Яростный харматан навевал беду. Он всегда приходил с севера, дикий и разнузданный, жаждущий плоти и крови, а за ним по земле, будто плащ, волочилась красная пыль. Харматан принимался плясать на костях, и полы плаща вздымались до самого неба, обагряя всё вокруг. Акамалу прижимался ко мне, шептал: «Земля убегает, мама, земля хочет покинуть нас», и я закрывала его глаза ладонями, пела, как пела мне моя мать, а ей её мать, взывая к духам пустыни.

– А-а-а-о-о-о-и-и… – харматан вторил мне. Он забирал мою песню, швырял из стороны в сторону, а после уносил в дар большой воде.

«Земля убегает, мама». – Кожа Акамалу горела, обжигая мне руку, а губы были сухими, как красная глина.

– А-а-а-о-о-о-и-и… – харматан рвался прочь из моей груди. Но духи не слышали молитв в танце песка. Им не было дела до маленькой женщины, что согнулась над умирающим сыном.

Когда харматан убрался восвояси, и мир замер в той тишине, что бывает только после бури: красный туман рассеялся, небо снова обрело солнце, а земля силу – тело Акамалу уже остыло. Мои глаза холодили слёзы, солёные, как океан, но не шли наружу. Руки ослабли, не в силах удержать жизнь и остатки тепла на иссушенных губах сына. Таким он напоминал сестру, Илле, – они разделили мои утробу, как разделили смерть. Илле ушла на зов предков четыре луны назад. Я не могла отдать им и Акамалу.

– Идём, Мена, похороним его на священной земле. – Шаман выглядел зловеще: чёрные провалы на месте глаз – он потерял их в уплату большого долга перед духами, и казалось, будто его лицо украшает лишь красный рот, почти лишённый зубов. Рот, одновременно произносящий и пожирающий слова.

«Земля убегает, мама».

– Нет!

– Идём, Мена, – повторил шаман. Его рука – огромный паук, легла на моё плечо. – Племя уже уходит.

– Останься! – крикнула я. – Помоги мне!

Шаман сел рядом и приблизил лицо. Он оборвал тишину, и теперь я слышала, как собирается в путь племя, их тихие печальные голоса. Они ждали смерть Акамалу вслед за смертью Илле и не были удивлены, но всё же скорбели, не вторгаясь в мою скорбь.

– Я знаю, чего ты хочешь. Так посмотри на меня – если я не вижу, то духи видят всё. Ты готова платить, Мена? Ты готова платить больше, чем заплатил я?

Шаман поднял веки, и в провалах его глаз мне пригрезились бесконечная ночь, искры костра и смутные образы моих детей. Я прижала к груди отяжелевшее пустое тело Акамалу и принялась качать, баюкая. Что сказал бы его отец? Что сказал бы Оминла, если бы белый человек не увёз его дорогой слёз?

– Да.

***

Дикое пламя взмыло вверх. Я не понимала песни шамана. Кажется, моя мать знала этот язык – столь древний, что он не нуждался в привычных словах. Это был язык неукротимого огня и шипящей воды, это был скрежет камня, рёв ветра, голос далёких звёзд и стук сердца. Трёх сердец, оставшихся под тёмным небом этой ночью: моего, шамана и любимого быка Акамалу. Сам Акамалу лежал в центре круга, который в танце начертил шаман. Я же сидела рядом с быком – зверь был неспокоен: привязанный к сухому орешнику он не пытался сбежать, но чувствовал свою участь, как чувствует её всё живое на пороге смерти.

Босые ступни шамана поднимали песок, и я не могла различить – летит пыль вверх или опадает вниз. Тело извивалось в агонии пляски. Все члены шамана двигались, следуя ритму песни, как движутся змеи, ощущая жар земли. Наконец, шаман замолчал и остановился. Я ждала этого, я была готова и подвела быка к кругу, где лежал его хозяин. В руках шамана притаился кинжал-полумесяц.

– Тише, тише, – прошептала я быку, – ты скоро встретишь Акамалу.

Зверь дёрнулся в последний раз, но тут же замер. Его большие глаза на секунду наполнились грустью и почти человеческим смирением. Я вложила в руку шамана бычий рог. Шаман оттянул его назад, чтобы сделать всё быстрым и умелым движением.

«Земля убегает, мама», – я снова услышала голос сына. Огонь сверкнул на острие шаманского кинжала, и горячая кровь окропила моё лицо. Я ощутила на губах тошнотворный терпкий вкус и чуть не согнулась пополам, выворачивая нутро. Шаман подставил сосуд – полую сухую тыкву, чтобы набрать немного жертвенной крови, остальное пролилось на землю и обагрило его ладонь.

Бык рухнул, нарушив круг. Шаман поднёс тыкву ко рту и сделал большой глоток – по его блестящей от пота шее потекла алая струя, – а после вновь принялся петь.

Я отступила на шаг. Всё слилось перед моими глазами: всполохи костра, капли крови, красная пыль. Звёзды закружились, когда я подняла голову, чтобы воззвать к предкам вместе с шаманом. Сам мир словно бы перестал быть настоящим – он напитался моей болью и теперь дрожал, зажатый между землёй и небом.

– А-а-а! – вдруг вскрикнул шаман, и этот крик не был частью его песни.

Шаман упал. Руки его поднялись в воздух и принялись изгибаться в разные стороны, как не должны были изгибаться человеческие руки. Ноги беспомощно месили грязь, ломаясь, подобно сухим веткам. Я слышала хруст костей – кто-то порывался на свет, прогоняя шамана из собственного тела.

Я подбежала и осторожно уложила голову шамана себе на колени. Он исступлённо молотил ею, будто хотел разбить, и вопил. Вопль рвал ночь на части, но мне не было страшно. Я видела одержание и раньше, я знала – скоро всё кончится, и была права: шаман затих, сломанные кости с треском встали на свои места, голова упокоилась на моих ладонях. Через миг шаман поднял тяжёлые веки: вместо черноты на меня посмотрело само небо – насмешливые голубые, полные солнечных искр глаза.

– Хранитель врат? – спросила я, удивившись.

– А ты ждала другого? – В его голосе не было и следа шамана, только вольный игривый ветер.

– Я…

– Лучше помоги старику подняться. – Опершись на меня, он встал и кивнул:

– А теперь, принеси ветку орешника – мне нужна моя трость.

Помедлив, я бросила взгляд туда, где лежали тела Акамалу и его любимого быка. Непрошенный крик сорвался с моих губ: ни круга, ни костра, ни тел больше не было. Вместо этого до самого горизонта простирались две дороги, они расходились, словно оттолкнувшись друг от друга, точно под моими ногами – я стояла на перекрёстке.

– Неси-неси, – усмехнулся Легба. – Нам предстоит долгий путь.

В розовом утреннем свете растворилась даже ночь. Исчезло всё, кроме меня, пришедшего на зов духа и сухого дерева, в котором, как рассказывала мне моя мать, а ей её мать, он и обитал. Я выбрала ветку покрепче и отломила. Дерево хрустнуло, как кости шамана.

Опершись на трость, Легба стал больше похож на самого себя, нежели на шамана. Одна нога была чуть короче другой, чёрную кожу покрывали морщины и рытвины – старые загрубевшие шрамы, спина его гнулась к земле, а волосы были покинуты жизнью и цветом. Только глаза выдавали в старике крутой и озорной нрав.

– Ну, чего ты желаешь? – спросил он, хитро прищурившись.

– Я хочу вернуть сына. – Разве мог мой ответ быть иным?

Легба почесал подбородок длинным мозолистым пальцем.

– Живым жить, мёртвым покой. Но дело твоё. – Он указал на тропу по правую сторону от нас. Она была совсем нехоженой: красная пыль лежала ровно, будто ни разу нога человека не ступала здесь. – Нам сюда. – И он зашагал, хромая, впереди.

Небо вдалеке налилось оранжевым, будто его охватили языки пламени. Я поспешила за Легба.

– И всё же… Почему ты?

– Ты звала, и я явился.

– Да, но…

– Ты жаждала увидеть Хранителя кладбищ? – Легба рассмеялся, и я услышала в его смехе надрывный собачий лай. – Это твой путь, девочка, и никто не пройдёт его за тебя. Я могу лишь отворить дверь.

Огненные облака опустились совсем низко. Вокруг простиралась бесконечная пустыня, полная горячего песка, как океан полон воды и гладких камней. Ни дерева, ни кустика, лишь простор, столь огромный, что даже разуму шамана не было под силу вместить его целиком. Что уж говорить обо мне.

Вдруг Легба остановился и вытянул руку. Он растопырил пальцы, нащупывая что-то в самом воздухе, а после сжал их и потянул вниз. Ткань мироздания тончайшей вуалью упала к нашим ногам, и мои глаза открылись, впервые за всю жизнь. Легба вновь захохотал, довольный собой.

– Добро пожаловать в обитель ориша, – сказал он. – Не сворачивай с тропы.

***

Земля по обе стороны дороги была чёрной и влажной, будто после дождя. Из неё тут и там торчали надгробные камни, украшенные надписями и символами, толковать которые я никак не могла – стоило мне приглядеться, они расплывались, мерцая в оранжевом мареве. У каждого из камней был собственный костяной сад. Черепа животных от бычьих до мышиных лежали вокруг: где-то их было совсем немного, а где-то возвышались целые горы, – в пустых глазницах и полых головах ползали жирные черви. Иные кости покрывали остатки гниющей плоти. Я различала хвосты, копыта и куски кишащего мушками мяса. Запах проникал в ноздри, сладковатый и тошнотворный, не сравнимый ни с чем другим. Так пахло иссечённое плетями белого человека тело Илле.

Небо по-прежнему пылало всеми цветами дикого огня столь ярко, что я ощутила на коже жар знойного полудня – когда солнце висит высоко, посылая вниз иссушающие всё живое лучи. Но в обители ориша не было солнца, или же солнце было всем небом. Внезапно моё лицо приласкал прохладный ветерок, явившийся ниоткуда, и я невольно зажмурилась от удовольствия, какое бывает в тени у воды после долгой дороги. А открыв глаза, увидела их…

Лишённые привычных человеческих оболочек духи походили сразу на всё: деревья, камни, зверей, огонь, воду, дым – и одновременно на ничто. Они витали между могилами, колыхались на ветру и изменяли себя, стоило мне задержать взгляд на ком-то одном.

– Эй, крошка, да ты живая! – Я обернулась на голос – самый глубокий и томный из всех, что когда-либо слышала – и застыла, увидев его обладателя. На большой и хлипкой с виду куче черепов восседал мужчина. Он был красив настолько, насколько я представляла себе красоту: высок, богато одет, не стар и не молод. Его глаза сверкали, как медь кинжала, а зубы были белы и остры. Но больше всего меня поразило сердце. Бурое сердце, что билось под обнажёнными рёбрами.

– Подойди, я сниму с тебя это! – позвал красавец, и я, сама того не понимая, сделала шаг ему навстречу.

– Живая? Неужто правда? – подхватил другой голос. Хриплый и чувственный, он принадлежал женщине. Её глаза горели пьяным и хищным блеском, а необъятные груди колыхались под одеждами, норовя выскочить наружу. Мне страстно захотелось прижаться к ней, как к родной матери.

– А ты хороша!

– Дай мне кусочек!

– Позволь войти в тебя! – наперебой голосили ориша.

Зачарованная их зовом, я не заметила, как сошла с тропы, не услышала оклика своего проводника. Мной завладело желание остаться с ними, отдаться им, позволить вкусить жизнь моим телом. Сотни рук потянулись ко мне – каждый желал убедиться, что в жилах ещё течёт кровь, а лёгкие наполняет воздух. Сотни зубов вонзились в мою плоть – каждый желал заполучить себе новый череп. Они грызли, жевали, плевали под ноги. Я слышала, как трещит моя одежда и рвутся волосы.

Однажды, будучи совсем ребёнком, я упала в воду. Тысячи острых кинжалов пронзили меня, а ужас сковал члены. Я не могла вдохнуть и пошевелиться, не могла закричать, чтобы позвать на помощь. Всё, что было вокруг – ледяной плен и мрак. В один миг я утратила всякую надежду на спасение, и лишь дрожащая полоска света вдалеке не давала мне покорно опуститься на дно.

Свет укутал меня, как заботливые руки матери. Я не знала – цела ли моя бренная оболочка, но чувствовала тепло, словно бы свет, этот юркий комок, прижимался ко мне. Голос дрожью прошёл по моей коже. Свет не мог говорить, не имея рта, но я понимала его, впитывая всем телом, а значит – была жива.

«Земля убегает, мама».

– Акамалу… – Я рухнула на колени. Сомнений не оставалось – это был мой сын, та часть его невинной души, которая отправилась в обитель ориша, чтобы слиться с миром, превратившись в солнце, ветер и песок. Стоило мне понять это – пришла боль. Заболели свежие шрамы и нарывы, заболела голова, но сильнее всего заболело сердце, не желавшее снова терять сына.

Чьи-то сильные пальцы вырвали свет из моих рук. Легба, мой проводник, усмехнувшись, закупорил душу Акамалу в сосуд из тыквы, что висел на поясе у шамана, а после протянул мне широкую тёплую ладонь.

– Я знал, он не даст им порвать тебя, – сказал Легба, когда я поднялась и вновь обрела почву под ногами. Мы снова стояли посреди дороги совершенно одни.

– Так я была приманкой?

– Ты должна была заплатить ориша.

Я оглядела себя: по коже змеились струйки крови, повсюду виднелись следы от зубов и когтей. Правое ухо нестерпимо жгло и ухало. Ощупав его, я не нашла маленького мягкого кусочка – мне оторвали мочку. И всё же, это была малая плата за возвращение души сына.

– Там, куда мы направляемся, тебе станет лучше, – заметил Легба. – Идём.

Каждый шаг по пыльной дороге разносил боль по всему телу. Теперь мы шли на равных – хромой проводник и раненный ведомый. И всё же внутри у меня разгоралась надежда. Я возвела глаза к небу и возблагодарила ориша за бесценный дар, а затем в последний раз увидела их самих, сидящих на костях. Кто-то жевал мою плоть, кто-то кривил рот в довольной усмешке – они получили свой дар. Получили Мену.

– Что дальше? – спросила я Легба.

Он обернулся, и по его лицу пробежала тень – все в этом мире чего-то боялись.

– Воды забвения, – ответил он.

Мой собственный стон распугал бестелесных ориша.

***

– Почему ты делаешь это? Почему помогаешь мне?

– У каждой души своё предназначение и путь, – ответил Легба, покачав головой. Чем дальше мы заходили, тем большим человеком казался он мне. – Мой путь – указать тебе твой.

– Но разве воды забвения не опасны?

– А разве они опасны? Забвение – часть жизни.

Мы давно покинули обитель ориша, и небо впереди снова стало темнеть. Его цвет походил на цвет раздавленного жука – чёрный, красный и немного жёлтый. И хоть тело по-прежнему с трудом подчинялось мне – с каждым шагом я беспокоила раны – влажная прохлада ночи была благодатью.

– Смертная оболочка шамана защитит меня. Иногда живые забредают в воды забвения, но уходят на своих двоих, а после не могут вспомнить, где побывали.

– Какую плату возьмут у меня воды забвения?

– Увидишь…

После я не смогла бы вспомнить миг, когда мои ноги ощутили воду. Небо в том месте сияло тысячей звёзд. Таких, каких мы никогда не видели над своим селением или в пути. Мой народ, моё племя. Мы не знали этих звёзд, но могли лишь догадываться о том, что они существуют.

– Звёзды судьбы… – произнесла я, и тогда воды забвения окружили меня.

Я всегда представляла их иначе: моя мать говорила мне, а ей говорила её мать, что воды забвения – круговорот душ. Он состоит из света и тьмы, он подобен вихрю и урагану, но тих и свободен в своей бесконечной печали. Я же угодила прямиком в…

– Болото?

Мой нос уловил рыбный запах ряски. Воды забвения простирались, сколько хватало глаз, и всюду было болото: сине-зелёное, густое, лоснящееся. Тут и там его пронзали невиданные деревья-великаны. Их тонкие, покрытые струпьями стволы тянулись так высоко, что доставали до самых звёзд, царапая небо. Лишь приглядевшись, я увидела, что струпья эти вовсе не кора, а тёмная рыбья чешуя. Вместо листьев широкие кроны украшали лоскуты тины. Где-то пронзительно кричала птица, голоса которой мне было не узнать. Эхо её крика неслось над упокоенным болотом, не тревожа ни единой души, но предупреждая всякого, кто ещё имеет уши и способен услышать – дальше дороги нет.

– Таков был мир до начала времён, пока Олодумаре не вдохнул в него жизнь, – наконец отозвался мой проводник. Он стоял, опершись на трость, и вместе со мной рассматривал всё вокруг, словно не был здесь тысячу лет, и ещё столько же предпочёл бы не быть. – Ступай.

Я удивилась:

– Но ведь ты сказал, ничто не грозит тебе в теле шамана?

– Не грозит, но ты должна погрузиться одна. Таков путь.

Я вздохнула и посмотрела на сушёную тыкву, привязанную к поясу Легба. Он заметил мой взгляд и с улыбкой сказал:

– Возвращайся к нему и с ним. Я буду ждать тебя на священной земле.

***

Легба был прав, – когда вода покрыла мои раны, боль ушла, словно сами воспоминания о ней забрало болото. Идти было легко – шаг за шагом, вперёд и на глубину. Вода простиралась вокруг, постепенно принимая меня в свои объятья, она дарила невероятный покой. Такой я испытывала лишь раз – когда после исполненной муками разрешения от бремени ночи, мне на грудь положили близнецов. Их головы пахли железом и лепёшками фуфу, высушенными на камне под солнцем.

Я крепко держалась за эти воспоминания, когда болото сомкнулось над моей головой. Дышать внутри было так же легко, как снаружи. Я видела мир так ясно, как, должно быть, видит его всякая тварь, что родится в океане, я шла, не ощущая толщи воды.

Водная гладь над моей головой походила на небо – на нём переливались и смешивались немыслимые цвета, будто свет играл на ребре кинжала, и я невольно залюбовалась. Но промедление дорого стоило. Каждая секунда, проведённая в водах забвения, забирала крошечную частичку памяти. «Что я ела сегодня? Как звал своего быка мой сын? Зачем я здесь?..» – мысли путались, как путались в тине мои ступни.

Цепляясь за илистое дно корнями, вверх стремились диковинные растения. Их листья были чёрными в зеленоватом свете. Они медленно колыхались, стоило мне пройти рядом. Чем дальше я заходила, тем выше сияло «небо» и причудливее становились водоросли. Мне казалось, я различаю в гибких ветвях лица. Листья удлинялись, принимали форму тел, и вот уже руки тянулись ко мне, а потревоженные души распахивали глаза, взирая с надеждой и удивлением. Я открыла было рот, не сумев подавить испуганный вскрик, но вместо слов наружу выплыли пузыри. Чьи-то мягкие пальцы тронули меня, и я услышала голоса.

«Кто я?»

«Как меня зовут?»

«Вы знаете меня?»

Души не пытались причинить мне вред, едва касаясь, и сердце моё сжималось от безысходной тоски – я хотела бы помочь им, ответить на их вопросы, но не узнавала лиц и только качала головой: «Нет, простите, нет…». Воды забвения хранили сотни, тысячи душ, ещё не готовых идти дальше.

«Земля убегает, мама», – он звал меня. Звал из самой глубины, из пучины непроглядной чащи. Я вспомнила, зачем явилась сюда, зачем прошла этот путь и потревожила души.

Акамалу не был похож на остальных. Эта часть его души едва отделилась от костей и плоти, а потому образ, ещё не размытый водами забвения, оставался прежним. Акамалу словно висел между землей и небом, свернувшись, как сворачивается дитя в утробе матери. Он был жемчужиной в створках первобытных болот, сокровищем, к которому я так стремилась. Мой сын, мой последний оплот любви. Его рука крепко держала другую руку, что принадлежала силуэту, скрытому чернотой вод и лохмотьями тины. Лишь подойдя ближе, я сумела различить, увидеть, узнать…

«Илле», – мысль заметалась, пойманная в сети. Акамалу сжимал ладонь своей сестры, но я не могла забрать их двоих так же, как привела в этот мир.

Акамалу узнал меня. И хоть его губы оставались неподвижны, я вновь услышала родной голос:

«Мама?.. Ты моя мама?..»

«Это я, Акамалу». – Я моргнула, и вода тут же украла мои слёзы.

«Акамалу… Это моё имя?» – Его глаза окончательно распахнулись – услышав собственное имя, он будто вновь обрёл частичку себя – озорного, любознательного мальчишки.

«Ты останешься с нами?»

«Нет, я пришла забрать…» – мой призрачный голос дрогнул.

«Забрать нас?»

«Забрать тебя».

Пальцы Акамалу теснее переплелись с пальцами Илле. Её веки дрожали, но не поднимались – Илле крепко спала в собственном небытии.

«Нет. Я не пойду», – наконец ответил Акамалу.

«Ты должен…»

«Я не пойду один. Я не пойду без неё».

Глаза, точь-в-точь похожие на мои, смотрели решительно и упрямо. Я подалась вперёд, схватила другую руку Акамалу, и, сжимая изо всех сил, рванула. От неожиданности он дрогнул и отпустил сестру, чьи ноги уже вросли в рыхлое дно. Я оттолкнулась и вместе с Акамалу устремилась вверх, туда, где ещё виднелись отголоски сияния. Последним, что я увидела в толще вод, было лицо Илле.

Она сонно моргала, не понимая, что потревожило её.

«Так рано, мама. Солнце едва тронуло горизонт». – Было ли это воспоминанием или же голосом души Илле? Я тянула Акамалу за собой, всё дальше от дна, дальше от моей дочери, его сестры. Воды забвения нещадно сжимали мои рёбра и горло.

Акамалу был лёгким, как пёрышко, но чем выше мы поднимались, тем тяжелее становилась моя ноша. Я оставила на дне болота не только Илле, но что-то ещё. Нечто важное, ценное, исполненное любви и тепла. Мои мысли кружили вокруг лакомого куска памяти, точно слепые коршуны, но никак не могли подобраться ближе. Воды забвения взяли свою плату.

Легба ждал нас, чтобы проводить на священную землю. Он улыбнулся Акамалу, и Акамалу неловко улыбнулся в ответ. Он жался ко мне, а я не желала отпускать его руку. Страх перед неизведанным пересилил гнев, и здесь, на поверхности, Акамалу лишь озирался по сторонам, пытаясь понять, где он и кто такой этот человек с яркими голубыми глазами. К сыну по капле возвращались воспоминания. Я боялась лишь одного – совсем скоро он вспомнит свою смерть.

Я оглядела воды забвения в надежде, что они вернут мне хоть толику того, что успели забрать, но тщетно – кругом простиралось лишь первозданное бесконечное болото, чуждое к мольбам.

Легба снова ухватил ткань мироздания и отдёрнул её, красуясь. Акамалу охнул. Мы вернулись туда, откуда пришли – перекрёсток и старый орешник ждали нас. Небо над головами медленно темнело, вбирая в себя свет.

– Но ты говорил, мы встретимся на священной земле. Моё племя ушло в Иле-Ифе с рассветом, – сказала я.

– Священна та земля, на которой верят, – возразил Легба. В уголках его удивительных глаз, словно трещины по глине, расползлись морщинки.

Акамалу вдруг принялся трясти меня:

– Мама, что это?!

Я взглянула туда, куда был устремлён его взгляд, и всё внутри меня сжалось от ужаса. Перекрёсток под ногами исчез, зато появились мёртвый бык, ещё пылающий костёр и круг, начертанный шаманом. Круг, в котором лежало бездыханное тело моего сына. Я хотела было ответить, чтобы успокоить его душу, как вдруг поняла, что больше не чувствую руки Акамалу в своей.

– Где он?! – закричала я.

– Уже внутри. Лишь отчаянный или мстительный дух способен блуждать снаружи. – С этими словами Легба вошёл в круг и, сняв с пояса сушёную тыкву, приложил её к уху Акамалу, выпуская другую часть его души – светоч, принадлежащий миру.

Я увидела сияние, которое тонкой струйкой скользнуло в тело Акамалу.

– Если он очнётся, то не вспомнит ничего, – сказал Легба.

– Если?.. – Я ждала, что мой сын тут же вскочит и вновь посмотрит с недоумением, а после бросится в мои объятия.

Легба выпрямился, опершись на трость, и по обыкновению усмехнулся::

– Нужно время, девочка.

Озорные солнечные искры мелькнули в его глазах. Рот шамана открылся, издав слабый стон, и тело его рухнуло, будто туша грузного зверя.

Я не успела проститься и поблагодарить моего проводника за помощь. Оставалось лишь одно – ждать.

***

Когда над горизонтом задрожала робкая розовая полоса, я сидела в круге, положив руку на грудь Акамалу. Я боялась пропустить мгновение, когда сердце сына вновь начнёт биться. Шаман крепко спал. В предрассветном мареве появился человек.

Он был высок и худ, на его острых плечах болталась серая накидка, а кожа его белела так, что я решила, будто этот человек откололся от неба или спустился по солнечному лучу. Его шаги не были быстрыми или медленными. Он ступал по земле, и марево вокруг его фигуры замирало.

Я прислушалась и посмотрела на шамана, – он не дышал, и даже ветер не шевелил его волосы – а когда подняла глаза, бледный человек стоял совсем близко.

Его лицо было похоже на обтянутый кожей череп и не принадлежало ни мужчине, ни женщине, а из глазниц взирали озёра пресной бесцветной воды, какие бывают, если собрать дождь. Бледный человек заговорил, и шум океана наполнил его голос:

– Мы слышали, тебе нужно время?

– Да… нужно время. Так сказал Легба… – я удивилась вопросу.

– У нас есть время. – Бледный человек склонил набок голову-черепок. Его взгляд пронзил меня насквозь.

– Но кто ты?

Голова бледного человека вернулась на место так быстро, что я не успела и моргнуть. Он сделал шаг назад и раскинул в стороны тощие руки.

– Мы – Вакати, – теперь его голос звучал, как далёкий, но грозный раскат грома.

Облик бледного человека начал меняться, и уже через миг передо мной стоял огромный африканец в ожерелье из острых зубов.

– Мы – Темпус, – продолжил суровый человек цвета слоновой кости.

– Мы – Айка, – сказала белая женщина с обветренным лицом и высокими скулами.

– Но твой народ зовёт нас Ааго. – Он снова стоял передо мной в том облике, в каком явился.

– Значит, ты и есть время? – наконец поняла я.

– Мы есть время. Время жизни и смерти. – Ааго склонил голову на другой бок и снова принялся изучать меня.

Я тут же бросилась на колени, не смея смотреть в лицо самой смерти.

– О, великий! Дай времени моему сыну!

– Дадим, – ответил Ааго шумом тропического ливня, – но ты пойдёшь с нами.

Моя спина покрылась холодным потом. Я с трудом проглотила комок, вставший в горле:

– Пойду! Пойду, куда угодно!

– Ты пойдёшь с нами всюду, куда бы мы ни направились. Как наш казначей.

Я, пересилив благоговейный ужас, подняла глаза.

– Что это значит?

– Нам нужен казначей, Мена. Ты станешь вести счёт.

– Но я не умею…

– Что ж, тогда мы уйдём. – И Ааго развернулся.

– Нет! – в отчаяние крикнула я. – Постой! Я научусь! Я пойду с тобой, только спаси Акамалу! Спаси моего сына!

Я бросила быстрый взгляд на его неподвижное холодное тело. Перед рассветом он всегда спал крепче, и сильнее всего нуждался в моей защите. Неужели я больше не смогу обнять своё дитя?

Ааго разулыбался, и нечто зловещее мелькнуло в его улыбке.

– Что ж, решено, – сказал он и протянул костлявую руку, помогая мне подняться и встать. Его твёрдые звериные когти оцарапали мне ладонь. – Чьё время ты отдашь сыну?

Снова вопрос Ааго застигнул меня врасплох. Я и не думала, что мне придётся взять чьё-то время. Но если так было суждено…

– Его, – мой голос не дрогнул, когда я указала на шамана.

Мать научила меня прощению. И я простила брата, однажды столкнувшего меня в воду. Я простила мужа за то, что покорился судьбе. Я простила Илле её безрассудство. Но было то, чего я простить не могла.

– Принеси нам монету, которая у него за поясом, и мы завершим сделку.

Я послушно склонилась над шаманом. Тонкие веки, что закрывали пустые глазницы, дрожали, будто шаман слышал наш разговор. От этой мысли по моим венам разлился сладкий яд – то было торжество мести. Я пошарила за поясом шамана – его кожа была ещё тёплой, полной жизни – и достала медную монету: такими платили торговцам у большой воды или в городах на священной земле. Края монеты были неровными, а в центре, с одной стороны, отлит крест. Я протянула её Ааго.

– За это он продал время твоего мужа человеку, чей народ зовёт нас Муэрте?

– Он просил у духов богатства, и духи привели белых людей, – кивнула я.

Лучше бы воды забвения отняли у меня тот день. День, когда белый человек, угрожая оружием, забрал Оминла, а Илле вырвалась из моих рук и убежала, чтобы остановить его. Когда её принесли с кровоточащими ранами на спине, а после рассказали мне, что белый человек сёк её, беззащитную и хрупкую, плетью. И когда Оминла попытался защитить дочь, белый человек оглушил его, погрузив связанным в большую лодку, и увёз навсегда. День, когда пылая от жара, на моих руках испустила последний вздох Илле. День, когда пошли последние луны Акамалу – он зачах от тоски, лишённый половины себя. И во всём, что стало с моей семьёй, был виновен лишь он – шаман, возжелавший власти.

Ааго повертел монету тонкими бледными пальцами и отдал её мне.

– Теперь это твоя забота. – Он махнул рукой.

Тело шамана стало съеживаться. Оно уменьшалось, будто он рос обратно, чернело, как чернеет заражённая гангреной рука, пока окончательно не превратился в нечто хрупкое и скрюченное, напоминающее обугленное полено. Я представляла, как мечется внутри его обезумевшее от ужаса сознание, и ощущала радость, какую не должна была ощущать.

– Идём, – позвал Ааго, – нам пора.

– Но как же Акамалу? Ты не дашь нам проститься?

– Время не ждёт, Мена, – он расхохотался, и смех этот был наполнен шаманскими песнями и боем барабанов. Ааго повернулся и зашагал, не оглядываясь. Я поспешила следом, прижимая к груди злосчастную монету.

– А ведь ориша приготовили шаману свою месть, – сказал Ааго под тихий шелест песка под нашими ногами. – Время его собственной свободы подошло к концу.

Время. Время снова ожило – и ожило всё вокруг. Горячий утренний воздух задрожал, превращая мир в мираж. Песчинки кололи мои босые ступни и впивались в спину, поднятые ветром. Остывшая за ночь земля щедро отдавала холод. Две одиноких слезинки быстро скатились по моим щекам – я обрекла сына на судьбу его отца. Я обернулась в последний раз, чтобы увидеть сквозь марево, как садится, тяжело дыша, мой маленький испуганный мальчик. Мой Акамалу.

«Зато он будет жить».

– Зато он будет жить, – Ааго повторил мои мысли вслух.

Солнце взошло над священной землёй. Харматан вновь завёл свою песню.

Примечания

В основу рассказа легли традиционные верования народа йоруба, а также некоторые элементы религий вуду и сантерия, однако все они подверглись обработке и нападкам безжалостной фантазии автора.

Фраза, которую повторяет Акамалу – «Земля убегает, мама» – отсылка ко дню смерти его сестры, Илле, чьё имя созвучно со словосочетанием ilẹ ileri, что на языке йоруба означает «земля обетованная».

Имя самого Акамалу – видоизменённое Akọmalu, что означает «бык». Это метафора – таким образом, Мена приносит в жертву собственного сына ради его же спасения.

Через какое-то время, Акамалу действительно продадут в рабство свои же люди, напуганные его внезапным воскрешением. По ту сторону океана Акамалу встретит отца.

Если хочешь узнать, какое воспоминание забрали у Мены воды забвения, спроси автора в комментариях.