что я без конца творил, пытаясь обрисовать неясные контуры захватившей меня Вселенной.

Я не торопился, спешить мне было некуда, так как все самое главное уже давно свершилось – я стал Творцом. И я наслаждался этим. Не так оказалась важна популярность и признание, как думалось мне прежде, когда я малевал в своей пыльной мастерской, никому не известный неудачник.

Каждый нормальный художник в моем прежнем мире мечтает о славе. Оно и не удивительно, кому охота работать в стол? Признание – это возможность ощутить себя нужным, полезным, значимым. Это одна из основных людских потребностей. Если человеку нечего предложить миру, в котором он живет, он начинает хиреть, зачастую не осознавая причины собственного затухания. Но мне признание окружающих было уже ни к чему. Я имел драгоценную возможность наблюдать в развитии плоды своего творчества, и как этими плодами пользуются другие существа, живущие и творящие, благодаря работе моего сознания. Конечно, гораздо удобней делать это, находясь в самом так сказать эпицентре событий, но я уже довольно давно отшельничал. Не хотел, чтобы тень новой нарождающейся реальности легла на звеняще-прозрачный, лиричный и хрупкий Аметрин.

Но вот я стал чувствовать, что новый мой плод уже наливается кадмиевой кровью и упругостью, уплотняется и дышит мне в спину неистовыми ветрами. Я все чаще стал ощущать его готовность прорвать ткань этого мира и, вырвавшись из пределов моего подсознания, показаться во всей красе. Поэтому я и решил перебрался обратно в город, пожить в моем светлом, чистом и радостном Аметрине, пока это еще возможно.

Я «пририсовал» к жилищу Псоглавца мастерскую и поселился у старого заботливого друга, регулярно снабжающего меня лепешками и медом.

Жить с Псоглавцем было хорошо; во-первых, Амна не чувствовала себя покинутой, приходила ко мне чуть не каждый день, просто сидела и смотрела, как я работаю (как когда-то Мари), во-вторых, Псоглавец вызывал у меня странные, почти отеческие чувства. Может потому что с него и началось мое невероятное путешествие, а может от того что своей бесхитростностью и трогательно-печальной мордой не переставал меня умилять. Но если быть честным, я ко всему Аметрину испытывал нечто подобное, просто к псу я прикипел еще в своем прежнем доме.

Так за пазухой собственного детища, я и жил, словно в раю, порой не веря, что это моя жизнь. Мне думалось, все это просто затянувшийся счастливый сон. Прежде я и вообразить не мог, что жизнь может быть столь полноцветной, разнообразной и гармоничной, что любое мое желание может сбываться, что поток творческих идей будет бить неиссякаемым фонтаном. Но все это было правдой, и все это создавал я сам.

Глава 7

Способность видеть, оценивать и создавать красоту – один из величайших даров Создателя. Я пользовался этим даром всю жизнь, не сознавая, насколько он грандиозен. Не понимая даже, что реализую в своей работе Его волю, помогаю осуществиться непостижимому Его замыслу. Только узрев воплотившийся в мире форм закон творческой энергии, я начал понимать, о чем говорил Олег Владимирович, убеждая меня, что у Творца нет иных рук, кроме наших.

Понимание это пришло, когда я впервые познакомился с моим новым творением. Случилось это, как и в прошлый раз – неожиданно. Я сидел в тесной кухоньке Псоглавца, мешал ложкой овощную похлебку в глиняной миске и думал о том, как соединить воедино внушительные объемы накопившегося материала.

Именно в этой уютной, не предвещающей ничего необыкновенного обстановке и свершилось чудо. Зеленые шарики брокколи и оранжевые поплавки моркови неслись по кругу вслед за ложкой, они сталкивались друг с другом, пока ни слились в одну общую массу. Размеренное, цветное кружение словно загипнотизировало меня, я даже не заметил когда именно и меня засосал этот смерч в глиняной посудине.

Я стал захлебывался соленой водой не сразу поняв, что соленая она вовсе не от того что я плаваю в супе. Поначалу мне не хватало кислорода, и я уже решил, что смерть моя станет самой нелепой из возможных. Но через несколько секунд легкие приспособились к новому окружению, и оказалось, что я и без кислорода неплохо себя чувствую.

Я огляделся по сторонам и понял, что нахожусь в море, или чем-то подобном. Вода была прозрачна и холодна, мимо меня проплывали диковинные существа с огромными пупырчатыми хвостами и плавниками. Походили чудо-рыбы, скорее, на птиц, больших, красочных, птиц. Плавая, они, создавали причудливые спиралевидные узоры. Приглядевшись повнимательнее, я заметил, что эти же самые рисунки украшают и их подвижные тела.

Налюбовавшись рыбами, я устремился ко дну, очень уж хотелось посмотреть, что я наплодил на этот раз.

Целый подводный город открывался моему взору, по мере погружения. Он не походил на сказочные дворцы морских царей, что я в детстве разглядывал на страницах моих книг. Это чудо нового света было грубовато-диким, естественным, природным, все здесь состояло из узорчатых хитросплетений, переливчатых каменных пород и витиеватых водорослей. В гигантских глыбах зияли фигурные отверстия, образуя тоннели. В них шныряла мелкая разноцветная живность с потрясающими жабрами, они походили на перья, тонкие прутики с сотней малюсеньких кисточек причудливо извивались в воде, и я понял, что это чудо – аксолотль. Я припомнил, как изрисовал с десяток листов, пока не добился удовлетворившего меня результата, и вот теперь эти существа с пышными гривами и крохотными, шустрыми лапками собирали тонкие нити цветущих ламинарий и обвивали их вокруг устремленных ввысь конусов, венчавших подводные скалы.

Вокруг было столько цвета и свежести, что я захмелел. Хотелось плавать внутри этой Атлантиды вечность, но я понимал, что не могу задерживаться надолго, дверь в Аметрин могла исчезнуть в любой миг.

К счастью, возвращение из моей новой Вселенной в предыдущую было не таким тягостным как прежние. Здесь меня ждал не пасмурный, пыльный город, а недоумевающий Псоглавец, сетующий на то, что похлебка совсем остыла.

Я стал рассказывать ему о месте, в котором только что побывал, и показывать зарисовки, что походили на увиденное мною, чем крайне поразил впечатлительного пса.

– Айсу говорит, ты скоро уйдешь от нас, – печально изрек он, таращась в блокнот. – Ты отправишься туда? – пес ткнул лапой в картинку, где изображались пещеры увитые красными и синими цветами.

– Да мой друг. Мир что я создаю, совсем еще молод и нуждается во мне больше, чем Аметрин. Но ты не грусти, я оставлю тебе перед уходом подарок.

Псоглавец, конечно, грустил, выдумывал новые гастрономические шедевры, пытаясь удержать меня всеми, доступными ему способами. Он ждал, когда я пропадал из поля его видимости, путешествуя по новому полотну мечтаний, и с еще более трогательной улыбкой встречал, как только я вырисовывался на горизонте этого мира. Это были те тонкие магические моменты, когда две Вселенные еще могли существовать одна в другой, но лишь по причине того, что их Создатель не покидал пока в своих мыслях предыдущей картины. Большая часть меня, все еще оставалась в Аметрине, не смотря на то, что я уделял много времени работе над новым полотном и довольно часто погружался в него.

Но я-то уже слишком хорошо знал, что невозможность развития новорожденного мира в границах уже существующего и являлась основной причиной, по которой переход был неизбежным условием завершения новой работы. Необходимость сменить акцент своего внимания с одного творения на другое в этой деятельности трудно переоценить. Все это было мне хорошо известно, и поэтому я готовился, готовился к расставанию.

Как только я узрел, каково содержание нового мира, название родилось само. Варгаар оказался не столь тонок, грациозен и скрупулезно выверен как Аметрин, в нем чувствовалась иная гармония: безудержная, стихийная, брутальная. Не тихие улочки, утопающие в кружевной тени деревьев, но широкие бескрайние просторы рождались в нем. Не высокие лучезарные шпили аметриновых башен устремлялись в курчавые облачка, но гигантские глыбы лазуревой каменной породы с вонзающимися в багровые небеса исполинскими вязами. Не белые барашки волн накатывали и омывали разноцветную гальку, но вспененные, дикие, словно мчащиеся кони, потоки обрушивались на здешние пески. Не только ласковое солнышко грело тело земли, но и антрациновые кипящие реки, что протекали по всему Варгаару. Они образовывали хитрый орнаментальный узор, исторгая влажный согревающий пар, в котором нежились вульфроги – длинноногие звери с агатовой чешуей и извилистыми каменными рогами. Не шелест лепестков от легкого бриза услаждал в моем новом мире слух, но песнь деревьев-гигантов, что слышна была на заре – в час, когда тайна ночи уступает место свету трех Солнц.

Звери, что населяли Варгаар, вышагивали уверенной хозяйской поступью, как по мягким замшелым тропам изумрудных лесов, так и по выжженным иссохшим пустыням. Были, правда, здесь и весьма мелодраматичные создания, навеянные любовными настроениями. Так, например, облака всех цветов и оттенков что я знал, плели из водных нитей крохотные смилодинны с перламутровыми крылами, отчего небо постоянно мерцало, особенно если светили все три Солнца. Умиляли и существа, уже описанные мною; обитатели морей и водоемов – пышногривые аксолотли всюду прикладывали свои крохотные лапки, стараясь приукрасить дом. Маленькие трудяги плели покрывала из морских и речных водорослей и цветов, устилая ими дно и каменные породы, что образовывали под толщами вод целые города.

Так чередовалась в новой моей картине лиричная перламутрово-цветочная грация и основательная брутальная первородность, отображавшаяся в грубых скалистых пластах, тянущихся на многие километры во все стороны, гордых, могучих животных и шальных стихиях.

Всего в моем мире было в избытке, единственное, что я не решался в нем воплотить – образ человека. Мне хотелось сделать Варгаар подвижным, необузданным, диким миром. Человеку в таком не место.

Была и еще одна причина, по которой я страшился населять его людьми. Все в Варгааре подчинялось одной единственной идеи – взаимоподдержке. Если в каком-либо механизме обнаруживался сбой, на помощь ему тут же приходили все оставшиеся. Все звери, птицы и рыбы ощущали себя не отдельными единицами, а частями чего-то невероятно огромного, принадлежащего им же, оттого в их сознании глубоко укоренилась идея о поддержании порядка и равновесия. Ощущение гармонии было у них на уровне инстинкта, и стоило нарушить баланс, как мои мудрые помощники тут же стремились его восстановить. Прекрасные дети Варгаара не охотились друг на друга, но оберегали. Я создал такое многообразие растительной пищи, что любому животному хватило бы ее с лихвой на несколько жизней. Расселил своих питомцев по всем уголкам моего царства и каждому дал соратников, чтобы в постоянном взаимодействии вращалось колесо нового мира, катясь по бесконечным просторам небес.

Глава 8

Я дополнял и совершенствовал новое свое полотно самозабвенными взмахами кисти и отсеканием лишнего от каменных глыб. Я пребывал в экстазе от предвкушения того дня, когда переберусь в Варгаар окончательно. Аметрин стал уже совсем самостоятельным, целостным и устойчивым к катаклизмам любого рода. Я мог совершить переход безбоязненно, но у меня еще оставалось одно обязательство.

Это дело я откладывал, сколько мог, не от того, что не хотел выполнять, но по причине незнания как лучше его сделать. Обещание было не простым и несло в себе множество подводных камней, я боялся, боялся, что прогадаю и не угожу тому, кому я его давал. Но тянуть более я не мог, и наконец, выбрал для осуществления обещания один жаркий августовский день. Отправился на реку, глиняный бережок которой подходил для работы как нельзя лучше, и под немилосердно палящим солнцем изваял дар, обещанный Псоглавцу.

Глина мне попалась мягкая, податливая, с примесью ракушечника и песчаной крошки. Вопреки всем правилам и технологиям я начал лепить сверху – с вытянутой миловидной мордочки, такой же востроухой как у моего очаровательного друга. Она вышла еще смешнее и кукольнее, чем я задумывал, и как-то сам собой определился ее наряд – пышная колокольная юбка и шаль, накинутая поверх узеньких собачьих плеч. Немного полюбовавшись на свое творение, я вдохнул в него жизнь.

Новорожденное псоглавое создание оказалось до невообразимости кроткое, с тоненьким еле слышным голоском и такими же подобострастными глазами, как у ее будущего друга.

– Тебя будут звать Мартой, – проговорил я, присаживаясь на корточки и ставя крошку на землю.

Марта похлопала синими, как вечернее небо глазками и согласно закивала, протягивая ко мне мохнатые лапы. Я снова взял ее на руки и понес в дом к Псоглавцу.

Еще за несколько метров до моего логова я почуял запах свежего хлеба, мой друг вновь изгалялся в кулинарных подвигах.

– Ну что, крошка, вот мы и пришли, – сообщил я, опуская Марту на землю. – Здесь живет тот, с кем тебе непременно захочется подружиться. Я войду первым, а ты следом за мной, хорошо?

Марта послушно закивала, прижимаясь к поле моего плаща.

Я зашел, придерживая дверь рукой.

– Здравствуй, друг, – обратился я к псу, – у меня для тебя сюрприз, надеюсь приятный, – сказал я с улыбкой и пропустил вперед Марту, прячущуюся за моим плащом.

Псоглавец замер, тараща на Марту осоловевшие глаза. Жарящиеся на сковороде блинчики начали подгорать, а закипающий чайник, заполнять тесное пространство кухоньки влажным паром. Я подошел к печи и снял с нее сковороду и чайник. Марта осталась стоять у дверей, явно чувствуя себя брошенной.

– Эй, дружище, будь джентльменом – предложи даме блинчик, – шепнул я на ухо псу, и тот мгновенно ожил.

Подбежал к Марте, сворачивая по дороге стул и корзину с орехами, схватил сконфуженное, ничего не понимающее создание за лапу и потащил к столу.

Он носился по кухне будто электровеник. Чашечки и пиалочки с вареньем появились, словно по мановению ока, а перед тем как они опустились на стол, тот был устлан белоснежной льняной скатерочкой. Сам же хозяин излучал в этот момент сверхъестественную жизнерадостность.

– Он очень внимательный друг, Марта, – проговорил я, склоняясь над новой подругой Псоглавца, – одна беда – с такой заботой вы рискуете набрать лишний вес.

Марта снова захлопала рыжеватыми ресничками, уставившись на меня с недоумением, и я расхохотался.

Весь день, прошедший под знаком веселья и обжорства, я провел в окружении своих друзей, но, в конце концов, и он завершился. Лиловые сумерки сгущались, обращаясь в непроглядную ночь. Я сидел на маленькой скамеечке у дома Псоглавца, готовился к расставанию. С кухни доносился шум льющейся воды и жизнерадостные голоса моего старинного друга и Марты. Они весь день смеялись моим простым, незатейливым шутками и каким-то, одним им понятным вещам. Они вместе готовили, вместе накрывали на стол и натирали до блеска чашки и плошки, а потом начинали все по новой. И эта псоглавая идиллия, совершенная в своей простоте, трогала меня. Но судьба неумолимо гладко накатывала, я чувствовал, что медлить больше нельзя. Именно в этот момент и раскрылась дверь, а из нее высунулась длинна морда пса.

– Уходишь? – с грустью спросил он.

– Да, пора.

– Ты вернешься?

– Надеюсь, но ты поймешь, со временем, что исчезнет из твоей жизни лишь мой телесный образ.

– Да, да, я помню, ты всегда будешь с нами, хоть и станешь невидим.

Пес протянул ко мне лапы и я, приподняв его, крепко обнял.

Уже в поглощенном ночью Аметрине брел я по мостовым, предвкушая прощание с Амной, с ее кристальной, чистой красотой, с ее даром – чудодейственной музыкальностью. В действительности, я давно уже мог бы покинуть Аметрин, удерживало меня именно нежелание расставаться с ней – с моей царственной Айсу, так напоминающей Марию. Но ткань новой действительности уже соткана и требует обработки. Она нуждается в моем непосредственном присутствии, в моих руках, мыслях, в душе моей. Нуждается во мне не меньше, чем я в ней, и потому разлука с Аметрином неизбежна.

Олег Владимирович как-то сказал мне, что я должен перестать волочить за собой призрак возлюбленной, и я согласился с ним. Но вот расстаться с ее точной копией, оказалось сложнее, чем я думал.

Я подошел к замку, в котором жила моя прекрасная Айсу, и секунду помедлив, вошел. Амна была у себя, она ждала, почувствовала, наверное, что я приду. И конечно догадывалась о причине моего визита.

Не скрывая мрачной удрученности, она подошла ко мне, обвила шею тонкими руками, затем уткнулась в мою грудь и тихо заплакала.

– Что за панихидное настроение? – спросил я, приподнимая ее лицо. – Я же объяснял тебе, что не оставлю вас, что все равно буду рядом…

– Да, я все помню… но… – она снова спрятала лицо на моей груди, сильнее сжимая в объятиях.

Давно, очень давно я не ощущал тепла ее тела, не имел возможности упиваться лавандовым ароматом и не прикасался к моей красавице. Задушенное когда-то чувство вожделения вновь начало брать верх, и я отстранился. Усадил Амну на краешек кровати, вытер ее влажные щеки своим рукавом, и устроился у нее в ногах, опустив голову на колени. Амна молчала, изредка вздрагивая в новом слезном приступе, а я пытался найти слова для прощания, как вдруг меня словно молнией поразила одна идея.

– Сегодня я уйду, Амна, и не знаю смогу ли вновь прийти в Аметрин в плотском обличие… – я запнулся, потому что не знал, как донести до горделивой Айсу мое странное предложение. – Но я подумал… Ты, конечно, можешь отказаться… Это только твой выбор… Я мог бы оставить тебе дитя, – выпалил я, наконец.

– Ты хочешь подарить мне ребенка? Своего ребенка?!

– Только если ты этого пожелаешь. Он будет частичкой моего телесного воплощения.

Амна задумалась, затем встала, прошлась по комнате, заглянула в окно, потом повернулась ко мне, но, начав говорить, снова обратила свой взор на улочки Аметрина.

– Я размышляла об этом, Виктор, – начала она несмело, – однажды, я даже решилась просить тебя об этом одолжении, но в последний момент что-то остановило меня.

– Тебя страшит материнство?

– Я побоялась того, что стану любить наше дитя больше, чем всех остальных твоих деток. Понимаешь?

– Амна, ты моя посланница – хранительница и душа Аметрина, но ты ведь еще и женщина! Разве тебе не хочется испытать радость материнства.

– Хочется, но я твоя Айсу, только Айсу, – проговорила она твердо, но печально.

– Эту ночь я проведу с тобой, – сообщил я ей. – Сяду вот здесь – на топчане, и буду жать твоего решения до рассвета. С первыми лучами я отправлюсь в путь.

Амна покорно кивнула и опустилась на краешек постели.

Мы просидели так всю ночь, неотрывно глядя друг на друга. Под утро мою прелесть сморило. Она предпочла остаться верной Айсу – служительницей народа, любимого ею более всего на свете. Я же, с первыми лучами солнца начертал дверь в свою новую Вселенную, бросил прощальный взгляд на спящую Амну, и исчез за гранью нового мира.

Глава 9

За границей облаков – там, куда не суждено проникнуть взору обычного человека, я различал слабые отсветы уже стирающейся двери в Аметрин. Тусклое мерцание неумолимо затухало, нервно подрагивая и напоминая мне, что обратной дороги уже не будет. Я радовался новому миру, встретившему меня пронзительными ветрами, подгонявшими лиловые тучи, сквозь которые я пролетел, приземляясь на поблескивающий росой утес, но тяжелый молот разлуки все же ударял по моему сердцу, причиняя боль. Я не мог представить себе, что возможно никогда больше не смогу увидеть Амну, не вдохну ее лавандовый аромат, не почувствую отныне тепла ее хрупкого отзывчивого тела. Я даже не был уверен наверняка, что когда-нибудь услышу еще ее голос.

Ответом на мою боль стала разразившаяся в Варгааре гроза. Небо стремительно заволакивало свинцово-багряными тучами. Они надувались и ворочались от переполняющей их влажной тяжести, а когда последний отблеск двери в Аметрин погас, исторгли на меня весь свой груз.

Я мок под дождем, оглушаемый громовыми раскатами и ослепляемый молниями, что прорезали взбесившиеся небеса белыми всполохами. Разбушевавшийся ураган, казалось, вот-вот свалит отвесный карниз утеса в бездну, а наэлектризованный воздух довершит разрушения. Но мне эта картина нравилась, она как нельзя лучше отображала боль разлуки. К тому же сам Варгаар был создан неукротимым и диким миром, и эта гроза стала апогеем его необузданности.

Стихия бушевала долго, пока не сорвала-таки меня с утеса. Попав в неспокойную морскую бездну, я как-то сразу пришел в себя. Холодная вода отрезвляла, а с бурливыми потоками справляться было не так-то и просто.

«Погибнуть в пучинах собственного творения может каждый, и я не исключение», – эта мысль пришла мне в голову безжалостно остро, и если бы не она, Варгаар поглотил бы своего создатель в первый же день.

Выбравшись на сушу, я попытался угомонить свои разыгравшиеся не на шутку чувства. Не сразу, но мне это все же удалось. Уже к вечеру гроза присмирела, льющиеся с небес воды иссякли, а ветра, устав раздувать паруса моей скорби, притихли. Я сидел на берегу моря в маленькой уютной бухте с каменистым берегом, смотрел вдаль, где все три Солнца уже наполовину спрятались за горизонт. Целый мир чудес ожидал моего участия, – «И ни одного существа, говорящего на человеческом языке», – подумалось мне в тоске. Нет, я не сожалел, что создал Варгаар безлюдным, в тот момент я жалел лишь себя, неспокойный, грозный мир казался мне почти совершенным и не приспособленным для слабого человека.

Подтверждая мою мысль, море поглотило пылающие светила, и на Варгаар сошла тьма, не просто ночь, но непроглядная, беспросветная темень. Я вынул свой карандаш и на ощупь изобразил рой светляков. Маленькие крылатые создания нависли надо мной, словно люстра, и жадно вбирая в себя свет нарождающейся луны, стали отражать его.

Их холодное, неземное сияние изливалось на меня, а я все думал: «Как там Аметрин, как там Амна и Псоглавец с Мартой?»

Не знаю сколько времени я просидел без движения, просто смотря в черноту, наверное, я даже задремал, потому что видел Амну, стоящую в самой высокой башне аметринового замка. Она воздевала руки к небесам и что-то пела. А потом я очнулся, и как ни странно, в сознание меня вернул ее голос.

– Виктор, Виктор, мой Виктор? – звала Амна.

У меня внутри все перевернулось, сердце пропустило пару ударов, а потом понеслось, будто хотело догнать ускользающее эхо.

– Виктор, ты слышишь меня? – вновь раздался молящий голос Амны.

– Слышу, – ответил я в недоумении.

– Вот и славно, а то я уже испугалась, что смутное время настало в Аметрине.

«Не сон, – промелькнуло у меня в голове, и я спросил вслух, – Что ты такое говоришь?»

– Ты покинул нас, и тьма сошла на земли Аметрина. Тяжелые тучи ворочали небеса, а дождь снова заливал твой светлый край, и я уже подумала грешным делом, что это конец. Но вот тучи стали рассеиваться, и ты снова слышишь меня, мой Виктор.

– Не пугайся так, Амна, это временное затмение, – утешал я свою Айсу, дивясь небывалому волшебству. – Что бы ни происходило, я всегда буду возвращать свои мысли в Аметрин и никогда не оставлю вас без внимания.

– Теперь я спокойна, мой Виктор, теперь спокойна, – шептала она заплаканным голосом.

– Не грусти и всегда зови меня, когда я нужен, слышишь Амна? Даже если я не отзываюсь, ты все равно призывай, со временем наша связь окрепнет.

– Да, да, так и будет.

Амна ушла к своему народу, рассказать весть о том, что их Творец все еще с ними, что он слышит свою Айсу, и что не останется без моего участия тот, кто будет в этом нуждаться. Пока я не особенно понимал, как именно буду участвовать в судьбе Аметрина, будучи запертым здесь, но отчего-то был уверен, способ найдется, ведь и Олег Владимирович мне говорил, что связь Создателя со всеми его мирами нерушима, но проявляется у всех по-разному. Возможно, в Аметрине она будет идти именно через Айсу. «Поживем, увидим», – подумал я, не переставая удивляться творящимся в моей жизни чудесам.

Текли дни, плавные, тягучие, неспешные. Я не торопился исправлять и дополнять свое творение, я знакомился с ним. С его бурливыми реками, шумными водопадами, красочными, маслянистыми закатами и пастельными рассветами, с непоколебимыми скалами и гордыми, могучими деревьями, с прекрасными, фантастическими животными. Я населил свой дивный мир такими потрясающими тварями, что сам иной раз поражался, встречая их то в морских пучинах, то на горных вершинах, то в чащах густых лесов или же на раздольных, бескрайних лугах, поросших душистыми цветами и травами. Я мог часами наблюдать за их игрой, или за тем как они обхаживают своих детенышей, даже то, как они добывали пищу, приводило меня в восторг.

Однажды я залюбовался карликовой остроносой мышью, что питалась пыльцой крупных цветов. Она взбиралась по стеблю к бутону и шебуршала в нем непомерно длинным носом, выуживая нектар. Меня так умиляла эта картина, что, разглядывая крошечного звереныша, я ничего не замечал вокруг. Я смотрел, как раскачивается тяжеловесный бутон под тельцем мыша, как зверек, балансируя, перебирает крохотными лапками и виляет хвостом. Я был настолько увлечен собственным творением, что не заметил, как дальние прибрежные скалы заволокло дымом.

Неладное я почуял лишь, когда сквозь сизое марево стали пробиваться танцующие рыжеватые всполохи. Я сразу понял, что это горит вереск, покрывающий скалы, и, недолго думая, начертал дверь, ведущую прямо к пожарищу.

В одной из пещер уже унималось пламя, видимо, пожрав все, что там было и перекинувшись на более плодовитые участки. Мох и сухой вереск под жадными оранжевыми языками стремительно превращались в пепел. Огонь готов был слизать со скал всю растительность, но я предотвратил его распространение, нарисовав пузатую, переполняемую влагой тучу, которая тут же обрушилась на расползающееся пламя. Битва стихий длилась недолго, и когда над опаленными скалами повис беловатый пар, я взобрался по круче и проник в пещеру.

Едкий запах гари и дым не позволяли свободно дышать, глаза защипало, и я уже хотел было покинуть злосчастное место, решив, что разберусь в причине пожара позже, но наткнулся на что-то твердое, и чуть было не упал. Задержав дыхание, я опустился на колени и, обшарив руками дно пещеры, нашел то, что стало препятствием на пути. Аккуратно сложенные в кружок камни, вот что это было! Практически задыхаясь и уже дурея от удушья, я все же создал свечу. Каково же было мое потрясение, когда я обнаружил некое подобие очага, а рядом прямоугольную полоску истлевшего мха.

Не позволяя себе тратить время на раздумья, я ринулся искать хозяина этого логова. Уже через пару шагов моя свеча стала подрагивать от еле уловимого ветерка. Я поспешил к источнику воздуха. Оказалось, в верхней части пещеры зияла трещина, от нее то и тянуло прохладой. Я углубился вперед, и дышать стало немного легче, а через пару метров свет моей свечи выхватил из темноты нечто белое, бесформенное, как показалось мне на первый взгляд. Приблизившись к своей находке, я замер. На камнях, в пыли и копоти лежало то единственное создание, которого здесь, в Варгааре, быть никак не могло. Тонкое, скрюченное, болезненно-бледное тельце с выступающими ребрами сплошняком покрывали синяки и ссадины, спутанные волосы походили на безобразное гнездо, давным-давно покинутое выросшими птенцами. Жалкое подобие человека каким-то удивительным образом все же проникло в мой мир. Но поражало меня совсем другое обстоятельство; как такая кроха смогла в нем выжить.

Я поставил свечу на каменный выступ и, приблизившись к человеку, аккуратно приподнял его, разворачивая лицом к себе. И без того тонкое тело исхудало до неузнаваемости, но лицо, пусть и с впалыми щеками и истрескавшимися губами, я не мог не признать. Слабый намек, призрачная, бледная тень моей Мари лежала у меня на руках.

Сердце мое будто бы сделало квантовый скачок, возвращаясь на много лет назад. Я испытал то же потрясение, что и при первой встрече с Мари в интернате, только на этот раз у меня на руках умирала жертва моего эгоизма. Умирала мучительно и страшно, и кроме меня никто в случившемся виновен не был. Трясущейся рукой я начертал дверь, желая как можно скорее покинуть пещеру вместе с мученицей.

Позже, когда я отмыл в речке изувеченное крошечное тельце Мариамны, а это, несомненно, была она – девушка, чей лик я первым нарисовал в блокноте под названием Варгаар, я еще долго любовался ею. Она не была похожа ни на Мари, ни на Амну, хоть и создавал я ее как их продолжение. Несчастная Мариамна вообще мало походила на прежде встречаемых мною женщин, и все же была в ней и легкость, и грация, непонятно как сохранившаяся в столь суровых условиях.

Как только я вынес Мариамну из пещеры, так сразу попытался привести в чувства. На мое счастье, бедняжка не слишком угорела и, судя по всему, не лишилась рассудка, так мне по крайне мере показалось, когда она подняла на меня вполне осмысленные, аметриновые глаза. Я тогда чуть было не задохнулся от нахлынувших чувств, а когда она открыла рот и прошелестела что-то неразборчивое, все мое естество затопил ее переливчатый голос. И не важно, что говорить Мариамна толком не умела, ее свирелевое бормотание было в тот момент лучшей музыкой для меня.

Я усыпил бедняжку, позволив ее нечесаной головке безвольно упасть на мои руки, потом долго намывал в проточной речной воде, затем распутывал шоколадную копну волос, смазывал раны растертыми травами и обустраивал для нее уютное гнездышко, на берегу реки. Когда же моя аборигеночка пришла в себя, я скрылся и наблюдал издалека, как она осматривает шалашик из ветвей и мха, как боязливо ступает в воду, как пробует ягоды, оставленные мною.

Жизнь Мариамны с этого дня сделалась значительно приятнее. Я обустроил для нее целую пещеру, в которой были все первобытные радости: мягкая кровать с соломенным матрацем и толстым шерстяным одеялом, незатухающий огонь в очаге, навесы от дождя и ветра, а еще глиняная почва у реки, из которой моя сообразительная рукодельница налепила себе мисок и горшков. У самого ее дома я насадил немыслимое многообразие плодовых и ореховых деревьев, чтобы единственная женщина Варгаара жила в изобилии.

Мариамна радовалась бытовому раю, с наслаждением чавкала грушами, нежила тонкое выздоравливающее тело в реке, грелась у огня и самозабвенно ковырялась в глине. Я же создавал для моей куколки новый дом, надеясь, что к тому моменту, когда он будет готов, она освоит ведение хозяйства в имеющихся владениях.

Мне представлялось большое, уютное жилище с печкой, прялкой и простеньким ткацким станком, но пока Мариамна еще не вполне справлялась и с имеющимся добром. Ее неказистая глиняная посуда размокала и билась, а мои старания натолкнуть ее на мысль о температурной обработке ни к чему не приводили. Я зарывал ее творения вглубь кострища, пока она спала, и они неоднократно подвергались обжигу, прежде чем были ею найдены, но моя художница принимала преображение посуды за магию, упорно не желая повторять мой опыт. А еще она периодически забывала о том, что во время грозы нужно закрывать пещеру, опуская навесы, поэтому мне приходилось делать это самому, пока она пряталась под одеялом, дрожа от страха.

В такие моменты я задавался вопросом: «Как она додумалась сложить кострище в своей прежней пещере?» Ответ был лишь один; бедняжка настолько боялась грозы, что у нее напрочь отказывало в этот момент здравомыслие.

В такие часы мне ужасно хотелось успокоить ее, прижать к груди и баюкать, баюкать, баюкать… Но я не мог, не мог открыться ей, потому что это все испортило бы. Мне приходилось с болью в сердце смотреть, как моя аборигеночка учится выживать в Варгааре сама.

Шли недели. Мариамна потихоньку овладевала моими дарами, а я заканчивал работу над новым жильем, настолько увлекшись созерцанием ее будней, что чуть было не позабыл, зачем переместился сюда. В мире, созданном не для человека, я оказался пленен единственным его представителем, я был погружен в созидание и наблюдение. Я изучал ее повадки, пристрастия, увлечения, пытаясь понять, как должен выглядеть ее дом. Я совсем запамятовал о том, что нужен не только Мариамне, и эта моя забывчивость чуть было не привела к трагедии.

Глава 10

В один из самых обыкновенных, ничего не предвещающих дней я вдруг почувствовал необъяснимую тревогу. Хотя если быть точным, я ощущал нечто подобное уже давно, приписывая неясные переживания творческим неудачам. Я никак не мог увидеть архитектуру Варгаара, ведь этот мир не предполагал наличие тех, кто бы в ней нуждался (сам-то я в пещере жил, как и моя Мариамна). Я долго искал решение, а когда нашел, чувство легкого беспокойства уже стало привычным, поэтому я не придал особого значения тому, что оно резко усилилось. Мне показалось, что это связано с окончанием работы над домом для Мариамны и с необходимостью организовать переселение.

Но ближе к полудню я понял, чувство это не имеет ничего общего с предвкушением перемен. Я насторожился, моя, казалось бы, беспричинная тревога переросла в сковывающий, бессознательный страх и, как оказалось, страх этот был небеспочвенным.

К давно не посещаемым мною границам Варгаара, где заканчивались леса, и простирались засушливые малообитаемые земли, подкралась беда. Единственные представители флоры – репей и самшит, оказались пожраны крылатыми ящерами. И без того огромные рептилии все возрастали, а их корм стремительно убывал. Вымирание грозило не только кустарникам, но и всему живому в этом краю.

Я опасался за жизнь моих чешуйчато-крылых не напрасно. В поистине райских условиях существования эти крошки стали размножаться с ужасающей скоростью, и подрастающим детенышам уже не хватало пропитания. В задуманном мною краю милосердия появилась первая прореха, через которую вползали черви распрей – взрослые ящеры грызлись меж собой за жалкие остатки кустарников.

Я пробовал насадить в пустынном краю больше растительности, изливал на томимые зноем земли дожди, но ничего не помогало. Уже отравленные борьбою за выживание взрослые ящеры не могли преодолеть все возраставшее чувство соперничества, а их детеныши впитывали дух ненависти, витающий над пустошами.

Я не знал, как предотвратить эту эпидемию бешенства, но уже понимал, что любой закон мой будет нарушен, если он не сопоставляется с действительностью. Всякая созданная мною тварь рано или поздно убьет, если это будет необходимо для выживания.

Так проявляется одна из особенностей творчества: пытаясь создать нечто на первый взгляд прекрасное и совершенно четко тобой воображаемое, всегда дивишься тому, как результат работы отличен от твоих фантазий. Иной раз работаешь над чем-то вполне ясным и определенным, но в процессе творения одни видения и образы наслаиваются на другие, мысли совершенно шальные и дикие – не те, что владели тобою прежде, сплетаются в тугой, упругий клубок, и вот рождается нечто совсем иное, не то, что было тобою задумано, но более целостное, более живое, сложное, многогранное, почти осязаемое и волшебное. Порой, ты вообще забываешь свою первоначальную задумку, она уступает место новой идее. И эта идея уже воплощается, а ты вдруг ощущаешь себя и не человеком вовсе, а смычком, и будто бы чья-то ловкая, послушная воле дирижера рука водит тобой по стальным струнам твоей собственной души, и заставляет извлекать такие звуки, каких ты прежде в себе и не подозревал.

Иногда результат работы – это крах иллюзий, порой – великое откровение, а иной раз – загадка или испытание. Испытаний в моем новом мире будет предостаточно, теперь я это видел отчетливо.

Не найдя никакого действенного способа примирить враждующих ящер, уже успевших вкусить запах крови, я стал понимать, что сияние добродетели не может существовать без теневой стороны, наращиваемой с такой же силой, с какой возрастает и свет в моем новом мире. Я понял, сколь велика потребность в регулировании популяций, а вместе с этим я осознал и собственное бессилие.

Не сумев искоренить в своих питомцах жестокость, я видел выход лишь в одном – ей необходимо придать иной вектор, их ярость должна быть перенаправлена, пока они не истребили друг друга. Я понимал, что это не изменит сути, ведь сама ярость никуда не исчезнет, но я не мог смотреть, как созданные мною существа уничтожают себе подобных. Так был создан внешний враг, охотящийся на моих разбушевавшихся детей. Всего одна единственная пара существ, не превышающих крылатых тварей ни по размеру, ни по силе, но обладающих ловкостью и хитростью.

Неделю за неделей я наблюдал, как некогда мирный Варгаар сотрясается от стычек варанов и первых хищников, что поедали их детенышей, как немногочисленные водоемы этих мест текли кровью, как выли от боли, ужаса и остервенения звери. Но, в конце концов, ящеры, сплотились и, объединив усилия, изгнали чужака из своих земель. Их враг остался бродить вдоль пустыни, прячась в глубоких норах и держа оставшихся рептилий сплоченными.

Я увидел во всей жестокой откровенности, сколь несовершенен и груб еще мой мир. Но самое горестное и болезненное было не это, я задыхался от бессильной ярости, потому что против собственного непонимания я, увы, ничего не мог предпринять.

Я опрокидывался в пучины памяти и выуживал оттуда воспоминания о мире, в котором вырос. Я припоминал, как хотел убежать из него именно потому, что родной дом казался мне сер и убог, грязен и мрачен, страшен и непостижим. Я не догадывался тогда, что, возможно, это я был убог в своем близоруком понимании великого замысла. Я просто не догадывался о степени собственной слепоты и невежества. Я увлажнял несколько недель засушливые земли кровью собственных детей, даже не понимая, правильно ли поступаю, но делал так лишь от того, что не видел иного разрешения в сложившейся ситуации. Отчего же я посчитал себя вправе судить Создателей моего мира? Отчего не мог принять той действительности, в которой мне предлагалось жить и творить?

Ответ пришел неожиданно, остро полоснув по истерзанному самолюбию – меня гнала прочь гордость. Я был горделив, я возвышал себя и свой талант, хотел служить некой воображаемой Высшей Силе, верил в великое свое предназначение, не осознавая, что для Высшей Силы нет более ценного дара, чем служение ее детям.

Варгаар приступил к постепенному развенчанию своего Создателя. Я поражался, как это мне удалось воплотить в жизнь столь гармоничный и совершенный Аметрин – первое мое детище, и наделать столько глупостей творя второе произведение. Разгадка была очевидна – к Аметрину приложила руку, а главное – сердце, моя совершенная Мари, мой ангел, моя добросердечная муза. И это был не столько мой шедевр, сколько хорошая ее копия. Аметрин стал моей песней любви, от того и получился столь благостным.

Для того чтобы создать нечто светлое, надо чтобы в тебе самом было достаточно священного огня. В одиночку, без Мари, которая вела мою руку по холсту мироздания, я не мог сотворить второго Аметрина, и теперь Варгаар смотрел на меня с немым укором, а я на него, как на самого себя – сырого, несмышленого, слабого, но зарвавшегося писаку.

Я поражался и восхищался, трепетал от творческих экстазов и сходил с ума от живописной моей вакханалии, создавая гордый, могучий и неукротимый Варгаар. Теперь же я ужасался от того, что мне приоткрылись нечеткие, но весьма обширные границы моего невежества – я не знал, и не понимал то, что сотворил мой разум и воля, но я должен был сделать этот мир лучше. Как именно осуществить задуманное, я, конечно, и не догадывался, я лишь судорожно искал решение, наблюдая за изменениями в окружающем мире и самом себе, пока однажды образ тонкой, хрупкой девочки, оставленной в одиночестве, вдруг отчетливо не предстал перед моим взором.

Я ухватился за эту спасительную соломинку, мне вдруг почудилось, что это не сам я, а чья-то воля послала в Варгаар Мариамну, чтобы спасти меня, чтобы не дать потеряться в самом себе, чтобы я помнил – истинная ценность человеческой жизни в любви.

Я задержался на границах дольше предполагаемого срока, а когда вернулся проведать свою единственную, обнаружил опустевшую пещеру. Некогда обжитой уголок теперь выглядел заброшенным, очаг покрылся толстым слоем пыли, соломенная лежанка истлела, а о присутствии разумного существа напоминали разве что остатки битой посуды.

Рассекающим сердце лезвием промчалась мысль о том, что Мариамна мертва. Но я не позволил панике завладеть мною и попытался настроиться на пропавшую девчушку. Легкий, еле теплящийся след ее лег перед моим внутренним взором, и я увидел ее путь.

Поначалу я не мог понять, чего не хватало моей нимфе в этом маленьком райском уголке, ведь я дал ей все то, о чем она прежде и не мечтала: крышу над головой, очаг, пищу и даже возможность самовыражаться в творчестве. Но, проследив ее маршрут, я понял, чего искала моя непоседливая дева. Ее хрупкие ноги пытались ступать по тропам, проторенным живыми существами – она искала спутников, пыталась прибиться к мохнатым горным козлам, к лесным ласкам и прочим животным, ступающим, как и она сама по этой суровой земле. Но ни к одной из стай моя слабая телом девочка так и не смогла пристроиться.

Я отыскал ее одинокую, забившуюся под корни могучего платана и беззвучно плачущую. Та мука, которую я испытал при одной только мысли о ее погибели, показалась мне легким зудом по сравнению с невыносимым отчаянием, застывшим в глазах несчастной, одинокой девочки, которую я обрек на вечные, бесплодные поиски себе подобных.

Она променяла уют и комфорт на скитания. Одинокая Мариамна готова была голодать и стирать ноги в кровь, мокнуть под дождем и сгорать под палящим солнцем, только бы отыскать того, кто разделит с ней радости и печали ее убогой судьбы.

Я смотрел на ее жалкое, измученное лишениями тело, на впалые глазницы, на неиссякаемые слезы, и не видел в ней и слабой тени моей прежней возлюбленной. Более жалкого, отчаявшегося и одинокого существа я не встречал ни на одном из витков своей удивительной жизни. И создал это существо я, и на страдания обрек тоже я, незаслуженно, лишь по причине того что сам страшился одиночества. За мою слабость и неразумность, за недостойные Творца желания расплачивалась сейчас эта хрупкая, тонкая девочка. Я же, думая, что поступаю благородно, оставил ее без своего участия, откупившись сомнительными бытовыми радостями.

Мне нестерпимо хотелось взять ее на руки, убаюкать, приласкать, утешить, пообещать, что не оставлю ее никогда, что буду дарить любовь, как когда-то дарил Амне. Но понимал я, что не имею на нее никаких прав. Олег Владимирович верно говорил: преследуемый мною призрак возлюбленной, не станет счастлив рядом со мною, да и меня не сделает счастливым. Лишь слабое, суррогатное чувство будет зиждиться на неустойчивом тщеславии моем, но этого всегда будет мало нам обоим.

Так и не замеченный Мариамной, я ушел вглубь леса, сел на валун и стал представлять того, кто был бы достоин моей смелой, упрямой девочки.

Образ рождался натужно, мешало мое нежелание делиться Мариамной с кем-либо. И все же к вечеру этого дня предо мной стоял высокий, крепко сбитый мужчина с малость грубоватым, но вызывающим доверие лицом. «Не так выглядели аборигены в моем прежнем доме», – подумалось мне тогда. Но Варгаар не Земля, здесь я Творец, и я волен создавать его обитателей такими, какими они мне видятся.

Я направил своего новоиспеченного Адама к тому месту, где оставил несчастную Мариамну. Я смотрел на их встречу, на ее радость, на его умиление и понимал в это момент лишь одно: сам я, выйдя из-под пера Создателя, не в силах превзойти его замысел. Я могу лишь копировать и интерпретировать его невероятные, непостижимые идеи. Думая, что создаю нечто новое, доселе никем не воплощаемое, я лишь постигал премудрость изначального Творца моего. Но и это много больше того, на что я прежде мог рассчитывать.

Глава 11

Из облаков выглянул первый луч солнца, как обещание нового, светлого дня. Но вскоре он был пожран мутными серыми тучами, наползающими со всех сторон. Моя мечущаяся душа гнала эти небесные покрывала, словно стражников, призванных поймать и заточить в темницы печали всех вестников света.

С тех пор как я сотворил для Мариамны Адама, Варгаар погрузился в мрачную, безысходно-серую угрюмость. Меня не радовали больше рассветы и закаты, не вдохновляли высокие волны, мечущиеся в прибрежных скальных бухтах, не будоражил ураган, несшийся по бескрайним степям, и не волновала песнь дубов-великанов, навеки запутавшаяся в их пышных кронах.

Словно раскаты дребезжащего колокола душевные переживания отдавали и в неугомонном теле моем. Оно томилось в назойливом зуде вожделения, столь неуместном и непостижимом в сложившихся обстоятельствах

Я наблюдал за милующимися, и в тайном своем подсматривании углядывал не только заботу и отеческую любовь, но и зависть. Так порой случается: родитель, желающий, чтобы его дети реализовали то, что не удалось ему, зачастую становится заложником зависти. Он вынужден наблюдать, как сочный, сладкий, столь желанный им когда-то плод, достался детям, легко достался, играючи. Родитель в этот момент вообще не думает о том, что для ребенка этот мимоходом ухваченный трофей может вообще ничего не значить.

Я не знал, как дальше будет развиваться история моих голубков, я просто наблюдал, как блеклый призрак моей возлюбленной и красивый молодой мужчина (коим я уже не был) имели то, чего я был лишен, и это заставило меня признать, как в действительности я здесь одинок. Ни одна, созданная в Варгааре тварь, не в состоянии постигнуть замысла моего, она даже никогда не будет стремиться к этому! Никогда я не узрею торжества чьей-то мысли или идеи в этом мире! Никто не оценит и не поразится моим творениям, никто не задумается, почему я создал этот мир таким! Никто…

Единственных подобных мне, но поглощенных друг другом существ, я в расчет не брал. Сложно было поверить в то, что неспособные разомкнуть объятия любовники, могут быть годны на что-либо кроме тупого размножения. Видимо, я вложил в Адама слишком много любви к преследуемому мною образу.

На самом деле, я не мог поверить в собственных детей, лишь потому что они проецировали все мои самые низменные страсти. Как мог я так обмануться на собственный счет? Как мог не видеть в себе раньше всего того, что так наглядно разворачивалось перед моим взором теперь?

С некоторых пор я стал думать: «Не зачем изначальный Творец создал человека таким никчемным, а почему (коря себя, впрочем, за эти кощунственные мысли?)

Я поборол чувство презрения к самому себе и моим детям только тогда, когда мой ненасытный Адам смог, наконец, оторваться от Мариамны, и устремил взор на степи, леса, горы и морские пучины. Утомленная же девушка, получив желанную защиту и любовь, постепенно вернулась к своим прежним занятиям. Она собирала коренья и фрукты, обустраивала новое жилище, лепила горшки и миски, пока ее мужчина гонялся за зайцами, морскими гребешками и вальдшнепами.

Чем больше добродетелей я пытался в себе взращивать, тем обширнее становилась и обратная сторона моей души. А вместе с набирающей плотность душевной сумеречностью, сгущался и мрак в границах моего нового мира. Утопический Варгаар становился более жизнеспособным, но менее чистым и благостным – в нем появилась насильственная смерть, ее несли теперь не только крылатые ящеры и их пожиратели, но и человек. Я создал Адама сильным, бесстрашным и немного жестоким, я больше не верил, что чистота и безусловная непорочность смогут гарантировать выживание в этом неспокойном, еще не оформившемся мире.

Отныне изменения в Варгааре происходили не от того, что я был уверен в правильности своих решений, но от того, что у меня была лишь одна модель мироздания – та, в которой я вырос. Теперь я видел это совершенно ясно, а еще я осознавал, что начал воплощать свои грандиозные замыслы, не разобравшись в чужом, более совершенном. Я не понимал природу агрессии, не знал, зачем Создатель населил землю существами поедающими друг друга, я просто хотел, чтобы в моем мире этого не было. Но, как оказалось, я понятия не имею, как обходиться без боли, как построить мир, в котором нет страданий, и, главное, нужен ли он такой? Даже в благолепном и светлом Аметрине, где частенько блуждал теперь мой внутренний взор, я встречал горести и невзгоды. Реже, много реже чем здесь, и все же…

Все мои прежние установки рухнули, а нового видения я так и не обрел. Я вынужден был признать, что Варгаар, ничем не отличается от прежних моих художественных отрыжек, и так же, как любое мое произведение, станет экспериментальной площадкой, на которой я буду постигать непонятые мною законы прежнего мира.

Только вот площадка эта в разы помасштабней предыдущих. Я должен буду полюбить своих несовершенных детей, потому что сам сотворил их таковыми, должен буду создать для каждой дышащей твари все условия для самореализации, и должен буду понять, наконец, природу всего того, что окружало меня в том мире, из которого я сбежал в Аметрин. Понять для того, чтобы принять, потому что мой Варгаар, все больше становился зеркальным его отражением.

Но начать мне следовало с самого себя, как с величайшего творения моего Создателя.

Я хотел познать себя в искусстве, и я познавал, но отчего-то меня повергало в ужас то, что я видел. Я все больше и больше поражался самому себе, не мог найти сил, принять собственные несовершенства, от того и прежний дом свой не жаловал. Сбежав оттуда, я не изменил ничего, лишь усугубил градус презрения, потому что в Варгааре видел лишь концентрацию собственных недостатков.

Я знал, что еще довольно долго буду задыхаться от бесконечных нападений, осуждений и претензий к самому себе. Наверное, причиной послужила утраченная связь с родителями, я непроизвольно возложил на себя их функцию – угнетения. Но во мне жила надежда, что рано или поздно я смогу полюбит себя, ведь иначе я так и не приму Варгаар, а это будет крахом всей моей жизни.

Все истинное творчество зиждется на любви. Фундаментом для создания Аметрина послужила моя любовь к Мари. Варгаар же стоит на гниленьких сваях, моей неуверенности, это стало мне, наконец, ясно.

Глава 12

Шли месяцы, я по-прежнему чувствовал себя одиноко, несмотря на то что был окружен своими творениями. Видимо истинная причина моей ипохондрии заключалась как раз в том, что творения были исключительно моими собственными, я оказался заточен в камеру своей и только своей мысли. В Аметрине кругом чувствовалось присутствие Мари, и это создавало иллюзию ее близость, здесь же кроме меня самого не было ничего. И выбраться за границы моей темницы я уже не мог, а мог лишь расширять их, наполняя все новыми и новыми образами.

Была, правда, у меня одна отдушина – Амна. Связь с ней действительно окрепла, как я и предполагал, так что славный город грез процветал под моим чутким взором, как и прежде.

Если б кто-нибудь мог посмотреть на меня со стороны, то, вероятно, подумал бы, что я внимательный и скрупулезный художник, выискивающий несовершенства в своей работе и с озабоченной тщательностью их исправляющий. Так оно и было, внешне. Внутри же меня сжигало неумолимое пламя сосредоточенной похоти. Мне хотелось винить в этом голубков, неустанно наслаждающихся друг другом, несмотря на то, что Мариамна ждала дитя. Но я не мог, потому что знал, как бы не стремился человек душою к незримо-прекрасному, возвышенному и чистому, зов плоти нет-нет да и приспустит его поближе к земле, как раз в тот момент, когда его голова уже готова затеряться в звездах. Со мною, по крайней мере, так было всегда.

Я тяготился потребностью в чьем-то участии, мне нестерпимо хотелось контакта с живым существом, с кем-то таким, кого создала не моя воля, а чья-то чужая.

Так в Варгааре появилась Лара. Прямая противоположность Мари, она сошла в мой мир с картины гениального Франца Штука. Образ его Соломеи будоражил меня с самого детства, он и пугал и очаровывал, и я скопировал чужую грезу, поместив ее в чертогах моего вымышленного мира.

Я творил ее из скальной глыбы, обдуваемой ветрами и омываемой солеными волнами, я вкладывал в нее всю детскую незрелую трепетность и юношескую страсть, я отсекал то, чего страшился, вычерчивая милые округлости будущего тела. И вот работа была готова. Я вдохнул в нее жизнь.

Когда моя вакханка открыла глаза, весь накал и сдерживаемая до поры энергия выплеснулись наружу. С трясущимися руками и бешено клокочущим сердцем я потянулся к давно чарующей меня красотке. Я коснулся внутренней стороны ее подрагивающего бедра, и мои огрубевшие от работы пальцы отправились в неторопливое путешествие.

Лара, не возмутившись и не удивившись ни на миг, своему оживлению, приняла меня ласково. Она подалась ко мне всем своим волшебным телом и каждой еще не оформившейся мыслью.

Забыв себя и отдавшись во власть давно мучившей меня агонии, я смял черноокую и белотелую Лару в объятиях и повали прямо на песчаный берег – то место, где она создавалась и родилась. Я буквально вгрызался в ее алые полные губы, сжимал молодые груди, гладил живот, наслаждаясь возможностью прикоснуться к давней, еще юношеской мечте, а она сбивчиво шептала мне что-то на ухо, и придыхание ее не было двусмысленным. Ларины руки метались по моей спине, она выгибалась дугой и стонала, изнемогая от желания столь сладостно, что я даже подумал, не вложил ли в нее слишком много страсти. Но мной и самим уже завладевала эта бешеная, непостижимая и такая блаженная горячка.

Лара была создана для любви и только для любви. Гибкая, упругая, она сжималась и разжималась, словно пружина, извивалась подо мной и вздрагивала, настойчиво теребила мои волосы, требуя большего, и казалось, не знала усталости.

Я создал ее исключительно для себя самого. Пламенноокая, черноволосая и стремительная Лара была хищницей по натуре. Она не терпела компромиссов, всегда брала то, что ей приглянулось, без раздумий и разрушала любые препятствия, если цель, к которой она устремлялась, была достаточно значима для нее.

Однажды я застал ее за странным занятием; Лара кралась за дикой степной кошкой вдоль жидкого кустарника, накидывала умело скрученное лассо и пыталась удержать спесивое животное.

– Ты серьезно думаешь поймать ее? – смеясь, спросил я.

– Да, – уверенно ответила Лара.

– И что ты намерена с нею делать, хочешь содрать с киски ее пятнистую шкуру и присвоить себе?

Я отчего-то был абсолютно убежден, что моя кровожадная вакханка жаждет именно этого. Но Лара удивила меня.

– Не хочу я ее шкуры, я хочу мчаться по полям так же быстро как она!

– То есть ты вознамерилась оседлать это дикое животное?

Я не смог сдержать хохота, но, встретив немигающий, полный решимости взгляд своей любовницы, осекся.

– Это маловероятно, она крупнее тебя и сильнее, – начал, было, я, но Лара перебила.

– Именно поэтому я и хочу ее!

– Понятно, – выдохнул я, уже предвкушая Ларины разочарования.

Кроме ссадин и синяков моя охотница не добилась ничего, но я стал замечать, что она продолжает выслеживать новую жертву, ей, видимо, во что бы то ни стало, хотелось стать наездницей. Ума не приложу, откуда в ней возникло это стремление, но я уже понимал, что само оно не пройдет.

Так Лара вдохновила меня на создание тимурина – зверь был крупнее дикой кошки в несколько раз, его мягкие и сильные лапы покрывали сотни метров за считанные минуты, а зубы с легкостью могли раздробить череп человека одним укусом. Существо обладало непомерной силой и производило впечатление очень грозной твари. Но я вложил в него одну важную особенность; оно было миролюбивым и ласковым, даже, пожалуй, нежным созданием, но лишь с тем, кто сумеет завоевать его доверие. Тимурин должен был стать прекрасным другом и защитником для человека, если тот научится проявлять терпение и чуткость.

Вообще, надо сказать, что в тот период относительного спокойствия я создал немало удивительных живых существ и вещей. Я обзавелся, наконец, жильем, так как делить с Ларой пещеру было затруднительно. Для своей новой подопечной я отрисовал целый этаж, и первое время она даже умудрялась теряться в его комнатах и коридорах.

Немногочисленная архитектура Варгаара становилась довольно специфической, я создавал ее по принципу лабиринта, практически все помещения были смежными, и порой в них действительно можно было заблудиться. Сами дома маскировались под скалы. Что мой, что дом Мариамны и Адама, издалека можно было спутать с небольшим утесом, и только при ближайшем рассмотрении становилось понятно, что это жилище. Множество отверстий, выступов и карнизов покрывали внешнюю сторону дома. Внутренне же убранство было простым, я бы даже сказал, аскетичным, разве что высеченная в граните вязь, что украшала все стены, придавала комнатам колорит.

Лару эти рисунки приводили в восторг, она часами водила пальчиком по запутанной нити узора, пытаясь разгадать секрет. Ей казалось, что вот-вот она отыщет кончик, но он непослушно загибался, возвращаясь обратно в нескончаемый, запутанный клубок.

– Как так получается, что весь рисунок состоит из одной единственной замыкающейся линии?! – дивилась Лара, не требуя, впрочем, ответа.

Она просто наслаждалась моими работами, удивлялась им, иногда даже ненавидела, но никогда не оставалась равнодушной, и это приводило меня в восторг, заставляя исторгать из себя все новые и новые чудеса.

Иногда она напоминала мне Мари, но в такие моменты я одергивал себя, ведь Мария дивилась моему таланту, а Лара воспринимала все созданное мною как игрушки, которыми она быстро пресыщалась.

Так произошло и с тимурином. Ей долго не удавалось приручить это могучее животное (терпения не хватало). Лишь спустя месяц, когда я подсказал ей, как с ним следует обращаться, она все же завоевала его доверие. Но даже это удивительное, привязчивое и невероятно сердечное существо наскучило моей вакханке. С щемящим сердцем я наблюдал, как уже привыкшей к Ларе тимурин тоскует без своей наездницы.

Тогда-то я и принял решение открыться первым людям Варгаара. Я знал, что тянуть больше нет возможности, но до этого времени боялся, боялся того, что Мариамна меня осудит. Я все еще винил себя за мои преступления перед ней, но, как ни странно, именно благодаря беспечной Ларе стал осознавать, насколько несправедлив и строг я бываю по отношению к самому себе, и как мое неуемное самоедство усугубляет порой положение сложившихся вещей.

Я пришел к Адаму и Мариамне, когда та была уже на сносях и пришел не один, а с позабытым Ларой тимурином. Я напрасно опасался упреков и надутых губ, Мариамна встретила меня со столь искренней радостью, что я невольно смутился. Даже обретя спутника жизни в лице Адама, моя добродушная дева все еще жаждала найти подобных ей существ.

Адам ее стремлений не разделял, вероятно, опасался соперничества или просто был нелюдим по натуре. Его вполне устраивало общество сердобольной жены, поэтому он с опаской отнесся к моему появлению. Уверенный в том, что они в этом вольном краю совершенно одни, Адам был немало поражен, увидев еще одного мужчину. Поначалу он даже не хотел принимать меня. Адам не помнил, как я оживлял его и как направлял к платану, где ютилась брошенная мною Мариамна, ведь я стер тогда его воспоминания обо мне. Сильный мужчина, привыкшей добывать пропитание охотой, решил, что я вторгся на его территорию, чтобы забрать у него женщину, и мне стоило немалых трудов убедить его в том, что я друг. Пришлось даже продемонстрировать свою магию, нарисовав ему плуг для обработки земель.

Приспособление Адаму понравилось, но легкая тень недоверия все же омрачала его лицо, и тогда я предъявил свой козырь – мерно пасущегося в стороне тимурина.

– Это животное станет твоим лучшим другом и защитником, незаменимым помощником в охоте, если тебе удастся завоевать его любовь, – пообещал я, видя, как засверкали глаза Адама, обратившись к тимурину.

– Ты даришь мне этого великана? – недоверчиво спросил он.

– Я подарил тебе весь Варгаар и самое ценное, что было в нем – женщину, а это сокровище нужно еще приручить.

Адам рассмеялся и мне понравился его смех – грубоватый, с хрипотцой, смех человека, уверенного в своей силе.

– Ты научишь меня? – спросил он.

– Я подскажу, что делать.

Адам остался доволен и мной, и моими дарами, а я был несказанно рад, что выбрался, наконец, из самозаточения, обретя верных и преданных друзей, друзей, которые очень быстро осознали, кто я в этом мире.

Жизнь моя в те времена, была похожа на радужный сон, и казалось, счастью не будет конца. Я радовался будто полоумный, когда Мариамна, наконец, разродилась румяным, здоровеньким мальчиком. Суетился вокруг первой семьи моего молодого мира, словно сам был отцом (хотя в некотором роде так и было), бесконечно совершенствовал быт молодых, обучая и наставляя Адама и Мариамну. Я обрел, наконец, истинную семью, семью, которой у меня никогда прежде не было.

Глава 13

Время летело, словно выпущенная из арбалета стрела. Сын Мариамны уже начал делать первые шаги, Адам научился обрабатывать землю и приручил-таки тимурина. Лишь моя Лара не менялась, она была все такой же страстной, вечно чем-то увлеченной и сумасбродной. Самозабвенно и эгоистично я наслаждался ее пылкостью и необузданностью, но любвеобильная вакханка моя никак не могла заменить Мари. Я знал, что нельзя излечится от одиночества с помощью Лариных ласк, это гнетущее чувство было следствием утраченной связи с Мари, и ни одна женщина не способна была исправить этого. Кто мог заполнить сосуд моего сердца, если он и так был переполнен Марией?

Попавшийся однажды в ловушку минутного помешательства я осознавал теперь все последствия. Начало происходить то, что должно было рано или поздно случиться – я пресытился томной, горячей мечтой юности. Не потому что она оказалась недостаточно хороша, но потому что я был непозволительно жесток, изваяв ее в угоду своим низменным желаниям.

Как любой еще живой человек, и тем более как человек, постоянно раскачивающий энергетические волны в процессе творчества, я нуждался в утолении некоторых желаний. А как мужчина, заигравшийся в Бога, я мог себе позволить эти желания реализовывать, закрыв глаза на моральную сторону вопроса. Я не мог только одного – вернуть ту, которая заставляла мое сердце замирать, ту, к которой я тянулся не только телом, но и душою, ту, что по-прежнему владела моим сердцем.

Лара видела, как я постепенно отстраняюсь, чувствовала, что не дает мне нечто очень важное для меня, но что именно понять не могла. А все от того, что я не вложил в нее этого в процессе создания, я был одержим иными, более тривиальными целями.

Гордая и своенравная женщина ходила теперь за мной тенью, выпрашивая любовные подачки. А когда я уже не мог пересилить себя, чтобы дать ей желаемое, сбежал на граничные земли, проведать крылатых ящер. Когда же я вернулся в заброшенный дом, нашел ее совершенно ошалевшую от одиночества.

– Ты больше не хочешь свою Лару, – кричала она, рвя на себе волосы. – Ты бросил меня одну! Ты не прикасаешься ко мне!

Она ползала за мной по полу, стирая свои колени в кровь, хватала за ноги и рыдала, заламывая руки. Я не мог этого вынести и скрылся в высокой башне. Но она прокралась ко мне и, не желая ничего слушать, попыталась взять желаемое хитростью.

Гибкая и тягучая Лара, списанная со Штуковской Соломеи, несомненно, умела соблазнять. Она извивалась вокруг меня в пылком, неистовом танце, раскручивая бедрами пространство и заворачивая его обратно гибкими руками. Она напевала что-то волнующее своим хрипловатым, грудным голосом и теребила меня. Но когда ее попытки разгорячить меня не возымели желаемого результата, Лара предприняла последний коварный прием. Распластавшись у моих ног прямо на полу она с неистовым самозабвением принялась ласкать себя, настойчиво призывая меня смотреть.

В этот момент мне сделаюсь ужасно гадко и стыдно. Я ненавидел себя за то, что потакая своей прихоти, создал это создание таким необузданным, и что я не наделил Лару чем-либо кроме гипертрофированной похоти. Моя самобытная вакханка, безусловно, любила меня, так как умела, а точнее, так как я ее научил. Но это была не та любовь, которую я хотел воспевать в Варгааре и в других мирах.

Я хотел сбежать от этого унижения с помощью своего заветного карандаша, но оказалось, что он остался внизу вместе с накидкой, что она стащила с меня, когда я только появился. И тогда я понял, что должен попытаться что-то исправить, просто обязан показать Ларе другую любовь – настоящую.

Я не мог ей дать то, что принадлежало Мари, но мог, подарить возможность, познать иную радость. И я подарил, осознанно, прекрасно понимая все последствия и желая в этот момент лишь одного: дать Ларе шанс, ощутить нечто неподдельное, настоящее, касающееся лишь души.

Я склонился над ней, вздрагивающей и стонущей, увлекшейся своим занятием, и, казалось, уже позабывшей обо мне, и накрыл ее собой, яростно вонзаясь в размякшую и доведенную до нестерпимого жара плоть.

Лара закричала так громко, что чуть было, не оглушила меня. Но я не обращал сейчас внимания на ее прихоти, я был занят исключительно практической стороной дела, двигался почти машинально, думая лишь о том, чтобы это поскорее закончилось. Но все нарастающее отвращение к моему творению и страх, оттягивали этот момент. Я вколачивался в Лару уже с каким-то яростным остервенением, я проявлял несвойственную мне грубость, хватая ее за волосы, я даже не обратил внимания, когда она захлебнулась криком, свидетельствующим о том, что я перешел границы. Остановился я лишь тогда, когда мое семя излилось в плодородную, ничего не подозревающую почву.

Я грубо отпихнул истрепанную женщину, словно нечто осквернившее меня, прекрасно понимая, что в действительности сам себя осквернил, еще когда создал ее такую. Она же неуклюже отползла подальше и, уставившись на меня ошалевшими глазами, спросила:

– Виктор, ты зол на меня?

– Я зол на себя, Лара, извини, иди спать.

– Лара извинит, Лара так любит Виктора, что извинит ему все.

– Я надеюсь, Лара, что в будущем ты полюбишь еще кое-кого, и полюбишь не так как своего Виктора, а по-настоящему.

– Но я люблю только тебя! Кого же еще я могу полюбить, если кроме тебя никого нет? Тимурина или морского змея, а может гарпана?

– Иди спать Лара, настанет время, когда ты все поймешь, а сейчас я не смогу тебе объяснить, как бы ни старался.

Глава 14

Я держал мою ненасытную Лару подальше от Мариамны и Адама, опасаясь того, что она разрушит тот маленький кусочек идиллии, что все-таки утвердился на этой земле, и опасался не зря.

Когда Мариамна обеременела во второй раз, ошалевший от счастья отец стал охотиться с еще большим рвением, стараясь прокормить свою семью. Я тоже был слишком озабочен Мариамной и ее первенцем и последние недели проводил все время с ними. Лару же по-прежнему занимали лишь плотские радости. Оставшись одна, она не находила себе места и бродила в поисках меня по лесам и степям, пока однажды не наткнулась на ставящего силки Адама.

Даже если бы Адам не был высоким, красивым, излучающим силу мужчиной, Лара все равно очаровалась бы им, просто потому что он был тем, кто по ее мнению, призван дарить наслаждение.

Я не знаю, что произошло в том лесу, потому что меня рядом не было, но могу без труда догадаться, что моя вакханка попыталась получить от Адама то, что прежде давал лишь я.

В тот день отец новоиспеченного семейства вернулся без дичи и совершенно потерянный.

– Я встретил женщину, – сказал он своей возлюбленной.

– Надо идти! – воскликнула Мариамна, – Надо искать! Может, есть и другие?

– Не надо, – сказал Адам. – Она не ты, она дикая и в ней нет любви.

Мариамна еще долго уговаривала своего мужчину отправиться на поиски себе подобных, ее чистая незамутненная душа искренне верила, что все мои творения столь же кристальные и светлые как она. Маленькая Мариамна просто не знала, что является тонким лучиком, тянущимся из двух других миров и благословляющим этот своей хрустальной сказочностью. Она не знала, что ее сильный заботливый мужчина может быть груб и даже жесток, потому что она видела только то, что он проявлял по отношению к ней.

Мне пришлось в тот день покинуть молодых и поспешить к будущей матери моего собственного ребенка, пока она не натворила дел.

Я застал Лару в удрученном расположении духа, она сидела, привалившись к могучему дубу, и тихо плакала, грызя ногти.

– Что стряслось? – спросил я ее, присаживаясь рядом.

– Я встретила того, кого должна была по твоему предсказанию полюбить, – проныла она. – Но он отверг меня!

– Я не его имел в виду, Лара, – мягко сказал я, искренне жалея ее в этот момент. – Тот, кого ты полюбишь больше, чем меня или любого другого мужчину, еще не пришел в этот мир. Но через несколько месяцев он появится, и тогда, я очень надеюсь, ты будешь по-настоящему счастлива.

– Я была счастлива, когда ты давал мне любовь, но потом ты ушел, и тот мужчина ушел. Я совсем одна, никто не желает меня любить, но самое грустное не это… – Лара уронила голову в ладони и разразилась рыданиями.

Я приобнял ее, стараясь утешить, погладил по спутанным волосам и она успокоилась.

– Что самое грустное, Лара? – спросил я, когда она притихла.

– То, что и моя любовь никому не нужна. Зачем я так сильно люблю, если это никому не нужно? Я не прошу взамен того же, я прошу только принять мою любовь, но даже в этом мне отказывают. Зачем, зачем же тогда во мне столько любви, если в ней никто не нуждается? – спросила она, подняв на меня влажные, блестящие глаза.

– Не зачем, Лара, а почему, – проговорил я, опуская глаза.

– Почему?

– Потому что я идиот.

– Я не понимаю…

– Ну конечно ты не понимаешь, я и сам-то ничего уже не понимаю. Такую кашу заварил, что теперь не знаю, как и расхлебать.

Я притянул ее к себе, нежно погладил по волосам, а потом принял то, что она так страстно и бескорыстно мечтала раздавать всем подряд, принял из жалости.

Те месяцы, что я ожидал рождения ребенка стали для меня сущим наказанием. Я почти не занимался обустройством Варгаара, уделял непростительно мало внимания его первой человеческой семье (благо у Адама и Мариамны все шло хорошо), забросил снова разошедшихся ящеров, а все потому, что тревожился за Лару, не мог оставить ее одну. Когда тело будущей матери раздуло, а пища стала пытаться покинуть желудок тем же путем, каким туда и попадала, несчастная женщина совсем ополоумела. Я же не мог ей объяснить, как следует, что с ней происходит, и не нашел ничего лучше чем показать.

Я подгадал момент, когда Адам был на охоте, и привел Лару к Мариамне. Неподдельное счастье от того, что нашлись такие же существа как она и Адам, и искренняя доброжелательность смутили Лару. Она не знала, как реагировать на проявление непонятных ей эмоций, и попыталась сбежать. Мне стоило большого труда вернуть будущую мать, чтобы она послушала Мариамну. Но все мои попытки хоть как-то облегчить ситуацию оказались тщетны.

Мариамна твердила ей про невозможно прекрасное чудо, которое живет в ней, демонстрируя Ларе своего первенца, но моя женщина только широко раскрывала глаза и неустанно твердила:

– Зачем мне для этого такой большой живот. Из-за него я не могу быть любимой.

– Ну как же? – удивлялась Мариамна. – там и спрятана твоя радость, и когда она выйдет наружу, ты будешь любить его как никого другого.

– Как его можно любить! – восклицала Лара. – Оно же совсем маленькое.

Как не старалась Мариамна убедить Лару, что детей любят не так как мужчин, она так ничего и не уяснила.

– Пойдем, Виктор, она странная женщина, ты зря ее слушаешь.

Крах моих надежд был на лицо, оставалось только ждать появления младенца и надеяться, что материнский инстинкт проснется в Ларе, когда она возьмет на руки свою кровиночку.

Роды были тяжелыми, бедная женщина мучилась схватками больше суток, а когда, наконец, родила, не захотела даже взглянуть на своего мучителя.

– Убери это чудовище от меня, видеть его не хочу! – орала взбесившаяся Лара.

– Но это же твой сын! – восклицал я, поражаясь такой реакции и пытаясь убаюкать орущего младенца.

– Ничего не хочу знать! Убери его или хотя бы заставь замолчать.

Я, конечно, слышал о том, что из-за сильного потрясения, роженицы иногда не желают видеть своих детей, но чтобы вот так!

Я был вынужден признать, что однажды совершенная мною ошибка, повлекла за собой все новые и новые беды. Я не имел права создавать женщину для любви, не наделив ее способностью любить сердцем. Я вообще не имел права создавать что-либо исключительно в угоду себе, используя дарованную мне силу. Все что я должен был делать, это творить, пропуская через себя потоки чего-то большего, чем я сам. Я же, обалдевший от успеха, совсем запамятовал, что являюсь лишь проводником, и то что выходит из-под моей кисти, в действительности мне не принадлежит.

Молока у Лары не оказалось, и я был вынужден обратиться к Мариамне. Мой светлый ангел, моя прелестная все хорошеющая дева, с радостью приняла моего сына. Я же был наказан за похоть и самонадеянность тем, что не мог отказаться от Лары, не мог оставить ее одну и был вынужден хотя бы изредка дарить ей ту любовь, которую она понимала.

Однажды, когда она была особенно настойчива, я грешным делом подумал, не создать ли ей друга, который сможет удовлетворить ее сумасшедшие аппетиты. Но решил, что сам должен расхлебывать эту кашу, к тому же не хотелось воплощать еще одного душевного инвалида.

На долгих пять лет Лара стала для меня сущим наказанием. Бесконечные истерики и обвинения, слезы и угрозы заполняли почти каждый мой день. Я нянчился с ней чуть ли не больше чем с сыном, которому Мариамна заменила мать. Я не мог уделять должного внимания Варгаару, из-за того что совершенная однажды ошибка сковывала меня, окольцовывала стальными прутами совестливости.

Все закончилось трагично: Лара стала жертвой ящеров, принявших ее за очередного врага. Несчастная увязалась за мною, когда я делал свой обычный обход неспокойных земель, и я не уберег ее. Вараны разодрали ее прямо у меня на глазах, оторвав голову, прежде чем я успел вынуть свой карандаш.

Эта история навсегда избавила меня от желания создавать женщин в угоду своим прихотям.

Вся любовь и нежность, зиждущаяся в моем сердце, которую я хотел бы растратить на Мари, теперь доставалась сыну и Варгаару. Мари же я по-прежнему обожал, но это чувство больше не делало меня заложником тоски по утраченной женщине. Я любил ее на расстоянии, я знал, что ее физическое тело давно растворилось в эфемерных волнах ее мелодий, и что ее прежнюю уже никто не вернет. Теперь я боготворил ее чистый дух, который бесконечно воплощался где-то далеко, далеко в сказочной музыке, творимой ею. Я любил без жажды обладания, любил чисто и бескорыстно, я наконец-то узрел в ней Бога, и чувство, поселившееся в моем сердце, делало меня поистине счастливым. Только сейчас я начал понимать, что имел в виду мой наставник, говоря о том, что Мари более развита, нежели я. Уже тогда она любовалась не столько мною, сколько божественной искрой, изредка высекаемой из моего стержня.

Глава 15

Владимир, так я назвал своего сына, рос сильным и своенравным ребенком, ничего не страшился, с легкостью укрощал животных Варгаара и проявлял интерес ко всему, что его окружало. В четыре года он исследовал морские пучины, в пять лазал по деревьям, гоняясь за обезьянами, а в шесть обуздал тимурина. Уже в столь нежном возрасте мой драгоценный ребенок полностью оправдывал данное ему имя.

Иногда его выходки были за гранью моего понимания, и с каждым годом я все меньше и меньше мог влиять на него. Он стал зерном, взошедшем по моей прихоти, но не моим творением, и потому не был подвластен моей воле. Мне казалось, он – самое прекрасное, что может быть в Варгааре, грезилось, что мой сын сделает его живым и непредсказуемым, что до поры дремлющая в нем сила и неустанный, пытливый ум привнесут в этот мир остроты и страсти.

Иногда, наблюдая за его забавами, я размышлял, не сам ли Варгаар стал его подлинным отцом, потому что мое чадо мало походило на своего истинного родителя. Владимир был силен и самоуверен, смышлен и предприимчив, пугающе властолюбив и смел. Я смотрел, как растет моя кровь и плоть и желал видеть его действительным владельцем моего мира.

Я не мог повлиять на его судьбу напрямую, моя магия Творца на него не действовала, но мог создавать условия, в которых он проявил бы все свои таланты. И я создал. Уютный благоухающий плодовыми деревьями и истекающий реками оазис, раскинулся по мановению моего карандаша там, где прежде были лишь пустынные степи. Я населил его мужчинами и женщинами, и вскоре это райское место заполнили крики новорожденных.

Так мир, некогда задуманный диким и непригодным для человека, полнился все новыми и новыми его представителями.

Мой сын рос, дети, рождающиеся в деревне Грез тоже, им стало тесно в маленьком уютном рае. Я заметил, как возрастал их интерес к далеким горам, за которыми прятались безмолвные леса и бурливые моря. Тогда я и принял решение обучить их градостроительству.

Владимиру было тринадцать, когда я забрал его и еще нескольких смышленых ребят с их отцами в долину, посреди которой возвышалась огромная остроконечная гора.

Я работал вместе с ними не покладая рук. Мое отношение к творческому процессу сильно поменялось. Я больше не воспринимал себя чем-то отдельным от Вселенной и от того мира, в котором творил, я не мнил себя художником, стремящимся отполировать свой талант до блеска, я стал спокойней относиться к неудачам, потому что моя работа с карандашом в руках отныне была лишь молитвой. Меня не тешили самолюбие или гордость за проделанную работу. Я испытывал лишь благодарность, когда из-под моего карандаша выходило что-либо стоящее, я был бесконечно признателен за то, что изначальный Творец подарил мне такой восхитительный способ познавания его мудрости. Творчество всегда было для меня философией, теперь же оно стало и образом мысли, и, как следствие, образом жизни.

Через семь лет мои воспитанники вернулись в деревню с вестью о том, что Будвель – первый город Варгаара, отстроен.

Сборы в дальний путь заняли месяцы, но не все жители первого человеческого пристанища последовали за моим сыном, были и те, кто пожелал остаться. Среди этих немногочисленных семей оказалась и семья Милы – первой дочери Мариамны. Моя драгоценная, уже не юная Мариамна снова ждала дитя, четвертого в их семье, и Адам наотрез отказывался ехать. Первый мужчина Варгаара был нелюдим, его не прельщали новые веяния в молодом развивающемся мире, он хотел лишь одного; быть рядом со своей женщиной и детьми, город, высеченный прямо в теле могучей скалы, Адама не интересовал, ему вполне хватало и своего прежнего жилища.

Милу же, напротив, будоражила мысль о том, что где-то есть творение, созданное Владимиром. Она хотела узреть то, в чем нашла, наконец, воплощение его неуемная мысль, хотела стать частью мирка, который создал этот необыкновенный молодой мужчина.

Еще в детстве росший рядом с Милой Владимир поражал ее воображение своими выдумками и забавами. Их семья была единственной, с кем я и мой сын имели тесный контакт. Как великую тайну ей рассказали то, что отец Владимира создал Варгаар, и она должна была хранить эту тайну в кругу семьи.

Всех в деревне поражали способности и таланты юного Владимира, и только Милина семья знала истинную природу его инаковости. Не любить этого смелого и сильного юношу было невозможно, и Мила с замиранием сердца ждала того дня, когда они войдут в возраст. Но за пару лет до этого, я забрал своего сын из деревни. Мила не ведала, куда мы направились, и не знала, суждено ли ей свидеться еще с другом детства.

Шли годы, она ждала, надеялась, трепетала от одной мысли о Владимире. Но он не возвращался, и тогда отец пообещал ее мужчине, чье мнение не отличалось от Адамова практически ни в чем.

Теперь же, когда все вокруг кружилось и вертелось в бесконечных сборах и разговорах о новой жизни в Будвеле, Мила готовилась стать женщиной выбранного для нее мужчины.

Я наблюдал эти сердечные трепыхания молодой, тонкотелой девчушки, так похожей на свою очаровательную мать, и содрогался при одной только мысли о том, что ей придется терпеть нелюбимого мужа всю жизнь. Мила выросла тихой и покорной, и я был абсолютно уверен в том, что она исполнит волю отца и подарит свою красоту и юную свежеть тому, кого для нее избрали, продолжая лелеять в сердце любовь к своему истинному избраннику.

Мила, конечно, была не единственной, кто мечтал о моем сыне, но он рос на удивление холодным, по отношению к женщинам. Казалось, его вообще не интересуют ни сердечные, ни плотские радости, Владимир был поглощен лишь познанием и приручением природы, что его окружала. Он с маниакальной настойчивостью хотел все понять и повторить. Он стал тем, о ком я мечтал, когда чуть было не разочаровался в Мариамне и Адаме. Но меня страшила его холодность, она была отзвуком моей давней ошибки, она была частичкою Лары. Я стал опасаться, что мой сын лишен того же, чего я когда-то недодал его матери.

Если мысли всех существ, созданных мною, были для меня легкодоступны, то душа собственного сына оказалась наглухо закрыта за тяжелым, непроницаемо-черным взглядом Лариных глаз. Так же как и его мать, он не выбирал средства для достижения поставленных им целей, но был более расчетлив и менее жалостлив. Он всегда получал то, чего хотел, и даже я не всегда мог этому противостоять.

Порой его действия выводили из строя целые механизмы, долго возводимые мною, но и тогда мой гнев на него не длился долго. Я надеялся, что с возрастом он приобретет достаточно мудрости и мягкости. И мои надежды оправдались, но причиной тому стали не годы, причиной стала Мила, успевшая подрасти и зарумяниться за время его отсутствия.

Церемонию, во время которой Адам должен был торжественно передать свою первую дочь, в руки выбранного мужчины назначили на день предшествующий отбытию каравана. Увлеченный сборами и увещеванием людей Владимир так и не узнал, что его подругу детства уже сосватали, и собираются сделать женщиной.

Он приходил в дом, где провел свое детство, играясь с братьями Милы, и, конечно, видел, какой прелестницей стала его подруга, но как мне показалось, она не тронула его сердца. Тогда я еще не знал, насколько мой сын может быть скрытен. Поняв, что семья, приручившая его когда-то, остается на прежнем месте, он решил не вступать с ними в споры до отбытия, за Милу же он сам принял решение, еще тогда.

Когда все приготовления были сделаны, нам с Владимиром пришло приглашение от Адама. Он хотел, чтобы я засвидетельствовал союз его дочери и Изора – ее будущего супруга.

– Собирайся, – сказал я сыну, – нас ждут на церемонии.

– Какой церемонии, – лениво отозвался Владимир, нежась в постели залитой солнечным светом.

– Твоя подруга детства сегодня станет женщиной. Разве она не говорила, что отец подобрал для нее мужа?

– Нет, – протянул мой сын, медленно поднимаясь с лежанки и устремляя тяжелый взгляд куда-то вдаль.

Меня насторожила его хмурость, и я тогда совершенно напрасно не придал этому особого значения.

Мы пришли на церемониальную поляну, когда большая часть деревенских жителей была уже в сборе. Изор ждал свою обещанную у священного камня. Еще несколько лет назад здесь состоялась первая такая церемония, и жители тогда вырезали на нем слова благословения. Жених нервно теребил завязки кушака и беспрестанно поправлял бороду, озираясь на аллею, по которой должны были вести к нему Милу.

Я и Владимир встали в гуще толпы и тоже принялись ждать появления новобрачной. Я невольно разглядывал того, кого Адам избрал для своей дочери и вспоминал, как создал этого юношу тринадцать лет назад, как он выбрал в жены прелестную белокурую девушку, как был счастлив и весел с нею, пока она не скончалась при родах. Изор так больше и не брал себе жены, словно ждал когда подрастет первая дочь Варгаара. Но за годы одиночества он утратил свой когда-то веселый и легкий нрав. Сейчас передо мной стоял высокий, не молодой уже мужчина, ставший деревенским пахарем. Он обрабатывал земли для большинства семейств и имел сходство с волом – набычившийся и угрюмый, он никак не подходил по моему личному представлению, легкой, воздушной и улыбчивой Миле.

Но не я был отцом этого ангела воплоти. Творя первые семьи, населяющие теперь оазис, я пожелал дать людям больше свободы, я не хотел вмешиваться в семейные дела, и вот теперь вынужден был наблюдать, как они этой свободой распоряжаются. Выходило, что досталась она не всем, лишь сильнейшим, а они не всегда считались с теми, кто слабее их.

Наконец на аллее, выходящей из лесу, показалась невеста. Несмело ступающая, в ореоле белоснежных кувшинок, мертвенно бледная Мила двигалась настолько медленно, насколько это было возможно. Казалось, она и не шла даже, а плыла навстречу к неумолимо подкатывающей судьбе. Церемониальные ленты, что она несла впереди себя на вытянутых руках, колыхались, но то была не игра ветра, а нервная дрожь девушки.

Увлеченный загробным образом невесты, я совсем потерял из виду своего сына. Когда же я повернулся в ту сторону, где он только что стоял, чтобы посмотреть на его реакцию, то обнаружил лишь оброненный им каменный нож. Я поискал его глазами в обступающей молодых толпе, но безуспешно.

Внезапное предчувствие беды обожгло мое сердце, но исправить я уже ничего не мог, ко мне шел раскрасневшийся Адам.

– Благослови молодых, Виктор, – обратился он ко мне, увлекая за собой в сторону алтаря.

Я зашел за камень и встал между родителями, что расположились по обе стороны от ожидающего свою нареченную Изора.

Мила каким-то чудесным образом продолжала замедлять и без того неторопливый шаг. Теперь я мог видеть, что трясутся у нее не только руки, все ее тонкое тело трепыхается, словно осина на ветру, а глаза горят желтым огнем. Я хорошо знал эти родные и горячо любимые всполохи в аметриновом взгляде, так же горели огнем и глаза Мари, когда она пыталась разобраться в правильности своих решений.

Мне вдруг нестерпимо захотелось устранить эту несправедливость, но мною овладела удушливая, сковывающая немота. Я тупо смотрел, как неумолимо сокращается расстояние от Милы до Изора и ничего не предпринимал.

Наконец Мила подошла достаточно близко, и отец притянул медлящую дочь к импровизированному алтарю, развернул лицом к будущему мужу и забрал у нее церемониальные ленты, передав мне, чтобы я обвязал ими руки молодых, в знак их соединения.

– Я, Адам, – начал он грудным басом, – отдаю тебе, Изор, свою дочь Милу. Отныне ты – ее защита и опора. Примет ли ее твоя семья как свою?

– Примет, – ответил сын Изора стоящий за его спиной.

– Виктор, – обратился тогда Адам ко мне, – как основателя нашего рода, я прошу тебя благословить союз молодых.

Ощущение неправильности момента, его неискренности и бессмысленности не покидало меня, и я сделал то немногое, что мог – адресовал всем присутствующим традиционное в моем прежнем мире обращением.

– Если есть причины, по которым союз не может быть заключен, их лучше назвать до того, как я благословлю молодых.

Не успел первый претендент на Милу сказать и слова, как зашуршала, заволновалась толпа. Люди стали расступаться, испуганно озираясь и шаря глазами в предвкушении беды. На аллею вышел Владимир. Сейчас у меня не было иных рычагов, кроме рук моего взбалмошного сына, и именно он вышел изъявить мою тайную волю.

– Эта женщина принадлежит мне, – проговорил он со спокойной уверенностью, смотря на Милу немигающим взглядом собственника.

Вокруг послышались нестройные выкрикивания, но я не обращал на них внимания, я смотрел на зардевшуюся Милу. Девушка плавилась под тяжелым, властным взглядом моего сына, но отвести от него глаз отчего-то не могла. Их немой, и такой откровенный диалог продолжался даже тогда, когда Адам обратился к Владимиру.

– Чем ты можешь доказать это! – прогремел отец Милы, сверля нарушителя церемонии недобрым взглядом.

– Я взял ее несколько недель назад, в тот день, когда вернулся после длительного отсутствия, и я намерен увезти ее с собой, – проговорил Владимир ровным голосом, но даже я почувствовал, сколько в этом обращении предупреждения, относительно попыток ему перечить.

– Ты не можешь сделать этого! Она уже обещана Изору, – со злобой проговорил Адам.

– Мне плевать, кому она обещана, – процедил Владимир, и я увидел, как его глаза наливаются кровью. – Она моя по праву первообладания!

– Это правда, Мила?! – взревел Адам.

Несчастная, затравленная девушка подняла на отца глаза, а стоявшая все это время за спиной дочери Мариамна схватилась за раздувшийся живот и попыталась загородить дочь от отцовского гнева. Но униженный Адам не склонен был спускать дочке эту провинность.

– Как ты могла, Мила?! – орал он, не помня себя от гнева. – Ведь я выбрал тебе достойного мужчину!

– Достойного, но не желанного, – вставил мой сын, подходя ближе.

Адам же упорно не обращал внимания на Владимира, продолжая допрашивать дочь.

– Почему ты не отказала ему, почему не сказала, что обещана Изору?

– Он не спрашивал, отец, – пропищала Мила, пряча глаза.

– Это верно, – подтвердил Владимир. – Я просто пришел и взял то, что принадлежало мне уже давно. Мила не могла отказать мне, но и тебе она отказать не может, ведь ты ее отец, и твое желание превыше ее, так ведь? – Владимир криво усмехнулся и по-хозяйски посмотрел на Милу. – И вот мы имеем то, что имеем – одна женщина, два претендента на ее любовь.

Тут Изор, стоявший до этого времени в немом оцепенении, наконец, пришел в себя и, обретя дар речи, заорал, брызжа в лицо Владимира слюной:

– Что ты о себе возомнил, ублюдок! Думаешь, можешь портить чужих баб безнаказанно?! Она была обещана мне, мне и достанется!

С этими словами оскорбленный жених накинулся на Владимира и, повалив его наземь, стал душить.

Поле прорезал полный ужаса визг Милы. Мариамна схватилась за живот и осела, вокруг нее стремительно расплывалось мокрое пятно.

– Воды отходят! – заорал кто-то из толпы, подхватывая теряющую сознание Мариамну.

А схватившиеся не на жизнь, а на смерть мужчины уже катились по полю, сшибая обезумевших свидетелей церемонии.

И только я стоял, словно окоченев, не веря в реальность всего происходящего. Когда же Мила сорвалась с места, и с отчаянным воплем кинулась разнимать дерущихся, обманчивая неторопливость событий вдруг стремительно набрала темп. Вокруг все кружилось, вспыхивало сотнями красок, набухало десятками голосов, и я кинулся вслед за Милой.

Изор был крупнее и выше Владимира, но мой сын семь лет ворочал камни и бревна, строя свой первый город, силы в нем было не меньше, чем в противнике. Когда я добежал до дерущихся, мой сын уже скинул напавшего Изора, и теперь, сидя на его груди, молотил того по роже.

– Остановись! – прокричал я, хватая Владимира за шиворот, но мой мальчик и не думал прекращать.

Помогли подоспевшие мужики, они разняли уже готовых захлебнуться кровью драчунов.

Я обнял рыдающую Милу, и повел ее к отцу, хлопотавшему над пришедшей в сознание Мариамной.

– Я прошу тебя, отдать Милу Владимиру, – обратился я к Адаму, подводя вздрагивающую девушку.

– Она уже обещана другому, – упрямо напоминал Адам.

– Мой сын вобрал в себя все худшее от своей матери, и в этом моя вина, но он станет правителем Будвеля – первого города в Варгааре. Мила добросердечна и сострадательна, она именно та правительница, которую я хотел бы видеть рядом с ним. Она станет его женой и его совестью и, возможно, сумеет научить тому, чему не смог я.

– Она станет его добычей и только.

– Я всегда буду рядом и не дам причинить вред первой дочери моей земли. Мила значит для меня больше, чем ты можешь представить, даже собственному сыну я не позволю надругаться над ее любовью.

– С чего ты взял, что она полюбит его?

– Она уже его любит, и очень давно.

– Отпусти ее, – прошептала Мариамна, хватая мужа за ворот и притягивая к себе, – Отпусти.

Я был тем, кто создавал этот мир, а мой сын тем, кто начинал устанавливать в нем правила. Скрепя сердцем, Адам все же отдал свою дочь Владимиру, и на следующий день она покинула родной дом.

Я смотрел как разномастный, нестройный караван, тянущийся за одинокой фигурой, восседающей на тимурине, отбывает в длительное путешествие по вылепленным и сотканным мною дорогам. Варгаар был еще не окончен, в нем оставалось много несовершенств и противоречий, но я отдавал его в руки своим детям без сожаления, ведь все они были созданы по моему образу, а значит, вряд ли могли навредить ему больше чем я сам.

На некоторое время я остался в деревне, чувствуя вину перед оскорбленным и обобранным Изором. Он был добрым мужчиной, которому отчего-то не везло с женщинами, и хоть я зарекся не создавать уже взрослых людей, для него решил сделать исключение.

Я отправился в красные земли, где мягкая глинистая почва могла послужить моей задумке как нельзя лучше, и принялся за работу. Высокая, мясистая и пышущая здоровьем деваха, рождалась из податливой, жирной глины. Ее маслянистая, румяная красота, тягучесть в движениях, чуть припухшее тело и глаза с поволокой не могли остаться без внимания Изора, особенно если учесть, что в деревне теперь было мало женщин.

Я долго любовался на свое творение, вдыхая в него теплоту, ласку, заботливость и чуткость, а потом начертал врата и отправился в деревню.

Большая часть людей уехала, оставив пустовать свои хибарки. Я позволил Лоте выбрать себе любую, сам стал жить в одной из соседних хижин, обучая девушку ремеслу гончара и кашеварному делу, до тех пор, пока не убедился в стойком, неподдельном интересе Изора к ее персоне.

Я покинул деревню, переместившись в Будвель, как только понял, что сделал для обделенного мужчины все, что мог. Я очень торопился к сыну, боясь пропустить что-то важное, но когда ступил на огромную внутреннюю площадь, что мастера выдолбили в сердце скалы, понял, что город все еще пуст.

Караван я нашел за несколько километров от главных ворот. Я завидел его еще издали, и пока путники волочили свои разбитые телеги, я насаживал на их пути плодовые деревья. Так, благодаря моей скромной поддержке странники добрались до города, где их ждали ароматные виноградники, колодцы полные кристальной воды и бесчисленные пшеничные поля, раскинувшиеся за его пределами.

Путешествие измучило переселенцев, несколько странников не дожили до заветной встречи с прекрасным городом, многие были истощены, но я по-прежнему оставался убежденным, что принял правильное решение, отправив их своим ходом. Каждый должен пройти свой путь к мечте самостоятельно, и чем тернистей дорога, тем ценнее опыт.

Эпилог

Первый, самый робкий и нежный луч восходящего солнца неспешно обшаривал мои владения. Я сидел на вершине того самого утеса, что принял меня в день, когда я покинул Аметрин.

Я сидел здесь уже давно, очень давно, иногда мне даже казалось, что я каменею. Возможно, так оно и было. Я уже потерял счет времени и вообще стал сомневаться в том, что оно существует.

В Варгааре сменилось несколько поколений моих детей. Будвель разросся, став столицею и славным примером обустройства городов. Им по-прежнему правили потомки Владимира и Милы, чтящие законы и порядки, установленные еще моим достопочтенным сыном.

Законов в Варгааре было не много. Почитать землю и не брать у нее сверх меры, покровительствовать женщинам, детям и старикам, чтить свой род. Всякая жизнь в Варгааре считалась священной, потому охота велась лишь с позволения лесничего, и только в том случае если популяция диких зверей угрожала лесу. Скотину держать запрещалось, так как любая тварь рождалась свободной. Были и другие правила и обычаи, придуманные народом, но они, в отличие от этих, устаревали и менялись.

Этот мир все еще оставался суров и непостижим, и все же, с помощью моего кровного сына, я сумел сделать его пригодным для жизни людей.

Многое в Варгааре изменилось со времен первого переселения, но истинным преображением стало мое собственное. Я осознал, наконец, что главное произведение искусства, творимое художником – это он сам. Я увидел, что являлся не тем, чем казался. То, что я наивно принимал за себя истинного: тело, способности, приверженность и даже поступки было лишь материалом, глиной, из которой я все эти годы и вылеплял свое главное творение.

Раньше я думал, что материя – это застывшая мысль Творца. Но величайшим открытием для меня стало то, что застывание это не конечно, ведь каждое отдельно взятое создание в моем мире продолжает трансформацию движением своей души.

Мне нравилось следить за этими изменениями, нравилось потому что все они превосходно отображали идею о самоподобности мироздания. Я в такие моменты представлял себя крохотным витком во фрактальном [12] узоре Вселенной, и в то же время целой галактикой, от которой в разные стороны расходятся все новые и новые завитки.

Каждый стремится к познанию, и всякий акт творения определяется мерой познанного. По замыслам и деяниям детей своих я мог безошибочно видеть их развитие, и это занимало меня больше всего на свете. Единственное, чего я никак не мог взять в толк, отчего они не следуют моим подсказкам, почему упорно набивают себе шишки, наступая на одни и те же грабли снова и снова? Я просто стал забывать, как когда-то тоже был молод и горделив, как верил лишь в себя и свой дар, подвергая сомнению абсолютно все и вся.

Так вот, я сидел на вершине утеса и наблюдал за своими детьми. От этого занятия меня отвлекла прямоугольная тень нависшая прямо надо мной. Туманность стала постепенно очерчиваться, и вот я увидел дверь, открывающуюся дверь, из которой выходил Олег Владимирович, немного осунувшийся, но все такой же бодрый и ни капли не постаревший.

Я не видел своего учителя невозможно много лет. Конечно, он не бросал меня в трудные минуты, и наведывался в Варгаар, но это было так давно, что я уже стал забывать его лицо.

– Давно сидишь? – спросил он, присаживаясь рядом.

– Не знаю, а разве время существует? – ответил я, шутя.

– Уже нет, – совершенно серьезно проговорил Олег Владимирович. – Ты переплыл реку времени, и оно для тебя остановилось.

– То-то я и гляжу, что вокруг все течет и изменяется, а я словно замер.

– Так и есть. Но будь осторожен, мой друг, окончательная остановка означает смерть.

– Понятно теперь отчего меня так удивляет их суета, – проговорил я, указывая на неспокойных людей. – Я, вроде, все им дал, создал условия для того, чтобы не страдали, а лишь любили и творили. А они все куда-то бегут и совсем мало занимаются тем, чем должны были по моему замыслу.

– Ты их с себя писал? – поинтересовался Олег Владимирович.

– А с кого же еще?

– Ну, значит, скоро угомонятся. Это для тебя времени нет, а для них пока есть. Ты же их в перспективе по своему образу создал. В твоем замысле они уже совершенные, но ты не учел, что им к этому совершенству еще прийти нужно. Вот они и бегают. Ты сиди, наблюдай, особо талантливым помогай, – посоветовал мой старинный друг.

– Да я, вроде, так и делаю.

– Ну и молодец, – похвалил наставник. – У самого-то как, есть новые идеи?

– Да крутятся некоторые мыслишки в голове, – признался я.

– Воплотишь? – спросил Олег Владимирович, выдергивая травинку и пробуя ее на вкус.

– Конечно, вот посижу здесь еще чуток, пусть они хоть немного утихомирятся, и за новый замысел возьмусь.

– А Марию будешь клонировать?

– Де нет, думаю, хватит уже. Мне достаточно того что она где-то есть.

– Вот и славно! – радостно воскликнул мой учитель, поднимаясь и ударяя себя по коленям. – Ну, ты заходи ко мне как-нибудь. Твой прежний дом так изменился, ты его, вероятно, и не узнаешь.

– А я разве могу? – поразился я.

– Теперь да, – проговорил он, улыбаясь и подставляя лицо солнцу. – Ты же нашел способ беспрепятственно переходить в Аметрин.

Я действительно уже давно преодолел эту мнимую преграду и путешествовал по своим мирам с легкостью, и все же был немного удивлен, тому, что Олег Владимирович и об этом знал. Я даже хотел было спросить, откуда ему это известно, но встретив, его лукавый, с прищуром взгляд, понял, наконец, кем он был с моем отчем доме и почему с легкостью мог отслеживать любые мои и передвижения.

Прочитав с моего лица все мысли роящиеся сейчас в голове, учитель кивнул мне и продолжил:

– Теперь ты даже можешь посетить миры, которые создает Мари. Для тебя больше нет ни условностей, ни преград.

– А раньше были?

– Преграды – нет, условности, что создавали их миражи – да.

– А Мари может посещать мои миры?

– Конечно, она ведь навещает тебя, разве нет? – загадочно проговорил Олег Владимирович.

– Это как же?! – воскликнул я вскакивая.

– Помнишь ночь, когда Амне приснились три новых мелодии, те, что так поразили тебя?

– Это была ее музыка?!

– Да, она нашептала ее твоей Айсу. А потом она приходила к дочерям Милы, и к одному мальчишке, над которым ты лично взял опекунство, потому как считал его гением, и еще…

Я схватился за голову, понимая теперь, что мой наставник абсолютно прав, что это была именно Мари, ведь в те моменты я ощущал ее присутствие, но не мог в это поверить и списывал на разыгравшуюся фантазию. Как же я был близок к ней, как близок! А главное, как она была близка!

Видя мое смятение, Олег Владимирович расхохотался.

– Не боись, друг, вы еще встретитесь и не раз.

– Но как я проникну в ее миры, ведь их организация сложнее моего понимания, в них даже плотности нет?

– Ты почти готов к этому, я вижу. Еще чуток тут посидишь и придумаешь, уверен в этом.

Он снова рассмеялся, и я понял, что так и будет, ведь все самые значимые преодоления и великие творения, что я создавал, случались благодаря Мари, либо во имя нее.

Приложение

Глазурь – покрытие для керамических изделий (стеклосодержащее)

Союз художников – общественная организация.

Тройник – растворитель на основе льняного масля, скипидара и лака.

Наяды – дочери Зевса – речные нимфы.

Прозрачка – прозрачная глазурь.

Крафт – бумага для набросков.

Уток – вертикальные нити в тканом полотне, через которые, протаскивают горизонтальные.

Барчай – автор пособия «Анатомия для художников»

Аметрин – минерал сочетающий в себе два чистых цвета: фиолетовый и золотисто-желтый.

Шарабан – тип открытой повозки.

Кадмиевый – холодный оттенок красного.

Фрактал – множество, обладающее свойством самоподобия (объект, приблизительно совпадающий с частью себя самого, то есть целое имеет ту же форму что и одна или более частей).