Во всем королевстве нет города мрачнее, чем Ферробург.

Летом в Ферробурге душно и пыльно. Зимой сыро, снег черен от сажи. Весной хлюпает грязь, горожане шмыгают носами и хрипло костерят погоду.

Осень в город приходит рано. Дым из фабричных труб смешивается с туманом и затягивает улицы сизым маревом, а небо висит так низко, что вот-вот с чавканьем накроет мостовую, как сырое одеяло.

Но все же есть в Ферробурге волшебное место, где уютно круглый год. Горожане приходят сюда за тем, чего не найти в их бедных лачугах, в холодных цехах и пыльных мастерских.

Это место – моя «Чудесная чайная Эрлы».

Я люблю свое заведение так нежно, как иной любит своего ребенка.

Здесь тепло и светло. В комнатах пахнет мятой, апельсинами и кардамоном. Поскрипывают вощеные полы, тикают ходики, механическая канарейка выводит трели, подражая звону фарфоровых чашек.

Дом и лавка на первом этаже – мой островок спокойствия, моя крепость, где можно спрятаться от невзгод.

И потому в первый день осени я смотрела в окно с умиротворением.

По карнизам стучал дождь. Небо затянула хмарь. Мокрые галки прыгали по террасе, дорожки блестели от влаги. Но непогода мне была нипочем; унылая картина за окном даже казалось красивой.

До открытия торгового зала оставалось полтора часа. Еще было время выпить первую чашку чая. Обычно я начинала день со смоляного Аури Драконис с нотками корицы и дыма.

Придвинула столик к окну. Выложила на блюдце имбирное печенье. Отмерила и насыпала в тонкую фарфоровую чашку ложку золотистого порошка. Обернула руку полотенцем и сняла с огня посвистывающий чайник. Но в недобрый миг вновь глянула в окно и застыла. Рука дрогнула, а кипяток пролился мимо чашки.

За низким палисадником возникла долговязая фигура местного богача Бельмора.

Грудь немедленно сдавил противный страх.

Между мной и Бельмором тлела давняя вражда. Этот старый сквалыга, удачливый делец и неудачливый адепт ферромагии, мечтал забрать мою лавку.

Бельмор владел всеми кухмистерскими в городе, заводиком собачьих кормов, фабрикой пищевых полуфабрикатов и булочной, где выпекали дешевый склизкий хлеб. Он поставлял готовые обеды рабочим на заводах и завтраки в школу. Поговаривали, что и завтраки, и обеды, и собачий корм делали из одного сырья – из отходов со скотобойни и вялых овощей. Местные доктора вслух ругали Бельмора, но втайне молились на него. Благодаря стряпне Бельмора у докторов не переводились пациенты с желудочным катаром, а в кошельке – монеты.

На предложение Бельмора продать чайную я ответила твердым отказом. Тогда Бельмор уговорил бургомистра поднять налог на недвижимость, рассчитывая, что я не потяну плату и сдамся. Он распространял о моей лавке лживые слухи, уверяя, что мои конфеты и печенье вредны для здоровья и заряжены гнилостной магией.

Поэтому появление Бельмора ранним утром у моего дома не сулило ничего хорошего.

Я отставила чайник и стала наблюдать, надеясь, что пронесет, и злобный старик уйдет восвояси.

Бельмор не спешил приблизиться к лавке. Он изучал деревце аметистовой вишни, что я высадила у забора этой весной. Саженец был привезен из далекого Альдора и куплен у странствующего торговца Фарахира на Полуночном рынке.

Свежие плоды аметистовой вишни горчат, но из сушеных делают удивительный чай. Дюжину отборных вишен заливают чуть остывшим кипятком, добавив бадьяна, корицы, гвоздики и меда. Через десять минут готов волшебный напиток цвета зрелого вина. Он бархатистый, кисловатый, терпкий и сладкий. Когда делаешь глоток, твое сердце начинает биться, как у влюбленного, а губы опаляет жар первого поцелуя.

Мне давно хотелось вырастить аметистовую вишню. Я назвала деревце Аурикой и возлагала на него большие надежды. Но с чего бы Бельмору ей интересоваться?!

Фабрикант нахмурился. Хищно протянул руку к саженцу. Перехватил пальцами тоненький ствол, покачал, примеряясь. А потом с силой выдернул деревце из земли и брезгливо отбросил его в сторону.

Удовлетворенно улыбнулся, вытащил из кармана клетчатый платок и вытер пальцы.

На смену моему страху мигом пришла ярость. В висках запульсировало, в груди стало горячо.

Я бросилась к двери. Как есть, в платье и домашних туфлях, сбежала по крыльцу и подлетела к дороге.

– Вы что вытворяете, господин Бельмор? – крикнула я гневно. – Что вы наделали?

Старик ни капли не смутился.

Он выпрямился передо мной, широко расставив длинные ноги, опершись обеими руками на лакированную трость.

Бэзил Бельмор высокий, сухой и крепкий, как вековой дуб. Лицо у него узкое, словно доска, глаза сидят близко у крючковатого носа. Потому и его взгляд на мир узок: Бельмор видит лишь то, что приносит прибыль.

Одет этим утром он был, как всегда, щеголем, – черный сюртук, жесткий белый галстук. Накрахмаленный воротник рубашки хрустел, как новенькая банкнота, на голове сидел высокий цилиндр. К лакированным сапогам Бельмора отчего-то не приставала уличная слякоть.

Он нахмурил мохнатые брови и скривил губы, да только его немая угроза меня не испугала.

– Как вам не стыдно! – укорила я его громко. – Так поступают только неразумные дети. Подобная шалость заслуживает хорошей хворостины!

– Это паршивое дерево торчало у дороги. Я навел порядок, – презрительно бросил Бельмор.

– Какое вы имеете право? Это общественная земля!

– Вот именно. Ты имеешь право сажать сорняки у дороги, а я имею право от них избавляться. Я собираюсь приобрести у муниципалитета этот участок и поставить на нем механический шкаф для продажи пива и пирожков, – Бельмор с силой стукнул тростью по земле. – Удобное местечко, и я распоряжусь им с толком, когда твоя лавка отойдет мне.

– Скорее свинья запоет, чем вы получите чайную!

Я сжала кулаки. Бельмор уже практически считал чайную своей! Задумал поставить перед ней уродливый шкаф-торговец с коптящей дымовой трубой и продавать кислое пиво и пирожки с тухлой начинкой.

Наверное у меня в глазах полыхнуло подлинное бешенство, потому что Бельмор крепче перехватил трость и отступил на шаг, как будто собираясь защищаться.

– Повежливее, барышня! Не забывай, с кем говоришь!

Он повысил голос и огляделся в поисках свидетелей. На улице было полно прохожих, несмотря на ранний час.

Трое чумазых рабочих возвращались с ночной смены на фабрике. Стайка школьников спешила на занятия. Владелец галантереи стоял на крыльце с трубкой в зубах. Почтальон тащил тяжелую сумку. Точильщик Тинвин брел по обочине, побрякивая инструментом.

Услышав Бельмора, все прохожие остановились, ожидая развлечения в виде скандала.

И они его получили.

– Вы ведете себя низко, господин Бельмор! – выкрикнула я, не обращая на зевак внимания. Я не владела собой. Красная пелена гнева застила глаза. Меня понесло. В таком состоянии я, обычно робкая и вежливая девица, делаю глупости и говорю то, о чем позже сожалею.

Старик рассмеялся и бросил на меня внимательно-недобрый взгляд.

– Ишь как заговорила! Но тебе ли меня обвинять, Эрла? Ты травишь людей витамагией. Ну-ка, скажи, что за чудовищ ты выращиваешь в своей оранжерее? И что добавляешь в напитки и конфеты? Лет двести назад тебя назвали бы ведьмой.

– Будь я ведьмой, Бельмор, уж давным-давно превратила бы вас в корягу! Потому что душонка у вас гнилая, а честь и совесть истлели в труху.

Стоило грубым словам вылететь из моего рта, как я мигом устыдилась. Но со всех сторон послышались смешки, владелец галантереи бурно похлопал в ладоши.

Бельмора ненавидели в городе. Симпатии свидетелей ссоры были на моей стороне. Они упивались каждым словом.

Я почувствовала воодушевление от их безмолвной поддержки.

– Придется пожаловаться на вас бургомистру, господин Бельмор. Или новому комиссару!

В ответ на это Бельмор расхохотался до слез.

– Удачи тебе, девочка! – сказал он зловеще. – Не плачь, когда бургомистр выставит тебя вон. И прощайся со своей лавкой. Больше я не буду делать тебе выгодных предложений. Ты даром отдашь ее, когда придет требование об уплате налога.

С этими словами Бельмор сдвинул цилиндр на лоб и пошел прочь, победно помахивая тростью. Со спины он выглядел как молодой человек – плечи ладно развернуты, походка упругая, до невозможности самодовольная.

Я презрительно фыркнула ему вслед.

Принесла из дома лопату и заново посадила саженец. Но его корни были повреждены, ветки сломаны, и не было надежды, что он приживется. Пришлось поставить подпорку и подвязать вишню шелковым платком. Теперь деревце выглядело жалким, как раненый солдатик на костыле.

Я сделала все, что могла. Вздохнув, вернулась в лавку к остывшему чаю и горьким думам.

После стычки с Бельмором меня потряхивало, а во рту скопилась горечь.

Легкий Аури Драконис больше не годился. Я убрала банку и взяла с полки другую – с зеленым чаем Маре Стелла. В его состав входит молодая сосновая хвоя, сушеная клюква и василек. Такой чай пьют китобои, перед тем как отправиться на охоту за Большой Рыбой.

Темно-зеленый взвар пахнет морем, Северным сиянием и соленым снегом, вселяет в душу стойкость – особенно если добавить в чашку ложку ржаного вина, как водится у моряков.

Горячая кружка приятно грела руки, пар щекотал нос. Понемногу сердце замедлило ход, мысли упорядочились, а в груди крепло упрямство.

Я боялась Бельмора. Глупо не бояться самого богатого и склочного человека в Ферробурге! В его руках полиция. Члены муниципалитета кормятся с его взяток, и даже бургомистр ходит перед ним на цыпочках. Бельмор может выдворить меня из города, оставить ни с чем.

На моей стороне моя храбрость, друзья и симпатия жителей города – но как они помогут мне, если дело примет серьезный оборот?

Лучше всего помогли бы деньги, самые надежные, и, увы, самые ветреные союзники. Чайная приносила достаточный доход, однако сбережений у меня не было. Я ненавидела конфликты и старалась избегать их любой ценой. Но жизнь часто сталкивает нас носом с тем, что нам не по нутру.

Мне было уныло и тревожно. Мой уютный мир оказался под угрозой. Почему, за что? Ведь я все делаю правильно. Живу по совести, не нарушаю закон. Разве этого я заслужила? Жизнь уже обошлась со мной несправедливо. В двадцать лет я осталась одна-одинешенька, но не пала духом, а сумела открыть чайную – выстроила свое волшебное королевство.

Но где мне противостоять Бельмору, умному, прожженному дельцу! Он мог бы быть моим дедом, а во мне все еще жило детское убеждение, что старый – значит мудрый, значит, заслуживает уважения. Сегодня я надерзила ему и уже горько жалела об этом.

Но понемногу чай делал свое дело. Я взыграла духом, отмела сожаления и неприятные мысли. Я была готова к новому дню, который, несомненно, принесет немало радостей.

Вышла в торговый зал, разгладила скатерти на столах, поставила чайник на плиту. Глянула на ходики – до открытия час.

Все было в порядке и все было великолепно.

Одну стену зала занимает шкаф, поделенный полками на квадратные отделения, в каждом – фарфоровая банка, наполненная сортом редкого чая. Банки я расписывала сама, украсив их рисунками тех растений и плодов, что добавляла в купаж.

В стене напротив открываются высокие окна. На широких подоконниках лежат шелковые подушки, чтобы гости могли удобно устроиться и потягивать чай, наблюдая за сороками в крошечном садике.

Столиков в зале всего три, каждый покрыт белой скатертью с вышивкой. На прилавке, что отделяет кухню от зала, стоят прозрачные банки, наполненные печеньем и конфетами – их состав не менее изыскан, чем состав моих чаев. С потолка свешиваются пучки сухих трав, стены украшают старинные морские карты и ботанические рисунки.

Чудесная комната, напоенная ароматами сосновых досок, пряностей и сладких фантазий!

Неспешно я рассортировала счета и заполнила учетную книгу. Засыпала в банки новые смеси, завела ходики, выставила посуду на полку.

Занялась завтраком – ко мне частенько заходили клерки подкрепиться перед работой. Я подавала лишь закуски к чаю, но они пользовались спросом.

Взялась готовить бутерброды. Каждый крошечный, на один укус – таких за чашкой крепкого сладкого чая можно съесть до дюжины.

Нарезала тонкими ломтиками багет из воздушного теста, подсушила на раскаленной плите до хрустящей корочки. Нарубила мяту, смешала зелень с мягким сливочным маслом и натертым пряным сыром, добавив каплю лимонного сока. Плавным взмахом ножа распределила смесь по поджаристым ломтикам, сверху выложила полупрозрачные кружочки свежего огурца и посыпала мелкой солью.

Ничего сложного и почти никакой магии. Я лишь немного побеседовала с мятой, прежде чем взять листочки с куста в оранжерее – промурлыкала ей формулу с модусом задора и дерзости, а огурцу нашептала комплимент с модусом бодрости. Теперь в моих бутербродах было все, что требуется человеку ранним угрюмым утром.

На решетке остывал фруктовый хлеб – твердый снаружи, но влажный внутри, полный яблочных долек, орехов, изюма, чернослива и кураги, с плотным ароматом корицы. Он сытный и умеренно-сладкий, съешь кусочек – и до обеда хватит. Нарезала хлеб толстыми ломтями и выложила на тарелки с узорной росписью.

Вспомнила, что кончается уголь, сбегала в сарай и принесла ведро.

А затем вышла на крыльцо и мелом записала на доске меню.

Немного постояла, наслаждаясь утренней прохладой. Улица опустела – рабочие уже разошлись по фабрикам. В городе было тихо, лишь вдалеке, на заводе, грохотал паровой молот – но не грозно, а как бы играючи.

Поправила вывеску и полюбовалась затейливой росписью. Вывеску изготовил для меня Вермиль, нищий художник, один из последних ферромагов старой школы в нашем городе. В золотые краски он добавил частички зачарованных металлов, поэтому на буквах играли искрящиеся отблески, даже когда на улице стояла безлунная ночь.

Утренние хлопоты были чистым удовольствием.

Как только вернулась в зал, звякнул колокольчик, и в чайную, румяная от прохлады, ворвалась моя подруга Алекса.

Я встретила ее улыбкой; при виде Алексы сложно не улыбаться.

Она считалась городской сумасшедшей; впрочем, ее любят и к ее причудам относятся снисходительно.

Алекса жила изготовлением механических игрушек на продажу, самостоятельно изучала ферромагию, но шла своим путем. Она обожала опровергать устоявшиеся гипотезы. Ее идеи привели бы в ужас любого почтенного мага столичной Академии. Хорошо, что они о них пока не знали.

Для прогулки в дождливую погоду Алекса напялила длинное черное пальто. Половина пуговиц на нем отсутствовала, а ворот Алекса прихватила на шуруп с винтом, продев его в петлицу. Ее черные волосы были скручены в небрежный пучок, а чтобы он не развалился, она воткнула в него отвертку. На шее у нее болталось ожерелье из магнитных пластинок, к которым прилипли шурупы, гвоздики, мелкие инструменты. Ожерелье не было украшением, а удобным приспособлением, позволяющим не терять детали во время работы. На руки Алекса натянула перчатки с обрезанными пальцами, ноги всунула в высокие рыбацкие сапоги. Кроме того, она забыла снять очки-консервы, и они торчали у нее на лбу, как вторая, стрекозиная пара глаз.

Понятно, почему ее называют городской сумасшедшей? Из-за ее безумной манеры одеваться. Ну еще из-за ее идей и ее игрушек, и образа жизни в целом.

– Эрла! – завопила Алекса – подруга не умела говорить тихо. – Что у тебя случилось с Бельмором? Галантерейщик сказал, что ты чуть не оттаскала его за уши. А Лилла утверждает, что ты пнула Бельмора под зад.

– Ох, если бы, – я покачала головой и рассказала ей о происшествии.

– Старый козел! – выругалась Алекса. – Жаль, что ты все же не ведьма. Дала бы ему особого чая, и пусть бы у него выросли рога и копыта.

– Не исключено, что рога у него уже есть, с молодой-то женой, – пробормотала я, и мы обе прыснули.

Алекса уселась верхом на прилавок и схватила ближайшую банку с конфетами. Открыла крышку, понюхала и вытянула губы трубочкой.

– Что-то новенькое?

– Да, вчера приготовила.

– И какая в них магия?

– Попробуй и скажи.

Алекса выудила золотистый шарик, сунула его в рот, осторожно разжевала. Зажмурилась, охнула и крепко ухватилась руками за прилавок, как будто опасаясь свалиться.

– Ну?! – спросила я в нетерпении.

– Вкусно, – промычала Алекса. – Хрустящая крошка, пряная... рассыпается на языке. Бархатная сладость.

– Это я знаю. Там орехи, мед и шоколад. Что ты чувствуешь?

– Ночь. Я чувствую ночь и… небо. Космос! – забормотала Алекса. – Небо черное, глубокое. Меня ослепили звезды. Яркие, горячие… но в то же время холодные. Мне показалось, что меня затягивает эта бездна. Я услышала музыку небесных сфер, почувствовала сливочный вкус Млечного пути и горький аромат солнечного ветра.

– Все верно! – я хлопнула в ладоши. – Все дело в меде! Он от ночных пчел Каприсии. Они собирают взяток в полнолуние и живут на пасеках на вершинах самых высоких гор. Протяни руку – и дотронешься до звезд. Пчелам Каприсии ведомы тайны небесной механики, и эти знания накапливаются в их меде.

– И долго тебе пришлось его уговаривать?

– Я беседовала с медом почти два часа, рассыпала комплименты его сладости и зрелости, но дело того стоило.

– Ты сильный витамаг, – кивнула Алекса. – И не скажешь, что самоучка.

Волшебный секрет моего чая и конфет в том, что они пробуждают все чувства. Они питают не только тело, но и сердце, и фантазию.

Мои чаи пахнут южным морем, песками Алахарры и северными сосновыми лесами. Гости пробуют на вкус тропический ливень, горный ветер и луговую росу. От горячих зимних напитков их щеки ласкает южное солнце, а после бокала летнего холодного чая они чувствуют на лице брызги прибоя. Пригубив травяные настои, они слышат шелест пальм, напевы ныряльщиц за жемчугом или задорный говор собирателей лаванды.

В этом и заключается простое волшебство «Чудесной чайной Эрлы». Но таким, как Бельмор, оно поперек горла.

В нашем городе нет места витамагии. Здесь безраздельно правят ферромаги. Они оживляют металлы, подчиняют их себе заклинаниями, грубыми и резкими, как военные команды.

Повсюду в Ферробурге гремят паровые молоты, пышут жаром домны, шипят паром вентиляционные решетки, клацают засовы и гигантские машины. Заводы и фабрики работают круглые сутки. Они выпускают мерзкие вещи: оружие и пушечные ядра, кандалы и клетки.

По улицам текут грязные потоки с пеной, ржавой от окислов металлов. Ноздри щекочет едкий запах химикатов и хлопья сажи, а жители Ферробурга чумазы от угольной пыли. Они живут бок о бок с ходячими и почти разумными автоматонами и ссорятся с ними из-за пустяков.

Так было не всегда. Ферромаги испокон веков селились в Ферробурге, но раньше они относились к металлу как к союзнику – без нежности, но с уважением. И заклинания их были строгими, однако в них не было жестокости.

Старые ферромаги изготавливали якоря и корабельные цепи, смешные флюгера и обручи для винных бочек, изящные подсвечники и забавные механические игрушки, легкие серпа и удобные молотилки. Эти вещи приносили радость и облегчали труд, но спрос на них был невелик.

Однако наука и магия не стоят на месте. Ферромаги изобретали новые, более действенные заклинания. Металл они превратили в раба и обращались с ним как с рабом. Магами двигала жажда наживы и посулы богачей, которым хотелось стать еще богаче. Теперь королевой в городе стала Ее Величество Тяжелая Промышленность.

Витамаги в Ферробурге не задерживались. Им уютнее жить в южных приморских городах, где солнце светит круглый год, а растения и животные охотно откликаются на нежные заклинания, что состоят из уговоров и ласки.

Я была единственным витамагом в Ферробурге, и я была нужна его жителям. Ведь в моей чайной они могли узнать и ощутить то, что было для них недоступно, путешествовать в дальние страны, не покидая города, и насладиться сладостями, которых не видели в Ферробурге с тех пор, как все таверны, продуктовые лавки и пищевые заводы прибрал к рукам Бельмор.

Лишь «Чудесная чайная Эрлы» оставалась вне его власти. Сюда заглядывали рабочие и школьники, учителя и хозяйки, кучеры и странники.

Здесь собирались обсудить последние новости, посплетничать, посмеяться. И поделиться фантазиями и волшебными снами.

Бельмора это выводило из себя. Он хотел быть монополистом. Он считал, что его рабочим не нужны мечты и фантазии. Ведь они могут заставить их захотеть большего. А уж если желают развлечений – к их услугам питейные заведения, где за элен им нальют кружку мутного пойла из мерзлого картофеля, которое превращает человека в скота.

Чайная располагалась удачно – в центре города, неподалеку от большой дороги. Бельмор мечтал открыть на ее месте очередную едальню, где зал похож на сарай, а безвкусные готовые блюда хранятся в холодильных шкафах и подаются с разогревом только если заплатить за это дополнительно.

Но теперь я готова стоять до последнего. Бельмор не получит мой дом и мою чайную!

Я найду денег на налог и на взятку бургомистру. В конце концов, можно набраться храбрости, забыть о запрете бабушки, отпереть закрытую на тяжелый засов библиотеку и поискать что-нибудь на продажу из коллекции деда...

Мои раздумья прервал вскрик Алексы:

– Ах, каналья! Напугала, зар-р-раза!

С чайного шкафа слетело белое пушистое тельце и приземлилось на плечо Алексы, захлопав короткими крыльями. Острые когти вцепились в ткань пальто, и Алекса ойкнула, пошатнувшись под тяжестью Занты, полное имя – Хризантема, известной также как Хитрая Зараза.

Занта – моя альфина, чудесный зверек, которых в Эленвейле почти не осталось. У нее кошачья мордочка, лапки с ловкими обезьянами пальчиками, зачаточные крылья и привычка тихо посмеиваться детским лукавым смехом. Альфины сообразительны, почти как люди, а также пронырливы и ленивы, как кошки.

По утрам Занта пропадала неизвестно где – охотилась в саду, или спала в одной из комнат – но к открытию лавки всегда появлялась в зале, забиралась повыше и наблюдала за гостями.

Я сняла Занту с плеч Алексы, сунула ее подмышку. Занта безвольно повисла, раздраженно дергая пушистым хвостом – она была недовольна, что ее отругали, а не похвалили за проделку. Но хвалить я ее не стала, а пошла перевернуть табличку на двери стороной, где красовалась надпись: «Открыто! Заходи – внутри чудеса!»

И рабочий день начался.

Как водится, первой в чайную заглянула госпожа Лилла, городская фонарщица. Она зашла в дверь важно и неторопливо, поставила в угол ручной деревянный фонарь, жестяную воронку, насос и холщовый мешок с ножницами, ветошью, фитилями и прочими инструментами своего ремесла. Длинную лестницу оставила снаружи, у входа.

Госпожа Лилла скинула с головы капюшон, размотала черную шаль, стянула перчатки и расчесала пятерней седые космы.

– Вам как всегда, госпожа Лилла? Солар Магика?

– Разумеется, – кивнула Лилла, щурясь от яркого света.

– Вчера приготовила свежий. День был ясный, поэтому напиток получился на славу.

Госпожа Лилла редко видит солнце. Днем она отсыпается, а ночью бродит по темному городу, зажигая чадящие масляные фонари и едко пахнущие газовые. Поэтому я готовила для нее особый настой: несколько листиков мяты и смородины, ягоды сушеной малины, щепотка зеленого чая, тертый имбирь, много апельсиновой цедры и меда. Смесь заливается водой и выставляется в прозрачном стеклянном кувшине на солнце. Настой хорошенько пропитывается его лучами, и потому каждый его глоток напоен теплом и светом.

Я наполнила стакан янтарной жидкостью, украсила его веточкой свежей мяты и выдавила половину апельсина.

Госпожа Лилла сделала первый глоток и блаженно улыбнулась. Я знала, что в этот миг по ее горлу разлился полуденный жар, а на языке растворялась сладость июльского дня.

– Чудесно, девочка моя. Чудесно! – Лилла сделала еще пару хороших глотков и начала выкладывать новости.

Фонарщики лучше всех знают тайны города. Их компания – ночной ветер, кошки, бродяги и страдающие от бессонницы мечтатели – а им всегда есть что рассказать! Фонарщики слышат, что происходит за запертыми дверями домов в пору, когда творятся самые страшные дела. Они первыми узнают сплетни, которые приносят ночные рабочие и торговки, бредущие ранним утром на рынок.

Лилла была глазами, ушами и языком города. Я с нетерпением ждала ее появления.

Сегодня фонарщица принесла любопытные новости.

– Ограбили ювелирный магазин Спаркса, – деловито доложила Лилла, добавляя в настой еще одну ложку меда. – Пришлые медвежатники разбили витрину и утащили ларец с запонками.

– Поймали их? – заинтересованно спросила Алекса.

– Тут же, по горячим следам. Сам новый комиссар явился покрасоваться.

– Вы его видели? – воскликнула я.

Новый комиссар полиции Рейн Расмус прибыл в наш город лишь неделю назад, но уже успел стать персоной, изрядно потрепанной сплетнями. Всем было интересно – что от него ждать? Чем он предпочитает брать мзду: золотом, дорогим вином, услугами?

Пока стало известно лишь то, что комиссар слывет как человек неподкупный, с принципами. Что объясняло его появление в Ферробурге. Расмус перешел дорогу крупному чиновнику, и тот жаждал расправы. Лишаться толкового офицера столичная полиция не пожелала, поэтому на время отправила его подальше. Комиссар был холост, еще не стар, хорошего рода.

– Я его видела близко, как тебя – на расстоянии плевка, – заявила Лилла.

– И каков он?

Старуха хмыкнула, взяла кусок тростникового сахара и крепко сжала его так, что на прилавок посыпались крошки. Потом грохнула кулаком по стойке и заключила:

– Вот таков он, наш новый комиссар. Крутенек, суров, справен. Знает толк в ферромагии. На место преступления прибыли две Жестянки. И так он им приказы отдавал, что те чуть не танцевали.

Жестянки – жестяные патрульные – были примитивными големами-автоматонами. Вид у них неказистый: бочка с шарнирными руками-ногами. Сверху ящик, в котором горит огонь, зачарованный фламмагом, на затылке труба, из который валит черный дым (поэтому Жестянок также обзывают Коптилками). Они неповоротливые, тупые и понимают лишь самые простые заклинания-команды – взять, нести, лупить-колотить.

Уж если по словам Лиллы они «чуть не танцевали» от приказов комиссара, значит, и правда Расмус не так-то прост.

Любопытно, как он уживется с Бельмором и бургомистром Сангвинием Снобсом. Будет ли Расмус работать по их указке, или начнет свои порядки устанавливать?

– Держись от Расмуса подальше, Эрла, – сказала Лилла. – Сдается, лучше его внимание к себе лишний раз не привлекать.

– Мне скрывать нечего, я законопослушная горожанка.

– Все мы законопослушные, – Лилла многозначительно поболтала остатками настоя в стакане и осушила его одним глотком. – Но наш закон горазд обвинять невинных, – заключила она сурово, выложила на стойку монеты, забрала свои инструменты и отправилась отсыпаться.

После Лиллы посетители пошли потоком.

Заглянули рабочие с мукомольной фабрики, седые от мучной пыли, и потребовали горячего яблочного сока со специями. Зашли полакомиться овсяным печеньем болтушки-швеи. А когда в школе прозвенел звонок на большую перемену, в зал ввалилась стайка детишек – эти пришли за конфетами и какао.

Алекса не помогала, но и не мешала: она взялась починить спиртовую горелку и сидела у окна, разложив детали по столу, и мурлыкала под нос заклинания.

Занта крутилась рядом и норовила стащить что-нибудь; Алекса без церемоний отпихивала альфину ногой и награждала ее грубыми прозвищами.

Я поглядывала на Алексу опасливо. Если она применяет ферромагию, то неизвестно, какие свойства получит горелка после ремонта. Все изделия Алексы обладали невыносимым характером. Не исключено, что моя горелка будет плеваться огнем или шипеть непристойные слова, подхваченные у Алексы.

Когда школьники ушли, я получила перерыв. Убрала чашки в мойку, наполнила кипятильник свежей водой и только собралась перекусить бутербродом, как колокольчик отчаянно затренькал, дверь распахнулась, и в чайную вошли четверо неожиданных гостей.

Первыми вошли полицейские Боб и Роб. Оба молодые и огненно-рыжие, Боб – коротенький и суетливый, Роб – долговязый и застенчивый.

Парни часто заглядывали в лавку выпить по стакану крепкого черного чая с малиновыми пончиками. Пончики тайком выпекал для меня пекарь Пампкин на крохотной печке в подвале. В верхнем зале его заведения уже два года как готовили лишь безвкусные галеты для кухмистерских Бельмора. Старый сквалыга пришел бы в ярость, узнай он о сторонних заказах своего подрядчика.

Как раз сегодня на рассвете Пампкин оставил перед дверью сладко пахнущую корзину, накрытую льняным полотенцем.

Я хотела предложить угощение Бобу и Робу, но вовремя заметила, что физиономии у обоих были похоронные и глуповатые – значит, патрульные при исполнении. Они натягивали нужное выражение лиц, как форму.

Ох, не за пончиками они ко мне явились.

За патрульными вышагивал незнакомый господин. Одет он был в обычную городскую одежду – серый сюртук и строгие брюки, но его осанка выдавала человека служивого. Мужчина отличался высоким ростом и статью. Волосы темные, коротко стриженые, щеки гладко выбриты.

Роб заслонил незнакомца, лучше разглядеть мне его не удалось.

И тут в дверь ввалился четвертый гость, и когда я увидела его самодовольную физиономию, у меня брови полезли на лоб

Мою лавку удостоил посещением бургомистр Сангвиний Снобс!

Крупный, розовый, с двойным подбородком, белесыми бровками и светлым пушком на макушке, Сангвиний здорово походил на хряка в модном сюртуке. Среди горожан его имя часто сокращали до «Свиний», еще и потому, что во время беседы он имел привычку насмешливо похрюкивать. Манеры у него были под стать прозвищу. Напыщенный жадный свин – вот каков наш бургомистр.

Я слышала стук своего сердца в тишине, пока гости топтались и щурились, привыкая к яркому свету. Среди запахов чайной отчетливо потянуло сапожной ваксой и приторным одеколоном бургомистра.

– Добрый день, господа. Чем могу помочь? – спросила я, комкая полотенце.

Бургомистр вздел в воздух руки с короткими пухлыми пальцами.

– Вот она! – трагично произнес он. – Коварная преступница. Бобсон, Робсон, взять ее!

Робсон и Бобсон виновато переглянулись, переступили с ноги на ногу, но не сдвинулись с места.

– Что?! – я бросила полотенце и уперла руки в бока. – Что за ерунда, господин Снобс?

В этот момент за окном лязгнуло, протяжно зашипело. Стекло затянуло черным дымом. Часть дыма просочилась в форточку, и все закашлялись.

Вот как! Они и Коптилку с собой притащили. Спасибо, что хоть оставили полицейского голема на улице.

Алекса съежилась за столом, стараясь казаться незаметнее. У подруги уже было несколько приводов в участок, и с полицией она дела иметь не желала.

Незнакомец вышел вперед и спросил сильным, хрипловатым голосом, не лишенным приятности:

– Госпожа Эрлиана Ингольф?

– Перед вами. С кем имею честь?

– Комиссар Рейн Расмус.

Я вгляделась в его лицо с любопытством. Вот он каков, новый комиссар...

Суровый, серьезный. Лет тридцать, но на висках поблескивает седина. Взгляд внимательный, взвешивающий собеседника. Лицо занятное – не понять, то ли он писаный красавец, то ли редкостный урод. Черты мужественные, профиль достоин быть отлитым в бронзе. Но глаза небольшие и слишком широко расставлены, а рот тонкогубый – как у хищной рептилии.

А на правой щеке у него красуется шрам. Да такой странный – как будто кто-то расписался у него на физиономии вилкой.

– Робсон, Бобсон, ну что же вы стоите, болваны! – возмутился бургомистр. – Уведите ее и допросите. Я оторвался от дел и пришел, чтобы лично удостовериться в торжестве закона. Не тратьте мое время!

– Не смею вас задерживать, господин Снобс, – властно сказал комиссар. – Возвращайтесь в ратушу, мы справимся и без первого лица города. Вы делайте свою работу, а мы будем делать свою.

Бургомистр возмущенно хрюкнул, но замолчал.

Боб достал наручники и неловко покрутил их в руках. Мое сердце дрогнуло и провалилось в желудок.

– Да что происходит?!

– Госпожа Ингольф, вы подозреваетесь в нападении на господина Бэзила Бельмора и применении запретной магии.

– О чем вы?!

– Мой друг Бельмор пал жертвой зловредной витамагии! – рявкнул бургомистр. – Вы его убили!

– Бельмор мертв? – произнесла я, едва шевеля языком.

– Не совсем, – поправил комиссар и метнул недовольный взгляд в сторону бургомистра.

– Как это не совсем? – изумилась Алекса. – Так старикан жив или мертв? Большая, знаете ли, разница.

– Более мертв, чем жив. Его превратили в корягу, – заявил бургомистр напыщенно.

– Он теперь считай что труп и через несколько часов или дней станет таковым окончательно.

– В каком смысле – в корягу?

Кажется, я схожу с ума, подумала я. Или бургомистр сошел с ума вместе с комиссаром и патрульными. Это массовое помешательство. Явление редкое, но известное.

– Произошел паралич тела, одревеснение кожных покровов и изменение... кхм... внешней формы господина Бельмора, – объяснил комиссар после короткой заминки. – Точное определение даст доктор, когда закончит исследования. Да, можно сказать, что Бельмор был превращен в корягу. А поскольку вы утром угрожали совершить это деяние, вы арестованы и будете препровожены в участок для разбирательства.

– Никогда ни о чем подобном не слышала!

– Разве? – зловеще вопросил бургомистр. – Налицо зловредное применение витамагии. А вы единственный витамаг в нашем городе. Признайтесь, Эрла: за что вы убили моего друга и соратника?

– Я никого не убивала. Когда это произошло?

– Господина Бельмора нашли на Ржавом пустыре за котельной. Вскоре после того, как он заходил в ваше заведение. По словам свидетелей, вы ссорились и угрожали ему. С Бельмором случилось именно то, что вы озвучили в вашей угрозе.

Пока комиссар говорил, его светлые глаза не отрывались от моего лица. Возможно, он ждал, что я проявлю признаки тревоги, раскаяния, мрачного удовлетворения.

Из всего перечисленного он мог увидеть тревогу. Глубокую, острую, что вот-вот перейдет в панику. Я была в полном замешательстве.

– Где вы были три часа назад, когда произошло нападение на Бельмора?

Я посмотрела на Алексу. Алекса посмотрела на ходики на стене, перевела беспомощный взгляд на меня. Когда на Бельмора напали, Алекса еще не пришла.

– Здесь, в чайной. Готовилась к открытию.

Я не была ни в чем виновата, но почему-то чувствовала себя преступницей.

– Кто может это подтвердить? Вы были одна?

– Я была одна. Слушайте, но это нелепо! – взорвалась я. – Я не угрожала Бельмору. Он обозвал меня ведьмой. А я лишь сказала, что будь я ведьмой, превратила бы его в корягу. Потому что Бельмор бесчувственный, дубовый...

Я проглотила слова «...старый болван». Прямо сейчас этот старый болван находился в некоем странном состоянии. На грани между жизнью и смертью. И все считали, что эту грань он уже пересек.

Да что с ним случилось?!

– Патрульный Робсон, наденьте на нее наручники и проводите в экипаж, – приказал комиссар негромко. Бургомистр торжествующе улыбнулся.

Алекса издала протестующий вопль, но сникла под холодно-вопросительным взглядом комиссара. Занта выглянула из-под шкафа, зашипела, прижав уши, и тут же спряталась. Комиссар неодобрительно покосился на Занту, его челюсть сильно напряглась.

Роб шагнул ко мне, погремел наручниками.

– Эрла, пожалуйста, протяни руки, – попросил он, краснея до линии волос.

– И не подумаю, – я скрестила руки на груди. – Роб, тебе не стыдно?

Роб сделал попытку расцепить мои руки, уронил наручники и случайно наступил на них. Наклонился за ними и стукнул костлявым задом своего напарника. Боб не удержался на ногах и снес стул, тот зацепил и второй.

Поднялся тарарам. Стулья падали и грохотали, бургомистр ахал и хрюкал, Занта шипела и возмущенно лопотала на своем зверином языке.

– Отставить! – рявкнул комиссар. Пока патрульные наводили порядок и бестолково топтались, он шагнул ко мне, на ходу вытащив из заднего кармана брюк тонкую цепочку с металлическими шариками на концах.

– Руки, – приказал он коротко, и столько было в этой команде силы, что я немедленно подчинилась. Комиссар набросил цепочку на мои запястья.

– Взять, – сказал он, и в этот раз его голос прозвучал с глухим отзвуком, напоминающим металлическое эхо. Цепочка ожила и крепко стянула мои руки. Цепочка оказалась новомодными наручниками.

Комиссар только что продемонстрировал мне, как работают ферромаги. Металл беспрекословно подчинился его приказу-заклинанию.

Цепочка стянула запястья слишком туго, я не сдержала болезненной гримасы.

– Слабее! – обронил комиссар своим металлическим голосом, и петля ослабла – настолько, что при желании я могла бы освободиться.

– Приношу извинения за неудобства, госпожа Ингольф. Таковы правила. Пойдемте. Есть кому присмотреть за лавкой на время вашего отсутствия?

– А сколько оно продлится? Через час вдова Кордула придет пить чай с молоком. Мне нужно быть здесь. Она не выносит пить чай в одиночку. Она любит, когда я сижу рядом и слушаю рассказы о ее молодости, – растеряно бормотала я.

– Боюсь, сегодня Кордуле придется обойтись без чая и воспоминаний. Вы останетесь под стражей до завершения расследования, госпожа Ингольф, – сказал комиссар с сочувствием.

Только до его сочувствия ли мне было! Я совершенно окоченела, воздуха не хватало, а в горле пересохло.

Что происходит? Почему со мной? Как мне убедить всех в том, что случилась чудовищная ошибка?

Комиссар взял меня под локоть и повел наружу – ноги едва меня слушались.

– Эрла, не волнуйся, я присмотрю за Зантой и чайной! – крикнула вслед Алекса.

Утешение было слабым – я сразу начала беспокоиться, во что превратится чайная под присмотром Алексы. Надеюсь, дом уцелеет к моему возвращению.

Но все же куда больше меня тревожила нелепая и страшная ситуация, в которой я оказалась.

– Алекса, позови Петера! – крикнула я подруге. – Пусть он что-нибудь придумает!

Да, Петер будет знать, что делать! Он найдет выход. Он умный и надежный, мой старый верный друг.

На улице собрались зеваки.

Видеть знакомые лица было стыдно. Почти всех присутствующих я считала друзьями – кроме, пожалуй, точильщика Тиля Тинвина. Тот пристроился в углу со своим переносным станком и следил за происходящим, не прекращая работы. Сыпались искры, визжало колесо, Тиль ехидно улыбался щербатым ртом, время от времени сплевывая. Точильщика всегда радовало, когда с кем-то из горожан случалось несчастье. Теперь он радовался моей беде.

– Куда это вы ведете нашу Эрлу, комиссар? – возмущенно крикнула прачка, согнувшаяся под тяжестью тюка с бельем.

– Она превратила Бельмора в корягу, – радостно объяснил ей галантерейщик.

– Молодец, девчонка! – обрадовался кучер. – Ее за такое наградить надо, а они в каталажку ее тащить вздумали!

Мимо уха комиссара просвистел яблочный огрызок. Его бросил нищий мальчишка, который тут же скрылся за забором. Я водила с оборванцами теплую дружбу. По вечерам они собирались у чайной, и я подкармливала их нераспроданным за день печеньем.

Комиссар даже бровью не повел.

– Прошу, – он учтиво подсадил меня в полицейский экипаж и сам сел на скамью напротив. Стукнул кулаком в крышу и отрывисто велел:

– Трогай!

Карета покатила, подпрыгивая на камнях. За ней, пыхтя и грохоча, быстро шагал Коптилка. Патрульные ехали на козлах рядом с кучером.

Меня позорно, под конвоем, везли в участок.

Окна в карете были занавешены плотной пыльной тканью, и пахло внутри весьма неприятно.

Колеса скоро начали подпрыгивать и стучать – карета свернула на окраину, где мостовая не обновлялась уже много лет.

Чтобы не сверзиться на пол, пришлось ухватиться за щербатый край скамьи – для этого потребовалась акробатическая ловкость, учитывая, что мои запястья были скованы. Я скособочилась и почти уткнулась лицом в комиссарское плечо.

Руки дрожали, сердце холодили приступы ледяного отчаяния. Лишь иногда их сменяли проблески надежды на то, что скоро этот балаган так или иначе закончится.

– Госпожа Ингольф, над вашей головой есть кожаная петля. Ухватитесь за нее, будет удобнее, – посоветовал комиссар Расмус и поддержал меня под локоть, пока я нащупывала петлю и продевала в нее пальцы.

– Как только прибудем в участок, я сниму с вас наручники. Пока я обязан действовать по протоколу. Еще раз простите за неудобство.

– Если бы дело было только в неудобстве! – пылко сказала я. – Наручники – это унизительно. Все видели, как меня выводят из лавки, словно преступницу! Я ни в чем не виновата, комиссар. Лучше ищите подлинного преступника, не теряйте времени!

Комиссар тяжко вздохнул. В углу кареты на крючке болтался масляный фонарь, отблески света прыгали на лице Расмуса, рисунок теней постоянно менялся, отчего казалось, что комиссар злобно гримасничает. Но голос его был спокоен и вежлив.

– Вы знаете наши законы, госпожа Ингольф. Они гласят, что человек изначально виновен, пока не доказано обратное.

– Это ужасно несправедливые законы.

На тонких губах Расмуса мелькнула улыбка.

– Сделаю вид, что не слышал этого высказывания. Ведь его можно толковать как критику королевской власти. Прошу, госпожа Ингольф, будьте сдержаннее во время допроса. Не говорите ничего, что может усугубить ваше положение.

– Я ни в чем не виновата, – повторила я угрюмо.

– Если так, мы обязательно это докажем. Все будет хорошо, – вдруг добавил он почти ласково, но его слова меня не успокоили.

Закон наш – враг наш, говорила фонарщица Лилла. Комиссар Расмус – представитель закона, следовательно, мой враг. Хитрости ему не занимать, он пойдет на любые уловки, чтобы восторжествовать. Притвориться доброжелательным и понимающим ему ничего не стоит.

Да, следует быть осторожнее.

Карета остановилась, стихли топот и пыхтение Коптилки.

– Прибыли, – комиссар распахнул дверцу и помог мне выбраться.

Стоило ступить на неровную брусчатку, как по спине побежали мурашки от открывшегося зрелища.

Городская тюрьма.

Здание было новое, отстроенное лишь год назад хлопотами бургомистра. Но тюрьма есть тюрьма, хоть ты ее из мрамора возведи.

Ворота низкие, грязные – копоть садилась на все поверхности в Ферробурге за считаные часы. Дверь обита железом и усажена сверху остриями. Вход сторожат два полицейских Коптилки – массивные, приземистые, с толстостенными чугунками на плечах. Внутри чугунков шумит магическое пламя, дым поднимается в небо тяжелым черным облаком.

За Коптилками присматривал человек в полицейской форме, такой же неказистый и массивный. При виде меня он сочувственно охнул:

– Эрла! За что вас сюда, голубушка вы моя?

Когда он заговорил, я узнала в нем господина Олда, тюремного коменданта. В мою чайную он приходил не в форме, а в клетчатой рубахе и вязаной кофте – совсем другой человек, добродушный и говорливый! Он уважал легкомысленный жасминовый чай и был не прочь полакомиться шоколадными ватрушками.

Но сейчас я смотрела на него со страхом, потому что Олд был частью бездушной тюремной системы, и оказаться у него в гостях мне вовсе не хотелось.

– Это просто недоразумение, господин Олд, – проговорила я слабым голосом.

– Отставить беседы с задержанной, комендант, – внушительно, но без гнева, выговорил ему комиссар.

Господин Олд смешался, оробел и отступил за спину Коптилки.

– Сначала в допросную, – пояснил комиссар. Роб и Боб пристроились слева и справа от меня, но под локти брать не стали. Им обоим было неловко, они избегали встречаться со мной взглядами.

Полицейский участок располагался при тюрьме, в пристройке красного кирпича. Меня завели в кабинет и усадили на неудобный деревянный стул.

Обстановка напоминала обычную контору служащего: полки, стенные часы, коробки с бумагами. В углу за столом тихо сидел писарь, молодой человек по имени Клаус (бывает в чайной по выходным, берет черный чай с шиповником и овсяное печенье с грецким орехом).

Комиссар произнес негромко, с тем же металлическим призвуком в голосе:

– Отпустить.

Цепь тут же ослабла и скользнула на пол. Комиссар подхватил наручники и спрятал их в карман. Я показательно потерла запястья, хотя вреда мне слабые путы не причинили.

Комиссар уселся за стол и зажег керосиновую лампу без абажура. Свет ударил в глаза, я зажмурилась.

Расмус тут же покрутил вентиль и убавил огонь. Глянул на часы, продиктовал писарю время и приступил к допросу.

– Расскажите, как прошел ваш день. По порядку, не упуская ни одной детали. Начиная с момента ссоры с Бельмором.

Я рассказала. Торопливо скрипело перо, а комиссар все больше хмурился и мрачнел.

Задал несколько уточняющих вопросов, и ответы его не удовлетворили.

Когда я замолчала, замолчал и комиссар. Сцепил пальцы перед собой, посмотрел на исписанный лист бумаги, что подал ему писарь. А потом неожиданно спросил:

– Хотите воды? Или, может, чаю? У вас наверняка пересохло горло.

– Не откажусь.

Прошло уже много часов с тех пор, как я опустошила чашку Стелла Маре, а вторую выпить не успела – как и съесть свой бутерброд. Голова кружилась от голода, мысли путались.

Комиссар встал и ненадолго вышел, а когда вернулся, принес три жестяных кружки, доверху наполненные мутной желтоватой жидкостью. Одну отдал мне, вторую передал писарю, третью оставил себе.

Я приняла кружку с благодарностью, но как только сделала первый глоток, сморщилась и едва удержалась, чтобы не выплюнуть ужасное пойло.

Оно было жидкое и заваренное, должно быть, на грязном венике. О, я знала его – этот чай продавали в кубических брикетах в лавках Бельмора, по пол-элена за пачку.

Как же эта бурда отличалась от волшебного напитка, что я подавала в своей лавке!

Вспомнив стройные ряды баночек с ароматным сыпучим содержимым, я затосковала.

Но, по правде говоря, сейчас я жаждала кофе. Кофе я варила редко, по специальному заказу, но именно поэтому погружалась в ритуал варки с особым удовольствием.

Обжаривала зерна в чугунной кастрюле, изредка потряхивая содержимое, пока оно не начинало одуряюще пахнуть карамелью и печеньем. Прежде чем опустить зерна в кофемолку, каждое держала на ладони, как драгоценный камень, и ласковым шепотом уговаривала отдать свой богатый вкус.

Долго и ритмично крутила ручку, перемалывая зерна «в пыль», не прекращая напевать заклинания с модусом восхищения.

Варила кофе в специальном серебряном ковшике с широким донцем и узким горлом. Заливала порошок холодной водой, добавив щепотку соли, кардамона и корицы. В сковороду насыпала песок и крупную соль, накаливала смесь на огне и неспешно варила напиток до двух поднятий пены.

Прохожие, кто оказывался под моими окнами в этот момент, жадно втягивали воздух, а глаза их затуманивались...

Мои размышления прервал голос комиссара. Я тряхнула головой и вернулась в неприглядную действительность, где вместо кофе пахло казенным помещением.

– Итак, госпожа Ингольф, в период между девятью и десятью утра вы находились в чайной в одиночестве, и никто не может подтвердить, что вы ее не покидали, – сказал он с некоторой печалью и меланхолично поболтал ложкой в кружке.

– Никто, – я брезгливо поставила кружку на край стола. – Но я не совершала этого преступления. Зачем мне нападать на Бельмора?

– Известно, что ваши отношения были напряженными. Утром вы поссорились и высказали прямые угрозы в его адрес.

– Да это просто смешно! Какие угрозы, о чем вы? Я сказала, что охотно превратила бы его в корягу. Но это лишь оборот речи! Как бы я это провернула? Разве я сказочная ведьма? Да, я владею основами витамагии – как и несколько тысяч других людей в королевстве! Разве хоть одному из них под силу превратить человека в бревно? Комиссар, объясните толково, что случилось с Бельмором? Потому что я не могу поверить в то, что вы сказали.

– Я и сам не могу в это поверить. Давайте я вам лучше покажу. Бельмор тут, в мертвецкой. С его телом работает доктор.

Комиссар поднялся; писарь удивленно вздернул брови и произнес с запинкой:

– Комиссар, но разве…

– Да, не полагается, – устало махнул рукой Расмус. – Но госпожа Ингольф – единственный витамаг в этом городе. Неизвестно, сколько ждать приезда судебного витамага из столицы и пришлют ли его вообще. Быть может, она поймет больше, чем наш доктор. Идемте, госпожа Ингольф. Предупреждаю, зрелище вас ждет весьма странное. Не испугаетесь?

– Нет, – я поднялась без колебаний. Под ложечкой засосало, а сердце часто и мучительно заколотилось.

Мы спустились на десяток ступеней и попали в кирпичный коридор. Он тянулся мимо укрепленных стальными полосами дверей и освещался фонарями в железных клетках.

Каждая деталь напоминала, что мы – в тюрьме: и унылое шарканье подошв, и запах табака и краски, и пронизывающий холод, и далекое клацанье засовов и замков.

Расмус шагал рядом со мной неторопливо, словно на променаде с милой барышней. И все же милая барышня была арестованной и бежать ей было некуда.

Всю дорогу до мертвецкой меня раздирали страх и любопытство.

Страх – понятно. Мы идем в тюремную покойницкую. Вряд ли найдется на свете менее приятное место.

И в то же время не терпелось там оказаться и понять, наконец, что за участь постигла Бельмора.

Магия – мощная сила, но она не всемогуща. Она следует тем же физическим законам, что и прочие силы нашего мира. Лишь границы ее более размыты, а пути прихотливы.

Магией можно изменить свойства объекта. Можно обмануть органы чувств. Можно придать подобие жизни неодушевленному предмету.

Но превратить человека в растение или животное? Нет! Такое подвластно лишь сказочным героям.

Мы остановились перед железной дверью с облупившейся краской. Комиссар толкнул ее; дверь отворилась с пронзительным скрипом, и мы вошли в комнату, залитую ярким светом газового фонаря с голубоватым оттенком. Подходящее освещение для мертвецкой, что и говорить.

– Не бойтесь, госпожа Ингольф. Покойников вы не увидите, кроме Бельмора, а его статус покойного еще не подтвержден, – загадочно сообщил комиссар.

Если он рассчитывал успокоить меня эти словами, то здорово ошибся.

Стены в мертвецкой были выкрашены в белый цвет, и холод стоял такой, что мои руки моментально покрылись мурашками.

Посреди комнаты над столом склонился высокий мужчина в черном сюртуке. Я узнала доктора Штрауса, полицейского хирурга. С его дочерью Милой я училась в пансионе и частенько бывала в гостях у Штраусов.

Доктор повернулся. На его губах гуляла счастливая улыбка, а во взгляде горел азарт. В таком состоянии я его уже видела. Доктор был истинным ученым, и сейчас его раззадорило нечто любопытное.

– Комиссар, это вы! И Эрлу привели, – сказал доктор пылко. – Голубушка, мне так жаль, что вас сюда притащили. Ужасное недоразумение.

– Я решил, что госпожа Ингольф, будучи витамагом, сможет нам что-то подсказать по тому проклятию, что настигло Бельмора.

– Вы же предполагаете, что это она его наложила, разве нет, комиссар?

– А она могла?

– Пожалуй, могла, – охотно согласился доктор, и я вспыхнула от негодования. Но он тут же добавил твердо: – Но она этого не делала. Что за глупость предполагать подобное! Вы должны немедленно отпустить ее, комиссар, и принести извинения.

– Позвольте мне самому решать, как делать мою работу, доктор.

Доктор, ссутулившись, смотрел на меня с высоты своего роста.

– Что ж, идите сюда, Эрла... Вот он, наш дубовый коммерсант.

Доктор издал неуместный довольный смешок.

Я осторожно приблизилась к столу, готовясь каждую секунду зажмуриться.

Бельмор лежал на боку, скорчившись, как человек, который упал со стула и не успел разогнуться. Он был обнажен, но до талии прикрыт простыней.

Я уставилась на него, застыв от изумления.

Кожа Бельмора окрасилась в зеленовато-коричневый цвет, стала плотной, покрытой наростами и трещинками.

Да это же кора! Самая настоящая кора, похожая на кору молодого дуба!

Недуг захватил не все тело Бельмора. Его шея, плечи и руки полностью одеревенели, но на спине ближе к талии еще виднелись участки потемневшей кожи.

Черты старика загрубели и заострились, но вместе с тем его лицо приобрело умиротворенное выражение. Сквозь седую щетину бороды пробивались тонкие зеленые побеги, а в ушах пушился мох. Пальцы на руках удлинились, скрючились и напоминали обломанные ветки.

Глаза Бельмора были приоткрыты, но затянуты блестящей смоляной пленкой.

– Всесильный Огонь и Небесный пепел! – ахнула я. – Да он же... деревянный!

– Как колода, – радостно подтвердил доктор и потер ладони. – Изумительно, не так ли? Ткани переродились в течение часа и процесс еще продолжается. Меняются клеточные оболочки, естественная жизненная активность угасла. Его сердце не бьется! Но в его грудной клетке слышится шум: предположу, что сердцебиение его крайне замедленно. Впрочем, я могу ошибаться, и Бельмор уже мертв как полено.

Я продолжала смотреть на тело – отвести взгляд было трудно. Сейчас Бельмор был даже красив, как может быть красив сказочный Лесной Царь, мудрый и спокойный, для которого время течет иначе.

– Так он жив или мертв?

– Невозможно сказать! Впервые сталкиваюсь с таким состоянием на практике.

– Но что с ним произошло? Может, это некая неизвестная инфекция?

Доктор хмыкнул.

– Вы витамаг, Эрла. Неужели никогда о подобном не слышали?

– Нет. Я не могу вам помочь.

– Что ж, я не витамаг, но человек ученый и с хорошей памятью. Помню побасенки, что нам рассказывал на лекциях наш старенький профессор. Времени я даром не терял – порылся в библиотеке. И кое-что нашел.

Доктор кивнул на толстый фолиант, что лежал раскрытым на рабочем столе в углу.

– Подобное одревеснение вызывает сок лигнифии, в просторечии – древоядицы.

– Никогда не слышала об этом растении.

– Оно не встречается в наших широтах. В его соке содержатся вещества, вызывающие перерождение тканей. Так древоядица получает материал, в который запускает побеги для размножения. Чтобы ее сок воздействовал на человека, над ним должен поработать витамаг. Заклинания усилят его свойства. Ну, вы понимаете, Эрла... подобные заклинания используете и вы, чтобы усилить свойства ваших плодов и растений. Итак, наш дорогой Бельмор не пал жертвой проклятия. В него воткнули зачарованный шип древоядицы, – закончил доктор победно. Он был горд собой.

Комиссар подался вперед.

– Вы нашли этот шип?

– О да! Его воткнули в шею под левым ухом.

Доктор коснулся пальцем шеи Бельмора.

– Именно отсюда пошло перерождение. А вот и сам шип. Я извлек его пинцетом.

Доктор снял с полки тарелку, накрытую прозрачным колпаком. Под ним лежала темная блестящая игла зловещего вида.

Меня передернуло, а комиссар покачал головой.

– Выходит, что когда Бельмора занесло на Ржавый пустырь, некий витамаг подкараулил его там и вогнал шип ему в шею, – подытожил доктор.

Расмус пристально глянул на меня. Его лицо оледенело, стало жестким и хищным.

– Нет! – воскликнула я. – Не думаете же вы, что я... Нет, нет!

– Мы постараемся выяснить правду, госпожа Ингольф, – сказал комиссар голосом столь деревянным, как будто сам хлебнул сока лигнифии.

Дверь заскрипела, в мертвецкую стремительно вошла высокая женщина в сопровождении полицейского.

При ее появлении как будто стало теплее – такой она была яркой и полной жизни. Темно-каштановые локоны собраны в тяжелый узел на шее, алые губы застыли в трагическом изгибе, карие глаза лихорадочно блестят. Дорогое траурное платье выгодно обрисовывает фигуру – юбка чуть пышней, чем полагается, лиф тесноват, зато дает полюбоваться грудью. Шляпка украшена черным атласным бантом, в ушах подрагивают золотые серьги.

Я узнала госпожу Магну Бельмор – жену – или, быть может, уже вдову жертвы.

– Где мой муж? Где Бэзил? – произнесла она великолепным контральто. Увидела стол с неподвижным телом, бросилась к нему, но тут же отпрянула, зажимая рот ладонью в тонкой перчатке.

– Бэзил! Что она с тобой сделала! – заголосила Магна и заломила руки.

Магна была лет на двадцать младше мужа – ей вряд ли еще исполнилось сорок. До замужества она управляла таверной, доставшейся ей от первого супруга, и порой сама развлекала посетителей пением. Там-то ее и приглядел Бельмор. Магна, не будь дурой, призвала все свое очарование, чтобы заполучить выгодную добычу. Бельмор был так богат и влиятелен, что мог позволить себе наплевать на разницу в социальном положении и взять жену по вкусу.

Бельмор был счастлив в браке. Магна тоже не жаловалась; про нее говорили, что достичь счастья ей помогает некий «старый друг», к которому она частенько наведывалась, когда муж уезжал из города по делам.

Впрочем, ее горе выглядело натурально, хоть и было показано, как на сцене театра. Но такова Магна, артистка по натуре и по роду старой профессии.

Мы невольно отступили к стене, чтобы не мешать ей в ее скорби.

Магна на удивление быстро овладела собой. Придирчиво расспросила доктора о состоянии мужа. Погладила одревесневшую руку и задумалась.

– Я могу забрать его домой? – поинтересовалась она деловито. – Мне уже нужно распорядиться насчет похорон?

– Невозможно установить, жив Бельмор или мертв, – повторил доктор. – Звучит странно, но и случай не из ординарных. Требуется длительное наблюдение за пациентом.

– Вы можете приходить к нам в дом и наблюдать. Есть ли средство снять проклятие?

– Это не проклятие, госпожа Бельмор. Это яд. Усиленный заклинанием.

– Где купить противоядие?

Госпожа Бельмор была дельцом не хуже мужа, и верила, что деньги решают все.

– Насколько мне известно, противоядия нет. Процесс необратим. Но исследований в данной области не проводилось, поэтому...

– Сколько вам нужно денег и времени на исследования?

– Вам лучше обратиться к столичным витамагам, госпожа Бельмор.

– Обращусь. К лучшим. Неужели они не смогут исправить то, что натворила эта девчонка!

Магна обвела помещение яростным взглядом и заметила меня.

– Вот как, она тут! – выкрикнула Магна и превратилась из важной госпожи в скандальную трактирщицу.

В одно мгновение она оказалась передо мной и закричала:

– Дрянь! Ведьма! Тебя надо сжечь! Утопить! Растерзать!

Она протянула к моему лицу скрюченные пальцы. Я отшатнулась, пораженная таким взрывом чувств.

Комиссар, который до этого момента лишь безмолвно наблюдал, ловким движением перехватил ее запястья и завел за спину.

– Прошу, успокойтесь, госпожа Бельмор. Мы пока не знаем точно, причастна ли госпожа Ингольф. Она лишь подозреваемая.

Магна часто задышала и расслабилась.

– Прошу, комиссар, отпустите, – сказала она своим нормальным голосом – глубоким и чарующим. – Отчаяние оказалось сильнее меня. Представьте, каково увидеть бревно вместо моего дорогого мужа!

Комиссар дал ей свободу. Госпожа Магна выпрямилась, с достоинством поправила шляпку.

– Так вы позволите забрать тело с собой? Я уложу Бэзила в его постель и буду ухаживать за ним. Что нужно делать? Поливать, удобрять, подрезать побеги?

Доктор издал странный звук, его плечи дернулись. Готова поспорить, его скрутил спазм внутреннего смеха. У людей его профессии своеобразный юмор.

– Думаю, ничего этого не требуется, госпожа Бельмор. Просто... кхм... проветривайте комнату. Свежий воздух всегда полезен. Вашего мужа надо кормить, я полагаю... быть может, бульон... Если удастся разжать челюсти.

Он озадаченно почесал затылок.

– Разберусь, – отрезала госпожа Бельмор и властно обратилась к сопровождающему полицейскому:

– Эй, любезный! Достаньте носилки и двух крепких парней. Пусть отнесут господина Бельмора в мою карету.

– Все полицейские сейчас заняты, – сказал комиссар, которому не понравилось, что Магна распоряжается в участке как у себя в трактире.

– Я заплачу.

– Это недопустимо, госпожа Бельмор.

– Тогда приведу своих слуг, – уступила она.

– Вот вещи вашего мужа, – комиссар подвел Магну к столу в углу мертвецкой. – Его одежда и содержимое карманов. Пожалуйста, проверьте, все ли на месте. Вы знаете, как он оделся утром, что взял с собой?

– Да, я же слежу за ним! – сказала она раздраженно – ей хотелось скорее покинуть неуютное место, и задержка вызвала ее досаду. Она поворошила одежду, залезла в карманы, переложила на край стола кошелек, запонки, бумажник, булавку для галстука и часы.

– Где его перо?

– Перо? Какое?

– Самописное, с золотым колпачком и гравировкой в виде льва. Мой подарок. Оно очень дорогое, я заказывала его у столичного ювелира.

– Пера не было.

– Его мог забрать кто-то... из ваших? – брезгливо спросила Магна.

У комиссара полыхнули глаза.

– Нет. Вот опись изъятых вещей. Бельмор мог потерять перо. Или его забрал преступник. Или случайный прохожий бродяга, хотя тот первым делом вытащил бы кошелек.

– Скупщики за перо много дадут, – заметила госпожа Магна со знанием дела. Про нее говорили, что в бытность владелицей трактира она не гнушалась брать у гостей под залог вещи неизвестного происхождения. – Ищите перо. И накажите убийцу моего мужа!

– Прежде чем вы уйдете, мне нужно с вами побеседовать. Добсон, отведите госпожу Бельмор в мой кабинет. Буду там через минуту.

Полицейский увел Магну, а она напоследок бросила на меня такой взгляд, что даже дрожь пробрала – столько в нем было неприязни и обещания поквитаться.

Пожалуй, слишком много – чтобы все зрители увидели.

– Нам пора, госпожа Ингольф, – мягко сообщил комиссар.

– Вы меня отпускаете? Я могу идти?

Расмус покачал головой.

– Отведу вас в камеру, где вы останетесь на весь срок дознания до предварительного слушания.

После этих слов, произнесенных ровным тоном, из меня разом ушла вся энергия. Комиссар взял меня под локоть и повел глубже по коридору, я механически переставляла ноги, а голова моя кружилась от изнеможения и глухого отчаяния.

Лязгнул ключ, скрипнули петли.

– Прошу. Камера хорошая. Здесь вам будет тепло и удобно.

Удобно?! Я чуть не рассмеялась. Как может быть удобно в тюрьме? Как может быть тепло человеку, у которого в сердце поселился холодный страх?

Повесив голову, я шагнула внутрь. Дверь повторно скрипнула, загремел засов.

Но комиссар не ушел сразу.

– Позже подойду проверить, как вы устроились. Если вам что-то потребуется, или если вы захотите что-то мне рассказать – позовите надзирателя, он передаст вашу просьбу, и я немедленно явлюсь.

– Да, комиссар. Не стоит гонять надзирателя. Рассказать мне вам больше нечего, но я вам прямо сейчас перечислю, что мне требуется.

– Слушаю вас.

– Мне требуется поверенный.

– Он будет вам предоставлен.

– И еще мне требуются жареные в оливковом масле креветки, апельсиновый пунш и ароматические свечи. У вас есть доставка в номер? Чаевые серебром принимаете?

Комиссар засмеялся.

– Рад видеть, что чувство юмора вас не оставило. Креветок не обещаю, но обед вам скоро принесут.

Расмус ушел, у решетки возникла кряжистая фигура господина Стига, надзирателя (заглядывает в мою лавку три раза в неделю, берет чай со сливками и ванильные сухарики, любит почитать за чашкой газету и порассуждать о политике).

– Ох, госпожа Эрла, несчастье-то какое, – удрученно сказал он. – Но вы нос не вешайте. И опомниться не успеете, как домой пойдете! У нас тут неплохо. Крыс нет, честное слово! Вот я вам одеяло новое принесу, так совсем замечательно будет.

– Эрла?! Тут Эрла? Лопни мои глаза, тебя-то за что?! – заорал женский голос из соседней камеры.

– Говорят, что она Бельмора заколдовала, – подал реплику вежливый стариковский голос из камеры слева. – Вот незадача какая!

– Добрый вечер, Гейла! Добрый вечер, господин Пульц! – прокричала я в ответ, узнав обладателей голосов. – Меня сунули сюда по ошибке. А ты, Гейла, тут за что? Опять на рынке подралась?

– Твоя правда, – захохотала Гейла. – Выдрала космы и подбила глаз Соне. Эта дрянь вздумала продавать пирожки на том же углу, где и я! Теперь будет знать, как мне дорогу переходить.

– А я за что всегда, – печально сообщил Пульц.

– Ох, господин Пульц, – вздохнула я. – И какое место вы осквернили на этот раз?

Сапожник и тихий пьяница Пульц имел привычку справлять нужду в общественных местах, за что и попадал в каталажку раз шесть в неделю. Отделывался штрафом и порицанием и продолжал пакостить.

– Боюсь, в этот раз не повезло памятнику королю Аугусту Второму, – удрученно признался Пульц. – Темно было, как в глотке у дьявола, я не разглядел! Думал, дерево, али нужник. А это целый король оказался, фу-ты ну-ты!

– Вот ты вляпался, Пульц, – сочувственно сказал надзиратель. – Эдак тебе хулу королевской власти приписать могут.

– Да станут они возиться! У «клопов» теперь поважнее задачка – с Бельмором разобраться.

Завязался интересный разговор. Я рассказала обо всем, что произошло, получила пару советов и выслушала отборную ругань в адрес Бельмора, «клопов» и нового комиссара в частности.

Потом Гейла перешла к другим городским сплетням, Пульц рассказывал смешные байки, и время мы проводили неплохо.

Моя камера и правда оказалась теплой и довольно чистой. Я устроилась на откидной койке и подпевала Гейле. Торговка знала много простонародных песенок и голосила их во всю глотку, коротая время.

Надзиратель, который должен был пресекать все разговоры и веселье среди заключенных, тактично ушел в караульную и появился лишь полчаса спустя с тележкой, груженой тарелками.

– Уж простите, госпожа Эрла, тут еда не как у вас в чайной, – он просунул в окошко кружку с мутной жидкостью и тарелку с серой кашей. – Но есть-пить можно, коли нос зажать.

И желательно глаза закрыть тоже, подумала я, потому что меня затошнило от одного вида кушанья на тарелке.

– Обеды нам поставляют с фабрики Бельмора.

– Я догадалась. Спасибо, Стиг.

Стиг тяжело вздохнул, и, шаркая, ушел в караулку. Я мужественно отправила в рот ложку каши. Соли в нее повар не пожалел, а вот мешать забывал, в вареве было полно подгоревших комков. Но поесть нужно, иначе я совсем ослабею.

– Госпожа Ингольф! – позвал меня голос комиссара от решетки.

– И снова добрый день, комиссар. Пришли составить мне компанию за обедом? – я подняла голову. – Каша сегодня особенно удалась. Потрясающая вкусовая гамма. Тонкий аромат дегтя и изумительные горько-соленые оттенки.

– Звучит заманчиво. Но я принес ваш заказ. Простите, креветок нет, и пунша тоже. Однако я нашел на рынке неплохие пироги, сыр и бутерброды с рыбой.

– У Соны пироги брали? – разъяренно поинтересовались из соседней камеры.

– Вы принесли мне еду с воли? С какой стати?!

– Я вас пожалел. Не обижайтесь на меня за это. Вы выглядели слишком бледной и несчастной, когда вас привели в камеру. Я боялся, что вы упадете в обморок. Вам нужно подкрепиться, а тюремная пища для этого ни черта не годится. Я заинтересован в том, чтобы свидетели и подследственные были в ясном уме и сносном настроении.

Я подошла к решетке. Комиссар терпеливо ждал; в руках он держал бумажный пакет, набитый кульками и свертками.

Он и правда принес мне еду. Странный поступок, и объяснения я ему не находила.

Пытливо посмотрела на Расмуса. Уж не издевается ли он?

Но он встретил мой взгляд спокойно и слегка улыбнулся – без издевки, но ободряюще.

А в воздухе разливался одуряющий аромат пирожков – горячих, маслянистых, прожареных до золотистой корочки.

В камере слева тягуче вздохнули. В камере справа ворчливо признали:

– Сона хоть и дрянь, но пирожки у нее вкусные. Я женщина честная, врать не буду.

Я сглотнула.

– Стиг! Дайте ключ, – комиссар требовательно взглянул на надзирателя. Тот подошел, суетливо отцепил ключ от связки и передал его Расмусу.

Расмус открыл дверь и вошел в камеру. Ему пришлось пригнуться и повернуться, чтобы не зацепиться головой о притолоку, а плечами за косяки.

– Я все же решил к вам присоединиться, госпожа Ингольф, – сообщил комиссар, усаживаясь на скамью. – Перекусим вместе. Тут хватит на всех.

Он откинул доску на шарнирах, которая заменяла стол, постелил на нее припасенную газету и стал выкладывать содержимое свертков. Расмус не пожалел денег – еды хватило бы накормить и пятерых.

Я стояла, не решаясь сесть, и мучительно ломала голову над причинами, которые двигали комиссаром.

«Клопы» ничего не делают просто так. Скорее всего, Расмус пытается втереться ко мне в доверие таким вот нехитрым способом. Угощает обедом в расчете, что я, исполненная благодарности, начну болтать и скажу что-то, что он сможет использовать против меня.

Нет, пожалуй, Расмус не столь наивен. Значит, тут что-то другое.

Но выгнать его из камеры я не могла, а мой желудок мучительно стонал в ответ на запахи, и потому я вздохнула, села на койку напротив и попросила:

– Комиссар, раз уж на вас нашел приступ необъяснимой щедрости, пожалуйста, поделитесь и с другими заключенными. Вас ведь мама учила в детстве, что лакомиться в одиночку нехорошо?

– Да, припоминаю, что-то такое моя матушка говорила. Хотя чаще она просто брала розги. Стиг!

– Господин комиссар?

– Это вам. А это передайте в две другие камеры.

Комиссар спокойно вручил ошеломленному надзирателю завернутые в бумагу пироги.

– Слушаюсь, – пробормотал окончательно растерявшийся Стиг.

– Премного благодарны за вашу доброту! Дай вам создатель здоровьица, господин комиссар! И аппетита хорошего! – обрадовались в камере слева.

– Вот это наш парень, – похвалили из камеры справа. – С понятием, не то, что бывший «клоп».

– Спасибо, комиссар, – сказала и я, пряча смущение. – Это добрый поступок. Но вы не обязаны подкармливать заключенных.

– Не обязан и впредь не буду. Сегодня исключение из правил. Что там вы еще заказывали, госпожа Ингольф? Ароматические свечи? Принес парочку обычных – в камере темновато.

Он выудил из кармана две свечи, пристроил их по углам и чиркнул спичкой. Стало светлее и уютнее.

– Давайте приступим, госпожа Ингольф. У меня с утра крошки во рту не было.

Расмус выбрал самый поджаристый пирожок и запустил в него зубы.

– Отлично, – похвалил он, прожевав. – А я уж думал, что нормальной еды в этом городе не сыскать.

– Нормальную еду готовят дома, комиссар, а не покупают в кухмистерских Бельмора, – ответила я с набитым ртом – ужасно невоспитанно получилось, но что поделать! – Хорошие продукты есть на рынке, как вы уже поняли, но цены там кусаются. Вы, должно быть, за этот пакет пол жалованья выложили.

– Нисколько не выложил. Когда разбирали драку между Соной и Гейлой, выяснилось, что наша пострадавшая торгует без лицензии. Пришлось изъять товар, а госпожу Сону оштрафоввать.

Я чуть не подавилась и мигом отложила надкусанный пирожок.

– Вы отобрали продукты у Соны?! Но...

– Да, знаю, нужно было их уничтожить и составить протокол. Но зачем переводить хорошую еду? – комиссар хладнокровно потянулся за следующим пирогом. Глянул на меня и нахмурился:

– Что? Вы неприятно поражены? Я человек разумный, госпожа Ингольф, и крайне бережливый. Ешьте и не терзайтесь.

Я пожала плечами и последовала его совету. Жалко Сону, конечно, но она сама виновата. А комиссар, как видно, может отмахнуться от предписанных процедур. Стало быть, и взятки брать будет со временем. Ничем он от старого комиссара не отличается.

Я задумчиво смотрела на Расмуса, а он смотрел на меня. Мы изучали друг друга, как два кота перед дракой.

Мне следовало размышлять о его характере, но я все пыталась найти ответ на вопрос: красавец Рейн Расмус или урод? И решила, что ни то и ни другое. Он интересный мужчина. У него привлекательное лицо, несмотря на несимметричность черт, острые скулы и узкие губы. Идеальная красота скучна, но изюминку ей придает легкий изъян – а изъянов во внешности комиссара предостаточно!

У него одна бровь выше другой. Седые пряди в темной шевелюре. И этот причудливый шрам!

У комиссара хороший взгляд. Глаза колючие, умные, холодные, но прыгают в них едва заметные насмешливые искорки – значит, он не лишен самоиронии, и с чувством юмора у него в порядке.

Но я плохой судья характеров. Легко станется, что сердце у него такое же ледяное, как его взгляд, а искры – лишь отблеск свечей.

– Комиссар, откуда у вас этот шрам? С ним связана какая-то интересная история? Это был нож опасного бандита? Нет, судя по форме, скорее вилка. Или на вас оставило след заклинание?

– А, все-таки спросили! Я гадал, что в вас победит: воспитанность или любопытство.

У меня вспыхнули щеки. Комиссар веселился, искры в глазах стали ярче.

– Шрам я заработал в детстве. Это результат глупой шалости. Никакой интересной истории.

Получив ответ, я осмелела. Раз уж он считает меня невоспитанной, то и терять мне нечего. Следующий вопрос!

– Почему вас перевели из столицы в наш город?

– Уверен, вы уже знаете ответ. Слухи в таких городках бегут быстрее крыс.

– И все же?

– Перешел дорогу советнику коммерции, а он оказался родственником короля. Я не стал закрывать дело и приобрел парочку влиятельных врагов. Начальник убрал меня подальше, пока страсти не улягутся. Обещал вернуть через полгода, и посоветовал проявить себя, чтобы дело пошло легче. И вот, я тут. И сразу на меня свалилось такое, что и вся столичная полиция не разберется. Неясно, убийство или нет, жива жертва или мертва, да еще замешаны витамагия и контрабанда ядовитых растений.

– Вас можно только пожалеть.

– Не стоит. Если раскрою это дело быстро, получу хорошую отметку в послужной карте. Поэтому буду стараться, госпожа Ингольф.

– Это ужасно, – сказала я тихо. – А вдруг Бельмор все же жив? Вдруг он все слышит и чувствует? И не может подать знак.

Меня передернуло, когда вспомнились остекленевшие глаза Бельмора, покрытые золотистой смолой.

– Как я успел понять, Бельмора в городе не любят. Многие обрадуются его смерти. И вам она на руку, верно?

– Бельмор не сделал ничего, чтобы заслужить любовь горожан. Но такой участи никому не пожелаешь. Мне жаль его. И я понимаю скорбь его жены. Комиссар, – я посмотрела на него прямо и храбро, – вы считаете меня виновной? Думаете, это я заколдовала тот шип?

Комиссар потянулся за моей кружкой, поднес ее ко рту и выпил половину тюремной бурды, даже не поморщившись. Вытер губы, в упор посмотрел на меня и только тогда ответил:

– Я лишь должен установить правду.

– Правда в том, что я невиновна. Но так все подозреваемые говорят, да? И вы мне не верите.

– Вы производите впечатление честной девушки.

– Все отъявленные лгуны кажутся такими.

– Забавно. Теперь вы пытаетесь меня убедить, что вы лгунья? – сказал комиссар без улыбки. – У меня хорошие интуиция и опыт. Я опираюсь на них, но в разумных пределах. Прямо сейчас в вашей чайной проводят обыск. Перед тем как вернуться сюда, я сам заглянул в оранжерею и садик. Доктор любезно предоставил описание этой древоядицы. Похожего саженца я у вас не нашел. Бобсону и Робсону я поручил осмотреть дом.

– Они там не найдут ничего, кроме чая и сладостей, – отрезала я, встревоженная до глубины души.

Отвратительно – чужие люди роются в моих вещах! Они ведь и в библиотеку заглянут? Ее двери не открывали целых десять лет после смерти деда. Кто знает, какие книги и артефакты там хранятся! Вдруг что-то запретное?

Комиссар заметил мое волнение и прищурился. Я заставила себя улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

– Надеюсь, Боб и Роб не съедят все печенье. Они очень любят сладкое и вряд ли удержатся.

– За ними следит ваша подруга. Эрла, расскажите, как вам достался этот дом? Он принадлежал вашим родственникам?

Комиссар назвал меня по имени, и я насторожилась. Что это – новая уловка, чтобы заслужить мое доверие?

Беда в том, что мне хотелось доверять комиссару Расмусу. Свой вопрос он задал с искренним интересом, даже вперед подался, оперевшись локтями о колени.

– Дом принадлежал моим бабушке и дедушке. Они умерли. Дедушка умер десять лет назад, бабушка – три года назад.

– А где ваши родители? Тоже умерли?

– Они пропали без вести, – сказала я тихо. – Быть может, они еще живы, но не могут вернуться.

– Как это случилось?

Комиссар допрашивал меня спокойно, в его голосе не было жалости, но ему хотелось отвечать – хотя обычно я не любила делиться семейной историей. Впрочем, в городе ее и так знали, разве что без подробностей.

Но от Расмуса я ничего не утаила.

– Мой дедушка, Конрад Ингольф, был знаменитым путешественником и коллекционером. Больше всего на свете он жаждал знаний. Он копил их, как скряга, не находя им никакого применения. Он объездил весь свет, привез тысячи удивительных вещей. Они до сих пор хранятся в доме. Уверяю вас, среди них нет ростка древоядицы, комиссар!

– Надеюсь. Шип был взят от живого растения. Оно произрастает в пустынях Афара, к нам его доставляют в горшках. И что же привозил ваш дедушка?

– В основном книги. Самые разные, но их никто не читал. С моим отцом дед был в плохих отношениях. Презирал его за то, что он вырос домоседом, рано женился и обзавелся семьей. У деда был тяжелый характер. Когда мне исполнилось пять лет, отец решил доказать деду, что достоин называться его сыном. Он взял мою мать, и вместе они отправились за море. И не вернулись. Их корабль не пришел в порт. Он пропал. С ним пропали и мои родители. Я все еще верю... что он не затонул. Быть может, его захватили пираты. И мои родители сейчас томятся где-то в плену, не имея возможности подать весточки.

– Такие случаи известны. Сколько лет прошло?

– Семнадцать.

– Я слышал, что один человек вернулся домой через двадцать лет. Но иногда все же приходится попрощаться с надеждой.

То, как произнес это комиссар, – серьезно, с толикой печали, – позволило догадаться, что он знает, о чем говорит.

– Да, это так. Спасибо за понимание.

– И что же было дальше? Дед вас воспитывал?

– Нет. Он не любил детей и не хотел, чтобы бабушка уделяла внимание мне, а не ему. Поэтому меня отдали в пансион. Я жила там до пятнадцати лет. Мне там было хорошо. Когда дед умер, бабушка хотела забрать меня, но я отказалась. Проводила выходные дома, а потом возвращалась. К сожалению, пансион закрыли – владелица разорилась, а Бельмор выкупил дом и устроил там столовую и пивоваренный завод.

– А как вы открыли чайную? Почему стали витамагом и кондитером?

– Случайно. С деньгами у нас было туго, я решила, что выучусь на счетовода. Чтобы заработать деньги на курсы, по вечерам помогала садоводу Трубару, а по утрам – пекарю Пампкину. У них узнала, как выращивать растения и делать печенье. Витамагию изучала понемножку, по книжкам. У меня есть к ней склонность, дело пошло легко. И так мне это понравилось, что цифры стали казаться скучными. Но на курсах я освоила ведение счетов, и после смерти бабушки открыла лавку! – победно закончила я. – Даже ссуду в банке не брала. Мне хватило сбережений купить припасы, а посуда у меня своя. Я переделала зал на первом этаже, и вот уже два года моя чайная открыта для всех. Вы должны зайти ко мне, комиссар. Я сделаю для вас свой особый чай. Думаю, вам подойдет Нокс Вигилате – напиток ночных стражей. Это крепкий черный чай с можжевельником и кардамоном. И к нему – конфеты из горького шоколада с лимоном и миндалем.

– Звучит соблазнительно, – улыбнулся комиссар. – Спасибо за приглашение. Но я не люблю чай. Предпочитаю кофе.

– Поверьте, мой кофе вам тоже придется по вкусу. Но только... когда я теперь попаду в лавку? – закончила я упавшим голосом.

Комиссар шумно вздохнул и устало потер бровь.

– Вы знаете законы, Эрла. Судебное разбирательство проводится в два этапа. Через неделю состоится первое слушание. На нем коронарий – чиновник, который расследует смерти при необычных обстоятельствах – установит, была ли смерть насильственной, была ли задействована магия и кто является главным подозреваемым. И если за это время не найдется доказательства вашей непричастности, коронарий назовет вас виновной. Вы останетесь в тюрьме еще на пару недель на доследование, а потом второй этап – суд и приговор. Все проводится очень быстро.

– Да... знаю, – прошептала я севшим голосом.

Закон нашего королевства основан на презумпции вины. Это значит, что в лапы судейских лучше не попадаться – тебя так или иначе обвинят, и выкрутиться очень сложно. Особенно если у тебя нет денег на умелого стряпчего.

– Завтра к вам придет городской поверенный. Но он – человек бургомистра, а господин Снобс вам не благоволит.

– У бургомистра были с Бельмором общие делишки. Он имеет долю во многих его предприятиях. Теперь, когда Бельмор вышел из игры, Снобс захочет заграбастать его часть, – рассуждала я вслух. И встрепенулась: – А где был бургомистр, когда случилось нападение на Бельмора?

– В ратуше. Встречался с советниками и просителями. Его видели человек двадцать. Нет, Эрла. Как бы вам ни хотелось обвинить бургомистра, он непричастен. По крайней мере, напрямую. Нанял ли он преступного витамага? Бургомистр опаслив и осторожен, а говорят, «доверишь тайну – доверишь жизнь». И, сдается, бургомистр больше потеряет, чем получит в случае смерти партнера. Бельмор все оставил жене, а она делиться не захочет.

– А его жена...

– У нее тоже есть алиби. Эрла, я сделаю все, что смогу. Но и вы не падайте духом. Завтра я передам вам свод законов. Отмечу те, что вам следует хорошенько изучить. Больше я ничего не могу вам сказать – меня связывают обязательства.

Комиссар со стуком опустил кружку на стол, как бы ставя точку.

– Посетители к госпоже Ингольф! – громко сообщил надзиратель.

К решетке торопливо подошли два самых дорогих для меня человека. Я не сдержала радостного упрека:

– Алекса! Петер! Ну наконец-то!

Алекса озиралась, брезгливо оттопырив нижнюю губу. Ей уже приходилось бывать в полицейском участке в качестве мелкой нарушительницы, и она считала, что знает все местные порядки. Однако ей было сильно не по себе.

Странно было видеть элегантного Петера в обшарпанном тюремном помещении. Мой друг держался с достоинством, но заметно волновался: без конца поправлял галстук, карие глаза под круглыми очками встревоженно помаргивали.

Когда мои друзья увидели, что я коротаю время в обществе комиссара, закусывая пирожками и сыром, их лица вытянулись от удивления, и выглядело это столь комично, что я фыркнула.

– Эге, подруга! Да ты времени зря не теряешь, – сказала Алекса. – И чего, спрашивается, мы неслись к тебе сломя голову? Тебе и без нас тут хорошо.

– Не особо-то вы неслись.

– Нам пришлось оставаться в чайной, пока «клопы»... простите, комиссар... пока полицейские шарили по всем ее углам.

– Добрый вечер, комиссар Расмус, – поздоровался всегда вежливый Петер. – Я Петер Грюн. Мы пришли навестить нашу подругу. Но надеемся, что вы разрешите нам увезти ее домой.

– Добрый вечер, господин Грюн, – комиссар поднялся и вышел из камеры. – К сожалению, это невозможно. Госпожа Ингольф останется тут. Если вы принесли ей передачу, оставьте у надзирателя для досмотра. Сейчас можете провести с госпожой Ингольф двадцать минут.

– Комиссар, что вы делаете для того, чтобы Эрлу отпустили? – не отставал Петер. – Она ни в чем не виновата, это ясно как день. Все жители города готовы за нее поручиться.

– Боюсь, факты не на ее стороне, господин Грюн. Но мы разбираемся, – комиссар отвечал без каких-либо эмоций.

От досады я сжала пальцы в кулаки: минуту назад Расмус болтал со мной как друг, но теперь опять превратился в полицейского. В его голосе не слышно ни капли участия, а в его взгляде нет ничего, кроме безразличной отстраненности.

– В топку факты! – выругалась Алекса. – Не будьте ослом, комиссар. Ее единственная вина в том, что она сказала Бельмору пару ласковых, а потом сидела в лавке, пока какой-то чокнутый залетный витамаг разделался с Бельмором. Кстати, за каким дьяволом старикана понесло на Ржавый пустырь? Это не то место, куда ходят свежим воздухом подышать.

– Мы разбираемся, – все так же холодно повторил комиссар.

Стало ясно, что из него больше ничего вытянуть не удастся. Расмус коротко кивнул на прощание и ушел.

Алекса уселась на скамью рядом со мной, взяла пирожок и покачала головой:

– Комиссар принес тебе еды? Какой клоп его укусил? Да еще сидел и болтал с тобой, как дружок разлюбезный!

– Не знаю. Он был весьма обходителен.

– Эрла, тебе не стоило разговаривать с ним без поверенного, – нахмурился Петер.

– Где я его возьму? Ко мне приставят защитника, но все местные поверенные не смеют ослушаться бургомистра, и если Сангвинию вздумается отправить меня за решетку, то так и будет. Бургомистр мстителен, он не забыл, как моя бабушка публично его отчитывала.

– Я напишу в столицу, и к тебе приедет лучший поверенный из королевской гильдии защитников.

– Петер, не надо. Это стоит немалых денег, а у меня... – я осеклась. Конечно, Петер будет предлагать оплатить услуги поверенного. Как же это неловко! Но сейчас не до щепетильности, и гордость в моем положении – помеха.

С Петером мы дружим с детства. Я училась с его сестрой Полли в пансионе, наши кровати в дортуаре стояли рядом. Когда Петер приходил проведать сестру, мы втроем играли в саду, в вольный день я приглашала их к бабушке на обед или проводила время с их семьей в большом красивом доме.

Полли выросла в заносчивую и капризную девушку, наши отношения охладели, но с Петером все сложилось иначе – наша дружба окрепла.

Мы сбегали бродить по Ржавому пустырю или ловить рыбу в Угольном пруду, копались на свалке возле завода в поисках стеклянных шариков, помогали друг другу с уроками и вместе читали книги в шалаше на дереве в его саду.

Позже я учила Петера, как завоевать симпатию понравившейся ему девушки, а Петер утешал меня, когда Людо, красивый и надменный сын местного ветеринара, перестал приглашать меня на прогулки возле конюшен.

Сестра Петера три года назад вышла замуж и уехала в столицу, отец Петера отошел от дел, переселился к дочери и передал сыну надзор за бумагопрядильным заводом и ткацкими мануфактурами.

Дела у Петера шли хорошо, он был предприимчив, серьезен и умел внушать уважение. Его выдвинули в Совет промышленников, и он рассчитывал войти туда к концу года.

Петер не раз предлагал помочь мне деньгами, но я наотрез отказывалась. «Дружба замолкает, когда говорят деньги», любила повторять бабушка.

Я слишком дорожила дружбой с Петером и не хотела ставить ее под угрозу.

Но Петер не сдавался. Он даже предложил мне выйти за него замуж.

Делал предложение два раза. Первый раз – через неделю после того, как умерла бабушка и я не знала, за что браться и как жить дальше.

Помню, его слова застали меня врасплох; поначалу я решила, что это шутка и неуместно рассмеялась – впервые за дни после похорон. Петер покраснел, как рак. Я прикусила язык и смешалась. Забормотала извинения, поблагодарила друга и отказалась. Петер сжал кулаки и перевел разговор на другое.

Второй раз Петер заговорил о браке год назад, когда начались проблемы с Бельмором и налогами, и в тот раз был настойчив и уверен. Он приводил разумные доводы, почему брак будет выгоден для обоих.

Пришлось провести с ним обстоятельную беседу, во время которой я чуть не умерла от смущения.

Конечно, Петер любил меня, и я его любила, но не так, как должно супругам любить друг друга.

У Петера сильно развито чувство долга, и он до сих пор видел во мне девочку, которую должен оберегать и защищать, как старший брат. Но мне не нужно было его самопожертвование, и я не могла представить его своим мужем.

Мы разговаривали долго. Петер поначалу упрямился, но понял мои доводы и пообещал, что больше руку мне предлагать не станет. Я была уверена, что сердце его не разбито; пожалуй, он даже почувствовал облегчение. Но с месяц после этого мы встречались, испытывая мучительную неловкость. Однако наша детская привязанность оказалась сильнее, и вскоре все вернулось на свои места.

В глубине души я надеялась, что Алекса и Петер поймут, что они созданы друг для друга. Но пока страстью между ними и не пахло. Я оставалась связующим звеном между друзьями. Петер не замечал красивых карих глаз Алексы, морщился от ее грубого языка, а Алекса считала Петера чистоплюем и папенькиным сынком.

Она была неправа. Петер отличался редким упорством и находчивостью, и уж точно не зависел от мнения отца.

– Эрла, сегодня же отправлю письмо в столицу срочным курьером, – говорил он непререкаемым тоном. – Найду тебе лучшего поверенного. Он приедет сюда и возьмет дело в свои руки. Тебя немедленно выпустят. Мы заставим бургомистра и комиссара принести тебе извинения.

– Спасибо, Петер. Я обязательно оплачу тебе расходы, когда выберусь из этой передряги.

– Ни слова о деньгах, Эрла.

– Поверенный вряд ли успеет приехать до разбирательства коронариев, – угрюмо заметила Алекса.

– Не страшно, – отмахнулся Петер. – Если ее признают виновной на первом слушании – а я уверен, что не признают! – поверенный позже выступит на втором слушании. Эрла, ни о чем не беспокойся. Все пустяки. Простое недоразумение. Скоро мы будем смеяться над этим происшествием.

– Ага, очень смешно, когда ты сидишь в каталажке, и тебя называют ведьмой, – вмешалась пессимистичная Алекса.

Петер послал ей выразительный взгляд, но Алекса не унималась.

– Нужно не полагаться на поверенного или комиссара, а самим выяснить, что произошло. Почему Бельмор пошел на Ржавый пустырь? Кто его там поджидал? Какое заклинание применил витамаг и кто этот витамаг?

– Комиссар показал мне Бельмора. Ребята, это ужасно...

Я рассказала им о визите в мертвецкую и о выводах доктора.

– Откуда в наших краях шип редкого растения, да еще зачарованного витамагом? – воскликнула Алекса, пока Петер задумчиво скреб подбородок.

– Саженец древоядицы могли привезти контрабандой и продать на Полуночном рынке, – предположила я. – Но кто зачаровал его? Не знаю. Заклинания витамагии недолговечны, они действуют день-два, самое большее неделю. Других известных витамагов в нашем городе нет. И потому все подозрения падают на меня. У меня был мотив, была возможность. Хотя я никогда раньше не накладывала заклинания высокого уровня, да еще с вредоносным модусом.

– Вот задачка… – пробормотал Петер и утешающе похлопал меня по руке. – Но мы ее решим. Даже не сомневайся. Тебя тут не обижали? – спохватился он.

– Нет, тут неплохо. У меня отличная компания.

– Мы принесли тебе одежду и немного еды.

– Спасибо, ребята!

– Будем приходить каждый день, – пообещала Алекса. – Но что делать с чайной? Там сейчас такой беспорядок после обыска. Хотя я следила, чтобы дурак Бобсон ничего не испортил. Само собой, они противозаконного не нашли, но комиссар велел закрыть чайную на время дознания. Занту я возьму себе, но не обещаю, что не пристукну эту заразу.

– Уж постарайся.

Мы болтали, пока надзиратель извиняющимся тоном не попросил посетителей на выход. Мои друзья ушли, а я осталась.

И пусть меня окружали тюремные стены, на душе значительно повеселело.

Вскоре выяснилось, что время в тюрьме течет по-особому – то невыносимо медленно, как в кошмарном сне, то слишком быстро.

Каждое утро я просыпалась, не понимая, где нахожусь, а когда явь обрушивалась на меня во всей неприглядности, сердце сжималось от тоски.

На второй день заключения моих соседей по камерам отпустили, я осталась одна в тюремном подвале. Но посетители шли потоком: Алекса и Петер, фонарщица Лилла и вдова Кордула, пекарь Пампкин и дочь доктора Мила, и многие завсегдатаи моей чайной.

Я радовалась их приходу, но все же ждала другого визита, который так и не состоялся. Комиссар Расмус больше не навещал меня; даже второй допрос он поручил своему помощнику.

Невольно я задавалась вопросом: было ли его дружелюбие в день ареста напускным? Было ли оно холодным расчетом?

Я легко завожу друзей. Если человек кормит тебя обедом, расспрашивает о семье, подбадривает тебя и шутит – это ли не признаки приязни? Это ли не начало дружбы? И если сделал первый шаг, то почему не делаешь второй?

Поэтому теперь я испытала горькое разочарование.

На третий день заключения надзиратель передал мне книгу – «Свод королевских законов и уложений».

Значит, комиссар помнил обо мне и избегал намеренно. Странно и досадно.

Несколько страниц в книге были отмечены закладками. Их я и изучила с особой тщательностью – заняться-то мне было больше нечем. Я примеряла параграфы к своей ситуации и отчаянно искала какую-то зацепку.

Отмеченные законы были древними и порой нелепыми. Неизвестно, в ходу ли они сейчас.

Да и чем мне может помочь, например, «испытание для установления статуса ведьмы»?

Весьма неприятное испытание, надо сказать. В нем упоминались кипяток, жабы, крапива и касторовое масло. Хорошо, что суды над ведьмами в прошлом, да и в ведьм-то мало кто нынче верит.

Или вот: приговор незамужней обвиняемой детородного возраста может быть отменен, если кто-то из почтенных горожан поручится за нее, внесет залог и незамедлительно возьмет в супруги.

Неужели раньше так делали? Находились охотники жениться на убийцах, воровках? Петер наверняка согласился бы взять меня замуж, если бы это избавило меня от наказания. Но в этом случае его репутация была бы испорчена, и вход в Совет Промышленников был бы закрыт. Я бы не хотела стать причиной, лишившей его будущего.

А вот это интересно: путано изложенное постановление номер двести двадцать четыре о самостоятельном проведении обвиняемым дознания. Интересно, но нелепо. Да разве даст кто подсудимому такую возможность? Еще ведь выкрутится, а этого закон не любит.

Постановление номер сто девяносто: дознание при помощи астрологических карт. Наверняка не действует. Нынче астрология не в чести. С тех пор как король Аугуст Четвертый, истово верящий в волю звезд, послушался придворных звездочетов и вверг страну в кровавый конфликт. Закончил король в позорном изгнании, чего звезды и вовсе не предвидели.

Звездочет, прорицатель и большой чудак Аркандор, что живет у помойки и там же принимает клиентов, охотно бы согласился выступить в суде. Уж он-то составил бы для меня отличную астрологическую карту. Только суд, скорее всего, над ней лишь посмеется.

Я прочитала еще несколько древних уложений, которые могли сойти за уловки и лазейки.

Все до одного смехотворная чушь, и все с подвохами. С чего комиссару вздумалось отмечать эти страницы закладками?

В любом случае мне был нужен человек, знающий толк в нормальных законах.

Зашел ненадолго городской поверенный – робкий и косноязычный. Во время беседы он зевал, ковырял под ногтями и задавал такие глупые вопросы, что всякая надежда на его помощь моментально испарилась.

Петер отыскал для меня успешного столичного поверенного и выслал ему задаток, но приехать он должен был лишь через неделю-полторы.

А значит, первое слушание пройдет без его участия.

Совершенно ясно и понятно, что процедура станет лишь формальностью, и главный виновный уже назначен.

Бургомистр хочет свалить вину на меня, и он, скорее всего, этого добьется. Ему так удобно: зачем ему долгое следствие и трата казенных денег? Нужно скорее закрыть неудобное дело, не портить себе репутацию перед переизбранием. Я подвернулась удачно: сирота, мелкая сошка, внучка его давнего врага. Да еще и витамаг. Зачем бургомистру витамаг в его городе железа и гари? Не нужна ему чайная, где люди собираются по вечерам и ругают власть!

После вердикта дело будет передано в суд, и следующее слушание состоится через неделю. Там будет вынесен окончательный приговор.

Закон в нашей стране скор на расправу; апелляции и доследования могут позволить себе лишь те, у кого есть влиятельные друзья или деньги.

А значит, если я не смогу убедить суд в своей непричастности, мне конец.

Наказание за подобное преступление – виселица или пожизненная ссылка. Сложно сказать, какое из двух наказаний более жестокое. Жизнь на островах ничем не отличается от медленной и мучительной смерти.

Когда я думала об этом, мне казалось, что речь идет не обо мне и моей жизни – речь идет о какой-то другой девушке, героине книги, с которой в конце обязательно все будет хорошо!

Слишком невероятным было все, что случилось. И я слишком любила жизнь, и слишком мало ее знала, чтобы верить в плохое.

Разумная Эрла понимала, что ее дело может принять дурной оборот. Но Эрла-фантазерка продолжала верить, что все это лишь недоразумение, которое скоро получит объяснение, и жизнь потечет прежним ходом.

Наступил день слушания.

Я умылась и надела свое лучшее бархатное платье – его накануне принесла Алекса. Причесалась, уложила волосы в пучок и закрепила его изящными серебряными шпильками, чтобы ни один волосок не выбился. Приколола брошь, повязала на шею скромный бант. Привычные хлопоты доставили мне удовольствие.

Ожидая вызова, ходила по камере от стены к стене, застыв в ледяном спокойствии, лишь внутри подрагивала тонкой струной звенящая паника.

– Нам пора, госпожа Эрла, – позвал надзиратель и от волнения уронил ключи, а потом не сразу попал ими в замок.

Слушание было закрытым. В небольшом зале на скамьях перед судейским столом сидело лишь несколько человек – поверенный, свидетели, бургомистр и жена Бельмора, нарядная, но непривычно тихая. На стул в заднем ряду прокрался Петер – он сумел проникнуть на слушание, пользуясь своими связями.

Поскольку я была арестованной, меня отвели за отдельный стол с перегородкой, рядом приставили стражника. Стражник шутил, чтобы меня ободрить. Я сцепила руки и старалась дышать глубоко и размеренно, чтобы успокоить колотящееся сердце. Петер помахал мне и улыбнулся, у меня же сил хватило лишь на сдержанный ответный кивок.

Присяжные заняли свои места. Выглядели они пришибленно. Господин Хоггс был дружен с моим дедом. Жена господина Варта навещала меня после смерти бабушки. А теперь внучка их друзей сидела на скамье арестованных.

Коронарий Осберт был приятелем бургомистра по университету и угрызений совести не испытывал. Он сидел важный, гордый, с надутыми от осознания собственной значимости щеками.

Коронарий стукнул молотком, слушание началось.

Сначала вызвали патрульного, который нашел Бельмора на Ржавом пустыре, и выслушали его рассказ о том, как во время обхода он наткнулся на скрюченное, неподвижное тело за кучей железного лома.

Потом выступил доктор Штраус. Он подробно описал состояние жертвы и поделился соображениями по поводу древоядицы.

Пришел черед комиссара Расмуса. Я вздрогнула, когда у трибуны возникла его ладная, худощавая фигура. На слушание он явился в форме – наглухо застегнутый однобортный сюртук с воротником-стойкой и блестящими пуговицами придавал ему строгий и внушительный вид.

Когда комиссар сухо рассказывал о ходе дознания и приводил факты, он ни разу не глянул на меня. Его голос хорошо разносился по залу, и все, что он говорил, повергало меня в ужас.

По его словам выходило так, что все обстоятельства указывали на одну виновную – госпожу Эрлиану Ингольф!

Я смотрела на его мрачное, словно закаменевшое лицо, и диву давалась: как я могла подумать, что он испытывает ко мне симпатию?

Он «клоп» – полицейский, слуга закона! Ему нет дела до того, какой приговор мне вынесут – лишь бы получить заветную отметку в собственном послужном списке.

Я сжала кулаки и отвернулась. Хороший урок. Надо крепко-накрепко его запомнить.

Комиссар спустился и занял место в зале. И тут я впервые поймала его взгляд – в нем не было ни следа раскаяния, лишь невозмутимое спокойствие. Какие ледяные у него глаза!

Начали вызывать свидетелей. К трибуне вышел лудильщик Тиль Тинвин. Его единственного из всех прохожих пригласили подтвердить, что я угрожала превратить Бельмора в корягу.

Тиль с готовностью подтвердил, хитро щуря отечные глаза. Он едва не приплясывал от удовольствия. В кои-то веки его слушают, не гонят, его слова имеют вес!

После Тиля в зал ввели Алексу.

Этого я не ожидала – да и она, видимо, тоже. Ее взгляд растерянно блуждал по залу, а от ее обычной развязности и следа не осталось.

Коронарий разговаривал с ней грубо, отрывисто. Правда ли то, что когда госпожа Алекса Гарда явилась утром в чайную, она застала меня одну? Алекса тихим голосом подтвердила. Как я была одета? Заметила ли госпожа Алекса Гарда приметы того, что я выходила на улицу?

Алекса возмущенно затрясла головой, но коронарий повысил голос и напомнил ей о необходимости говорить правду, а также о том, что преднамеренная ложь на слушании карается по закону. Как была одета госпожа Ингольф? Было ли на ней пальто, уличные ботинки?

Алекса покраснела и пробормотала, что не помнит... может быть...

У моей подруги есть огромный недостаток – или же достоинство, как посмотреть, – она не умеет лгать. Что не раз приводило ее к неприятностям.

Мучительно было видеть, как она борется с собой. Алекса прекрасно понимала, что от ее слов зависит многое.

– Да, я была в пальто, когда пришла Алекса! – сказала я громко, не выдержав. – Потому что выходила набрать угля в сарае!

– Понятно, – хищно улыбнулся коронарий. – Времени-то у вас было предостаточно не только до сарая, но и до Ржавого пустыря добежать, верно?

Алекса, понурив плечи, прошла в зал и села рядом с Петером. Он тут же принялся что-то шептать ей на ухо; Алекса вяло отмахивалась.

Наконец, настал мой черед говорить. Я поднялась на дрожащих ногах. Все время, пока отвечала на вопросы, смотрела, не отрываясь, на огонек светильника в дальней части зала. Он плясал на сквозняке, то опадал, то разгорался, и точно так же то гасли, то поднимались в моей груди храбрость и надежда. На протяжении выступления я чувствовала на себе взгляд комиссара – немигающий и пристальный.

Совещание продлилось недолго. Присяжные склонили друг к другу головы в париках, пошептались минут пять. Затем коронарий поднялся, откашлялся и зачитал вердикт.

Господин Бэзил Бельмор является жертвой преступления. Состояние жертвы под вопросом, возможность подтверждения смерти на данный момент отсутствует. Состояние жертвы вызвано злоумышленным применением витамагии. Госпожа Эрлиана Ингольф признается виновной в совершении преступления и остается под арестом. Дело передается в королевский уголовный суд для доследования. Окончательное слушание состоится через неделю.

Коронарий закончил и сел, в зале повисла тишина, которую прервал крик Алексы:

– Вы с ума сошли? Черта с два Эрла виновна! Какой к дьяволу приговор?!

– Пристав, выведите буянку! – рявкнул коронарий.

Я смотрела в зал невидящим взглядом. Я была готова к такому вердикту, но все же он меня подломил.

Меня назвали виновной. Неделя на доследование! Что можно успеть за неделю? Ничего! Даже если столичный поверенный приедет вовремя, что он сделает? Тут заправляет бургомистр, а он вон какой довольный сидит – ведь добился своего!

Я перевела взгляд на комиссара и увидела, что он держит перед собой толстую книгу – тот самый сборник законов и уложений, что он передавал мне в камеру.

Комиссар, глядя на меня пристально и со значением, побарабанил по обложке фолианта пальцами.

Он подает мне знак? Хочет, чтобы я… чтобы я потребовала… что? Пройти испытание на статус ведьмы? Чтобы меня немедленно взял в жены один из присутствующих мужчин? Или... там было что-то еще... всего неделя на дознание. Или?!

Я взвилась со скамьи, едва только коронарий открыл рот, чтобы предоставить мне последнее слово, и выпалила:

– Требую применить постановление номер двести двадцать четыре! У меня есть право проведения самостоятельного расследования для доказательства своей невиновности!

Стоило мне произнести эти слова, как на лице комиссара появилось донельзя озадаченное выражение.

Я скорчила ему гримасу. Откуда мне знать, что он пытался до меня донести? И пытался ли он вообще мне помочь?

– Что? – набычился коронарий. – Какое еще постановление номер двести двадцать четыре? Их всего двести в Своде!

Он вопросительно глянул на моего поверенного, который в это время был занят тем, что, глядя в ручное зеркальце, сосредоточенно давил прыщ на щеке.

– Поверенный Гнильс! – угрожающе окликнул его комиссар.

– А? Что? Да... – поверенный уронил зеркальце, сцепил пальцы и тихо-тихо, запинаясь, сказал:

– Видимо, речь идет о старых уложениях, которые нынче не применяются ввиду их противоречиям современным законам.

– Значит, они недействительны? – обрадовался коронарий.

– Я бы так не сказал, – забормотал Гнильс. – Они не были признаны недействительными, но руководствуются ими крайне редко, при особых обстоятельствах.

– Ладно, что за постановление такое?

Комиссар молча передал поверенному Свод и открыл на нужной странице. Поверенный, запинаясь, прочитал:

– Э-э-э... м-м-м... ранее было принято, что названное виновным лицо могло самостоятельно проводить следственные изыскания, чтобы... чтобы на втором слушании представить доказательства собственной невиновности. На это дается срок в один месяц.

Коронарий почесал затылок и задумался. Потребовал у писаря принести из архива папку с документами, относящимся к постановлению.

Писарь отсутствовал минут пятнадцать, но все в зале ждали, затаив дыхание.

Наконец, он вернулся. Папка была тоненькая и содержала лишь пару листов с разъяснениями.

Коронарий изучил их, посапывая от напряжения. Потом враз потерял свою невозмутимость и разволновался:

– Да... все верно. Постановление продолжает действовать, оно не было отменено.

– Хм... – надулся бургомистр. – И что же? Госпожа Ингольф будет делать работу полиции? Будет сама собирать улики, опрашивать свидетелей?

Коронарий пожал плечами.

– Или наймет частного сыщика, который выполнит грязную работу.

– Или сбежит из города, как только мы выпустим ее из тюрьмы! – сердито выкрикнул бургомистр и хлопнул жирной ладонью по столу.

– Для этого предусмотрено особое условие. Которое, собственно, и является причиной того, почему постановление больше не применяют. Вот оно… – коронарий вгляделся в пожелтевший лист, пробежал текст глазами и объяснил:

– В качестве меры пресечения на время срока доследования на руки обвиняемой наносятся печати запрета. То есть, татуировки. С каждый днем они… кхм… причиняют все больше физических неудобств обвиняемой. И если в назначенный срок она не явится в суд, ее тело... начнет гореть.

– Хм, любопытно, – заинтересовался бургомистр. – Прямо гореть?

– Видимо, так. В составе краски металлы, они раскаляются со временем и служат напоминанием. К моменту истечения срока дознания преступник прибежит в суд как ошпаренный, чтобы с него сняли татуировку.

– Отлично придумано!

Мне стало откровенно нехорошо. Мера пресечения в Своде не упоминалась. Или я невнимательно читала?

– Подобная мера была в ходу лет сто назад, – вспомнил коронарий. – У нас даже где-то сохранилась баночка подобной краски. И что же, госпожа Ингольф, вы настаиваете, чтобы к вам применили подобную меру?

– Если это необходимо, – сказала я храбро. – Я должна доказать всем, что я невиновна.

Присяжные переглянулись.

– Да ну, глупость какая-то. Варварство! – захохотал бургомистр, и никто не посмел сделать ему замечание за нарушение правил поведения в суде.

– Поверенный Гнильс, – я толкнула своего защитника в плечо. – Требуйте и настаивайте!

– Госпожа Ингольф настаивает на своем праве, – уныло заявил поверенный.

– Я готова написать самому королю и Верховному судье! – добавила я.

Коронарий обменялся взглядами с бургомистром. Пожал плечами и со стуком опустил молоток.

– Согласно постановлению номер двести двадцать четыре обвиняемой госпоже Ингольф даруется право на проведение самостоятельного доследования. При этом к госпоже Ингольф будет применена мера пресечения в виде нанесения печатей запрета судебным ферромагом. На слушании, которое состоится через месяц, госпоже Ингольф дозволяется представить собранные ей доказательства ее невиновности, и тогда же печати будут сняты. Королевское слово сказано! – Закончил он обычной формулировкой и вновь звонко ударил молотком по столу.

Не было ни радости, ни отчаяния – ничего. Я бесконечно устала. Просто опустилась на стул и спрятала лицо в ладонях, не обращая внимания на шум в зале, на возмущенный говорок бургомистра, на перешептывания присяжных.

Мое плечо тронула рука стражника.

– Госпожа Эрла, пойдемте. Отведу вас в камеру. Там подождете, пока найдут исполнителя. нанести вам печати. Потом вас отпустят.

При слове «отпустят» я встрепенулась и охотно поднялась. Скоро, скоро вернусь домой! А что будет потом – неважно. Мне дали отсрочку, и уж я воспользуюсь ей с толком.

В камере уселась на скамью, привалилась затылком к шершавой стене и стала ждать. Минуты тянулись бесконечно.

– Эрла! – позвал меня голос комиссара. Он стоял у решетки, заложив руки за спину.

– Что вы хотели, господин Расмус? – я нехотя повернула к нему голову.

– Сказать, что я рад, что все так закончилось, и что вы не оплошали. Хотя ваш запрос меня удивил. Я-то думал, что вы попросите своего друга Петера о поручительстве и фиктивном браке. Или же не о фиктивном, но это уже ваше дело.

– Коронарий удовлетворил бы мою просьбу?

– Обязан был. Закон не отменен, хотя, как мне известно, за последние сто лет к нему прибегали лишь дважды.

– Спасибо, что дали Свод и подсказку. Но было бы лучше, если бы вы прямо растолковали, что от меня требуется.

– Я не мог. Это противоречит правилам. Пришлось надеяться на вашу догадливость.

– А вы осторожный малый.

– Должность обязывает.

Я поднялась, подошла к решетке и схватилась руками за прутья. Комиссар смотрел на меня серьезно и внимательно.

– Господин Расмус, вы мой друг или мой враг?

– Ни то, ни другое, Эрла. Я комиссар полиции. Я служу закону. Я имею право на личные симпатии, однако не иду у них на поводу.

– А еще вы любитель недомолвок и намеков.

– Мне часто ставят это в вину.

– Комиссар, что теперь будет?

– Теперь вам придется искать доказательства, которые убедят суд. Но вы получили целый месяц. Время дороже денег. Впрочем, деньги тоже могут помочь, если наймете частного сыщика.

– Могу нанять вас?

– Нет. Я буду вести свое расследование.

– И будете исходить из того, что я виновна и искать тому доказательств, как положено по закону.

– Боюсь, это так.

– Значит, вы мой враг.

Лицо комиссара приобрело непонятное выражение, словно в душе его боролись досада и восхищение.

– Давайте смотреть на это иначе, Эрла. Несмотря на вердикт коронария, я не буду закрывать глаза на возможность, что преступником может быть кто-то другой.

– Госпожа Эрла, пора в комнату для исполнения телесных наказаний пробормотал надзиратель, подходя к решетке.

Комиссар посторонился и позволил надзирателю открыть дверь.

– Удачи, Эрла, – сказал он негромко, но сопровождать нас не стал.

К двери комнаты для исполнения телесных наказаний я подходила, охваченная неприятной дрожью. Близилось еще одно испытание – нанесение печатей запрета. Это больно? И боль от рисунка на моей коже с каждым днем будет усиливаться, как напоминание, что отпущенное время истекает?

В комнате ждали коронарий, поверенный Гнильс, судебный писарь и доктор Штраус. А также, к немалому изумлению, я увидела своего старого знакомого художника Вермиля.

– Нам пришлось искать исполнителя, – объяснил доктор Штраус. – Вермиль имеет опыт нанесения запретных печатей, и он согласился.

Доктор подошел ко мне и передал зеленый бутылек.

– Эрла, намажьте руки, – велел он негромко. – Средство избавит вас от неприятных ощущений.

Я послушалась и опустилась на табурет перед столиком, на котором Вермиль разложил иглы и выставил запыленную склянку с пожелтевшей этикеткой.

– Эрла, прости, мне пришлось, – прошептал он из-под длинной сальной челки. – Я сделаю тебе красивую татуировку. Ее уберут через месяц.

– Приступай уже! – велела я, стиснув зубы.

Все оказалось не так уж страшно. Вермиль работал быстро и осторожно, да и средство доктора помогло – я чувствовала лишь легкое покалывание.

Через полчаса я с изумлением изучала свои кисти. Красиво? Вермиль считает это красивым?!

Да, краски яркие, работа тонкая. Скрещенные топор и меч, объятые языками пламени. Однако это позорный знак, которым помечают осужденных.

Как я буду с этим ходить?! Придется носить перчатки.

Поверенный начал скороговоркой бубнить условия освобождения.

Не покидать город. Ежедневно отмечаться в полицейском участке. Вести торговлю в лавке запрещено. Прибегать к использованию любых магических формул запрещено. Печати откликаются на применение магических модусов болью. Я имею право проводить самостоятельное расследование, пользуясь дозволенными методами. И прочее, прочее, прочее.

– Могу идти? – прервала я его.

– Да, госпожа Ингольф, вы свободны, – промямлил поверенный, а надзиратель отступил от двери на шаг, показывая, что больше в тюрьме меня ничто не держит.

Комендант проводил меня до ворот тюрьмы, и, открывая их, искренне пожелал мне удачи.

– Надеюсь вас больше никогда здесь не увидеть, госпожа Эрла, – прошептал он. – Я к вам загляну завтра на чашку моего любимого чая.

– Не выйдет, господин Олд. Мне запретили торговать и использовать магию.

– Но чай-то вам не запретили заваривать, и печенья печь вы можете? – он заговорщицки подмигнул. – А вывеску вам вовсе не обязательно переворачивать на «Открыто». Мы все и так знаем, что вы будете нам рады. Ведь будете же?

– Конечно, господин Олд.

– Ну вот! А магия... что магия? Ваши чай и тесто сами по себе магия!

Я улыбнулась и вышла на улицу. И зажмурилась, привыкая к солнцу.

Казалось, природа радуется вместе со мной свободе. Смог над городом рассеялся как по волшебству, осеннее небо сияло мягкой синевой, а воздух, хоть приправленный гарью, казался сладким-сладким.

– Эрла! Ну наконец-то! – на меня налетела Алекса, заключила в крепкие объятия хорошенько тряхнула.

– Эрла, дорогая! Я так рад! – Петер наклонился и целомудренно поцеловал меня щеку, стараясь не касаться Алексы, которая продолжала тискать и тормошить меня.

– Не надо, ребята, – я отстранилась. – От меня пахнет тюрьмой. Мне нужна ванная.

– От тебя отлично пахнет, – уверила меня Алекса и потребовала: – Показывай татуировку!

Я протянула ей руки.

– Красота какая! – восхитилась Алекса, и глаза ее загорелись. – Себе, что ли, такую сделать? Спрошу у Вермиля, сколько возьмет. Будем с тобой как сестры!

– Не говори ерунды, – одернул ее Петер и спросил с состраданием: – Болит?

– Ни капли. Ну, идем домой?

– Идем!

– Алекса, в каком состоянии чайная после обыска? – забеспокоилась я.

– Да нормально все, – пожала она плечами. – Я прибралась немного.

Зная, в каком порядке содержала свою каморку Алекса, я сомневалась, что ей знакомо слово «прибраться». У нее в комнате не было ни клочка пространства, свободного от мусора и обрезков металла.

– А Занта как?

– Жива и здорова. Только ни разу не смеялась, с тех пор как тебя забрали.

– Полицейские обыскивали библиотеку?

– Не-а. Даже не открыли. Роб и Боб помнят страшные рассказы твоей бабушки. Увидели, что дверь на засове, как всегда, и пыль на нем, ну и сказали... «раз никто не открывал ее давно, то и нам там делать нечего». И пошли обыскивать полки с печеньем. Испугались привидения, слабаки. Мальчишки, что с них возьмешь! – презрительно закончила Алекса.

У меня отлегло на душе. Трусость полицейских была мне на руку. Запертая библиотека внушала всем священный ужас. Хотя вряд ли там было что-то ужаснее пауков, гор пыли и заплесневелых книг. Ну и, разумеется, живых книжных закладок, что сбежали из своих томов. Ненавижу магические живые закладки! Они похожи на змей, а от змей и червей у меня мороз по коже.

Чем ближе мы подходили к чайной, тем быстрей я шагала. За неделю я истосковалась по дому. Скорей спрятаться в моем укрытии, в моем волшебном королевстве!

Дверь я открывала медленно, опасаясь увидеть внутри разгром.

Но чайная встретила знакомыми ароматами, обволакивающим теплом и блеском чистой посуды. Прекрасная картина, от которой мое сердце моментально оттаяло.

Шагнула на порог и присела от сильного толчка – мне на грудь приземлилась Занта и ткнулась мордой в шею, щекоча кожу усами.

– Я тоже по тебе соскучилась, – пробормотала я, целуя ее между ушами. Занта пахла невероятно уютно – нагретым деревом и хлопком, ванилью и сеном.

Занта недовольно заворчала – она не любительница долгих нежностей. Извернулась, спрыгнула на пол и побежала к миске, намекая, что за неделю отсутствия я задолжала ей много вкусных ужинов.

Я осматривалась. Следов беспорядка видно не было, но заметно, что тут хозяйничали чужие – стулья расставлены не так, как обычно, занавески не заправлены в боковые кольца, посуда стоит на прилавке, а не в шкафу, ходики не заведены, механическая канарейка спрятала клюв под крыло.

– Мы все помыли с Петером! – успокоила меня Алекса. – И разложили вещи по своим местам.

– Помыли! – передразнил ее Петер. – Ты даже не знаешь, с какой стороны браться за швабру. Ну что ты за девушка?

– Зато я знаю, с какой стороны браться за отвертку, – отрезала Алекса. – А хозяюшку ищи себе среди дочек мещанки Локусты. Она тебе хоть всех своих пятерых девиц в жены отдаст, только намекни. Они тебя и обслуживать, и кормить с ложечки будут, и в рот заглядывать.

Я села на стул и счастливо вздохнула.

Как же хорошо быть дома и слушать привычную перебранку друзей!

– А растения в оранжерее вы проведывали?

– Только один раз, – призналась Алекса. – Твои цветочки меня недолюбливают. Пальмовая капуста отвесила мне затрещину. Пришлось обломать ей пару листьев.

– Я с ней поговорю.

– Ты не переживай, моя механическая система полива работает отлично. Все зеленеет и цветет.

– Эрла, ты молодец, что вовремя вспомнила об этом древнем постановлении, – сказал Петер, садясь напротив. – Ты купила себе время. Как приедет столичный поверенный, он все уладит окончательно. Теперь тебе не о чем беспокоиться.

– Посмотрим.

– Не собираешься же ты сама проводить дознание?

– А почему бы и нет? На этом условии меня отпустили. И надо же найти подлинного преступника! С меня обвинение не сняли. В глазах всего города я убийца.

– Ничего подобного, – фыркнула Алекса. – Только в глазах подельников Бельмора. Да и то потому что у кого-то из них рыло в пушку. Не удивлюсь, если Бельмора грохнула его жена или ее любовничек. Или бургомистр! Если ты будешь вести дознание, весь город тебе поможет. И куда охотнее, чем комиссару.

– Я считаю это неразумным, – предостерег Петер со свойственной ему осторожностью. – Если замешан бургомистр, то ты можешь навлечь на себя беду.

– Но надо же что-то делать! Я не могу сидеть, сложа руки. К тому же руки у меня теперь изуродованы этой татуировкой.

– Она права. Мы сами выясним правду, – решительно сказала Алекса, а Петер лишь нахмурился и покачал головой.

Друзья, пожелав мне хорошенько отдохнуть, ушли. Когда я осталась одна, то первым делом сделала то, о чем так мечтала эти дни – заварила себе чашку чая.

Требовалось хорошенько подумать, поэтому я выбрала купаж Потеста Когнитис. Его пьют мудрецы таинственного города Таф-ар-Целора, коротая ночи за трактатами в склепах-библиотеках. Этим чаем наслаждаются академики Горной Цитадели за высокоучеными беседами. И им не пренебрегают студенты накануне экзаменов.

В его состав входят имбирь, черноплодная рябина и полынь. Он горек, как тайные знания, и прян, как радость открытий. В него щедро добавляют гречишный мед, от которого на языке появляется вяжущая сладость, а голова рождает удивительные идеи.

Сделав первый глоток, я не сдержала стона наслаждения. Прихватила тарелку с ванильными сухариками, села за стол и стала разбирать письма. Среди них было одно весьма неприятное – требование об уплате нового налога. Вопрос следовало решить быстро, иначе я могла потерять дом и лавку.

Думать о делах сейчас не хотелось, но времени терять было нельзя, поэтому я взяла карандаш и чистый лист. Начать я решила не с вопроса о деньгах, а с того, что делать дальше.

Да, я твердо вознамерилась докопаться до истины и узнать, кто на самом деле низвел Бельмора до состояния коряги. Неделя в тюрьме научила меня тому, что надеяться надо только на себя и близких друзей. Законники, даже если им заплатили, мне в этом не помощники.

Я красиво, с завитушками, выписала на листе заглавие: «Дело Бельмора», и это сразу настроило меня на нужный лад.

Комиссар не делился со мной ходом расследования. Но я прочла немало книг о хитроумных сыщиках и примерно представляла, что нужно делать.

Аксиома: «Ищи кому выгодно».

Да вот только выгодна смерть Бельмора была многим. Эдак целый город придется записать в подозреваемые.

Поразмыслив, сузила круг до нескольких человек. В него вошли Магна Бельмор, жена (вдова?) Бельмора. Таинственный «друг» (разумеется, любовник) Магны. Бургомистр Сангвиний Снобс (рядом знак вопроса – выгод от смерти Бельмора он получает немного, но вдруг есть что-то еще? И слишком уж рьяно бургомистр желает найти виновного. Да и просто он мне не нравится!).

Ну вот. С троими я уж как-нибудь разберусь. Надо побеседовать с каждым. А лучше еще и понаблюдать украдкой.

Дальше... жертва, сам Бельмор. Если бы он мог говорить! Он бы уж сказал, кто воткнул в него зачарованный шип.

И вот еще вопрос: что делал Бельмор на Ржавом пустыре? Это самое мерзкое место в городе. От него все стараются держаться подальше.

Когда-то там стояли заводы и мастерские, но двадцать лет назад ферромаг допустил фатальную ошибку, и случилась катастрофа – метал вышел из повиновения, взбунтовался и рассыпался в прах.

Теперь на пустыре нет ничего, кроме холмов лома и дюн ржавого железного песка. Даже бродяги нечасто заходят в это место. Хотя, говорят, что в развалившихся лачугах на окраинах пустыря кто-то живет.

Нужно выяснить, зачем Бельмор пошел на Ржавый пустырь. Быть может, у него была там назначена встреча?

Кто может знать ответ? Магна Бельмор. Еще один повод встретиться с ней и поговорить.

Также не мешает побеседовать с доктором Штраусом, написать столичным витамагам и полистать книги – вдруг все же сыщется средство вывести Бельмора из его странного состояния? Быть может, в библиотеке деда найдутся полезные трактаты...

Перечитала список и осталась удовлетворена. Теперь у меня есть план, а хороший план – половина дела.

Буду действовать методично. В отличие от комиссара Расмуса, я горячо заинтересована в том, чтобы узнать правду – ведь от этого зависит моя жизнь. Это ли не самый мощный стимул?!

Я погладила пальцами татуировку на руке и поморщилась. Нет, она не причиняла мне боли... пока. Но с течением времени печать будет наливаться огнем, жечь мое тело. Доктор обещал обезболивающие снадобья, но помогут ли они?

У меня есть свои снадобья. Чай Оссидере Долор – вот то, что нужно! В нем зверобой, розмарин, гвоздика и много-много мяты. Растения я собирала и сушила сама, нашептывая заклинания с модусом нежности и сострадания.

Нашла нужную банку и поставила ее поближе – как знать, когда она пригодится. Надеюсь, что нескоро.

Потом я открыла сейф в стене, пересчитала наличные и погрустнела.

Срок уплаты налога послезавтра. Торговать мне запрещено, доходов не будет. Где взять деньги? Занять у Петера?

Только в крайнем случае. Лучше продать что-то из того, что есть у меня дома. Открыть, наконец, дедову библиотеку и поискать ценные вещицы. Завтра торгует Полуночный рынок, и покупатели найдутся.

Чай Потеста Когнитис не только помог мне мыслить ясно – он также зарядил меня храбростью. Пока не кончилось его действие, я взяла фонарь и ключ и отправилась на чердак – сделать то, что я откладывала десять лет.

Открыть библиотеку деда!

Пока поднималась по скрипучей лестнице, думала о деде, суровом Конраде Ингольфе, и его логове под самой крышей.

Он проводил в библиотеке большую часть времени. Сидел в ней как сыч, в компании воспоминаний о своих странствиях.

Нелюдимый он был человек. И, пожалуй, не любил никого на свете. Присутствие бабушки лишь терпел, потому что она создавала для него уют. Сына и невестку презирал. Ко мне относился равнодушно.

Я помнила буйную гриву седых волос, глаза под тяжелыми веками, раздвоенный подбородок и обвисшие, морщинистые щеки. Бабушка приводила меня в библиотеку несколько раз: дед сидел за своим столом, грузный и неподвижный, и всматривался в страницы толстого фолианта.

Когда я попадала в библиотеку, каждый раз цепенела от необъяснимого страха. Там было темно, холодно, а в узких проходах между шкафами нехорошо шуршало нечто неведомое.

Когда дед умер, бабушка закрыла библиотеку на засов и велела никогда ее не открывать. Я была уже достаточно взрослой, чтобы догадаться о причине запрета: библиотека для нее была источником неприятных воспоминаний.

Но нам, детям, бабушка рассказывала разные небылицы, чтобы отвадить любопытных. Говорила, что в библиотеке дед держит живые книги, которые могут причинить несчастье. Утверждала, что в одном из шкафов поселилось пылевое привидение. И что от сквозняка можно схватить простуду, а от книжных блох – чесотку.

После смерти бабушки я лишь однажды нарушила ее запрет.

Я проводила инспекцию дома. Беспечно открыла засов и вошла в библиотеку, но сделала пару шагов и вылетела наружу с визгом, потому что наступила на живую закладку, а вторая свалилась мне на голову, перепрыгнула на плечо и поползла по руке, извиваясь, как огромный дождевой червь!

После этого я вернула засов на место и законопатила все щели – чтобы ни одна из сбежавших закладок не проникла в дом.

После этого постаралась забыть о дедовой библиотеке. У меня хватало хлопот с лавкой на первом этаже, и беспокоиться о чердачном помещении уже не было ни сил, ни времени. Пусть себе стоит закрытой: когда-нибудь – потом! – я ей займусь, успокаивала я себя.

И вот это время настало.

Я замерла у двери и никак не могла заставить себя отпереть замок и войти. От воспоминаний по спине пробежал мерзкий холодок.

Прошуршали крылья, и на мое плечо приземлилась Занта, больно вцепившись когтями в кожу. Но меня так обрадовало ее появление, что я не стала сбрасывать ее на пол.

Вдвоем не так страшно!

Занта вопросительно муркнула. Затаив дыхание, я отперла тяжелый замок, сняла и откинула засов.

А затем одним рывком открыла дверь.

На меня посыпались клочья пакли, мертвые пауки и пыль. В лицо дохнуло затхлостью.

Я повыше подняла фонарь и двинулась навстречу тайнам путешественника и исследователя Конрада Ингольфа.

С минуту я не решалась переступить порог. В груди стало тесно от ожидания неприятных открытий, но увиденное в свете фонаря немного успокоило.

Фонарь я захватила не зря; небольшое окно под потолком за долгие годы заросло грязью, уличный свет проникал в него с трудом. В библиотеке царил серый, пыльный сумрак.

Впереди открывалось длинное свободное пространство, слева и справа высились торцы шкафов. Как помнилось, полки тянулись и по периметру зала, но до стен еще нужно было добраться по лабиринту проходов.

В конце комнаты, под окном, стоял исполинский стол, заваленный книгами и бумагами, заставленный чернильницами. Воображение мигом нарисовало за столом грузную и грозную фигуру деда в красном халате и плоской шапочке; от воспоминания моя кожа пошла мурашками.

Я скорее перевела взгляд к потолку, откуда свисало на цепях чучело крокодила. У него была донельзя обиженная морда. В полуоткрытой пасти виднелись гнилые клыки, и, казалось, что крокодил страдает от зубной боли.

Занта спрыгнула на пол и смело пошла вперед. На пыльных дубовых досках остались отпечатки ее лап.

В носу першило от запаха истлевшей бумаги и кожи. Я чихнула, звук отозвался шорохом за одним из шкафов.

Занта, не испытывая ни малейшего сомнения, свернула в узкий проход между шкафами и скрылась. Ободренная ее поведением, я медленно двинулась за ней.

На торцах шкафов имелись подсвечники, в некоторых сохранились огарки, половину из них удалось запалить. Но горели они неуверенно и сумрак почти не разгоняли. Время от времени тянуло сквозняком, и тогда язычки пламени принимались плясать, на дубовых досках метались тени, что добавляло жути.

Мой тягостный детский страх не пропал. Я прислушивалась к шорохам и гадала, откуда берутся неуловимые тени в углах, что исчезали при моем появлении.

В такой обстановке волей-неволей поверишь в сказки бабушки о пылевом привидении. В голове всплывали и другие рассказы, поведанные у очага в ненастные вечера: о пустых зачарованных книгах, о косматых домовых, о безголовых тенях, что появляются в зеркале, если заглянуть в него в полночь.

Но не время предаваться жутким воспоминаниям: надо сделать то, за чем пришла – найти что-нибудь ценное на продажу. В ближайшем шкафу за стеклянными дверцами виднелись ровные ряды деревянных шкатулок всех размеров. С них-то я и решила начать.

Но едва потянула за латунную ручку, как к моим ногам свалился длинный лоскут темной кожи. Он скрутился в трубочку, распрямился, хлестнув разлохмаченным краем по полу и стремительно пополз!

Потребовалось огромное усилие воли, чтобы не завизжать и не броситься наутек.

Вот и первая живая закладка! Я-то надеялась, что чары развеялись за эти годы. Напрасно!

Живые закладки изготавливали некромаги из кусков кожи. Одно время их изделия пользовались популярностью, и мой дед привез целую коробку из далекого Афара.

Такая закладка не только отмечает прочитанную страницу, но и может показать строку, на которой ты остановился. Может держать карандаш, когда он не требуется читателю. И даже отыщет для вас нужный отрывок в книге.

Беда в том, что некоторые закладки обладали бунтарским нравом. Они ерзали и дергались в книгах, перетирали крепление и сбегали. На любой полке шкафа можно было встретить бродячую закладку, что покинула свой том и ползает по всему дому, как червь.

Я поспешно убрала ногу, когда закладка приблизилась к ней слишком близко. Прикасаться к ней даже носом ботинка было противно. Нужно было захватить метлу!

В этот миг зашелестели крылья, и на закладку спикировала Занта. Одной лапой она прижала к полу ее «хвост», другой конец схватила острыми зубами и сильно прикусила. Лоскут яростно дернулся, но чары оказались разрушены; живая закладка превратилась в два обрывка старой кожи.

Занта, довольная собой, села и тихо засмеялась. Улыбнулась и я.

Альфины умеют уничтожать некрочары. За те два года, что Занта жила у меня, она ни разу не продемонстрировала свое умение – с заклинаниями некромагии нам до сего времени сталкиваться не доводилось.

Занта жаждала продолжить охоту. Как только дальше по проходу зашуршало, она прижала уши, одним скачком метнулась под шкаф, и через полминуты вернулась, победно помахивая хвостом. В зубах она держала вторую неподвижную беглую закладку.

Дело пошло. Пока я разбирала шкаф, Занта шныряла по библиотеке и исправно приносила к моим ногам обездвиженные кожаные ленты.

Увы, моя охота не была столь же успешной. В шкатулках отыскивались грубо изготовленные деревянные божки, глиняные черепки, дешевые и абсолютно бесполезные амулеты из стекла, зубы древних ящеров... Ничего, за что владелец ломбарда дал бы денег. Ни одного золотого украшения, ни одной старинной монеты.

Коллекция моего деда представляла ценность лишь для ее владельца.

Тогда я принялась перебирать книги.

Их тут было великое множество, они громоздились в шкафах от пола до потолка: тяжелые, как каменные плиты, фолианты, в кожаных обложках; изящные брошюры в шелковых переплетах; истрепанные книги с хрупкими, желтыми страницами. От них веяло дыханием времени; казалось, они хранят многозначительное молчание, полное секретов.

Я вытаскивала один том за другим, чихая от пыли, и бегло их просматривала. Увы, меня скоро опять постигло разочарование. Сплошь путеводители, скучные дневники, несколько магических руководств, какие можно найти в любой книжной лавке.

Пару книг с золотым тиснением на переплете, написанные на незнакомых языках, я все же отложила: покажу их книготорговцу господину Честу. Как знать, вдруг это редкие издания, за которые книголюбы отвалят неплохую сумму.

А одну книгу я решила оставить себе: «Предания о кондитерском искусстве заморских земель». Пригодится!

Прошел почти час, масло в фонаре выгорело. Занта закончила охоту и теперь ходила за мной, путаясь в ногах. Ее белая шкурка посерела от пыли. Вечером не миновать ей купания.

Мы углубились в лабиринт шкафов. Проходы здесь были очень узкие, шкафы стояли тесно, приходилось идти боком, чтобы протиснуться. Я словно блуждала в темном, мрачном ущелье.

Старый страх вновь дал о себе знать – и небезосновательно.

Если верить безмятежному виду Занты, на чердаке не осталось ни одной беглой закладки. Но почему тогда не прекращаются шорохи? И что это потрескивает в крайнем шкафу? И почему тень в том углу гуще, и свет моего фонаря не может разогнать ее?

Занта остановилась, выгнула спину, вздыбила крылья и зашипела. И ее страх напугал меня сильнее всего. Кровь мигом прилила к голове, а сердце гулко заколотилось.

Вот, опять этот шорох! От нового звука у меня затряслись поджилки.

Не желая сдаваться, я повыше подняла фонарь.

А через секунду горько пожалела, что сунулась на чердак.

Одна из книг на полке пошевелилась. Позолоченный корешок медленно выдвинулся. Еще и на дюйм... и еще.

Занта низко, страшно заурчала, а я облилась ледяным потом и не могла пошевельнуться от ужаса.

Книга с громким стуком упала на пол, подняв облако пыли. Это был толстый, обтянутый кожей фолиант с медным окладом и застежками. Застежки щелкнули, и книга с пронзительным скрипом распахнулась. Страницы желтой бумаги зашелестели, но они были пусты – ни единого знака, ни одной буквы!

А пылевое облако не оседало; напротив, оно как будто сгустилось. Пылинки танцевали в лучах моего фонаря, внутри облака клубились завихрения. А затем они начали расти, менять форму!

Над раскрытой книгой соткался призрачный человеческий силуэт. Покатые плечи, косматая голова, колышущиеся лохмотья юбки. Фигура выпростала две руки, которые мигом начали удлиняться и потянулись ко мне!

От фигуры веяло холодом и могильным ужасом.

И тут я, наконец, очнулась.

Повернулась и, не помня себя, кинулась к выходу. В панике натыкалась на шкафы и отбила плечи и ноги. Кое-как вырвалась в проход, поскользнулась, чуть не уронила фонарь, но удержалась и скачками рванула к двери. У самого выхода меня обогнала Занта – она неслась со всех лап, вскидывая зад и помогая себе крыльями.

Мы выскочили наружу, я поспешно захлопнула дверь, опустила засов и навесила замок. И принялась бешено запихивать паклю обратно в щели, чтобы неведомое и жуткое нечто не просочилось наружу! При этом мне ужасно хотелось бросить свое занятие, убежать на улицу и никогда не возвращаться в свой дом.

Я овладела страхом, лишь когда Занта с небрежным видом уселась у самой двери и принялась умываться.

«Кто испугался? Я испугалась? Не ври! Альфины ничего не боятся. Мне просто захотелось лапы размять», говорило выражение на ее морде

Я приложила ухо к двери и прислушалась: все тихо.

Бездна и тени! Рассказы бабушки были правдой! Недаром она запрещала нам соваться в библиотеку – там живет пылевое привидение!

И что мне теперь с этим делать?!

В кровать я забралась с чувством неизъяснимого блаженства. В тюрьме приходилось спать на откидной доске, поверх которой лежал лишь тощий соломенный матрас. И хотя надзиратель выдал одеяло, я часто просыпалась от холода.

Теперь я потягивалась и ворочалась, наслаждаясь упругой поверхностью, вслушиваясь в треск остывающих углей в очаге.

Натянула тяжелое одеяло до подбородка, устроилась с наибольшим комфортом и закрыла глаза. Но стоило погрузиться в дрему, как я вздрогнула и подскочила. Сердце захолонуло – мне почудилось, что в углу соткалась призрачная фигура.

Конечно, никого и ничего там не было, кроме платья на вешалке. Но заснуть долго не удавалось из страха, что пылевое привидение возникнет в моей спальне и протянет свои жуткие руки, чтобы пощекотать меня под подбородком.

В конце концов, Занте надоели страдания хозяйки. Она забралась поверх одеяла и вытянулась на моем животе. Сразу стало жарко, но тихое урчание альфины оказалось долгожданным снотворным.

Случись что, Занта первой почувствует опасность и разбудит меня. И я также рассудила, что привидение наверняка привязано к книге, из которой восстало. А значит, не имеет возможности шататься по дому и будет тихо сидеть себе на чердаке, как сидело все эти годы.

Как с ним поступить – подумаю завтра.

Когда серый свет раннего утра пробрался в комнату, я поднялась в деятельном оживлении. Предстояло решить несколько серьезных проблем, и, коли хочешь преуспеть, браться за них нужно с пылом.

В торговом зале было пусто, тихо и холодно, отчего невольно взгрустнулось. Сегодня не будет посетителей, смеха и оживления, и не будет выручки в кассе.

Вот это обстоятельство тревожило больше всего. После мыслей о призраке на моем чердаке.

Но бездельничать я не привыкла, и потому нагрела воды, повязала фартук и отдраила зал. Набрала полную лохань воды, натерла в нее мыла, добавила каплю нашатырного спирта и перемыла все чашки. Терла их нежно, долго, пока фарфор не запел под пальцами.

Механическая канарейка повторяла трели, добавляя к ним булькающие звуки – намек на то, что пора ставить чайник.

Без запахов выпечки и свежезаваренного чая дом казался чужим. Сдавшись, я выставила на стол муку, лимоны и яйца и взялась делать лимонные ракушки.

Готовились они быстро и сочетали в себе все лучшее, что радует в печенье: хрустящую корочку, нежную, бисквитную начинку и цитрусово-ванильный аромат. Щедро добавить белоснежной сахарной посыпки – и будет праздничное лакомство!

Пока натирала цедру, топила масло и взбивала яйца, не переставала размышлять о том, что обнаружила в библиотеке. Мерные движения рук упорядочивают мысли: вот почему когда требуется подумать, нужно взять в руки скалку и венчик.

Итак, пылевое привидение... Оказывается, они существуют не только в детских сказках. Видимо, вчерашний призрак – творение некромага.

Некромаги умеют привязывать астральные следы человеческой души к предметам. Кто-то из адептов темных искусств решил создать таким образом стража библиотеки.

Весьма неприятно иметь подобного соседа. Неизвестно, какими способностями он обладает. Мало мне без этого проблем!

От пылевого призрака нужно избавиться. Но как? Собраться с духом, вернуться на чердак, захлопнуть книгу и сжечь?

Это может плохо кончиться.

В город забредали бродячие охотники за привидениями, но обращаться к ним я не желала, поскольку народ они был плутовской и ненадежный.

Поставила вариться кофе. Занта сидела на полке и наблюдала за мной с философским спокойствием. Мне бы ее безмятежность!

Печенье поднималось и подрумянивалось в духовке, в ковшике закипало кофе, покрываясь кремовой пенкой, и вместе с ними в моей голове кипели и зрели мысли.

Нужно заглянуть в книжную лавку господина Честа и попросить у него книгу о редкой магии. Быть может, там найдется что-то о пылевых привидениях. Если повезет, и про древоядицу удастся выяснить.

Поток мыслей прервал стук в дверь. Я торопливо вытерла руки и поспешила к входу.

– Вы дома, Эрла? – поинтересовался из-за двери баритон комиссара, я внезапно почувствовала в коленях слабость.

– Да! – ответила я охрипшим голосом, прокашлялась и пригласила: – Входите, не заперто.

Комиссар шагнул за порог. Мое сердце сильно и часто заколотилось. Нежданный гость вызывал немало опасений.

С чем он явился? С добром или с худом?

– Вам нужно дважды в день отмечаться в полицейском участке. Но я буду сам к вам заходить, когда позволит время, – поспешил успокоить комиссар.

Нынче утром комиссар был в форме, и я не в первый раз отметила, как идет ему строгий наряд. Расмус был щеголем: и городскую, и форменную одежду он держал чистой и выглаженной, пуговицы начищены до зеркального блеска, галстук завязан идеальным узлом, ни морщинки на ткани.

Комиссар прикрыл глаза, его ноздри дрогнули.

– Что за волшебный аромат?

– Вы пришли вовремя. Идите сюда, комиссар, и попробуйте лакомства, которыми славится «Чудесная чайная Эрлы», – я поманила его в кухню, и комиссар не заставил просить себя дважды.

Прошел за мной и по-хозяйски уселся за столик у окна. Занта приветствовала гостя неодобрительным фырканьем.

Я постелила перед ним чистую салфетку, вручила кружку с кофе. Выставила на тарелке свежеприготовленное печенье.

Комиссар смотрел на угощения с некоторой опаской.

– Я обещала угостить вас кофе. Попробуйте!

– Не откажусь.

Он сделал первый глоток и блаженно прикрыл глаза. Я знала: в этот миг горький напиток с карамельным привкусом зажег в его горле сладостную симфонию, заставляя сердце биться чаще.

– Восхитительно, – промолвил комиссар после паузы.

– Теперь печенье, – напомнила я и придвинула тарелку.

«Ракушки» дивно-золотистого цвета, присыпанные кристалликами сахарной пудры лежали на льняной салфетке, как драгоценные украшения.

Комиссар положил в рот печенье, разжевал, помотал головой и прерывисто вздохнул.

– Что это за магия? – произнес он тоном непомерного удивления.

– Никакой магии, комиссар, – залучилась я удовольствием. – Лимонная цедра, ваниль, свежее сливочное масло и отборные яйца, вот и все.

– В жизни не ел ничего вкуснее. А ведь я вырос в столице и в детстве часто захаживал в дорогие кондитерские.

Комиссар уже без приглашения взял второе печенье. В этот миг я тоже протянула руку к тарелке; наши пальцы встретились, и я вздрогнула. Кожа на ладонях у комиссара была жесткая, словно он много занимался физическим трудом. Что не вязалось с его образом жизни и историей о том, что он происходил из богатого рода.

У Петера, например, гладкие, мягкие руки – за конторкой мозоли не заработаешь.

– На что вы намереваетесь потратить этот месяц перед судом, Эрла? – спросил комиссар, глянув на меня с пристальным интересом.

– Буду искать доказательства своей невиновности, которые всех удовлетворят.

– Оставьте это полиции.

– Разве вы станете этим заниматься?

– Мы должны этим заниматься. Но, надо признать, сегодня меня вызвал бургомистр и дал понять, что нам не стоит слишком усердствовать.

– Вы его послушаетесь?

Комиссар не ответил, лишь с непроницаемым видом взял следующее печенье.

– Вы обсыпали мундир сахарной пудрой, – указала я с тяжелым вздохом.

Комиссар провел ладонью по груди.

– Наймите поверенного или сыщика. Пусть они стараются. А вы лучше пеките ваши чудесные пирожные и заваривайте чай.

– А какой смысл мне это делать? Торговать-то мне нельзя.

– Нельзя, – согласился комиссар.

Я разозлилась. Ну как с ним разговаривать? Пришел, сидит тут, кофе пьет, общается односложными ответами. Что ему нужно?

Эти тонкие губы, холодные светлые глаза, скрытая в них усмешка – все это маска под которой скрывается непростой человек.

Верно, он помог мне. Но только ли из-за того, что желает мне добра и стоит на стороне справедливости? Может статься, что им движут совсем другие мотивы.

Расмус хочет вернуться в столицу в триумфом. Кто знает, на что он способен ради отметки в послужном деле? Сейчас он второе лицо в городе после бургомистра, и их отношения не заладились. Комиссар захочет поставить Сангвиния на место и будет искать для этого способ. Уж не стала ли я пешкой в его игре?

Но, быть может, я все выдумываю. Люди гораздо лучше и проще, чем кажутся. Самое сложное – поверить в это.

Занта спрыгнула с полки, вальяжно подошла к Расмусу, обнюхала его сапоги. Протянула лапу и лениво поскребла его бедро.

Комиссар стиснул зубы и отодвинул ногу.

– Она просит, чтобы вы почесали ее между крыльев, – подсказала я. – Не бойтесь, она не укусит.

Комиссар пристально глянул на меня. Потом его взгляд переместился на Занту и обратно.

– Вы уверены?

– Конечно. Почти на сто процентов.

– Оставшиеся проценты не утешают.

Тем не менее комиссар вытянул руку и осторожно коснулся спины Занты. Та немедленно расправила крылья и выгнулась, чтобы Расмусу было удобнее.

Но комиссар уже убрал руку.

– Альфины – редкие животные. Вы раньше общались с ними?

– Имел неудовольствие, – признался комиссар сквозь стиснутые зубы. Его челюсти напряглись, а шрам на щеке налился краснотой.

– Вы боитесь альфинов! – вдруг осенило меня.

– Я не испытываю к ним любви. Впрочем, к кошкам тоже, а альфины на них очень похожи.

Занта немедленно повернулась к гостю спиной и ушла из комнаты, всем своим видом изображая крайнее презрение.

– Почему?! Альфины очень милые и умные.

– Вы хотели знать, откуда у меня шрам? Так вот, его оставили когти альфина. В детстве меня водили в цирк, и я имел глупость сунуться в клетку с альфином, чтобы погладить его. Зверь вцепился мне в щеку. В когтях оказалась инфекция, я чуть не лишился половины лица. Боль была дикая. Альфины умны и непредсказуемы. Плохое сочетание качеств что у людей, что у зверей.

– Вам просто не повезло! Наверное, альфина содержали в цирке в плохих условиях. Ими торгуют нечистоплотные торговцы. Я выкупила Занту у одного такого негодяя на Полуночном рынке два года назад. Бедняжка была тощей, как скелет, и совсем не смеялась.

– Весьма трогательная история, – нелюбезно заметил комиссар.

Я встала и забрала кофейник.

– Наверное, у вас полно дел, комиссар, – сказала я холодно. – Вы убедились, что я не сбежала, и теперь можете отправляться наводить порядок в других частях города. Не позволяйте мне вас задерживать.

– Вы меня выставляете? – Комиссар не двинулся с места.

– Лишь хочу заняться собственными делами.

– Какими же?

– Мне нужно пройтись по магазинам.

В подтверждение я сняла фартук, взяла с полки кошелек и прошла в прихожую.

Комиссар последовал за мной и молча наблюдал, как я надеваю шляпку и перчатки.

– Пройдусь с вами, – сказал он. – Я все еще продолжаю знакомиться с вверенным моему попечению городом, и мне требуется толковый провожатый.

– Я не подхожу на эту роль.

– Еще как подходите. Вас тут все любят, и вы все про всех знаете.

Я пожала плечами, вышла на улицу и заперла дверь. Не оглядываясь, двинулась по тротуару, обходя лужи. Комиссар не отставал и время от времени галантно поддерживал меня под локоть, чтобы я не поскользнулась.

Первым делом зашла в книжную лавку господина Честа.

Владелец, щуря близорукие глаза и торопливо поправляя жилет, поспешил мне навстречу.

– Госпожа Эрла! – просиял он. – Давненько не заходили. Заняты были?

– В тюрьме сидела, – объяснила я.

Господин Чест жил в мире своих книг и плохо представлял, что происходило в городе. Действительность пугала его. Услышав мою новость, он вздрогнул. Сдвинутые на лоб очки соскользнули и приземлились на кончик его длинного носа.

– Простите? Мне послышалось, вы сказали – в тюрьме?

– Именно так. Бельмора заколдовали, а обвинили меня. Через месяц состоится суд, и мне нужно доказать свою невиновность.

Господин Чест хлопал глазами, переваривая услышанное.

– Это комиссар Расмус, – представила я своего спутника, который застрял у прилавка и задумчиво листал сборник стихов. – Он вел мое дело.

– Приятно познакомиться, – пробормотал Чест.

Мне стало жаль старика: столкновение с жуткой реальностью выбило его из колеи, и он понятия не имел, как себя теперь вести. Книготорговец принялся суетливо поправлять стопку писчей бумаги на прилавке и не знал, куда деть глаза.

Я наклонилась к нему и полушепотом спросила:

– Господин Чест, у вас есть справочники по некромагии? Что-нибудь о старинных и запретных заклинаниях? О методах выведения привидений из дома? Или о ядовитых растениях юга?

Этот вопрос окончательно добил книготорговца. Он так и сел на табурет. На лысине старика выступили капли пота.

– За... зачем они вам, госпожа Эрла? Вы ведь витамаг, а не некромаг?

– Мне хочется расширить свои познания.

– Но ведь такие книги... они в списке... запрещенных изданий? – Чест метнул боязливый взгляд на комиссара, который перешел к шкафу с художественными альбомами и не показывал, что слышит наш разговор.

– Я не ищу запрещенных книг. Только те, что доступны к продаже, – успокоила я старика и подмигнула.

Тот озадаченно потер лоб.

– Кажется, у меня завалялся один фолиант, написанный магом из цитадели Таф-ар-Целоры, – Чест неуверенно подмигнул в ответ. – Но книга на афарском наречии, как вы понимаете. Кажется, там идет речь о привидениях. Точнее, о зрительных иллюзиях и астральных фокусах. Ведь привидения – не более чем выдумки, так? Иначе было бы слишком страшно жить!

Лицо Честа приняло плаксивое выражение.

– Безусловно, выдумки, – пробормотала я. – Прошу, покажите мне эту книгу. Я немного читаю на афарском.

Господин Чест скрылся на складе и не появлялся добрых четверть часа. За это время я успела изучить каталог новых изданий, а комиссар уселся в кресло у окна и углубился в чтение бульварного романа. Мы не обменялись с ним ни словом, лишь многозначительными взглядами.

Я не собиралась рассказывать комиссару о призраке на моем чердаке – да и вообще никому. Комиссар сразу пожелает обыскать чердак как положено и найдет книгу, которая может оказаться из числа запретных. Почти нет сомнений в том, что страж библиотеки – порождение темной магии. Что даст следствию новый повод усомниться в моей благонадежности. Даже если меня не обвинят в хранении некроартефактов, много ли горожан пожелают прийти в мою чайную, зная, что в ней такое творится? Моей репутации и так нанесен ущерб.

О призраке будет знать лишь Алекса. У подруги полно разных идей, без ее помощи мне не обойтись. С Петером сложнее – он верный друг, но ему есть что терять. Его дружба с преступницей и без того может выйти ему боком.

Чест вернулся и вручил мне потрепанную книгу без обложки со следами крысиных зубов на корешке. Но держал он ее почтительно, надев белые нитяные перчатки.

– Это весьма редкое издание, госпожа Эрла. Мне она досталась на аукционе в Мерстаде, где распродавали библиотеку покойного мага.

– Вы позволите взять ее на несколько дней? Видите ли, у меня сейчас стесненные денежные обстоятельства, – смутилась я.

– Берите насовем! – махнул рукой Чест.

– Но я не могу! Книга наверняка очень дорого стоит.

– Если вы испечете для меня ваш знаменитый вишневый пирог, будем считать, что мы в расчете.

– Спасибо! – Я прижала книгу к груди. – Добавлю к пирогу фисташковое печенье. И сколько угодно вашего любимого карамельного чая. Прошу, заходите в любое время, как пожелаете выпить чашку.

– Непременно! Сегодня же вечером зайду! – потер руки Чест.

На этом мы распрощались. Напоследок комиссар приобрел у Честа блокнот и набор карандашей, а когда мы вышли на улицу, спросил:

– Что вы там такое говорили о привидениях? И зачем вам трактат по некромагии?

– Хочу узнать больше о древоядице и о том, нельзя ли вернуть Бельмора к жизни, – ответила я на вторую часть вопроса.

– В дом Бельмора уже приезжал столичный витамаг. Он лишь посоветовал Магне спалить мужа в камине, когда тот полностью обратится в дерево, – сухо ответил комиссар.

– И что сделала Магна?

– Обложила витамага отборной бранью и велела лакею спустить его с лестницы. Он написал заявление в полицию, и мне пришлось наложить на Магну штраф. Бельмор все еще в ее доме, насколько знаю. Цветет и зеленеет.

Я понурилась и замедлила шаг. Напоминание об участи Бельмора отозвалось холодком в моей груди.

Да, магия – страшная сила. Мы привыкли к ней, стараемся не думать о том, какие несчастья она может принести в недобрых руках. И не любим, когда нам об этом напоминают, ведь магия – это и комфорт, и прогресс.

Но теперь мне довелось увидеть эту силу с другой стороны и пришлось вступить в такие ее области, от которых нормальному человеку лучше держаться подальше – иначе можно лишиться рассудка, а то и жизни.

Мы расстались с комиссаром у почты.

– Что ж, спасибо за прогулку. Теперь мне пора в участок, – сказал он, натягивая перчатки, и криво усмехнулся. – Наводить порядок в городе, как вы велели. Чтобы этого добиться, требуется дюжина таких, как я.

– Таких – каких? Честных и неподкупных? Умных и расторопных? – любезно поинтересовалась я.

– Упорных и непредвзятых, – подхватил он без смущения. – Эрла, не знаю, что вы задумали, но постарайтесь не впутаться в плохое.

Сказав это, он посмотрел на меня своим пронзительным взглядом, который порой вызывал у меня уверенность, что комиссар умеет читать мысли.

– Меня уже впутали в плохое, а теперь я должна из этого выпутаться, – парировала я, чувствуя легкое беспокойство. Расмус здорово меня смущал.

Смущало его странное лицо, безупречное в профиль и безобразно-притягательное в анфас. Смущал его уродливый шрам и неправильность черт. Смущали его холодные глаза, заставляющие усомниться в дружелюбии его слов и искренности его кривой улыбки. Обескураживал его тон – казалось, что все слова комиссара несут второй, неуловимый смысл.

И уж больше всего меня смущал и сбивал с толку его явный интерес ко мне.

Разум подсказывал, что от комиссара, как и от любого представителя закона, лучше держаться подальше. Но избегать встреч я не могла, да и не хотела. Расмус здорово меня интриговал.

Комиссар ушел, а я отправилась по лавкам – нужно было купить припасы, чтобы испечь обещанный книготорговцу пирог.

В лавках меня встречали сердечно. Расспрашивали, как я держусь, подбадривали и желали удачи.

Узнав, что в кошельке у меня пусто, ни один из торговцев не отказался дать продуктов в долг. Некоторым пришлось пообещать печенья или конфет, другим целебных отваров и клубники из оранжереи, когда та поспеет.

Что ж, без денег можно жить. Но вот налог все же нужно заплатить звонкой монетой; в банке вряд ли согласятся принять оплату пирожными.

Проблема долга продолжала терзать меня едва ли не больше, чем поиск преступника. В этом направлении, к слову, я пока не продвинулась ни на шаг.

Завтра нужно внести взнос, чтобы избежать штрафа. Что продать? У кого занять? У Петера? Или рискнуть еще раз зайти на чердак, быстро захватить столько книг, сколько получится, и отнести их Честу?

Оба варианта мне не нравились.

У дверей лавки ждал Петер. Он нетерпеливо расхаживал от крыльца к дороге, но задержался посмотреть на вишню, что пострадала от рук Бельмора и запустила цепь моих текущих несчастий.

– Прижилась ли она, станет ясно лишь весной, – сказала я, подходя к Петеру. – Привет. Рада тебя видеть.

– Эрла, я пришел с серьезным разговором, – мой друг озабоченно нахмурился и сжал губы.

Под ложечкой мигом засосало. Точно с таким же выражением на лице, упрямым и решительным, Петер делал мне предложение.

О нет, только не это!

– Мне тоже есть что тебе рассказать, – торопливо перебила я, пока Петеру не вздумалось удариться в объяснения прямо здесь, на глазах всего города. – Пойдем в кухню. Я пекла печенье. Заварю тебе чаю.

Увы, я не ошиблась. Только начала раскладывать продукты, как Петер забрал у меня свертки и велел:

– Сядь, Эрла. Нужно поговорить.

Он говорил жестко. Петер вырос, превратился в настоящего мужчину. И я не была уверена, что мне все нравится в этом мужчине.

– Я пришел сказать, что... – он густо покраснел, но упрямо выдавил: – Мое предложение еще в силе. Помню, я обещал к этому не возвращаться, но обстоятельства изменились. Тебе требуется поддержка. Если ты станешь членом моей семьи, бургомистр не будет преследовать тебя так упорно. На твоей стороне будут репутация моего рода, деньги и… я...

– Но ты и так на моей стороне, – сказала я с тоской.

– Само собой. Но если я буду твоим мужем, все станет проще. Я смогу официально представлять твои интересы.

– Твой отец будет против брака, ты сам это знаешь.

– Он изменит решение, когда я поставлю его перед фактом. Наследства он меня не лишит, если это тебя беспокоит.

– Петер, прости, но мой ответ будет прежним, – пробормотала я, комкая в руках салфетку. – Ты знаешь почему. Мы любим друг друга, но не так, как нужно.

– А как нужно? – саркастически вопросил Петер. – Немногие браки заключаются по любви.

– Если не по любви, то по расчету. А какой расчет тебе жениться на мне? Я-то получу кучу выгод, а ты?

– Я хочу тебя защитить. Мы давно знаем друг друга. Я уверен, что у нас получится прекрасная семья. Черт побери, Эрла, разве этого мало? Брак по дружбе – отличный вариант. Куда лучше брака по расчету.

Так и думала. Петер до сих пор воображает себя рыцарем, который обязан прийти на помощь прекрасной даме – старой подруге детства. Или же ему просто лень искать себе другую невесту – во мне-то он уверен. У меня нет дурных привычек, и характер мой он хорошо знает.

– Петер, пожалуйста. – Я проглотила вязкую слюну и помотала головой. Боже, как неловко! – Ты можешь встретить другую девушку, которую полюбишь как... полагается. Быть может, эта девушка рядом, тебе стоит лишь приглядеться.

– О ком ты? – озадачился Петер.

– Послушай, мне кажется, ты... и Алекса...

У Петера расширились глаза.

Ой, не стоило это говорить! Я оказываю подруге плохую услугу. Алекса задирала нос в присутствии Петера, за глаза отзывалась о нем презрительно, но мне порой казалось, что за ее видимой неприязнью скрывается что-то еще. А вдруг я ошибаюсь?

Алекса не делилась со мной сердечными переживаниями. Она утверждала, что ее сердце закрыто для мужчин, потому что все они идиоты, а те мужчины, кто ее восхищают, давно мертвы и живут лишь в книгах, что они написали – старые ферромаги, изобретатели, исследователи.

– Эрла, ты несешь ерунду, – рассердился Петер. – При чем здесь Алекса? Мы говорим о тебе. Тебе нужно платить налог за лавку. Содержать дом. Жить на что-то. Тебе нужна опора! Одна ты долго не протянешь.

Не заговори Петер о браке, я бы попросила у него денег взаймы. Но теперь я не сделала бы этого ни за что на свете. Довольно, что он заплатил поверенному, который должен приехать со дня на день.

– Петер, это не проблема, – махнула я рукой. – Выход уже найден. Продам книги из библиотеки деда. Вчера я поднималась на чердак и открыла дверь.

– Что?! Без меня?! – возмутился и расстроился Петер. – И что ты там нашла?

Он подался вперед, полыхая от любопытства, смешанного с раздражением.

– Да ничего особенного, – потупила я глаза. – Разные безделушки. Уйму книг... Ну и... некоторые странные вещи.

– Какие именно?

– Деревянных божков, зубы динозавров. всякую заморскую ерунду.

В груди у меня неприятно давило. Но я не желала делиться с Петером рассказом о привидении. Мне хотелось, чтобы он поскорее ушел. Он опять все испортил, заговорив о замужестве. Сейчас мне было тяжело находиться с ним в одной комнате. Я испытывала смущение, раздражение и вину.

– Давай поднимемся в библиотеку прямо сейчас, – Петер двинулся к двери. – Помогу тебе ее разобрать. Там могут храниться опасные вещи, поэтому такими делами лучше заниматься мужчине.

– Да нет там никаких опасных вещей, – воскликнула я поспешно, чувствуя, что у меня начинает ныть в висках. – Занта уничтожила все живые закладки. А у тебя пылевая лихорадка. Ты сразу начнешь чихать и задыхаться. У тебя распухнет нос, и потекут слезы.

– Тогда пришлю прислугу, чтобы навела там порядок.

– Я сама справлюсь!

– Как знаешь, – сухо произнес Петер – обиделся.

Он надел шляпу и ушел, даже не попробовав печенья – сослался на то, что ему нужно быть в конторе.

Я потерла лицо руками, стараясь прогнать неприятное чувство.

Петер – отличный малый и хороший друг. Но права Алекса: порой он бывает ослом. Благородным, честным, но ослом! Уж если что вобьет себе в голову, то это не выбьешь и скалкой.

И как мне теперь с ним помириться?

Не прошло и двух минут, как дверь отворилась, впустив Алексу.

– Встретила Петера, – объявила она. – Какая муха его укусила? Шел надутый, несчастный. Как в тот раз, когда я подложила ему в карман петарду, и та прожгла его любимый сюртук.

– Я его обидела, – призналась я со вздохом. – Отказалась от помощи.

– Надо же, какой неженка, а еще фабрикант, – фыркнула Алекса, но ее щеки порозовели, как всегда, когда мы говорили о Петере.

Я усадила Алексу за стол, налила ей кофе, выдала печенье и рассказала о приключениях в библиотеке – взяв с подруги клятву, что ни одна живая душа в городе о них не узнает.

Алекса выслушала до конца и лишь потом разразилась проклятиями.

– И что нам теперь делать? – задала она вопрос, который мучил и меня саму.

– Будем искать с призраком общий язык. Или способ выдворить его из дома.

– Хочешь начать прямо сейчас? – Алекса зябко повела плечами. – Я конечно, готова, но вся эта черномагическая дрянь мне шибко не по душе. Привидения – это чертовски плохо, Алекса. Когда я жила с отцом в Мерстаде, к нам заходили в лавку моряки. Они рассказывали истории о морских призраках. Эти байки до сих пор снятся мне в кошмарах. Знаешь, что давным-давно капитаны платили некромагам, чтобы те зачаровывали носовые фигуры? Для устрашения пиратов. Некромаги подселяли в фигуры частичку души матроса, которого вешали на рее за преступления. Поговаривают, некоторые фигуры до сих пор торчат на кораблях. Порой по ночам они оживают и прокрадываются в кубрик. А утром один из матросов не просыпается. У него все горло...

– Стоп! Хватит! Ты меня уже достаточно ободрила, – заметила я с сарказмом.

– Я многое повидала в жизни, – мрачно сказала Алекса. – Была знакома с настоящей портовой ведьмой. Да-да, не смейся! Она ходила к причалу в полночь и спрашивала совета у утопленников. Дельные вещи советовали, между прочим... Ведьма рассказывала об анаман-либри – книгах, в которых живут души людей. Они редко довольны своей участью и рады выместить злость на живых. Надо хорошенько подготовиться, прежде чем лезть на чердак.

– С этим я согласна. Чест дал книгу, написанную магистром из Афара. Попробую ее прочесть и поискать что-нибудь о привидениях.

– Если боишься оставаться в доме с призраком, можешь переселиться ко мне.

– Призрак не так страшен, как твои железяки и мусор. У меня есть защитница... Занта! Иди сюда. Вот тебе сухарик...

Занта схватила сухарик обеими лапками и с аппетитом в него вгрызлась. Альфина выглядела спокойной и веселой, что значило, что призрак и не думал спускаться в дом.

Остаток дня мы провели с Алексой очень приятно. Испекли вишневый пирог для Честа, сделали карамельную помадку с морской солью и бисквит, который пропитали сладким молочным кремом. Завтра отошлю лакомства в лавки, где взяла товаров в долг – нужно отблагодарить всех, кто отнесся ко мне по-доброму.

За окнами начало темнеть, когда в заднюю дверь, выходившую в глухой тупик, кто-то едва слышно поскребся, а потом два раза стукнул.

Знак был зловещий. Мы с Алексой мигом стихли и переглянулись. Через эту дверь никто и никогда не ходил, и открывала я ее редко. И кто же явился теперь, ближе к ночи, да еще дает знать о себе так странно?

Алекса взяла кочергу и заняла позицию у косяка. Я на цыпочках подкралась к двери и приложила к ней ухо.

Занта муркнула, подошла к двери, навострила уши и насмешливо хихикнула, закрывая морду лапкой.

– Эрла, открой! Это мы, – послышался шепот фонарщицы Лиллы.

Я с облегчением откинула засов, и Лилла скользнула в щель. Она была закутана в шаль до бровей, как будто не желала, чтобы ее узнали. Но учитывая, что в руках у нее были ее рабочие инструменты, тайну ее личности разгадал бы и ребенок.

Лилла явилась не одна. За ней в кухню просочился книготорговец Чест, одетый в теплый меховой жилет и вязаную шапку с кисточкой, без которых не выходил на улицу даже летом. Следом вошел тюремный комендант Олд.

В кухне сразу стало тесно.

– Думаю, нас никто не видел, – деловито сообщила Лилла. – Мы шли переулками. Правда, встретили точильщика Тиля, эту крысу гнилозубую. Но мы сказали ему, что идем на свалку поискать медных обрезков на продажу.

– Зачем?! Почему бы вам не войти обычным способом? – изумилась я. – К чему эта конспирация?

– Как к чему? – всплеснула руками Лилла. – Тебе запрещено торговать. Если комиссар увидит, что к тебе идут покупатели, тебя вернут в каталажку. А нам-то где тогда хорошего чаю выпить, скажи на милость?

– Так вы пришли выпить чаю?!

– И съесть ванильных сухариков, – добавил Олд. – Есть свеженькие?

– Я бы не отказался от вишневого пирога со взбитыми сливками и чашечки Электри Фруктус, вашего осеннего чая для укрепления веселого духа, – скромно попросил книготорговец Чест. – Вот, возьмите!

Он протянул корзину, полную фруктов.

– Давай, девочка, шевелись! – прикрикнула Лилла, пока я хлопала глазами и разевала рот. – Скоро и другие подвалят. У тебя даже чайник не поставлен! Смотрю, ты совсем обленилась на тюремных харчах. А ну, руки в ноги!

И я помчалась ставить чайник.

Алекса проводила гостей в зал, а я торопливо нарезала и выкладывала на блюдо бисквит, пирог и печенье, выдавливала сок из апельсинов, доставала гвоздику и корицу.

Чай Электри Фруктус – лучшее, что можно придумать для холодных осенних вечеров.

Вылила сок полдюжины апельсинов в кастрюлю, добавила равное количество воды, палочки корицы, зерна гвоздики и поставила смесь на средний огонь. Цитрусовый аромат мигом наполнил кухню, отзываясь на губах горьковатой сладостью.

Как только смесь деликатно забулькала, добавила в кастрюлю две чайных ложки своего лучшего рассыпного черного чая, который хранился для особых случаев. Он давал напитку рубиновый оттенок и имел терпкий привкус чернослива и роз.

Сняла кастрюлю с огня, укутала ее шалью и оставила на пять минут. И только после этого добавила мед. Выбрала темный, гречишный, необыкновенно душистый, цвета застывшей смолы.

Перелила чай в прозрачный стеклянный чайник, чтобы все могли насладиться янтарным цветом напитка, вобравшего в себя спелое летнее солнце.

Увы, ни одной магической формулы для укрепления свойств чая я произнести не решилась, не зная, как откликнется печать запрета на использование витамагии. Но исходивший от чая аромат уже был подлинным волшебством.

Разве это не чудо – принести позднее жаркое лето в холодный осенний вечер?

За хлопотами едва успевала открывать заднюю дверь – гости продолжали прибывать. Пришли вдова Кордула, астролог Аркандор, художник Вермиль, сапожник Пульц и торговка Гейла со своей заклятой подругой и соперницей Соной – верные завсегдатаи моей чайной.

Гости прокрадывались тайком, говорили шепотом и наслаждались ситуацией. Все пришли не с пустыми руками – кто принес муки, кто яиц, кто меда, сыра или сухофруктов.

Из зала неслись смех и оживленные голоса.

Наконец, я вышла к гостям с полным чайником. И растерялась, не узнавая комнаты.

Гости сдвинули столы в центр и уселись по кругу. Кто-то плотно занавесил все шторы, в углах стояла темень, но камин ярко пылал, заливая центр комнаты желтым светом, и повсюду – на прилавке, на шкафах, на полу – стояли свечи. Их пламя отразилось в чайнике, и внутри напитка загорелась россыпь волшебных огней.

За окнами посвистывал ветер да торопливо стучал дождь, но в комнате было тепло, сухо и празднично. Потрескивали фитили, звенели чашки, и мурлыкала Занта.

– Никто не должен знать, что мы здесь, и что торговля идет, как обычно, – объяснил Олд, показывая на занавешенные окна. – Мы же не хотим, чтобы к нам в гости заявился комиссар с Коптилками и испортил все веселье?

Я поставила чайник на стол, разлила напиток. Лилла пустила по кругу свою старую фляжку со смородиновой настойкой. Алекса разбудила механическую канарейку, которая принялась негромко выводить звенящие мелодии.

– За свободу! – торжественно произнес Пульц, салютуя фляжкой.

– И за чудесную магию Эрлы! – принял у него фляжку из рук Аркандор и приложился к ней, орошая седую бородку темными каплями.

От его слов и от ласковых взглядов друзей у меня защипало в глазах и стало тесно в груди. Все огорчения забылись, а будущее в этот миг казалось простым и ясным.

Лилла прищурила внимательные глаза, угадала мое состояние и поспешила вернуть меня в реальность.

Она отставила кружку с чаем и спросила:

– Эрла, много ли ты успела узнать и сделать?

– Вы о чем? – я заморгала, чтобы не дать пролиться слезам умиления. Моя улыбка медленно гасла.

За столом выжидательно притихли.

– Ты лишь получила отсрочку. Времени впустую тратить нельзя. Второе слушание через месяц, – напомнила фонарщица.

– Мы должны найти настоящего преступника, – добавил комендант Олд.

Это «мы» отозвалось в моей груди жаром признательности.

Лилла постучала ложечкой по чашке, призывая всех к вниманию.

– У кого какие идеи? – строго вопросила она. – Ну, кто мог заколдовать Бельмора и подставить Эрлу? Думайте, милые мои!

– Ставлю на его жену, – заявила Гейла басом. – Магна в бытность трактирщицей путалась с жульем. Могла нанять старых приятелей провернуть для нее грязное дело.

– Вряд ли среди мелких жуликов водятся витамаги, – возразила я. – Их образ жизни к этому не располагает. А заклятие наложил умелый и терпеливый витамаг и растение нашел редкое.

– Магна оборвала все старые связи, как вышла за Бельмора, – подтвердила Лилла.

– Она стремится стать светской дамой, бережет репутацию. Ни разу не видела возле ее дома подозрительных личностей, а сама она нечасто выходит. Разве что к дружку своему наведывается...

Лилла вздрогнула, выпрямилась и с силой хлопнула в ладоши:

– К дружку! Ну конечно! Вот вам и человек, сведущий в редких растениях.

– А кто ее дружок? – Я покраснела. Подобные темы меня смущали, а мысли о супружеской неверности вызывали неприятное чувство.

– Ты разве не знаешь? – Лилла посмотрела на меня странным взглядом.

– Нет. Никогда не интересовалась.

– Говорят, это садовник Трубар.

– Что?! Быть не может! – ахнула я. – Вы уверены?

– Ходят слухи, – Лилла неопределенно пожала плечами, а Гейла мрачно подтвердила:

– Ходят.

Садовод Трубар был моим первым работодателем. Когда я вышла из пансионата и стала искать работу, оказалась в полной растерянности. Я не знала, на что гожусь и сумею ли добыть нам с бабушкой кусок хлеба. У меня не было нужных навыков, но в избытке имелось юношеской пылкости и наивности.

Однажды к нам в дом явился хмурый пожилой мужчина с усталыми глазами, некрасивый, неразговорчивый, но источающий спокойную силу, и сообщил, что ему в сад требуется помощница. Работа несложная, два-три часа по вечерам – поливать, срезать цветы, составлять букеты на продажу.

Это было занятие, приличествующее юной барышне, выпускнице пансиона. Я согласилась, не раздумывая, и не пожалела. Трубар привил мне любовь ко всему, что зеленеет и торчит из земли. Он научил меня держать лопату, рыхлить, подрезать, прививать.

Был Трубар ферромагом, что делало его уникумом среди садоводов.

Ферромагия и витамагия идут противоположными путями; эти две области магии не пересекаются. Слишком разные методы они используют. Грубые и жесткие модусы ферромагии невозможно применить к хрупкому живому миру. Трубар всю жизнь проработал мастером на сталеплавильном заводе. Высокой ферромагией он не владел, но умел подчинять своей воле раскаленный металл и тянул из него проволоку. Однако в середине жизни он ушел с завода и стал возделывать участок возле своего дома на окраине города. Причин его решения я не знала; на мои расспросы от коротко отвечал: «Устал дышать окалиной».

У него был голос типичного ферромага: низкий, грубоватый. Трубар не вел бесед со своими растениями; утверждал, что они пугаются и вянут, слыша его говор. Хотя несколько формул витамагии знал и научил им меня.

Но испещренные ожогами руки у Трубара были поистине «зеленые», как говорят о садоводах. Его цветы росли крепкими и яркими и пользовались хорошим спросом.

Невозможно представить обветренного, жилистого, загоревшего до цвета обожженной глины Трубара любовником прекрасной Магны. И уж тем более я не могла даже мысленно допустить, что он вырастил у себя в саду древоядицу, зачаровал ее черной магией и воткнул ядовитый шип в шею Бельмора! Трубар даже муравьев не травил, а аккуратно выкапывал муравейники и переносил их в лог за пустырем.

Лилла задумчиво склонила голову набок.

– К Трубару следует присмотреться. Он мужик безобидный, но странноватый, и исключать его из списка подозреваемых не следует.

– Не такой уж безобидный, коли спутался с Магной, – откликнулась Гейла. – Известное дело: случись старому дурню влюбиться, то молодая красотка из него веревки вить будет. Магна могла убедить его убрать мужа.

– А я ставлю на бургомистра, – запальчиво сказала Алекса. – Очень уж Свиний хочет, чтобы Эрлу признали виновной.

– Бургомистр злопамятный, но это еще не делает его преступником, – покачал головой Олд. – Сангвиний всегда на виду, вот в чем загвоздка! У него дома даже штор нет, чтобы горожане всегда видели, с кем он и чем занимается. Так ему посоветовали знающие люди перед выборами. Его передвижения легко отследить.

– Наверняка ему есть что скрывать, раз он так старательно демонстрирует себя миру, – усмехнулся Аркандор.

– Или же он просто из тех, кто любит своей статью похвастаться. Знавал я молодцов, которые надевали плащ на голое тело и шатались по переулкам, а как встретят почтенную горожанку – шмыг из-за угла и плащ нараспашку! Нате вам, любуйтесь! Не удивлюсь, если наш бургомистр из таких, – со знанием дела объяснил Пульц.

– Помолчи, охальник, – одернула его Гейла.

– А что говорят в городе? Случалось ли что еще странное в ту неделю, что я в тюрьме сидела? Посторонние люди не появлялись? Слухи, шепотки?

Гости задумались. Потом Лилла щелкнула пальцами:

– Третьего дня я заглянула в трактир у скотобойни. Ну, тот, где хозяин одноглазый, а пиво как ослиная моча.

– С пивоварен Бельмора оно все такое, – проворчал Пульц.

– В трактире сидел точильщик Тинвин и сорил деньгами. Заказывал выпивку своим дружкам, старьевщику да лудильщику. И соловьем заливался с пьяных глаз... Болтал, что провернул одно дельце, и теперь у него денег немерено а будет еще больше. Я тогда, признаться, его болтовню мимо ушей пропустила. Это ж Тинвин, у него язык как помело. А сейчас смекаю: может, и брехню нес, но пиво дружкам он все-таки оплатил, а значит, монеты у него в кармане звенели. А когда трактирщик спросил о тебе, Эрла, Тинвин мерзко так захихикал и брякнул: «Поделом ведьме». Я велела ему заткнуться, он утих, и больше я о нем не вспоминала. Но что-то в этом есть, милые мои, или я готова затушить языком горящий фитиль!

Я призадумалась. Тинвин единственный из горожан выступил в суде свидетелем против меня, а до этого при встрече частенько насмешничал и язвил. Однажды высыпал мусор прямо под окнами чайной.

Почему этот старый подлюга так меня ненавидит? Чем я могла ему досадить? Я никогда ему не грубила, и, тем не менее, он поливал меня грязью при каждом удобном случае.

Возможно, дело было в зависти. В бессильной злобе бедняка, вынужденного смотреть в окна на чужую сытую жизнь.

Тиль Тинвин и деньги – две вещи, которые редко встречались лицом к лицу. На какие же средства он кутил в трактире? И что за дельце он провернул?

– Где мне найти точильщика?

– Зачем его искать? Он день-деньской бродит по улицам. Сверни в самую грязную и мерзкую улочку и встретишь его.

– Но где он живет?

Лилла оторопела. Подумала, почесала затылок. И неохотно призналась:

– Стыдно сказать, но я не знаю, где он живет. А уж думала, что знаю нору каждой крысы в этом городе.

– С рассветом он появляется на улицах, а затемно исчезает, – подал голос Пульц.

– Вот загадка, – расстроилась Лилла. – Попробую выяснить. Нутром чувствую: что-то тут нечисто.

Я мысленно сделала пометку: добавить к списку подозреваемых садовода Трубара, а также выяснить, где живет точильщик Тинвин, откуда у него взялись деньги, и почему он затаил на меня обиду. Повидаться с ним необходимо. Точильщик, как и Лилла, много ходил по городу, много видел и много слышал. Его не любили за вздорный нрав и нечистоплотность, но в серьезных нарушениях закона он не был замечен.

Могли ли ему заплатить, чтобы он свидетельствовал против меня в суде? Если да, то кто это сделал?

Я тяжко вздохнула и поболтала остатками чая в кружке.

– Так я далеко не продвинусь. Список подозреваемых растет. Бельмора ненавидят несколько десятков, а то и сотен людей.

Прорицатель Аркандор деликатно кашлянул.

– Я бы посоветовал тебе обратиться к незримым силам. Позволь мне составить для тебя астрологическую карту. Вопросить хрустальный шар. Быть может, астральный дух покажет лицо того негодяя, кто осмелился затеять столь пакостное дело!

Аркандор выражался высокопарно – этот стиль производил большое впечатление на простаков, кто заглядывал в его хибару у помойки, чтобы заглянуть в будущее.

– Если вам так хочется, – улыбнулась я.

– Но лучше бы тебе самой спросить Судьбу, – продолжал Аркандор. – Вот что я принес тебе, Эрла. Прими мой дар и воспользуйся им с толком.

Он протянул мне тонкую старую книгу в обложке цвета охры. Тихо сидевший книготорговец Чест с любопытством скосил на нее глаза.

– Что это?

– Трактат по тассеомантии – гаданию по чайным листьям. Кому как не тебе овладеть этим искусством!

Я приняла из его рук книгу и из вежливости пролистала. О тассеомантии я слышала: прорицатель толкует рисунки, в которые складываются чайные листья на дне чашки. Он видит знаки, призывает фантазию и рассказывает о том, что было, что будет.

Ерунда, как и любые другие виды прорицания. Хотя нынче я в таком положении, что хоть в гадание на прокисших сливках верь.

– Фофробуй фрямо фейчаф, – попросил Вермиль, который успел набить рот карамельной помадкой. Она склеила его зубы, что не помешало ему сунуть в рот еще один кусок.

Я покачала головой.

– Попробуй! – загорелась Гейла. – Вдруг чаинки покажут тебе рожу подлинного преступника?

Я почти поддалась уговорам – это развлечение не хуже иного другого, но тут дверь загремела под сильными ударами чьего-то решительного кулака.

– Откройте! Полиция! – потребовал с улицы голос комиссара. Я вскочила, сердце сделало кульбит и приземлилось где-то в желудке.

Секунду гости сидели как громом пораженные – неподвижные, с оторопевшими лицами. Пульц отмер первым. Он вскочил и возвестил страшным шепотом, выпуча глаза:

– Полундра! Облава!

И в зале словно цветной вихрь закрутился.

Чест, Вермиль, Олд и Сона, сграбастав чашки и тарелки, рванули к кухне. Застряли в дверях и несколько мгновений пыхтели и толкались в проходе, осыпая друг друга сдавленными ругательствами.

Аркандор мигом растащил столы по местам, словно его сила увеличилась стократ, подстегиваемая страхом.

Прорицатель заметался по залу, сунулся к кухне, но, натолкнувшись на кучу-малу спин и рук в дверях, передумал, нырнул под один из столов и натянул скатерть до пола.

Гейла и Лилла залихватски перемахнули через прилавок и присели – только пыльные юбки мелькнули.

Алекса укрылась за шторой, а Пульц исхитрился втиснуться в узкий шкаф, где я хранила салфетки и полотенца.

Я только и успевала что крутить головой и с отвисшей челюстью следить за беспорядочными перемещениями моих заговорщиков. К чему эта игра в прятки, скажите на милость? Разве нынче незаконно ходить в гости? Что мне теперь говорить комиссару?

Через минуту зал был пуст и в относительном порядке.

Занта в восторге запрыгнула на шкаф и уселась наблюдать за развитием событий.

В дверь повторно постучали, куда более громко и властно.

– Эрла, откройте!

– Бегу! Сейчас!

Спотыкаясь, я ринулась к двери и повернула ключ. А что мне оставалось делать? Не могла же я прогнать его. Попробуй не пусти полицейских, и они выломают мне дверь.

Из плотного клуба смога в зал шагнул комиссар Расмус. Видимо, день не прошел для него легко: он выглядел усталым и раздраженным, а его подбородок потемнел от появившейся к вечеру щетины.

– Ждите снаружи. Я сам разберусь, – бросил он сопровождавшим полицейским. В ответ почтительно пробубнили:

– Слушаюсь, комиссар!

– Добрый вечер, господин Расмус, – от волнения я присела в неуклюжем реверансе. – Что привело вас ко мне в столь поздний час?

– Две причины, – комиссар обежал зал внимательным взглядом. – Во-первых, я должен два раза в день проверять, что вы не покинули город. Утром мы с вами уже виделись, но вам придется терпеть мое общество и по вечерам.

– Ну, я перед вами, комиссар.

– Есть и другая причина. Поступил сигнал, что вы открыли чайную, принимаете гостей и ведете торговлю. Что вам было запрещено. Что вы на это скажете, госпожа Ингольф?

Расмус приблизился ко мне, но я не сдвинулась с места – показывать страх перед ним не хотелось. Чем более властно и официально он говорил, тем сильнее билось мое сердце.

Сейчас ко мне в гости заявился отнюдь не друг и не случайный приятель. Ко мне заявился комиссар полиции при исполнении, и он выглядел таковым от блестящих сапог до последней нашивки на черном мундире.

«Спокойно, Эрла, не паникуй!» – твердила я себе и так усердно старалась выполнить этот совет, что не сразу сообразила, что комиссар ждет ответа.

– Эрла, это правда или нет?

– От кого поступил сигнал?

– Я не вправе разглашать эту информацию.

«Не иначе как Тиль Тинвин постарался, – решила я. – Он попался Лилле на пути и что-то заподозрил. Поди шпионил под окнами».

– Ко мне заглянули друзья на чашку чая. Что в этом такого?

– Они уже ушли?

Выбор ответа поставил меня в затруднение.

– Как видите, за столами в зале их нет, – нашлась я, не уточняя, что гости в данный момент пребывают под столом, в шкафу, за шторой и в других неожиданных местах моего дома.

– Сколько приходило человек? Больше двух?

– А какая разница?

– Если к вам приходило больше двух человек, и вы за вознаграждение угощали их товарами, которыми торгуете в вашей лавке, это толкуется как незаконное ведение торговли.

Новая информация заставила призадуматься.

В данный момент в зале пряталось три человека, еще несколько затаились в кухне, а в вазе на прилавке поблескивали монеты, которые гости опустили в нее, оплачивая угощение (вопреки моим протестам).

По всему выходило, что я вела торговлю и должна немедленно отправиться в каталажку.

– Нет, – заявила я в отчаянии человека загнанного в угол. – Вас ввели в заблуждение.

– Сейчас в доме кто-то есть?

– Перед вами только я и Занта.

– Откуда этот беспорядок?

Комиссар указал затянутой в перчатку рукой на россыпь крошек на полу. Кто-то в суматохе смахнул корзину с печеньем на пол и наступил на ее. На обломках и крошках отчетливо выделялся отпечаток мужского ботинка.

– Это Занта набезобразничала. К вечеру она всегда разыгрывается. В нее словно бес вселяется.

Я торопливо схватила веник и замела мусор.

Занта, чтобы подтвердить мои слова, сорвалась со шкафа, галопом промчалась по залу – комиссар быстро отступил с ее пути. В завершение маршрута альфина запрыгнула на прилавок и лапой скинула с него чашку. Осколки со звоном разлетелись по полу, из-за прилавка послышался сдавленный возглас.

– Моя любимая чашка! – рассердилась я. – Ну и попадет тебе, зараза!

Комиссар заложил руки за спину и начал медленно обходить зал. Я стояла ни жива ни мертва, кровь шумно стучала у меня в висках.

Расмус подошел к столу, под которым прятался Аркандор, осторожно переступил через торчащий из-под стола ботинок, старательно не опуская глаз к полу.

Повернулся к окну и небрежно поправил штору, за которой пряталась Алекса. На миг ткань обрисовала ее локоть, но комиссар дернул штору еще раз, локоть исчез.

Прошелся мимо шкафчика, остановился и прислушался. Пульц в шкафу пыхтел так, что и на Ржавом пустыре должно быть слышно.

Комиссар резко повернулся на каблуках и уставился на меня. Я облизала пересохшие губы.

Расмус испустил обреченный вздох человека, чье терпение подверглось тяжелому испытанию.

– Что ж, Эрла. На вид в вашем зале пусто. Я отмечу в протоколе, что сигнал оказался ложным.

– Спасибо, комиссар, – пробормотала я, часто дыша от облегчения.

– Но постарайтесь впредь не подавать нам поводов для таких досмотров.

– Но как же мне быть, господин Расмус? Мне нужно на что-то жить. Мне нужно торговать! Неужели ничего нельзя сделать?

– Можно подать прошение в городской совет. Оно будет рассмотрено властями. Если решение будет положительное, они передадут заключение в участок, а там я уже могу, учитывая интересы следствия, позволить вам – или не позволить – возобновить торговлю.

– Думаете, мне дадут положительный ответ? – скептически заметила я.

– Сто против одного, что ваше заявление сунут в долгий ящик и забудут.

Я повесила голову. Он меня дразнит, что ли?!

– Человек нещепетильный посоветовал бы вам приложить к прошению купюру в пятьдесят эленов, – добавил комиссар. – Или же купон на бесплатное обслуживание в вашей лавке. Но я, как слуга закона, не буду вам советовать ничего подобного, ведь это взятка. Ни в коем случае так не делайте.

Его глаза многозначительно блеснули.

– А если прошение все же передадут комиссару, нужно приложить к нему купюру, чтобы он позволил мне открыть лавку? – невинно осведомилась я.

– Если вы это сделаете, я вас арестую, – жестко сказал Расмус, и я поняла, что здесь шутки кончились. – Но добавлю, я не вижу, каким образом открытие чайной может помешать следствию.

– Приму к сведению, комиссар.

Он кивнул и еще раз обвел зал строгим взглядом.

– Передайте вашим друзьям, Эрла, – сказал он громко, чтобы его голос был слышен и в кухне, – Что их дилетантская помощь может вам навредить. Пусть проявляют осмотрительность и не наводят суету. Ясно?

Из-под прилавка утвердительно проворчали, силуэт за шторой кивнул, в шкафчике смущенно кашлянули.

– Пока не получите разрешение торговать, им лучше наведываться к вам поодиночке или парами. И не передавать плату за угощение под крышей вашего заведения.

– Обязательно скажу им, комиссар.

– С этим откланяюсь. Спокойной ночи, Эрла.

Расмус склонил голову, щелкнул каблуками и ушел.

После визита полиции гости покинули чайную быстро и тихо. Разговоров не вели, смущенно вжимали головы в плечи и прятали глаза. Когда кто-то проходил мимо прилавка, я слышала звон монет и шелест купюр – ваза продолжала пополняться.

На прощание каждый из друзей шепотом пообещал заходить регулярно, но так, чтобы «эти треклятые клопы не нашли к чему придраться».

Эти слова немало меня обнадежили, но все же продолжать тайную торговлю было невозможно – следующий раз комиссар может и не проявить снисходительности. Я решила воспользоваться его подсказкой и написать прошение в городской совет, а также впервые в жизни дать взятку.

Для которой опять понадобятся деньги...

Вздохнув, убрала остатки беспорядка и подошла к вазе пересчитать выручку. Вносить ее в учетную книгу я, конечно, не буду, как и платить с нее налог.

До тесного знакомства с тюрьмой я ни разу не нарушала закон, но теперь список моих правонарушений рос на глазах.

– Определенно королю надо что-то менять в нашей системе. Она из честного человека делает преступника, – посетовала я вслух, но тут же зажала рот рукой и огляделась.

Еще один пункт к моему списку нарушений – критика королевской власти и устоев. Да я опасная рецидивистка, враг государства.

К счастью, меня никто не слышал, кроме Занты, а альфины говорить не умеют, хоть и все понимают. На мою реплику Занта серьезно кивнула, как будто соглашаясь.

Впрочем, будь у моей питомицы дар речи, она бы все равно меня не сдала. Уж в чьей преданности можно быть уверенной, так это в ее.

А Занта желала продолжать развлекаться. Она сорвалась с места и начала носиться по залу. У меня в глазах мельтешило от ее беготни, топот ее лапок звучал повсюду.

Альфина запрыгнула на прилавок, по инерции проскользила до самого края и сшибла на пол вазу.

– Прекрати! – в сердцах прикрикнула я. – Еще одна разбитая чашка, и клянусь: отнесу тебя на Полуночный рынок и продам самому мерзкому торговцу!

Занта недоверчиво хихикнула.

– Да-да! За тебя дадут столько, что хватит оплатить налог и на взятку останется.

Сказав это, я замерла. В голову прокралась нехорошая, но блестящая идея.

Я еще раз пересчитала полученные за вечер деньги. Мои друзья не поскупились, столько я выручала за день оживленной торговли. Но все-таки этого недостаточно.

Посмотрела на Занту. На деньги. Опять на Занту. Та вопросительно муркнула.

– Знаешь, голубушка, а ты ведь и правда можешь мне помочь. Дело рисковое, но, может, попробуем?

Я села перед ней на стул и изложила свой план, стараясь подбирать простые слова. Занта внимательно слушала. Она была очень сообразительным зверем. Некоторые утверждают, что мыслительные способности альфин не уступают человеческим. Более того: альфины куда мудрее, потому что не показывают, что понимают многое, а предпочитают оставаться себе на уме.

Но Занта мне доверяла, и потому, когда я закончила говорить, она кивнула и залилась лукавым смехом.

Мой план ей очень понравился. Она всегда была готова к мелкой пакости.

– Ну, тогда идем в кровать, – заключила я. – Выспись хорошенько, потому что следующей ночью тебе не представится этой возможности.

Мы отправились в спальню. У подножия ведущей на чердак лестницы я задержалась и прислушалась.

На чердаке ни звука. Призрачный жилец не давал знать о своем присутствии, но все же по спине у меня пробежали холодные мурашки.

Я не ни на минуту забывала о том, что скрывается в библиотеке.

Утром проснулась среди комка простыней, со сбитым к ногам одеялом. Хорошо отдохнуть не удалось – всю ночь в голове крутились бесконечные вопросы, и я пыталась найти на них ответ даже в полудреме.

Кто превратил Бельмора в дерево? Кто желает зла и мне, и ему? Могу ли я доверять комиссару Расмусу? Что мне делать с привидением? Может ли Расмус помочь мне выдворить его с чердака? Где взять деньги на оплату налога? Сработает ли мой план с Зантой? Сможет ли Расмус подружиться с альфиной? Стоит ли мне все-таки принять предложение Петера? Есть ли Расмуса невеста? И с какой стати меня интересует последнее?!

Занта хрипло завопила, требуя завтрак. Я нехотя села и поставила ноги на холодный пол. Солнце лилось в окна, день обещал быть прекрасным, но подниматься желания не было.

Мне нужна огромная чашка крепкого сладкого кофе и рогалик с малиновым джемом. Но рогалика нет – что ж, сойдут и остатки вчерашнего пиршества.

Позавтракав, решила наведаться в оранжерею.

После возвращения домой я заглянула туда лишь раз, ненадолго – проверить, все ли в порядке.

Увиденное меня успокоило, но теперь настало время как следует позаботиться о своих зеленых питомцах. Побеседовать с ними от души, убрать сорняки, проверить, хорошо ли работает система полива.

Надела кожаный фартук, каучуковые перчатки, вооружилась лопаткой и ножницами и отправилась в пристройку к задней части дома.

Когда-то там была ветхая веранда, где бабушка хранила старую мебель. Но поддавшись моим уговорам, она разрешила превратить ее в домик для растений.

Оранжерея стала грандиозным проектом, воплотить который мне помогли и Алекса, и Петер.

Петер прислал рабочих расширить окна и заменить крышу на стеклянную, а также снабдил меня ящиками, из которых вышли прекрасные грядки. Алекса соорудила систему полива и обогрева. Я плохо представляла, как она работала – знала лишь, что в бочках копилась дождевая вода, которая каким-то ферромагическим образом очищалась, подогревалась и распрыскивалась в нужный момент. Уже два года все работало как часы, а мои растения зеленели и давали неплохой урожай.

Я выращивала в теплице травы для чайных сборов, но водились в ней и экзотические жильцы. Саженцы редких растений я приобретала на Полуночном рынке. Мои робкие витамагические эксперименты позволили раскрыться их свойствам и добавили новые.

Поэтому визит в оранжерею каждый раз оборачивался приключением.

Стоило открыть скрипучую дверь, как в лицо пахнуло теплой сыростью и зеленью. Снаружи набирала силу осень, но в моей оранжерее царило вечное лето.

Солнце било сквозь паутину рам в потолке, в его лучах зелень листьев приобрела сочный, радостный оттенок. Сработал распрыскиватель, на щеках осела россыпь прохладных капель, а в воздухе на миг вспыхнула бледная радуга.

Здесь было тихо и спокойно, лишь едва слышно шумели насосы да шелестели оседающие на ветках капли.

Здесь хотелось медленно двигаться, улыбаться без причины, глубоко дышать и работать не спеша, в свое удовольствие.

Чем я и занялась. Дел в это время года в оранжерее было немного – часть растений к зиме замедляли рост, впадали в «полудрему» и не требовали ухода. Достаточно передвинуть горшки на солнечные места, прогнать вредителей, убрать засохшие листья.

Я передвигалась от ящика к ящику и не переставая говорила вполголоса. Похвалила душицу за новые побеги. Успокоила кустики клубники – у них пожелтели кончики листьев. Восхитилась мятой за то, что та продолжала цвести.

Занта важно вышагивала впереди, подняв хвост, как флаг. Альфина не могла пропустить визита в оранжерею. Она с удовольствием покусывала молодые побеги и играла с плетями имбирного винограда, но вела себя осторожно и растения не обижала – ведь некоторые могли и сдачи дать.

Взять пальмовую капусту, плод опытов заморского витамага, которому вздумалось соединить обычную капусту, кактус-водянку и пальму из пустыни Халассы. Он надеялся, что новый вид станет спасением для страдающих от голода и жажды путников.

Но растение получилось бестолковое и бесполезное. Мощный ствол превратился в короткую узловатую кочерыжку, обросшую шершавыми и несъедобными листьями. На ночь они они складывались в шар, а днем беспрестанно шевелились и хлопали – так халасские пальмы отгоняют вредителей и травоядных.

Но именно эта пальма не знала удержу. Я купила ее у торговца, который собирался выбросить ее в канаву за драчливый нрав.

При моем приближении капуста встопорщилась, два крайних листа замахнулись, готовясь отвесить оплеуху.

Я укоризненно поцокала языком и ласково велела:

– Не смей! Разве так встречают друзей?

Листья обвисли, как уши виноватой собаки, а потом раскрылись в приветственном жесте.

Тогда я без опаски приблизилась к деревцу и позволила двум листам лечь мне на плечи в подобии объятия.

Конечно, пальмовая капуста не наделена разумом, и все ее движения лишь уловка природы, в которую вмешался человек. Но мне приятно думать, что капуста рада меня видеть и откликается на уговоры.

Отошла от деревца и едва успела уклониться от пролетевшего мимо лица коричневого зерна величиной с боб.

Семена гвоздики бешеной поспели раньше, чем предполагалось.

Они созревают в коробочках, которые лопаются, когда достигают спелости. Мой гвоздичный кустарник, когда я его приобрела, был хилым и невеселым. Мои витамагические формулы укрепления не только отлично сработали, но и имели неожиданный результат. Растение исполнилось небывалой жаждой размножения. Оно научилось разбрасывать семена на расстояние нескольких локтей, и с такой силой, что на коже при их попадании оставался синяк.

Пришлось принести сетку и накинуть на кустарник, иначе семена окажутся в каждой грядке и каждом горшке.

Обезопасив оранжерею от агрессора, я поспешила к малисину, моему любимцу, который, по заверению продавца, являлся «плодом любви» малины и апельсина («сосватанных» витамагом, разумеется).

Но дойти до куста не успела, потому что Занта вдруг встревожилась. Она замерла, навострила уши, нервно дернула хвостом.

Повернулась ко мне и вопросительно мяукнула.

– Что ты хочешь?

Занта зарычала, прижав уши, и рысью устремилась в дальний угол оранжереи, туда, где я хранила пустые ящики и горшки.

Остановилась у большой кадки, поскребла по ней лапой и зашипела.

Я осторожно приблизилась. Альфина не была испугана, но рассержена и озадачена.

Что там? Неужели мышь? Или беглая закладка?

Я отодвинула кадку, убрала несколько старых разбитых горшков, попутно отметив, что неплохо бы отнести их на помойку. И с ошарашенно уставилась на жестяную банку из-под мясных консервов с завода Бельмора. Банка была полна сухой земли, из земли торчал перекрученный стебель высотой в пол-локтя, ощетинившийся шипами.

По спине пробежал холод. До сего момента мне ни разу не попадались на глаза ни эта банка, ни это странное деревце, однако я сразу поняла, что вижу. Лигнифия. В просторечии древоядица. То самое редкое растение, зачарованное витамагией, которое использовал неизвестный злодей, чтобы заковать Бельмора в древесную оболочку.

Голова закружилась так сильно, что я чуть не упала. Зачерпнула воды из лейки и плеснула на лицо. Постепенно сердцебиение пришло в норму, мысли прояснились.

Кто-то принес древоядицу в мою оранжерею и спрятал среди старых горшков. Если бы не Занта, я бы нескоро ее обнаружила.

Деревце появилось в оранжерее недавно, иначе его нашли бы во время обыска в день моего ареста. Когда его принесли? Неделю назад? Или вчера, пока я развлекала гостей и спорила с комиссаром?

Вторая дверь оранжереи выходила в тупик и запиралась на простой замок; ловкач сумел бы открыть его гвоздем. Либо в оранжерею проникли из дома...

И тут меня осенило второе страшное озарение: теперь в моем доме находится явное доказательство причастности к нападению на Бельмора. Что будет иметь для меня катастрофические последствия, случись увидеть древоядицу человеку заинтересованному.

Путаясь в узлах, я сорвала с себя фартук, закутала горшок с древоядицей, подняла его и торопливо понесла в дом.

Спрятать улику – все, о чем я думала в тот момент.

Новая опасность разбудила во мне первобытную хитрость. Ни секунды не колеблясь, я намотала на жестяную банку слой упаковочной бумаги, украсила ее бантиком, а в землю рядом с древоядицей густо натыкала сухоцветов. Теперь она не отличалась от других цветочных композиций в торговом зале.

После этого поставила банку на видное, но недоступное место – на самую высокую полку.

Успела вовремя. По мостовой загремели шаги Коптилок, окно заволокло черным дымом, в дверь требовательно застучали.

– Откройте, полиция! – обреченно возвестил комиссар Расмус.

Я вполголоса выругалась.

Опять пожаловал, и суток не прошло! И, как пить дать, снова не с добрыми вестями.

Отперла дверь и постаралась улыбнуться, хотя это было непросто. От напряжения свело челюсти, а зубы так и норовили выбить чечетку.

Расмус ворвался в зал с видом человека, который хочет поскорей покончить с неприятным делом. Явился он не один: следом вошли Боб и Роб, и они смотрели куда угодно, только не на мое лицо.

Неуклюжий, покрытый ржавчиной Коптилка сделал попытку протиснуться в дверь, но комиссар прикрикнул на него, и тот попятился, выпустив едкую струю черного дыма.

Откашлявшись, я сказала:

– Доброе утро, комиссар. Пришли отметить в рапорте, что я не удрала?

– Не только, – рявкнул он безо всякой любезности. – На вас опять поступил донос. Анонимный, но мы обязаны проверить. Вот ордер на обыск оранжереи. Утверждается, что там вы укрываете горшок с саженцем древоядицы.

– Вы уже обыскивали оранжерею! – я всплеснула руками, изображая негодование.

– В доносе говорится, что вы перенесли туда горшок из тайника.

И тут я почувствовала, как зло заколотилось мое сердце, как в голову ударила горячая волна, а грудь сдавило негодованием.

Была у меня спокойная жизнь. Была чайная лавка, веселые посетители. А теперь вот что я имею – обыски, наветы, суд! И все по воле некоего недоброжелателя, который задался целью меня уничтожить.

Я была в положении загнанной лисы, которая не знает, с какой стороны ее подстерегает ловушка.

– Милости прошу! – сказала я резко. – Идите, обыскивайте. Но если сломаете хоть одну ветку, если помнете хоть один листок, клянусь: я напишу на вас жалобу столичному верховному комиссару.

– Потише, Эрла, – устало попросил комиссар. – Поверьте, я не получаю от всего этого никакого удовольствия.

Он обвел глазами зал и как-то очень уж пристально изучил цветочные композиции на полках.

– Дом тоже будете обыскивать?

– Не будем, – ответил комиссар после тягучей паузы. – Нет нужды. Только оранжерею. Бобсон, Робсон, за мной.

В оранжерею с комиссаром я не пошла – сам доберется, дорогу он уже знает. Села за стол в зале и прислушивалась, сжав кулаки так сильно, что ногти вонзились в ладони.

В оранжерее могла быть спрятана не только древоядица. Оставалось надеяться, что Занта дала бы мне знать, и сейчас полицейские не найдут там ничего неожиданного.

Судя по долетавшим вскрикам, Робу и Бобу досталось от капустной пальмы, и кому-то подбило глаз плодом гвоздики бешеной. Что ж, сами виноваты – не стоило им снимать с куста сеть.

Когда полицейские вернулись в зал, руки у всех троих были черны от земли, у Роба на щеке красовалась кровавая царапина, а у Боба наливался синевой бланш.

– Как успехи? – поинтересовалась я иронично.

Комиссар покачал головой.

– Мы не обнаружили того, что искали.

– Если доносы на меня будут поступать каждый день, что станете делать?

– Проводить обыски, разумеется. Так положено.

– Лучше найдите доносчика.

– И это мы сделаем. – Расмус пригвоздил меня взглядом достаточно строгим, чтобы я внутренне ощетинилась. И добавил:

– Хотелось бы знать: почему аноним был так уверен, что именно сегодня мы найдем в вашей оранжерее важную улику?

– Это вы у него спросите.

– Непременно.

Я взглянула на Расмуса внимательнее. Выглядел он не лучшим образом: лицо осунулось, веки покраснели, губы потрескались, а щетина стала гуще и темнее – за бритву он утром не брался.

Комиссар то ли не спал всю ночь, то ли провел ее в трактире, то ли занедужил.

– Вы завтракали? – вырвалось у меня.

– Еще нет. До утра пришлось дежурить, в рабочих бараках случилась большая драка. Я должен туда вернуться, – мрачно сообщил он.

– Подождите...

Я метнулась в кухню и через минуту всучила комиссару, Бобу и Робу по кульку.

– Там печенье, сыр и пирожки. Не обессудьте, все вчерашнее, но вкусное.

Боб торопливо сунул в рот печенье, но прекратил жевать и замер с надутыми щеками, когда комиссар с укором глянул на него. Расмус перевел взгляд на промасленный кулек в собственных руках, и на миг мне показалось, что сейчас он рявкнет: «Взятка? Должностному лицу при исполнении?!» А потом проводит меня в участок.

Но Расмус тепло улыбнулся.

– Спасибо, Эрла. Дома у меня ни крошки. Перекушу на ходу, а позже попробую перехватить пару часов сна. Если опять не вызовут к вам.

– Надеюсь, доносчик тоже решит выспаться, а не строчить новые кляузы. Хорошо вам отдохнуть, комиссар.

Только когда за ним захлопнулась дверь, я перевела дух.

Заперла замок, занавесила окна, сняла горшок с древоядицей с полки и убрала маскировку.

Я смотрела на уродливый побег с ужасом и восхищением. Странное творение природы, умело видоизмененное магией, не могло не вызывать любопытства. Кроме того, как знать – не может ли яд стать лекарством? Мне хотелось исследовать свойства необычного дерева, лучше узнать его и попытаться найти с ним общий язык.

Если бы растения и правда могли говорить! Тогда бы у меня появился надежный свидетель моей невиновности. Уж древоядица рассказала бы, кто принес ее в мою оранжерею!

Крепкий узловатый стебель напоминал проволоку, на поверхности бежали трещинки, складывающиеся в узор. Кончики тонких веток и шипов пожелтели: лигнифия выпила всю воду из земли и чувствовала себя нехорошо. Всего на стебле я насчитала дюжины две шипов, а также обнаружила подсохшие круглые ранки – следы обломанных шипов. Один из них, без сомнений, и стал орудием против Бельмора.

Видеть страдания живого существа невыносимо для любого витамага, и потому я принесла с кухни отстоявшейся воды и щедро полила древоядицу. После чего сняла перчатку, осторожно дотронулась до кончика ветки, погрузилась в неглубокий транс и приготовилась пропеть простую формулу с модусом пробуждения.

Но стоило взять лишь первую ноту, как руки обожгло, словно кто-то плеснул на них кипятком.

Я вскрикнула и потрясла кистями. Через минуту боль улеглась, но кожа под печатями запрета покраснела.

Я уж и забыла о судебных татуировках, и напоминание стало весьма болезненным. Заложенная в печатях магия не давала мне прибегать к любым магическим формулам.

На миг мне стало очень плохо. Не от боли, нет – от осознания того, что меня сделали неполноценной, лишили важной части моей жизни, отняли способность делать мир лучше с помощью моей магии. Судебный запрет словно велел мне мириться с несправедливостью, серостью и безнадежностью.

Но моя свобода, хоть и ограниченная, оставалась при мне. А значит, еще не все потеряно.

Древоядица вновь обрела маскировку и отправилась на верхнюю полку, а я решила навестить госпожу Магну Бельмор.

У меня имелась куча вопросов к супруге Бельмора, которые могли многое прояснить. Раз уж комиссар не желал делиться со мной результатами, придется мне взять на себя роль дознавателя. И как знать – не повезет ли мне больше, чем комиссару?!

Особняк Бельморов располагался в самом дорогом квартале Ферробурга – на Золотом холме, в той части города, к которой была благосклонна роза ветров. Дым с фабрик обходил Золотой холм стороной, растекаясь по его подножию, а дороги в этом квартале были хорошо вымощены и не знали грязи.

Я поднялась на самую вершину холма, изучая на ходу крепкие дома красного кирпича. Прежде чем свернуть в переулок к особняку Бельморов, постояла, переводя дух и набираясь храбрости. Полюбовалась на раскинувшийся внизу город.

Его улицы затянул сероватый туман, дома растворились в нем, и только фабричные трубы маячили вдалеке как мачты заблудившихся кораблей. И все же Ферробург был красив особой красотой. В нем полно старинных домов с причудливыми флюгерами, есть и фонтаны – большей частью заглохшие, и уютные каменные дворики. Даже заводы и фабрики были по-своему прекрасны как олицетворение мощи человеческих амбиций. Закопченные, но величественные, издалека они напоминали дворцы древних темных магов, а рев гудков и стук паровых молотов навевали мысли о звуках битв и криках покоренных чудовищ.

Ферробург сильно изменился за последние годы и далеко не в лучшую сторону. Стало больше грязи, запустения, безнадеги. Город окружали свалки, пустыри, заброшенные кварталы. Новых ферромагов мало заботили красота и удобство. Деньги, власть над металлом и людьми – вот что теперь составляло их устремления. Но ведь когда-то все было иначе. Были ученые, которые хотели объединить ферромагию и витамагию, создать новое учение, что выведет тонкое искусство магии на новый уровень. Но их исследования были признаны бесполезными и ныне пылились в архивах.

Вздохнув, я вернулась от мыслей общих и возвышенных к более реальным и приземленным. А именно, к предстоящему неприятному разговору с Магной Бельмор.

Особняк Бельморов был величественным сооружением из темно-красного кирпича, старым, но не дряхлым. Фундамент изрядно ушел в землю, придавленный годами и массой трех этажей с башенками. Но на окнах имелись новенькие механические жалюзи, а по стенам карабкались латунные трубы – части установленных в особняке механизмов, призванных облегчить быт его обитателей.

Поколения Бельморов жили в этом доме уже несколько столетий. Отец Бельмора был знаменитыми ферромагом, как и его дед. Но последний Бельмор не пошел по стезе своих предков. Хотя у него имелись все задатки ферромага – жесткость, властность, глубокий грубый голос и сердце, что слышит лишь звон металла.

Вот только любимым металлом Бэзила Бельмора было золото, известное тем, что оно не отзывается на формулы ферромагов.

Однако Бэзил нашел способ покорить его. И помогла ему в этом самая могущественная в современном мире магия – коммерция.

Говорили, что Бэзил учился в столичной академии, но успехов не добился. И понял, что ему куда больше нравится торговать плодами ферромагии, чем создавать их самому. Начал скупать кухмистерские и фабрики, золото рекой потекло в его карманы, и Бельмор добился того, чего не удалось его отцу – не уважения, не любви, но богатства.

И вот чем закончился его путь...

Я поднялась на крыльцо и дернула ручку звонка. В доме разлилась изысканная, тонкая мелодия, от которой нежно защемило душу.

Это было удивительно и странно – я ожидала, что звонок в доме Бельмора будет грубым, резким, как звук гонга, возвещающий начало смены на заводе.

Как встретит меня Магна? Сто против одного: велит спустить меня с крыльца. Или без долгих разговоров вцепится мне в волосы.

С растениями, даже вредоносными, я умела находить язык. Я бы предпочла иметь дело с самой жгучей крапивой на свете, чем с Магной Бельмор.

Замок щелкнул, я подобралась. Дверь распахнулась, и все приготовленные слова мигом вылетели у меня из головы.

Передо мной стояла не хозяйка дома, но камердинер. Он не был человеком. Бельмор держал для домашних услуг Коптилку.

И этот Коптилка отличался от обычных рабочих и полицейских автоматонов столь же разительно, как искусно сделанная скульптура отличается от грубого булыжника.

Возникшее передо мной механическое существо было высоким, изящным. Имело тело в форме удлиненного цилиндра, необычайно длинные руки и ноги и яйцеобразную голову с едва намеченными чертами человеческого лица.

В глазницах мерцало пламя – бездымное, химическое, потому что дымоотводной трубы у автоматона не имелось. От него не пахло гарью и не несло сажей. Он благоухал лимоном и полиролью.

На автоматон нацепили форму – красный камзол и коротенькие штанишки, на его блестящей голове сидел аккуратный белый паричок.

Его и Коптилкой назвать-то нельзя. Больше всего это существо походило даже не на человека, а на латунного кузнечика. Я слышала об этих творениях ферромагов и фламмагов. Они недавно появились в столице, и каждый стоил как небольшой завод. Зато новые слуги-автоматоны отличались красотой и ловкостью и понимали куда больше команд, чем обычные Коптилки.

– Здравствуйте, – произнесла я с запинкой.

«Кузнечик» молча склонил голову и протянул ко мне руку с паучьими пальцами, которые могли сгибаться в нескольких местах. На руке красовалась тонкая белая перчатка.

Я догадалась, что дворецкий просит мою визитку.

Визитки у меня не было.

– Я к госпоже Бельмор. Меня зовут Эрла Ингольф.

Механический дворецкий приглашающе шевельнул рукой. Мне следовало войти и ждать в приемной, что я и сделала.

Автоматон повернулся и пружинящим шагом двинулся к лестнице, устланной алым ковром. Успел поставить ногу лишь на первую ступень, как на площадку выплыла Магна Бельмор, одетая в утреннее платье из бежевого шелка. Роскошная, властная, но бледная, с синяками под глазами.

– Кто там, Болт? Посетитель? – спросила она дворецкого.

Дворецкий застыл и кивнул.

Магна посмотрела на меня сверху вниз, и ее красивое лицо исказила гневная гримаса.

– Эрла Игнольф! – воскликнула она и без паузы приказала: – Болт, выстави ее вон!

Дворецкий нерешительно качнул головой-яйцом. Магна раздосадовано вздохнула.

– Болт, выставить! – прозвучало с узнаваемым металлическим призвуком. Эта была ферромагическая команда; имея в подчинении механизмы, Магна освоила некоторые простые формулы.

Болт, изделие из металла, не мог не послушаться.

Он покорно повернулся и в два плавных, стремительных шага оказался передо мной. Тонкие пальцы крепко сжали мое запястье и потянули.

– Магна, постойте! Пожалуйста! Мне нужно с вами поговорить! – взмолилась я. Дворецкий деликатно, однако непреклонно выпихивал меня в двери. Я упиралась, Магна с недоброй усмешкой взирала с лестницы на нашу возню.

– Болт, отпусти! – выкрикнула я, стараясь воспроизвести тот же металлический тон, что звучал в командах ферромагов. Злость добавила моему голосу нужную твердость, и у меня впервые в жизни вышло прибегнуть к ферромагии – до этого все мои попытки заканчивались ничем, кроме смеха Алексы.

«Не миндальничай, будь увереннее! Не проси, но требуй. Металл должен знать, кто его хозяин!» – говорила она.

Что ж, теперь я не миндальничала, была готова требовать, и Болт внял моей команде.

Он выпрямился и застыл, металлические пальцы разжались. Я внутренне возликовала.

Магна топнула ногой.

– Болт! – повысила она голос.

– Магна, да выслушайте же меня! Я не нападала на вашего мужа. Меня подставили, но я хочу найти виновного. Я могу помочь Бельмору! Я же витамаг. А ваш муж теперь... дерево. Дайте мне на него взглянуть, вдруг у меня получится вывести его из этого состояния! Тогда он сам расскажет нам, что случилось.

Новая команда не прозвучала. Магна скрестила руки на груди и смотрела на меня, изогнув бровь.

Я ждала, затаив дыхание. Если Магна с ходу отмахнется от моего предложения, это можно считать доказательством ее причастности к преступлению. Конечно, она не захочет, чтобы ее коряга-муж заговорил и выдал имя подлинной преступницы!

Пусть мне не удастся поговорить с Магной, но кое-какую ценную информацию я все же получу.

– Да что ты о себе возомнила, девчонка? – воскликнула Магна с великолепным презрением. – Витамаг! Ха! Был тут уже один витамаг. Очень красиво летел головой вниз с лестницы. Чертов тупой ублюдок заявил, что мне лучше сжечь Бэзила, как полено! – закончила она с яростью. – И ты думаешь, что сможешь помочь?

– Вряд ли у меня получится, – ответила я тихо. – Но я бы хотела попытаться. Витамагия – тонкая наука. Живая природа капризна. У нее бывают предпочтения. Растению может не нравиться витамаг, и оно не станет откликаться на его команды. Но другому витамагу оно подчинится.

– Вот кто теперь мой муж – живая природа! Растение! Дерево! – фыркнула Магна. – Ладно, поднимайся. Пойдем, взглянешь, во что превратился мой муж. Я уже настолько отчаялась, что готова на все – даже слушать твой скулеж.

Магна стремительно зашагала по длинному коридору. Я едва поспевала за ней. На ходу рассматривала обстановку: мебель богатая, но строгая, много резного дерева, позолоты, гравюр с изображением мрачных городов. Никаких цветов и безделушек.

Наконец Магна распахнула двойные двери, и мы вошли в жарко натопленную темную комнату.

Горел очаг, шторы были наполовину закрыты. Трещали поленья, постукивали стенные часы.

У камина стояло массивное кресло, и я вздрогнула, увидев в нем неподвижный силуэт.

– Вот он, полюбуйся, – резко сказала Магна.

На слабых от волнения ногах я приблизилась к камину. Как изменился Бельмор за две недели? Во что он превратился?

Изменился он сильно; процесс одревеснения продолжался.

Поскольку Бельмор застыл в скрюченной позе, его удалось усадить в кресло. Его обрядили в длинную белую рубашку с завязками на спине, его тело ниже талии покрывал плед.

Магна заботливо поправила плед и ласково коснулась бугристой щеки мужа.

Теперь Бельмор походил на грубо вырезанный из дерева истукан. Кожа окончательно превратилась в толстую кору, изрезанную трещинами. Глаза, рот – узкие прорези. Сквозь волосы, усы и бороду густо прорастали побеги, на некоторых появились куцые листочки, которые успели пожелтеть и скрутиться, а щеки, шею и затылок фабриканта облепили пятна бледно-зеленого мха.

– Я держу его ближе к огню. Растения ведь любят тепло? Но слежу за тем, чтобы ни одна искра не попала. Обильно орошаю его тело водой, – сообщила Магна сдавленным голосом.

Ее рот дрогнул, глаза заблестели. И ее горе не было актерской игрой – она действительно переживала за мужа!

На столике у камина лежала раскрытая книга. Магна небрежно подняла ее и пояснила:

– Читаю ему вслух. Пьесы, стихи. Но Бэзилу, наверное, не нравится. Раньше он книг не читал, только газеты и финансовые сводки просматривал. Надо будет попросить управляющего принести. Хотя вряд ли Бэзил слышит. Но я уверена, что он жив, – ее голос стал тихим и нежным. – Я же его жена. Поэтому знаю и чувствую.

Слова Магны поразили меня до глубины души. Это были слова любящей жены, которая вышла замуж не за деньги и статус, а за мужчину, и теперь была в отчаянии потерять его.

Его волнение не могло не тронуть.

– Ваш муж, безусловно, жив, – сказала я твердо. – На нем побеги, листочки. Он цветет, зеленеет. Он живет, хоть и жизнью растения. Позвольте, попробую узнать, осталось ли в нем что-то от человека.

Не дожидаясь разрешения, я села рядом на табурет, не имея ни малейшего представления, что делать дальше.

Я коснулась ладонью твердой, шершавой шеи Бельмора, закрыла глаза и вполголоса произнесла формулу знакомства с модусом дружелюбия. Руку мгновенно и мучительно обожгло. Я продолжала шептать, стараясь не обращать внимания на боль, однако долго не продержалась.

Оборвала формулу на середине и торопливо подула на татуировку. Кожу дергало и жгло, между лопаток скатилась струйка пота.

– Ну? – безжалостно спросила Магна, не обращая внимания на мои страдальческие гримасы. – Что ты услышала?

– Ничего. Почти... – я закусила губу, вызывая в памяти короткую волну чувств, промелькнувших в моем сознании под потоком боли. – Мне показалось, что... ему весело?! – закончила я, сама удивляясь своему открытию. – Да… весело и спокойно, как ребенку ранним утром, когда ему не нужно идти в школу.

Тут же покачала головой, отрицая свой вывод.

– Наверное, это все боль от печати. Защитный механизм сознания. Оно вызвало в моей памяти приятное воспоминание детства. Магна, мне очень жаль, но я не услышала мыслей и чувств вашего мужа. Однако повторю: он, безусловно, жив. А значит, не нужно терять надежды.

– Так я и думала, что пользы от тебя не будет, – сухо заметила Магна.

– Сейчас я ограничена в своих возможностях судебным приказом. Но попробую найти другой путь. Пока позвольте дать совет: не держите его в этом углу. Тут тепло, но темно, а дереву важнее свет. Велите перенести кресло к окну.

Магна дернула сонетку, через минуту в комнате появился изящный Болт, а с ним дюжий парень в дорогой лакейской форме, но с лицом и манерами вышибалы.

Магна отдала распоряжения. Автоматон и человек дружно подняли кресло с задубевшим Бельмором и перенесли его к окну. Я отдернула шторы, на истукана в кресле упал яркий свет.

– Откроем окно, – предложила я. – День сегодня чудесный. Свежий воздух не помешает.

Отворили одну створку, и в нее осенним ветерком внесло желтую бабочку-пяденицу, которая порхает почти до первого снега. В нижнем городе они не появляются, но тут, на Золотом холме, имелись яблоневые сады, излюбленное место пядениц.

Бабочка сделала круг над головой Бельмора и уселась ему на щеку.

– Она не отложит в него личинку? – настороженно осведомилась Магна.

– Нет. Их куколки развиваются в почве.

Но Магна все же прогнала бабочку. На подоконник уселась синица и стала с интересом изучать деревянного человека любопытным черным глазом.

Магна покачала головой.

– Что ж, пусть смотрят друг на друга. Хоть какое-то ему развлечение. Лишь бы дятлы не наведались...

Она криво улыбнулась, тяжко вздохнула и опустилась на кресло рядом. Я пристроилась на пуфике.

– Вы любите мужа? – вырвалось у меня.

Магна презрительно улыбнулась.

– Любовь – слово из словаря маленьких девочек. Это не для меня. Я уважаю и ценю Бэзила. Он мужчина что надо. Во всех отношениях, – Магна многозначительно повела бровью, мои щеки вспыхнули.

– Мы с ним очень похожи, – продолжала она задумчиво и не смогла скрыть в голосе нежность, хоть и пыталась замаскировать ее цинизмом. Что это как не любовь? – Меня восхищают его ум, безжалостность и беспринципность. Да, именно за эти качества Бэзила ненавидят в городе. Вы, жалкие нищие мещане, так поглощены ненавистью к моему мужу, что не думаете о том хорошем, что он сделал для Ферробурга. Бэзил создал тысячи рабочих мест, открыл дюжины заведений, где можно поесть быстро и дешево. Он наладил торговые связи, вложился в строительно новых заводов.

«И при этом разорил сотни мелких торговцев, опустошил целые кварталы, открыл трактиры, где спаивает рабочих дешевым пойлом», – возразила я Магне мысленно.

О нет, Бельмор вовсе не был ангелом.

– Многие считают, что он заслужил, что получил, – заявила Магна, словно подслушав мои мысли. – А я считаю, что Бэзил заслуживает памятника.

– Магна, пожалуйста, скажите, с кем вы были в то утро, когда напали на вашего мужа? – прервала я ее.

Она зло и пристально глянула на меня, а потом расхохоталась, запрокинув голову.

– Пытаешься выяснить, не я ли воткнула шип в его шею? Нет, глупая ты девчонка, не я. Полиция уже знает, что тем утром у меня была примерка у модистки. И вот тебе пища для размышления: без Бэзила я никто. Богатая трактирщица-выскочка, бывшая актриска. Бэзил был для меня всем: опорой, другом, партнером. Деньги мне его не заменят. В городе теперь я буду отверженной. Уж этот свинья-бургомистр постарается. Поняла? Ищи преступника в другом месте. А как найдешь, скажи мне его имя. Уж я сумею отомстить за Бэзила.

От тона ее холодного, безжалостного голоса у меня по спине пробежали мурашки. Но я все же решила продолжить пытать судьбу, хотя рисковала, что Магна потеряет терпение и выставит меня вон.

– Мне сказали, что вы дружны с садоводом Трубаром. Какие отношения вас связывают?

Увы, мои ожидания оправдались – вопрос привел Магну в ярость. Оказывается, я еще не видела госпожи Бельмор в настоящем гневе! Теперь мне его продемонстрировали в полной мере.

Магна выпрямилась, его полированные ногти впились в ручки кресла, верхняя губа дернулась, обнажая белоснежные острые зубы.

– Ты переходишь все границы! – произнесла она громовым сценическим голосом, который, однако, слегка дрожал. – Это совершенно не твое дело, с кем я провожу свободное время. Трубар – мой старый друг, и не смей приплетать его. Оставь его в покое! Ты узнала, что хотела, теперь уходи. Тебе здесь не место.

Она поднялась и прошла к двери, ее платье шелестело, как королевский шлейф.

– Болт, проводи, – коротко велела она явившемуся на звонок механическому камердинеру.

В коридоре я остановилась и обратилась к Магне:

– Госпожа Бельмор, позвольте, навещу вас еще раз. Проверю, как идут дела у вашего мужа. Дайте мне несколько дней, и я придумаю, как ему помочь.

Вместо ответа Магна захлопнула дверь кабинета перед моим носом.

Уже на лестнице, следуя вниз за бесстрастным механическим камердинером, я поняла, что забыла узнать у Магны ряд важных вещей. Подумала было вернуться, но издалека догнал приглушенный приказ второму слуге: «Посетителей не пускать, пусть хоть сам король явится! Меня нет дома ни для кого».

Хозяйка говорила столь категорично, что стало ясно: терпение Магны исчерпалось и придется приберечь вопросы для следующего визита.

Вздыхая, я спускалась по чистенькой улице и напряженно размышляла.

Сколько было в словах Магны подлинных чувств, и сколько – актерской игры? Хотелось верить в ее искренность. Да и факты говорили за нее: смерть мужа была Магне невыгодна.

Но ее дружба с Трубаром? Отчего встревожилась Магна, когда я упомянула садовника? Все же тут замешана любовь? Кого Магна любит больше: мужа или «сердечного друга»? Или же она расчетливо пользуется обоими? Что является мотивом преступления: деньги, жажда власти или страсть?

С первым или вторым мотивами разобраться будет проще, чем с последним. Законы любви были для меня пока неведомы; мне сложно понять, на что готов человек, движимый страстью. Книги и газеты говорят, что на многое, даже на преступление.

Кольнула внезапная досада. Я еще так мало знаю о жизни. Смогу ли когда-нибудь испытать то, о чем болтали подруги, о чем пишут в романах? Жар, трепет, любовное безумие?

Да полно, об этом ли мне сейчас сожалеть, когда на кону моя жизнь?

Я шла, опустив голову, механически переставляя ноги, и, завернув за угол, налетела на прохожего. Ткнулась лицом в жесткую ткань сюртука, инстинктивно вскинула руку и уперлась ладонью в твердую грудь.

– Эрла? Что вы тут делаете? – произнес над моим ухом донельзя удивленный голос Расмуса, и меня окатило горячей волной.

Мы расстались лишь несколько часов назад, я не ожидала встретить его так скоро, и трудно было понять, какие чувства вызвала во мне новая встреча: испуг или же острую радость?

Комиссар побывал дома. Он переоделся в штатское и выглядел щеголем. Успел побриться, но небрежно: на подбородке алел порез. Лицо его было по-прежнему бледно, но глаза сверкали остро и живо. От него шел тонкий запах бумаги, чернил, дыма и одеколона.

Расмус снял шляпу, другую руку положил на мое плечо и придержал. Пристально вгляделся в мое лицо.

– А вы что тут делаете? – растерянно ответила я вопросом на вопрос. – Вы же должны отсыпаться.

– Какое там. На фабриках Бельмора беспорядки. Управляющий выдал жалованье, но что-то напутал, кому-то заплатил больше, чем нужно, кому-то меньше. Десятники хлебнули горячительного в трактире и пошли разбираться в цех. Драка случилась знатная. Дюжина разбитых физиономий и сотрясений мозга, испорчено немало оборудования. Без хозяина все идет вкривь и вкось, полиции работы прибавилось. Но я успел перехватить полчаса на кушетке в кабинете. Мне достаточно. В юности, когда работал агентом в столице, во время слежки приходилось не спать неделями.

– На пользу здоровью такой режим не идет. Вам определенно не помешает чашка моего Нокс Вигилате. Как заглянете ко мне в чайную, приготовлю для вас коробку, будете заваривать у себя в участке.

– Эрла, не заговаривайте мне зубы. Что вы делали на Золотом холме?

Его пальцы сжались крепче, и только тут я осознала, что его рука все еще лежит на моем плече. Я сразу же почувствовала ее тяжесть и жар.

Что было в этом жесте? Дружеское участие или же властность полицейского, не желающего упустить подозреваемого?

– Я навещала Магну Бельмор.

– Зачем?

Ясно, это допрос. Я дернула плечом, но комиссар не ослабил хватки, и даже ближе притянул меня к себе, и я немедленно пожалела о своем движении, когда моя грудь коснулась его твердой груди.

– Хотела посмотреть на Бельмора. Вдруг смогу помочь ему?

– И что Бельмор?

В голосе комиссара появилось неожиданное сочувствие.

– Коряга корягой, – признала я. – Думаю принести Магне купаж Флуктум Вите для укрепления жизненной энергии. В нем сушеная брусника, шалфей, тмин и можжевельник. Остывшим отваром можно поливать Бельмора. Пить он не может.

– А Магна? О чем вы говорили? Вы ведь пришли к ней не только на ее мужа полюбоваться, но и свое расследование вести? И как успехи?

– Мало успехов. Я так растерялась, что забыла задать ей важные вопросы.

– Например?

– Хотела спросить, зачем Бельмор отправился на Ржавый пустырь. Мне очень нужно это знать!

– Можете спросить у меня. Я знаю.

– И вы мне ответите? – я глянула на него недоверчиво, но тут же отвела взгляд.

Я терялась, когда смотрела на его лицо. Оно смущало и завораживало. Холодный взгляд широко расставленных глаз, впалые щеки, напряженные тонкие губы и едва заметные серебряные нити в черных волосах говорили о том, что пережить Расмусу пришлось немало, и я терялась в догадках: что было в жизни комиссара, что сделало его таким?

Странный он человек. Расмус осторожен, проницателен, и задает неудобные вопросы, но на них невозможно не ответить. Жесткий мужчина – либо ожесточенный. Его не обмануть уловками. Он неохотно меняет свое мнение, но бывает шутлив и уступчив, что вводит в замешательство. Комиссар вежлив, обходителен, однако аура опасности – неотъемлемая часть его натуры, как и его полицейские замашки.

– Бельмор хотел приобрести пустырь, расчистить его, снести развалины и построить там завод, – сказал комиссар спокойно. – Он собрался расширить свою деятельность, заняться производством бумаги. Он пошел на пустырь, чтобы осмотреть местность перед покупкой.

– Спасибо! Вы очень мне помогли.

– Почему вы удивлены, Эрла?

– Думала, вы не станете делиться со мной следственной информацией.

– Ну, так-то я не должен этого делать. Но этот факт скоро станет общеизвестным, поэтому большой беды не будет, если вы все узнаете от меня.

Он, наконец, убрал руку с моего плеча. Криво улыбнулся, потер пальцем около носа.

– Господин Расмус, вы осматривали место преступления? Были на Ржавом пустыре?

– Конечно. Первым делом. И думаю вернуться. Не помешает еще раз хорошенько осмотреться, хотя там уже побывало немало любопытных, и вряд ли удастся обнаружить что-то новое. Но кто знает...

– Можно мне с вами?

Комиссар помолчал. А потом внезапно сказал:

– Я подумаю. Сейчас я иду к Магне Бельмор. У меня тоже есть к ней несколько вопросов, и задать их нужно срочно.

Я опустила глаза, вспомнив последний приказ Магны. Думается, комиссару дадут от ворот поворот, и его визит окажется напрасным. Меня кольнуло чувство вины. Все же я невольно помешала ходу следствия, и нетрудно представить, как отнесется к этому Расмус.

– Что ж, удачи вам, комиссар. Заходите на чашку Нокс Вигилате или кофе. Но не сегодня! – спохватилась я, вспомнив о рискованном плане, который мы придумали вместе с Зантой. – Сегодня я буду занята большой уборкой.

– Ну хорошо, – комиссар прищурился, уловив в моем голосе неискренность. – Пожалуй, я тоже проведу вечер дома. Удачного дня вам, Эрла.

Он поклонился, надел шляпу и зашагал к особняку Бельморов, а я поспешила домой, намереваясь прилечь и поспать пару часиков: этой ночью мне предстояло опасное приключение.

Я не рассказала о своем плане друзьям. Петер возмутился бы, а Алекса не годилась в сообщницы, потому что была не способна хладнокровно лгать. Моя же затея требовала хитрить, притворяться, врать с три короба и водить за нос.

На Полуночный рынок придется идти одной, и одной нести все последствия моей выходки. Впрочем, я надеялась, что все пройдет как по маслу. Альфина на редкость сообразительна, и у нее есть ряд качеств, которым позавидует любой прожженный жулик.

Все сомнения растаяли, когда среди почты я обнаружила еще одно письмо с суровым требованием уплатить налог.

Время до вечера провела как на иголках. Пекла печенье, смешивала травы для чая, сушила цукаты... От привычной работы стало легче. Будто все заботы отступили на второй план, больше не касались меня, а значение имели лишь правильная температура в печи да точные пропорции тертой гвоздики и муската.

Несколько раз в заднюю дверь робко стучали посетители. Таясь, я отпускала им выпечку, наливала в термические фляги чай и какао. День не прошел зря: монет в вазочке прибавилось, а у комиссара Расмуса появился новый повод для моего ареста, узнай он об этом.

Когда начало темнеть, я посадила Занту на колени и еще раз подробно повторила ей план. Невзирая на боль, использовала голос витамага, чтобы альфина лучше меня поняла. Беседовала с ней, выбирая модусы уверенности, спокойствия и сосредоточенности.

Контакт с животными давался мне хуже контакта с растениями, но Занта любила меня и понимала без слов, и поэтому много усилий не потребовалось.

Однако после использования формул пришлось заварить чай с розмарином, что успешно снимает любую боль – даже душевную. Я также позаботилась о том, чтобы всегда иметь запас охлажденного настоя. Долго смачивала настоем руки, сдерживая желание взять терку и содрать с кожи мерзкие печати запрета, пусть даже ценой страданий.

Но вот за окнами почернело, по улице мерной походкой прошла Лилла. Она обходила свои владения, не давая темноте окончательно поглотить город. Я была рада появлению фонарщицы: мысль о том, что придется брести безлюдными переулками на пустыри, изрядно угнетала.

Ночи в городе, подобном Ферробургу, не бывают спокойными. Под покровом темноты выползают на улицы мелкие грабители, пьяницы ищут приключений, драчуны становятся храбрее, когда прохожие не видят их лиц.

Остается надеяться на собственную осторожность да заботу Лиллы, зажигающей островки света. С полицией же этой ночью встречаться мне хотелось не больше, чем с хулиганами.

Оделась потеплее, накинула плотный плащ с капюшоном, Занту посадила в удобную клетку, клетку поставила в просторную сумку, заперла чайную и вышла в ночной город.

Дул неприятный осенний ветер, порой под ботинками потрескивал лед – лето ненадолго заглянуло в Ферробург днем, но ушло с приходом ночи.

Вскоре я свернула с главной улицы в узкий переулок и двинулась к Мусорной пустоши, где в эту ночь раскинется Полуночный рынок.

Традиция запретной ночной торговли жила в Ферробурге с незапамятных времен – с тех пор, как власти потребовали приобретать лицензию на любые сделки купли и продажи.

Но как быть беднякам, кому нужно время от времени продать серебряный портсигар или лоскутное одеяло, чтобы дотянуть до жалованья? Как быть магам-самоучкам, кому требуются редкие ингредиенты для незаконных опытов? И как быть всем тем, кто живет контрабандой? И уж конечно, торговцы краденым тоже имели свой интерес.

Так и появился Полуночный рынок. Несколько раз в месяц, ночью, в одном из укромных уголков города, возникал стихийный базар. Каждый раз в новом месте, чтобы сбить с толку полицейских.

Никто и никогда не договаривался заранее, в какую из ночей и где именно соберутся продавцы сомнительных товаров. Но слухи каким-то образом обегали город и его окрестности, и горожане знали: хочешь, например, купить дурманящую «свинцовую соль», чтобы добавить в свой трубочный табак, – иди третьей ночью месяца на заброшенные склады, или на свалку за скотобойней, или на дворик у развалин старой школы. И там за умеренную плату ты найдешь, что душе угодно.

Всегда был риск попасть в руки полицейских, но при старом комиссаре облавы совершались редко. Говорили, что старому комиссару за бездействие платил таинственный «Мастер рынка», человек, который следил за порядком на торжище.

Я не раз наведывалась на Полуночный рынок. О месте и времени его проведения узнавала от Лиллы.

Покупала редкие приправы, саженцы, книги. Мне нравилось там бывать. Щекотало душу ощущение таинственности и опасности, завораживали приглушенные огни, разнообразие товаров и лиц – на Полуночный рынок стекались жители других городов и деревень, приезжали торговцы и контрабандисты со всего побережья.

Сегодня я впервые отправилась на Полуночный рынок не покупать, а продавать. А значит, уверенно и окончательно перешла на другую сторону закона.

Кольнула совесть, но, как всегда, проснулась она слишком поздно.

Я вошла в квартал Золотарей и приближалась к Мусорной пустоши. Когда-то здесь жили рабочие, которые собирали и сортировали мусор. Сейчас их работу выполняли Коптилки, поэтому многие ветхие домишки пустовали и грозили рухнуть в любую минуту.

Фонарей в этом квартале почти не было, приходилось чуть ли не на ощупь пробираться через лабиринт темных узких улочек и проулков, становившихся все уже.

Ржавые колодезные насосы тоскливо поскрипывали сами по себе, под ногами хлюпали нечистоты. В каменных стенах домов чернели проемы, из-за острых крыш поднималась желтая луна.

Мне было здорово не по себе. Занта, почувствовав мое состояние, весело муркнула из сумки – «не бойся, хозяйка, я с тобой, вдвоем не пропадем!»

Квартал постепенно наполнялся людьми. Неясные тени двигались вдоль заборов, выныривали из переулков, спешили вперед с тюками на плечах.

И вот, миновав обвалившиеся каменные ворота, я попала на Мусорную пустошь, где этой ночью сошлись продавцы и покупатели того, что закон запрещал выставлять на прилавки.

Среди низких полуразрушенных сараев, ржавых мусорных ящиков, двигались сотни людей. Торговцы разложили товары на самодельных прилавках – ими служили доски да пара кирпичей. Вполголоса рядились, смеялись, ругались. Трещали факелы, тускло горели фонари, алели угли жаровен. И над всем этим в черном небе висела луна, подсвечивая рваные тучи нездоровым желтым светом.

Ноздри заполняли едкая горечь дыма, острый аромат пряностей, кисловатый запах пива.

Густой туман придавал картине оттенок нереальности. Погрузиться в это измерение города было соблазнительно и страшно. Порой тут заключались сделки такого мутного свойства, что лучше о них не знать – целее будешь.

Но не это ли нужное место для поиска того, кто может продать вам зачарованный магией саженец, способный обратить человека в дерево?

Прежде чем приступить ко второму делу, с каким явилась на Полуночный рынок, следовало покончить с первым. Я прижала сумку с Зантой к груди и двинулась вглубь толпы.

Сложно было не останавливаться у самодельных прилавков, чтобы исследовать выложенные на них товары.

У края торжища бедняки сидели, понурившись, подле своих немудреных сокровищ, в надежде найти на них покупателя и разжиться парой эленов до жалованья. Вязаные вещи, гнутые жестяные тарелки, прохудившиеся ботинки и покрытые сколами цветочные горшки были выставлены на крышках вкопанных в землю мусорных баков и пропитывались исходящими от них миазмами.

На расстеленной ветоши рабочие раскладывали вещи, украдкой вынесенные за проходные заводов: мотки проволоки, слитки олова, инструменты.

Стеклодув бережно вынимал из соломы сосуды удивительных форм – кувшины с закрученными в спираль носиками, чашки с ручками у донышек, кривые блюдца. Все, несомненно, забракованные десятником на заводе, но не отправленные на свалку.

Удобные места ближе к центру заняли торговцы краденым, контрабандисты и бродячие коробейники.

Вот тут-то глаза разбегались, вот тут-то захватывало дух!

Я непреклонно прошла мимо прилавка торговца засахаренными цветами. Позволила себе бросить лишь один взгляд на прилавок заезжего часовщика, где громоздились круглые, квадратные, восьмиугольные, водяные, огневые, воздушные часы. Свет фонарей разбивался в их стеклах на тысячи огоньков, а тиканье и звон заглушали рокот толпы.

Минуя прилавок с ароматическими свечами, я задержала дыхание, поскольку продавец зажигал фитили, чтобы привлечь покупателей.

Свечи изготавливали в Афаре, и капитаны привозили их контрабандой, спрятав глубоко в трюмах. Дым свечей пах сладко и тревожно и вызывал у вдыхающего острый голод, неутолимую жажду, исступленную страсть или безрассудную ярость.

Вот уже один из зевак, втянув полные легкие ядовитого дыма, с безумными глазами кинулся на поиски либо прилавка со съестным, либо веселой девицы, которая явилась на рынок, чтобы найти спутника на ночь.

Время от времени я замечала в толпе знакомых. Гейла и Сона бродили по рядам с корзинами, полными пирожков, сочно переругивались и смеялись.

Возле книжного прилавка переминался с ноги на ногу Чест и нудно торговался за фолиант со слежавшимися порыжевшими страницами, столь старый, что он напоминал кирпич.

– Где торговец животными? – спросила я пробегающего мимо мальчишку.

– У угольного сарая, – бросил тот на ходу.

Сарай приютился в дальнем углу Мусорной пустоши. Крыша его обвалилась, фундамент просел, а подле выщербленой стены стояли десятки клеток.

Рядом горделиво расхаживал мужчина вульгарной внешности. Он был худ и мал ростом, носил сапоги с высокими каблуками, зеленый сюртук и ярко-красный шейный платок. Все вещи явно сменили не одного владельца, прежде чем попали к нынешнему. Его одутловатое широкое лицо с ястребиным носом, вялыми губами и отекшими глазами казалось вызывающе жестоким.

Мое сердце заполнили брезгливость и ярость. Именно такой типчик и был мне нужен. Ведь когда обманываешь мерзавца, обман вроде как граничит с благородством, не так ли?

– Доброй ночи, милая барышня, – торговец ощерил кривые зубы в сладенькой улыбке. – Желаешь приобрести питомца? Либерио привозит самых лучших. Прошу, полюбуйся! Щенки боевых пород – прямиком из Афара, легко перегрызут глотку даже волку.

В клетке жались лобастые угрюмые собаки и смотрели на меня усталыми глазами. Либерио держал их по трое, в клетках им было тесно, подстилка давно не менялась, на шкурах щенков виднелись ссадины.

– Ежели барышня – любительница петушиных боев, есть боевые птицы: петухи-василиски и заврусы, потомки древних ящеров, что когда-то нагоняли ужас на наших предков, – продолжал заливаться Либерио, стягивая покрывало с соседней клетки.

– По-моему, это просто ощипанные куры, – заметила я, морщась при виде жалких, голых, синюшных птиц. Одна из птичек раскрыла клюв и издала пронзительный крик, показав острые зубы и раздвоенный язык.

Либерио гнусно хихикнул.

– Пусть они неказисты на вид, но принесут владельцу хороший куш. Девицы любят красивую одежду и побрякушки, – он смерил презрительным взглядом мой потрепанный плащ. – Купи завруса, барышня, не пожалеешь. Подскажу тебе парочку адресов в Мерстаде, где проводят бои. Без тайного слова туда не пустят. Сама знаешь, как полиция к такому относится. Но Либерио продаст тебе и пароли.

– Я пришла не покупать, а продавать. У меня есть для вас товар, – сказала я, стараясь скрыть неприязнь.

Блестящие глазки Либерио жадно остановились на моей сумке.

– И кто же там у тебя, милая барышня? Любимый хомячок? Прости, но Либерио такой мелочью не занимается.

– Я продаю альфину.

Либерио даже подпрыгнул и лихорадочно облизал губы. Но тут же опомнился и напустил на себя равнодушный вид. Прикрыв веки, он не отрываясь следил за тем, как я выставляла на прилавок клетку с Зантой.

Альфина сидела, горделиво выпрямив спину и красиво полураспустив крылья, с видом принцессы, заточенной в узилище чародеем. Ее белоснежная шкурка мягко блестела в лунном свете, а глаза нестерпимо сияли зеленью.

– Ого! – не смог сдержать удовлетворенного вздоха торговец.

Завидев альфину, щенки в клетке затявкали, а заврусы всполошились, закудахтали и забились в дальний угол.

– Откуда у тебя столь ценный зверек, барышня?

– Купила на этом же рынке пару лет назад. Она была мне верным другом. Но сейчас я в таком тяжелом положении, что вынуждена продавать друзей. Поверьте, я не буду спать ночами из-за своего низкого поступка, – я тяжко вздохнула, а Занта трагически мяукнула.

– На что нужны друзья, если от них нет пользы? – хладнокровно заметил торговец. – Сотня эленов лучше сотни друзей, скажу я тебе. Уж поверь, я жизнь знаю. Ну, так что, барышня: сотня эленов, по рукам?

– У вас прекрасное чувство юмора, – улыбнулась я. – Но вы забыли добавить к предложению один ноль. Тысяча эленов, господин Либерио.

– Ха-ха-ха! Тысяча? За драную кошку с крыльями? Триста. Вот мое последнее слово.

– Полно, Либерио! Это же заврусам на смех. Девятьсот.

– Четыреста.

Занта презрительно фыркнула.

– Ладно! – воскликнула я. – Пусть будет семьсот.

Либерио покачал головой.

Я изобразила колебание, отчаяние и рубанула:

– Шестьсот и клетку в придачу.

– Только ради твоих красивых глаз, барышня, – сокрушенно согласился Либерио с довольной ухмылкой.

Он прекрасно знал, что взрослая, упитанная и ухоженная альфина стоит раза в три дороже. Его жадность оправдала мой расчет: клетка тоже имела немалую ценность, поскольку ее изготовил старый ферромаг, украсив узором с позолотой.

Мне очень было нужно продать Занту вместе с клеткой.

Либерио повозился за прилавком и выдал кошель. Я тщательно пересчитала содержимое, проверила пару монет на зуб.

И лишь потом склонилась к клетке.

– Прощай, подруга. Не держи зла! – произнесла я с надрывом. – Мне горько расставаться с тобой, но жить впроголодь еще горше.

И тихо, одними губами добавила:

– Все будет в порядке. Ты справишься.

Занта вздыбила шерсть, отвернулась и негодующе хлестнула хвостом.

– Не время для долгих прощаний, – заторопился Либерио, накинул на клетку одеяло и убрал ее под прилавок. – Я увезу твою альфину в столицу. Там за таких зверушек побольше платят. Не желаешь ли, барышня, купить ручную змею? У меня есть аспидия золотистая. Против ее яда не найдено противоядий. Подбрось ее в канализацию дома своего врага, аспидия сама доберется до цели. На следующее утро твой враг не проснется, а на его шее будет лишь одно крошечное пятнышко.

– Нет, спасибо. Не люблю змей. Всего хорошего.

Я завернулась в плащ и торопливо пошла прочь. В спину мне несся тоскливый вой щенков и обреченное кудахтанье заврусов.

У меня было желание выкупить всех животных у Либерио и дать им свободу, потому что я знала: иначе их ждет невеселая и короткая жизнь. Но этот поступок навлек бы подозрения и имел бы плохие последствия и для меня, и для Занты. Однако я дала себе слово намекнуть комиссару о Либерио и его подлой деятельности. Это придется сделать и в случае, если что-то в моем плане пойдет не так.

Я удалялась от сарая, и сердце обливалось кровью при мысли о том, что Занта осталась в руках этого мерзавца. Но дело сделано, теперь лишь ждать.

Передо мной стояла вторая задача, и пора было приступать к ее решению, потому что через пару часов рынок закроется, погаснут фонари, и Мусорная пустошь вновь станет безлюдной.

Я заставила себя уйти, не оглядываясь. Медленно двинулась вдоль рядов, обходя лужи и кучи мусора.

Теперь в кармане звенели монеты, но выложенные на прилавках товары мало меня занимали.

Нужно было найти Фарахира, торговца семенами, саженцами и всем, что рождает земля. Он или его сын не пропускали ни одного Полуночного рынка, и я надеялась узнать от них то, что мне было нужно.

Плотнее закуталась в плащ и подняла капюшон, но знакомых моя маскировка не обманула. Гейла весело помахала мне рукой. Мимо прошел Чест, бережно прижимая к груди выторгованный фолиант, и настороженно кивнул, приветствуя. Книготорговец выглядел напуганным: вылазка на Полуночный рынок для робкого Честа была сродни поездке в каменистые пустоши Афара, кишащие чудовищами и разбойниками.

Мне тоже было не по себе, но по ряду других причин. Меня не покидало ощущение чужого взгляда. Между лопаток свербило, по спине время от времени пробегал холодок.

Кто-то шел за мной, упорно и скрытно, и не упускал из поля зрения.

Несколько раз я останавливалась и оглядывалась, и однажды усмотрела подозрительную мужскую фигуру среди широких спин, но ее тут же заслоняли посетители ярмарки. Невозможно понять – правда ли по моим пятам идет неизвестный, или же это лишь игра воображения.

На Мусорную пустошь этой ночью явилось много народу; угадывать злодея в каждом покупателе было глупо, и я отмахнулась от своих предчувствий.

Фарахир, как всегда, расположился чуть в сторонке от центра торжища. Закутанный в старый зеленый бурнус, он неподвижно стоял за раскладным столом, на котором лежали дюжины приоткрытых мешочков с семенами. Рядом в ящиках стояли бережно замотанные в тряпки саженцы.

Увидев меня, Фарахир широко улыбнулся и часто закивал; вплетенные в его черную бороду деревянные амулеты и желуди загремели, как кастаньеты.

– Рад приветствовать тебя, любезная Эрла, – начал он цветисто. – Как твоя жизнь? Слышал, тебя одолели неприятности.

– Да, я попала в непростую ситуацию, но стараюсь из нее выкарабкаться, – вымученно улыбнулась я в ответ.

– Благословен тот, кто не падает духом. Пусть судьба даст сто пинков под зад твоим врагам. Но скажи, как поживает моя альдорская вишня? Прижилась ли, процветает ли? Каким именем ты ее нарекла и посадила ли на растущую луну, как я тебе советовал? Не желаешь ли приобрести для нее друга?

– Я выполнила твой совет, дорогой Фарахир, – ответила я, не вдаваясь в подробности. – Вишню нарекла Аурикой. Весной станет ясно, будет ли она цвести. Сегодня я пришла не за товаром, а за сведениями.

– Чем могу помочь тебе, моя дорогая?

– Скажи, Фарахир, не слышал ли ты о таком растении, как лигнифия, в просторечии древоядица? И не привозил ли ты ее на продажу?

Фарахир впился в меня черными блестящими глазами. Задумчиво покачал головой, неизвестно чему загадочно улыбнулся. Достал серебряную табакерку, щелкнул замком, протянул мне.

– Угощайся... лучший контрабандный табак из долин Каваларии.

Я отказалась. Фарахир что-то знал, и теперь тянул время, обдумывая ответ.

Но как ни странно, в этот раз он не стал увиливать и мутить воду.

– Древоядица... как же, слышал. Уж не это ли растение, что стало причиной твоих бед и несчастья достопочтенного Бельмора, да истлеет его мелкая душонка?

– Именно так, Фарахир.

– Ты знаешь, я торгую лишь добрыми растениями. Но послушай: месяц назад на Полуночном рынке к нашему прилавку подходил некий человек и спрашивал, нет ли у нас этого товара.

– Что за человек?!

– Не могу сказать. Он говорил не со мной, а с моим сыном. Глупый мальчишка посоветовал незнакомцу поехать в столицу и обратится к Тафтуру на Гнилом базаре, презренному торговцу ядовитыми и дурманящими растениями. Полагаю, он послушался совета.

– Как он выглядел?

– И это мне неизвестно. Сын сказал, он – или она – был закутан в плащ, на глаза надвинул капюшон. Плащ старый, рыбацкий, с желтыми завязками. Сын запомнил эту деталь, потому что удивился: с каких это времен рыбаки стали интересоваться редкими растениями?

– Спасибо, Фарахир. Пожалуйста, если твой сын вспомнит что-то еще, подай мне весточку. Вот, возьми.

Я вложила в его мозолистую ладонь пять эленов. Фарахир взял монету, сокрушенно покачал головой и протянул мне мешочек с сушеными персиками, финиками и изюмом.

– Мои слова ничего не стоят, Эрла. Но я возьму твои деньги, а ты возьми лакомства. Пусть сладость скрасит твою жизнь. Тянись за солнцем, как подсолнух, и будь выше сорняков, как этот солнечный цветок.

Отойдя от прилавка, я решила отправиться домой. Голова гудела от усталости, ноги замерзли. Туман сгустился, силуэты горожан скользили в нем, как тени. Их речь и смех звучали приглушенно, словно из другого мира.

Я покинула лабиринт торговых рядов, миновала мусорные короба и последнего торговца. Это был еще один знакомый, и торговал он удачей. Аркандор раскладывал на деревянной доске карты перед грузной фабричной работницей и вдохновенно врал, обещая ей богатого и красивого мужа.

Но вот пронзительный голос Аркандора затих. Я вышла к старой сторожке и столкнулась с точильщиком Тилем Тинвином. Худой, оборванный, он выглядел жалко. Катил перед собой тележку с инструментами и точильным колесом.

– Тиль, постойте! – вскрикнула я. Но точильщик злобно осклабился, резко свернул в сторону и припустил трусцой. Его тележка звенела и подпрыгивала на ухабах.

– Подождите! Мне нужно с вами поговорить! – крикнула я, пускаясь в погоню, но в этот момент на меня налетела свора бродячих артистов и гадалок. Толкнули, закружили, хохоча и напевая. Фокусник-фламмаг дыхнул огнем, я отшатнулась от струи оранжевого пламени, заклубился едкий дым, а когда он рассеялся, я осталась одна у сторожки. Ни покупателей, ни Тиля, ни шутов, лишь ветер ворошил пустой бумажный пакет.

Довольно приключений на эту ночь, решила я и свернула в безлюдный переулок, что, по моим предположениям, вел к главной улице.

Эту часть города я знала плохо, и потому скоро заблудилась. Направления не потеряла, но пришлось плутать извилистыми проулками, на которые выходили задние стены складов.

Было темно, туман стлался по земле, лишь кое-где мутно желтели пятна фонарей.

Прибавила ходу и вновь почувствовала спиной чужой внимательный взгляд. И различила звук шагов. Теперь не было сомнения: за мной гнались. Переулок петлял и извивался, и преследователя пока не было видно.

Мне сразу стало жарко от страха, а фантазия нарисовала тысячи опасностей, что подстерегали за каждым углом.

Кто шел за мной? Это не точильщик Тинвин: его тележка грохотала как чертова колесница, да и шаги другие: уверенные, сильные, совсем не похожие на пьяное шарканье Тиля.

Шаги убыстрялись. Меня хотели догнать.

Несмотря на панику, я знала, что делать. Заприметив узкий темный проход между сараями, юркнула в него и прижалась к холодной каменной стене.

Положение было удобное: через дорогу висел яркий фонарь, он создавал световую завесу, и преследователь мог не заметить прохода, если он держался другой стороны дороги и если удача повернется ко мне лицом.

Вот-вот я увижу его и узнаю, кто решил сделать меня добычей.

Но шаги внезапно стихли. Я не шевелилась, выжидая. Спустя пять минут не выдержала: осторожно выглянула из-за угла. Улица была пустой.

– Вот вы где! – резко произнес за спиной низкий голос.

Я подпрыгнула и рванулась вперед, но меня поймали за плечи, повернули. Мужская рука стянула капюшон с моей головы, и перед моими глазами предстало сердитое лицо комиссара Расмуса.

– Дьявол вас побери, Рейн! Разве можно так пугать! – я стукнула его кулаком в грудь. Расмус отшатнулся, но тут же подобрался и посмотрел на меня таким нехорошим взглядом, что я чуть не ударила его повторно – и куда сильнее.

– Верится с трудом, что можно напугать девушку, которая в одиночку отправилась глухой ночью на Мусорный пустырь, – сухо ответил он. – Зачем вы от меня удирали?

– Думала, за мной идет грабитель!

– А я думал, что вы узнали меня и убегаете из вредности. Вы же заметили меня на рынке? Вы смотрели на меня, я видел. Я почти догнал вас у выхода, но тут налетели бродячие фокусники-фламмаги, один опалил меня. Пока я с ними разбирался, вы успели скрыться.

Комиссар продемонстрировал прожженную прореху на рукаве.

– Я вас не узнала. В этой одежде вы похожи на бандита с большой дороги. Зачем так вырядились?

Расмус расстался со своим щегольским костюмом. На нем была засаленная грубая куртка, серая рубашка с потрепанным воротом и мешковатые штаны. В руке он сжимал мятую широкополую шляпу. Туман уже успел усеять его черные волосы каплями влаги. Тусклый свет фонаря бросал на лицо Расмуса густые тени, от которых его черты казались еще более резкими и неправильными.

– Ну не в полицейской же форме мне было идти на Полуночный рынок.

– Что вы там забыли?

– Сначала вы мне ответьте, зачем туда отправились.

Я сообразила, что комиссар не видел меня возле торговца животными и не знал о продаже Занты.

Поэтому я выложила ему две трети правды.

– Ходила купить сладостей и поговорить с Фарахиром, торговцем растениями. Он мог что-то слышать о древоядице.

– Что именно вы купили?

Я сердито протянула ему мешочек. Расмус распустил завязки и хладнокровно изучил его содержимое.

– Обожаю медовый инжир, – одобрил он.

– Угощайтесь, – саркастически предложила я.

– Спасибо.

Комиссар выгреб из мешочка добрую половину фруктов и ссыпал себе в карман.

– Идем? – он предложил мне локоть. – Провожу вас до дому. А вы мне расскажете, что узнали от Фарахира.

– Ничего не узнала. Только то, что какой-то неизвестный спрашивал про древоядицу месяц назад и вероятно купил ее у Тафтура на столичном Гнилом рынке.

– Это я уже установил, – кивнул комиссар. – Мои коллеги допросили Тафтура. Он действительно продал саженец лигнифии бродячему мальчишке – само собой, подставному лицу. Мальчишку пока найти не удалось. Не факт, что именно эта лигнифия обратила Бельмора в дерево. Но вероятность большая – о других подобных преступлениях в последнее время слышно не было.

– Спасибо за сведения, – пробормотала я. Мне было неловко идти с Расмусом по пустынной улице.

Я семенила, подстраиваясь под широкий шаг Расмуса. Его локоть прижимал мою руку к боку, так крепко, что я слышала, как стучит его сердце под ребрами. Второй рукой в перчатке он накрыл мою кисть, что лежала на его предплечье.

В этом жесте, и в его походке было что-то угрожающее, от чего по спине у меня пробежали горячие мурашки. Комиссар рыскал пристальным взглядом по стенам и темным проходам – как хищник, везде ожидающий ловушки.

– Не идите так быстро, Рейн, – попросила я. – Я не поспеваю за вами.

Он нахмурился, но шаг замедлил.

– Хочу скорее доставить вас в безопасное место.

– Так что привело комиссара на Полуночный рынок?

Рейн помолчал, словно размышляя, стоит ли мне говорить.

– Нужно было оценить криминальную обстановку вверенного мне города.

– Ну и как она?

– Уровень преступности от среднего до повышенного. Но не беспокойтесь, ваш Полуночный рынок открылся в последний раз. Я возьмусь за эти незаконные сборища.

– Будете устраивать облавы?! Но какой вред от таких базаров? Старый комиссар никогда...

– Да, он мне любезно намекнул, что не стоит слишком усердствовать в этом отношении. И бургомистр тоже пел эту песню. Как понимаю, некий Мастер рынка платит ему дань.

Комиссар ухмыльнулся.

– Когда я бродил по рынку, прислушивался и приглядывался, ко мне подошел какой-то верзила и сунул толстый кошель. А потом посоветовал убираться подобру-поздорову и забыть о существовании Полуночных рынков. Я вежливо отказался, но верзила настаивал. Впрочем, после хорошего удара в челюсть он растерял дерзость. Извинился и затерялся в толпе.

Расмус стянул перчатку и с удовольствием продемонстрировал сбитые в кровь костяшки.

– Замечательно, что вы умеете драться, – пробормотала я, с тревогой вглядываясь в пелену тумана, что затянула улицу перед нами. – Потому что, боюсь, вам придется еще раз этим заняться.

Я остановилась и уперлась каблуками в мостовую. Меня сковал острый страх, предчувствие неприятностей.

Из тумана в лунный свет выдвинулись три фигуры зловещего вида: заросшие щетиной, лохматые оборванцы. Незнакомые мне – на вид бродячие рабочие, которые шатаются из города в город в поисках подработки и не гнушаются темными делишками.

Сделав мне знак не трогаться с места, Расмус тяжко вздохнул и вышел вперед.

– Ну конечно, такая прогулка не могла закончиться добром, – философски заметил он.

– Деньги есть? – грубо спросил один из бродяг, не утруждая себя предварительными расшаркиваниями.

– Не водится, братец, – вкрадчиво ответил комиссар.

– Шелудивый пес тебе братец, – ленивым, обманчиво спокойным голосом отрезал бродяга. – Покажи карманы и не дергайся.

Двое вплотную подошли к Расмусу, а третий, тощий и долговязый, похабно ухмыльнувшись и игриво вихляя бедрами, приблизился ко мне.

– Покажи мордашку, милочка, – грязная рука потянулась к моему капюшону.

Расмус тоже решил не тратить времени на уговоры. Он наклонил голову, словно собираясь бодаться, а потом резко подался вперед и ударил лбом в лицо бородатому громиле. Тот мигом завыл и скрючился, зажимая руками нос. Второй попробовал достать Расмуса кулаком; комиссар увернулся, а что происходило между ними дальше, я уже не видела, потому что отскочила и завизжала во всю мощь легких.

– Пожар! Пожар! Помогите! Люди-и-и-и!

Вдалеке залаяла собака, хлопнули ставни, разлилась треть свистка и загрохотали тяжелые шаги Коптилки.

Мой крик возымел нужное действие. Бродяги слаженно повернулись и дали деру; через миг в переулке было пусто, лишь клубился туман да шипел фонарь.

Коптилка так и не появился; видимо, заблудился в путанице переулков. До меня донесся досадливый возглас сопровождающего его патрульного полицейского.

– Сюда! Сюда! – надрывалась я зажмурившись. Горло саднило от крика, сердце выпрыгивало из груди.

– Да замолчите вы, Эрла! – страдальчески попросил Расмус откуда-то снизу. – У меня сейчас уши взорвутся.

Я открыла глаза и увидела, что комиссар стоит на коленях на мостовой, прижимая ко рту платок.

– Что с вами?!

От пережитого меня трясло, как в лихорадке, к горлу подкатила тошнота. Я опустилась рядом с комиссаром, отвела его руку от лица и ахнула. Губы Расмуса были разбиты, на щеке темнела ссадина, перечеркивая шрам.

– Подлец достал меня железным кастетом, – невнятно пробормотал Расмус, сплевывая кровь. – Жить буду. Только не визжите, ради всего святого!

Он вздохнул, промокнул губу, скорбно посмотрел на испачканный платок и заметил:

– Хорошо, что я ферромаг и сумел отвести второй удар. Железо меня послушалось. Теперь эта скотина не скоро сможет махать кулаками; запястье кастетом ему вывернуло знатно.

– Рейн, прекратите хвастаться. Он же мог убить вас!

– Нет, не мог. Но теперь я с чистой совестью укажу в отчете, что уровень криминальной опасности в Ферробурге высокий.

– Потом будете думать об отчете. Вставайте, Рейн! Отведу вас к себе и обработаю раны. До моего дома уже недалеко.

– Ладно, – Расмус с трудом встал, поморщился, ощупал ребра.

– Может, сразу к доктору?

– Не стоит. Я бы лучше выпил у вас чаю. Пирожные остались?

– Найдется, – вздохнула я, смиряясь с ночным гостем. – Обопритесь на меня, если вам тяжело идти.

– Ничего, доберусь.

И мы медленно, осторожно двинулись вперед.

Ветер посвистывал в темных проулках, ледяной туман холодил щеки, желтая луна высоко стояла над крышами. Я шагала молча, но Расмус болтал за двоих. Спокойного и сдержанного комиссара было не узнать. После стычки он стал весел, зол и задирист – азарт драки все еще гулял в его крови.

– Вы молодец, Эрла. Умная девушка. Повели себя правильно. Закричали «пожар» – так и нужно, – разглагольствовал он. – Люди – трусливые и осторожные создания. Услышав крик «грабят», они закрывают дверь на второй замок и захлопывают ставни. А если кричать «помогите, насилуют!» то, чего доброго, и правда прибегут помогать, но только не вам, а насильнику.

– Рейн, прекратите! – отозвалась я шокировано. – Как можно быть таким циничным!

– Я на многое насмотрелся за годы в столичной полиции. Хорошо, что догнал вас и сумел защитить. Иначе вы бы не добрались домой. Надеюсь, это послужит вам уроком.

– Будь я одна, все кончилось бы мирно, – резко ответила я, устав от его снисходительных поучений.

– Мирно? Каким это образом? Вы бы мирно отдали свои деньги и честь?

– Я бы поговорила с бродягами. Ласково, без угроз. Объяснила бы, что с меня взять нечего. Они ведь не от хорошей жизни пристают к прохожим. Я бы посоветовала им искать работы у фермеров на окраинах, сейчас там требуются руки и можно получить несколько эленов на хлеб. Они бы поняли меня и ушли.

Комиссар насмешливо присвистнул.

– Кажется, я поторопился назвать вас умной. Вы это серьезно?

– Да!

– Знаете, чем кончился бы ваш душеспасительный разговор? Мне пришлось бы утром подбирать в переулке ваш хладный труп и составлять протокол. Из какого мира вы явились, Эрла? Из мира, где живут розовые зайчики и феи?

– Я не дурочка и знаю, что в городе полно опасностей и лихих людей. Мою жизнь нельзя назвать безмятежной, и с несправедливостью я теперь хорошо знакома. Я умею быть осторожной. Но также умею находить общий язык с вредоносными растениями и животными. Люди ничем от них отличаются. Я верю в силу доброго слова. Это основной принцип витамагии.

– Странное вы существо, – пробормотал комиссар.

К счастью, мы пришли, и неприятный разговор прервался.

Я отперла дверь чайной и пригласила комиссара:

– Заходите. На кухню, пожалуйста.

В зал вести его было опасно – зоркие глаза Расмуса могли заметить новый цветочный горшок на шкафу.

Я не переоценила наблюдательность комиссара.

Оказавшись в кухне, он спросил:

– Где ваша альфина? Почему она не встречает хозяйку?

– Бродит где-то, – я отвернулась. – Я выпускаю ее на ночь. У нас тут крысы водятся, ей есть чем развлечься.

Расмус кивнул, удовлетворившись ответом, сел на стул и стянул куртку.

Я достала из шкафчика бинты и лечебную мазь.

– Позвольте, обработаю ваше лицо.

Он покорно поднял голову, а меня внезапно сковало смущение при мысли о том, что мне придется стоять к нему вплотную, касаться его губ и его шрама.

Наклонилась и осторожно провела чистым носовым платком по пятну запекшейся крови на его подбородке, но моя рука дрогнула.

– Дайте я сам, – Расмус забрал у меня платок и бутылек. Я отступила, он подошел к тазу с рукомойником, критически осмотрел свою физиономию в зеркале и взялся приводить себя в порядок.

А я принялась с облегчением готовить чай.

Когда Расмус закончил, я жестом предложила ему занять место за столом, куда я уже выставила чайник, чашки и тарелку с пирожными и печеньем – остатки всего, что я пекла как одержимая, стремясь заполнить пустой день.

– Что это? – Расмус поднес чашку ко рту и осторожно понюхал напиток. – Тот самый знаменитый Нокс Вигилате, который позволит мне провести всю ночь без сна?

– Нет, наоборот. Здесь ромашка, мелисса, мята и немного меда. Вам нужно успокоиться, расслабиться, крепко выспаться, когда придете домой. Вы сейчас похожи на боевого петуха, который ищет новой драки, хотя ему и потрепали перья в предыдущей.

Расмус хмыкнул и начал медленно пить, морщась, когда край чашки касался его разбитой губы. Протянул руку к тарелке и захрустел печеньем.

Он удобно устроился на табурете, оперевшись локтями на стол, и всем своим видом показывал, что никуда не торопится, несмотря на мой намек о том, что час поздний, и ему не мешало бы провести остаток ночи в своей постели.

Он сидел в одной рубашке, закатав рукава: манжеты промокли и потемнели, и его волосы тоже блестели от влаги после умывания. Руки у Расмуса были жилистые, сухие, с длинными нервными пальцами.

Моя кухня вызвала у него интерес. Он с любопытством рассматривал столы, буфеты, фарфоровые тарелки на стенах и связки трав под потолком.

– Мило у вас, – заметил он. – Как в кукольном домике.

– Я старалась сделать свое убежище уютным.

– Вот чем вы считаете свою чайную и свой дом? – он отставил чашку и глянул на меня зорким взглядом полицейского. – Это ваше убежище от жестокого мира?

Я поерзала. Мне стало не по себе. Слишком уж его интонация походила на ту, что он использовал во время допроса.

– Да. Это мое зачарованное королевство. А сейчас его существование оказалось под угрозой.

– И на что вы готовы пойти, чтобы его защитить?

– Не на убийство и не на зловредное применение витамагии, если вы на это намекаете! – ответила я запальчиво.

Расмус поднял руку в примирительном жесте.

– Эрла, я сейчас сижу в вашей кухне не как полицейский, а как друг. Я вас не допрашиваю и не пытаюсь загнать вас в ловушку. Лишь хочу понять ваш образ мыслей, вашу жизнь.

– Моя жизнь не обернута в розовую вату, – огрызнулась я.

– Но вы бесконечно верите в добро. Прячетесь от зла в своем кукольном домике, в своей чудесной чайной.

– Имею право! Я хлебнула немало горя. Рано потеряла родителей. Потеряла бабушку и дедушку. Осталась сиротой без средств к существованию! Мне не хочется новых потрясений. Я не просто прячусь в свой чайной лавке. Я даю убежище всем, кому это нужно. Это место для тех, кому хочется забыть о горестях, прикоснуться к чудесному.

– Вы отправились одна на ночную прогулку в опасное место, наивно веря, что с вами не случится ничего плохого, – продолжал гнуть свое комиссар.

– Вы что, забыли?! Меня обвинили в преступлении, я могу лишиться всего, даже жизни. В лучшем случае мне грозят позор и ссылка! Да, я готова на многое, чтобы защитить себя и мой дом. Разве я сижу сложа руки? Прячу голову в песок? Я отправилась одна на Полуночный рынок, чтобы... чтобы найти нужную информацию!

– Эрла, я глубоко уважаю вас за то, что вы не сломались под ударами судьбы, – серьезно сказал комиссар и накрыл мою руку своей. Когда его теплая тяжелая ладонь коснулась моей кожи, я затаила дыхание. – Но согласитесь, вы действуете безрассудно. Доверяете всем вокруг. А ведь кто-то из тех людей, кого вы, возможно, считаете другом и добрым горожанином – один из тех, кому вы дарите чудо в своей чайной! – возвел на вас поклеп и строчит на вас доносы.

Я упрямо покачала головой.

– В городе есть те, кому я не нравлюсь. Например, бургомистру Снобсу.

– Я тщательно проверил его. Его рвение арестовать вас показалось мне подозрительным. Так вот, не нашел ничего, что показывало бы его причастность к нападению на Бельмора.

– Может, плохо искали?

– Не в этом случае. Вы зря мне не доверяете, Эрла. Я не могу занять вашу сторону безусловно, но я верю вам почти во всем.

– Вот именно, что «почти».

– Я верю вам в главном. Но также знаю, что вы многое от меня утаиваете.

Я пожала плечами.

– У всех есть тайны. Мои безобидные. А вы слишком подозрительны и циничны.

– Жизнь преподала мне много жестоких уроков. Они сделали меня таким, каким я стал. Лишенным розовых очков.

– Сколько вам лет, Рейн?

Он удивленно вздернул брови.

– Зачем вы хотите знать?

– Просто интересно.

– Двадцать девять.

– Двадцать девять?! – Я не смогла сдержать удивленного возгласа. Расмус выглядел куда старше. Комиссар прекрасно понял мое недоумение и не обиделся.

– Когда не спишь ночами и сутками рыщешь по холодному городу, продуваемый всеми ветрами, сложно сохранить румяные щеки и юношескую наивность.

– Что же произошло в вашей жизни, что заставило вас очерстветь? – спросила я негромко.

– Многое.

– Только ли служба в полиции сделала вас таким? Кстати, как вышло, что ферромаг хорошего рода пошел служить в полицию и в двадцать девять поднялся высоко по карьерной лестнице?

– Вы любопытная барышня.

– Если желаете, чтобы я вам доверяла, вы должны заслужить это доверие. Мне тоже хочется узнать вас лучше.

– Любопытная и бесцеремонная, – пробормотал комиссар. И вдруг насторожился и прислушался:

– Что это?

Тут и я услышала то, что побеспокоило Расмуса. Где-то далеко, наверху, прозвучали несколько глухих размеренных ударов, как будто из шкафа одна за другой выпали тяжелые книги.

Я поперхнулась чаем. По коже пробежал мороз – я поняла, что значили те звуки.

Там, на чердаке, обитала моя страшная тайна. И она внезапно подала признаки жизни – после нескольких дней молчания, в самый неподходящий момент!

– Наверное, Занта гоняет голубей, – беспечно сказала я, стараясь сдержать панику в голосе.

Стук не повторился. Я успокоилась, решив, что вызвало его вовсе не привидение, а что-то другое – может, и правда птица ударилась в чердачное окно! Комиссар же продолжал прислушиваться с настороженным блеском в глазах.

– Рейн, вы хотели рассказать о себе, – попробовала отвлечь я его, чтобы ему не вздумалось идти наверх и разбираться.

– Разве я хотел? – он смешно задрал брови. Я нахмурилась в ответ. Смирившись, он невесело улыбнулся и сухо начал:

– Хорошо. Слушайте. Мой отец, Вигольф Расмус, был знаменитым ферромагом, входил в Верховный совет магов. Он погиб в своей лаборатории, когда мне было семнадцать.

– Сочувствую вашему горю, – я поежилась от смущения и сострадания. – Путь ферромага-экспериментатора опасен. Вышедший из повиновения металл не знает жалости.

– Да, многие гибнут, не сумев обуздать металл. Но мой отец умер иначе. Очень глупо. Его зарезал грабитель, обычный вор из Гнилого квартала, который забрался в его лабораторию глухой ночью. Такие случаи не редкость в столице, и никто от них не застрахован. Отец был беспечен, не ставил ловушки и защитные контуры. Убийцу так и не нашли.

– Какой кошмар!

Я не знала, что еще сказать. Расмус говорил о давнем событии спокойно, как о рядовом преступлении, но прошлое не могло пройти для него бесследно. Смерть близкого всегда оставляет рану в душе. Она не заживает, она становится частью тебя и ты учишься с ней жить.

– Вы любили отца?

– Да, любил. С матерью мои отношения всегда были прохладными. И потому после смерти отца я бросил изучать ферромагию и решил поступить в полицию. В глупой мальчишеской надежде нести справедливость в целом, а в частном – когда-нибудь найти и покарать убийцу отца.

– И как приняла это ваша мать?

– Разумеется, плохо. Кричала, проклинала. Но я поступил по-своему. Съехал из дома, поселился в комнате в трущобах и начал службу с самых низов – рядовым патрульным.

– Вы не жалели о своем решении?

Комиссар усмехнулся.

– А вы не размениваетесь на бессмысленные вежливости. Сразу вцепляетесь в главное, – не то похвалил, не то осудил он меня. Покачал головой. – Нет, не жалел и не жалею. Быть полицейским мне нравится больше, чем ферромагом. Хотя все мои юношеские глупости испарились в первый же год службы. Я просто делаю мою работу. Горжусь тем, что делаю ее хорошо. Двигался наверх быстро, потому что получил приличное образование и был сыном своего отца. Мне поручали дела о злоумышленном использовании магии. Мать меня так и не простила, я вижусь с ней не чаще трех раз в год, на семейных праздниках. Мой брат стал ее утешением, хотя его считали в семье недалеким простачком. Но он хороший малый. Вот и все, Эрла. Надеюсь, ваше любопытство удовлетворено.

– Все ли? – вырвалось у меня. Мне показалось, что комиссар умолчал еще о чем-то важном и печальном, что потрясло его жизнь.

– В любом случае на сегодня хватит. Лучше вы мне скажите, что собираетесь делать дальше в рамках своего любительского дознания.

Я мигом ощетинилась. Он выбрал презрительное слово для того, что стало для меня единственным путем к спасению.

– Собираюсь опросить как можно больше людей, связанных с Бельмором.

– Делайте это так, чтобы мешать моему дознанию. Что вы наговорили сегодня Магне? Меня после вас даже на порог ее дома не пустили. С механическим камердинером, конечно, проблем не возникло, но ее громилы из плоти и крови оказались мне не по зубам.

– В самом деле? А я-то думала, вы любого в драке одолеть можете.

– Грубая сила не всегда приводит к нужному результату, – наставительно сказал Расмус, словно не заметив моего сарказма. – Не проявляйте излишнего рвения, Эрла. Дождитесь столичного поверенного, которого пригласил ваш друг Петер. Я тоже обещаю вам, что раскрою это дело.

– Хотите забрать себе все лавры, чтобы вас вернули в столицу?

Я тут же пожалела о своих словах. Расмус выпрямился и глянул на меня холодно.

– Да, мне бы хотелось поскорее покинуть ваш негостеприимный город. Но мои личные мотивы не играют роли.

Мы замолчали, и тишина была неуютной. Кажется, мы сумели поссориться, и я показала себя черствой и бездушной особой.

В кухне гулко тикали ходики; ночью часы становятся громкими. В зале пробудилась механическая канарейка и издала жалобную трель, но тут же смолкла.

Я сидела как на иголках. Постоянно прислушивалась и думала о том, что происходит в библиотеке на чердаке. Хотелось, чтобы Расмус ушел.

А он как будто услышал мои мысли.

– Вы покажете мне знаменитую библиотеку вашего деда? – вдруг спросил он вкрадчиво. – Я не успел осмотреть ее во время обыска, а отчет о ней моих помощников был до смешного лаконичен.

Еще бы – Роб и Боб туда зайти побоялись, вот и отделались отпиской.

– Как-нибудь в другой раз, уже поздно, – я притворно зевнула и глянула на часы. Расмус неохотно поднялся.

– Что ж, пойду. Спасибо за чай и пирожные. Надеюсь, ваша альфина скоро вернется, и вы не будете ночевать одна. Завтра утром я к вам зайду.

– Доброй ночи, комиссар. Не приходите слишком рано – хочу выспаться после рыночных приключений.

Я проводила его до двери. Расмус, бросив на меня последний внимательный взгляд, поклонился и ушел.

Заперла замок и медленно двинулась по коридору. Зашла в торговый зал, опустилась на ближайший стул. Спать не хотелось. После ухода комиссара дом казался пустым и пугающим. Скрипнула половица, я вздрогнула и тут же мысленно сказала себе: такое в доме часто бывает, просто доски рассохлись.

Мне стало холодно, кожа покрылась мурашками. Хотелось, чтобы Занта была сейчас со мной; я не переставала тревожиться за нее. Нужно заварить чаю, чтобы успокоить нервы. Посидеть у камина с книжкой и поверить, что утром все будет хорошо.

Разожгла огонь в зале – возвращаться в кухню, куда долетали звуки с чердака, не хотелось. Вскипятила на спиртовке воды и заварила обычный некрепкий черный чай. Если выпить его с молоком и медом, он не взбодрит, а успокоит.

На полке лежал трактат по тассеомантии, подарок прорицателя Аркандора. Вторая – книга на афарском, полученная от Честа, в которой, предположительно, излагались полезные сведения о видах и повадках привидений. Читать на ночь о привидениях не хотелось.

Я посмотрела в чашку, в которой кружились чаинки. Неужели их хаотичный танец предсказывает будущее? Но как могут высушенные, измельченные и залитые кипятком листья уловить тонкие вибрации судьбы, которая еще не сложилась?

Чушь, ерунда! Гадания – утеха незрелых умов, которым хочется знать все наперед – и хорошее, и плохое. Это для трусливых, не готовых нести ответственность за собственные решения!

Вздохнув, я села за стол, поставила перед собой чашку и открыла книгу Аркандора.

Я понимала, что Аркандор подарил мне книгу с умыслом. Он давно хотел найти новых клиентов в моей лавке. У меня пили чай и кофе: Аркандор рассчитывал подсаживаться за столики и гадать посетителям на гуще. Всучив трактат по тассеомантии, он надеялся, что я пойду ему навстречу.

Превращать чайную в шатер ярмарочного прорицателя я не собиралась. Но погадать для себя – почему бы и нет? Это всего лишь игра, способ успокоить нервы, убеждала я себя.

Сухой чайный лист – часть растения. У растений есть память, есть чувства. Кипящая вода – воплощение живой энергии. Поэтому как знать: вдруг эти природные начала, будучи пробуждены человеческой волей, могут видеть грядущее или скрытое?

И я приступила к делу. Внимательно прочитала нужную главу. Расставила свечи на столиках. Налила чай в две чашки, на случай, если первая попытка окажется неудачной...

Огонь в камине прогорал, в зале стало темно. В окно заглянула луна, призрачный свет протянулся по полу голубой дорожкой. На стенах трепетали отблески свечных огоньков. Меня охватило приятное возбуждение и предчувствие чудес.

Именно такой показывают магию в старых детских книжках – волшебством, сказкой, дверью в неведомое. А вовсе не орудием борьбы за власть и богатство...

Следуя указаниям книги, я покачала чашку и сосредоточилась на вопросе. Образы теснились в голове, желания не поспевали за ними. Нужно было найти столько ответов!

Живы ли мои родители? Кто обитает на моем чердаке? И кто навлек на меня беду?

На последней мысли я и остановилась. Представила Бельмора в его нынешнем состоянии... мою чайную... зал суда... печати запрета на моих руках...

Неспеша, смакуя каждый глоток, выпила чай.

Опасливо заглянула в чашку. На дне осталось немного жидкости, гуща заварки медленно колыхалась, слева поднялись к поверхности две чаинки.

Торопливо полистала книгу и нашла толкование. Увиденное в чашке означало, что ожидать следует и хорошего, и плохого.

Ну, это неудивительно. В жизни хорошее и плохое всегда идут рука об руку. Ох уж эти прорицания с их расплывчатыми определениями!

Или я все делаю неправильно? Верно, чашку нужно держать в левой руке, покачать ее трижды против часовой стрелки.

Я так и поступила, и чайные листья сложились в новый узор.

Чашку следует мысленно разделить на четверти. Четверть ближе к ручке – здесь показано то, что касается непосредственно меня и моей судьбы в текущий момент. «Для тебя», приговаривает в таких случаях гадающий на картах.

И что же за образ я вижу? Лист клевера, что означает удачу? Или же это восьмерка – символ богатства? Или это птица с распростертыми крыльями – ворон, предвестник предательства и обмана?

Я так увлеклась разглядыванием зыбких узоров, что не сразу поняла – в зале что-то изменилось.

Наступила звенящая тишина, угольки в камине перестали потрескивать и потухли все разом, будто кто-то плеснул на них водой. Следом пришел холод, словно открылась дверь в зиму, впустив ледяной сквозняк.

А затем я ощутила чье-то присутствие.

Волосы на затылке встали дыбом, а сердце ни с того ни с сего бешено заколотилось.

Я подняла голову от чашки и обомлела.

Теперь в зале я была не одна. Напротив стола возвышался мерцающий силуэт человека в лохмотьях. Лунный свет свободно проходил сквозь него, как сквозь облако пыли.

Лютый страх приковал меня к месту. Я не смогла бы вскочить, начнись в доме пожар.

Но то, что двигалось ко мне, было страшнее пожара. Огонь – явление опасное, но обыденное, и когда он вырывается на свободу, ты знаешь, что делать. Этот же гость пришел из мира запредельного, покрытого тайной смерти, а неведомое куда страшнее.

Сгусток неживого сияния, по какой-то прихоти принявшего очертания человеческой фигуры в рубище, беззвучно скользил к столику; время для меня словно остановилось.

В висках грохотал пульс, живот онемел от ужаса. Частью сознания я отметила, что призрак сегодня выглядит иначе, чем когда я увидела его в первый раз в библиотеке. Он был плотнее, и форма его была более четкой. В какие-то секунды показалось, что я угадываю в сгустках пылевых завихрений старушечье лицо с темными провалами глаз.

Существо зависло перед столиком. Я часто дышала и не могла отвести от него взгляда.

– Что ты хочешь? – произнесла я с усилием, и странно было слышать свой хриплый слабый голос.

Из светящегося пылевого облака выпросталось щупальце и обрело очертания костлявой руки. Длинные пальцы опустились к чашке и медленно обвели ее край.

Призрак замер, словно раздумывая, затем легко скользнул на стул.

Теперь привидение сидело напротив меня за столом, пропуская сквозь себя свет свечи, обхватив чашку обеими бестелесными руками!

По залу пронесся слабый ледяной вздох-полушепот, призрак нагнулся, и его лицо – точнее, то место, где у человека бывает лицо! – зависло напротив моего. Я словно заглянула вглубь облака; но вот облако уплотнилось, сгустилось, и больше сомнений не было – на меня пустым взглядом смотрела древняя, смертельно бледная старуха.

За дверью поскребло, звонко стукнул люк кошачьего лаза.

Мимо меня словно белоснежная молния промчалась; на стол запрыгнула Занта. Шерсть стояла дыбом на ее загривке, крылья угрожающе вздыбились.

Альфина оскалила зубы и зашипела, что твой дракон. Я сильно откинулась на стуле, и наваждение пропало.

Язычки огня весело взметнулись в камине, громко застучали ходики, стул опустел. Призрак сгинул без следа, словно и не было его, словно он мне приснился!

Но оставшаяся на столе тонкая пленка пыли подтверждала, что привидение не пригрезилось. А значит, оно не привязано к книге и может свободно перемещаться по дому.

Но сейчас мне было не до новых тревог. Я схватила Занту и прижала к груди.

– Все прошло хорошо? Я ужасно переживала.

Занта утвердительно муркнула, недовольно вырвалась из моих объятий и принялась брезгливо вылизываться. Время от времени она поднимала голову, застывала и расширенными глазами таращилась в темноту, туда, откуда явился призрак.

И вдруг дверца лаза хлопнула повторно. Я вскочила, обернулась, и с изумлением увидела, как в нее один за другим пробрались два щенка-подростка – тощие, грязные псы боевой породы, которых держал в клетках торговец зверями на Полуночном рынке.

Щенки отряхнулись и принялись кружить по залу, обнюхивая углы. Первый пес, с оборванным ухом, покрупнее и понаглее, встал на задние лапы и стащил со стола печенье. Второй сшиб вазу. В доме сразу стало суетно и шумно.

– Это еще что такое?!

Я сердито посмотрела на Занту.

– Ты их выпустила из клеток? И сюда привела! Да как ты замки умудрилась открыть? Тебя же могли поймать!

Занта вытянула передние лапы и многозначительно выпустила длинные загнутые когти, которые могли легко заменить воровскую отмычку.

Но одно дело открыть расшатанный замок на старой клетке, как она делала уже тысячу раз, а другое – незнакомые и сложные запоры! Поистину, более умного животного не найти во всем Эленвейле.

Более умного и более бессовестного.

– И что прикажешь с ними делать? – спросила я беспомощно, когда щенки уселись рядом со мной и подхалимски завиляли хвостами.

Занта спрыгнула со стола и поспешила в кухню к плошке. Собаки тут же весело рванули за ней.

Я мысленно упрекнула себя в бездушности. Занта сделала то, что хотелось сделать мне самой – помогла бедным животным сбежать. Она не оставила их в беде.

Но и у себя я не смогу их держать! Это уже не маленькие миленькие щеночки, а довольно крупные подростки, да еще боевой и задиристой породы. С собаками я отродясь дела не имела и не знала, как за ними ухаживать и как их дрессировать.

Да и до новых ли питомцев мне сейчас?

Но выгнать их на улицу я не могла и потому скормила им остатки овсянки, а затем отвела в угольный сарай, сделала им подстилки и заперла на ночь.

Завтра попрошу Лиллу найти им хозяев. Точнее, сегодня, потому что рассвет уже не за горами, мои глаза слипались, а голова сделалась тяжелая-тяжелая.

Мне так хотелось спать, что ни один призрак не смог бы встать на пути между мной и кроватью. Бояться мне больше нечего. Теперь Занта со мной – а она проявила себя храброй защитницей.

Привидение получило возможность бродить в пределах дома, потому что его книга осталась лежать в библиотеке открытой.

Дверь тюрьмы распахнулась, узник с радостью выбрался на прогулку. Недалекую, потому что с бумажным узилищем призрака связывает цепь заклинания. А значит, нет надежды, что он ускользнет навсегда и оставит меня в покое.

К такому выводу я пришла, изучив несколько глав в книге Честа.

Потерла усталые глаза и допила последний глоток крепкого кофе. Поднялась я рано, проспав не больше трех часов – была слишком возбуждена для долгого сна.

Когда забрезжил рассвет, выбралась из постели, сбросив с живота недовольную Занту, отправилась в кабинет, принесла трактат о призраках и словарь, и начала разбираться в природе потусторонних явлений.

С каждой страницей то, что раньше казалось мне глупыми байками, становилось все более реальным – и в то же время менее пугающим.

Раз жили люди, которые изучали призраков, встречались с ними, и даже записывали их печальные истории – значит, это явление можно постичь.

Но что из себя представляла вчерашняя гостья, пока оставалось загадкой.

Согласно авторам трактата, призраков в природе водилось великое множество, разных видов, подвидов и классов.

Они могли быть неупокоенными душами и существами, призванными из другого мира, материализованной фантазией или неудавшимися экспериментами некромагов. Призраки могли создавать себе подобие тел как из эктоплазмы, так и из подручных материалов: дыма, огня, тумана, песка и пыли.

Были призраки равнодушные, злобные, отчаявшиеся. О добрых в книге не упоминалось, но много говорилось о призраках охранных, призванных защищать тайны и уничтожать угрозу. Они опасны для человека.

Мой призрак не показался враждебным, но наше знакомство было слишком коротким, чтобы говорить об этом с уверенностью.

Когда я утром убирала посуду со стола, обнаружила кое-что интересное.

В чашке, которой касались руки привидения, не осталось жидкости, а узор из чаинок лег по-новому. Теперь я отчетливо видела изображение ворона, что символизирует предательство и обман. Но теперь его также окаймляли завитки, похожие на языки пламени.

Я была уверена, что вижу послание от призрака.

Чтобы узнать больше, мне нужно снова встретиться с ним – или с ней. Эта мысль пугала. Но не только: во мне проснулся азарт исследователя.

Однако чтобы подняться на чердак, потребуется немалое мужество.

Я обрадовалась, когда в дверь постучали. Приход гостя означал, что свидание с призраком откладывается, и мое мужество может взять передышку.

Визитером оказался пекарь Пампкин. Он, как всегда, принес мне корзину пончиков. Полдюжины малиновых, и полдюжины с лимонно-творожной начинкой и толстым слоем сахарной помадки. Устоять не смогла: тут же сковырнула сладкую корочку с верхнего пончика и отправила в рот.

Сегодня я наконец-то расплатилась с Пампкиным полновесной монетой. Сегодня я также собиралась заглянуть в банк и уплатить налог.

Затем посетители пошли один за другим, и через переднюю дверь, и через заднюю (те, кто продолжал тайком пользоваться услугами моей чайной).

Заглянула Лилла, выслушала сбивчивый рассказ о двух приблудных щенках, и сразу же забрала того, кто постарше.

«Моя двоюродная тетка, что заводские склады сторожит, давно хотела кобелька позубастее себе в напарники», – сообщила она.

Лилла выпила крепкого зеленого чаю и ушла, пообещав порасспрашивать насчет второго щенка.

Каждый раз, когда тренькал колокольчик, я вскакивала с заалевшими щеками. Что скрывать! – я ждала визита комиссара. Он должен явиться ко мне с официальной целью – отметить, что я не сбежала из города, но я надеялась, что визит будет и дружеским, и я ждала его.

Прошлая ночь кое-что изменила между нами. Я обдумывала возможность рассказать комиссару все без утайки: и про призрака, и про все прочее. Несмотря на недостатки Расмуса (главной из которых была его должность), мне хотелось делиться с ним и горем, и радостью. А их, судя по чайному гаданию, меня ожидало немало.

Вдруг мне до боли захотелось увидеть Рейна. Украдкой смотреть на его неправильное лицо, услышать его едкие комментарии, парировать их и ждать ответа. Хотелось его спокойной уверенности и редких вспышек нрава. Хотелось узнать и другие его тайны.

Но следующим явился Петер.

Я встретила его настороженной и виноватой улыбкой. В прошлый раз расстались мы плохо. И вздумалось же ему поучать меня, да еще опять настаивать на замужестве!

Петер улыбнулся в ответ тепло и широко, как в старые добрые времена детских проделок.

У меня отлегло от сердца. Петер предлагал забыть размолвки, и я была несказанно этому рада.

Он целомудренно поцеловал меня в щеку, вручил пакет с моими любимыми конфетами из столичной кондитерской, нахмурился и спросил:

– Как ты, Эрла? Слышал, к тебе приходили клопы с обыском. Копались в оранжерее. Что случилось?

Волнуясь и негодуя, я рассказала ему о доносе. Но о том, что он оказался в какой-то мере правдив, упоминать не стала, как и о древоядице, что теперь прекрасно себя чувствовала на верхней полке шкафа, замаскированная под сухой рогоз.

– Значит, ничего не нашли?

– Конечно, ничего.

– Надеюсь, твоя оранжерея уцелела после обыска.

– Оранжерея уцелела, а вот Роб и Боб – нет. Сам знаешь, моя пальмовая капуста не любит, когда к ней лезут без спроса. Пойдем туда, хочешь? Мне нужно немного мяты.

Мы перешли в оранжерею. Там было сонно и тихо. Даже пальмовая капуста не раскрыла листья – она укуталась ими, как человек одеялом, который не желает просыпаться холодным осенним утром.

Петер уселся в плетеное кресло и с улыбкой наблюдал, как я вожусь возле горшков и ящиков.

– Волшебное место, – сказал он, блаженно щурясь.

– Благодаря тебе и Алексе. Вместе мы сотворили чудо.

– Эрла, ты думала о том, что твоя оранжерея нарушает главный принцип сосуществования доменов магии? Принято считать, что ферромагия и витамагия не должны пересекаться, иначе быть беде. А здесь у тебя работают механизмы Алексы, с растениями ты используешь свои витамагические формулы.

– Это так, – я сняла садовые перчатки и села в соседнее кресло. – Заклинания-уговоры и заклинания-команды имеют противоположные модусы. Суровость и ласка, твердое требование и нежная просьба не должны звучать рядом. Иначе металл может решить, что ему слишком много позволено, а живая природа обидится и начнет капризничать, – улыбнулась я. – Это как в педагогике: каждому нужен свой подход, иначе можно испортить ребенка.

– Но в оранжерее ведь все хорошо? Твои цветочки распускаются, механизмы работают.

– Да. Алекса использует старые ферромагические заклинания, а они не такие суровые. Но и не такие эффективные. Сейчас наука и магия идут в другом направлении. Для всех важен результат, а не процесс. Витамагия это пряник. А ферромагия это кнут. И этот кнут стал слишком больно бить в последнее время, – закончила я задумчиво. – Даже у металла есть предел выносливости. Ты знаешь, что участились случаи его бунта на фабриках и заводах? Стальные балки рушатся на рабочих, раскаленный чугун вырывается из печей. Гибнут люди, но новые ферромаги считают, что нужно быть более жесткими и не идти на компромиссы с механизмами и материалом. Чем все это кончится?

– Ферромаги не дураки и знают, когда нужно остановиться.

– Жажда денег и власти любого сделает дураком.

Петер помолчал.

– В детстве я думал, что стану ферромагом, – сказал он наконец. – Изобрету сплав, равному которого нет на земле. Но потом я захотел быть витамагом, как ты, и вывести дерево, на котором будут расти пирожки.

– А фламмагом ты не хотел быть?

– Конечно, какой же ребенок не мечтает стать фламмагом, чтобы плеваться огнем, – засмеялся он.

– Почему ты не стал учиться? У тебя были задатки.

– Ты же знаешь, Эрла. Мой отец... Ему был нужен преемник. Занятия магией поглощают все свободное время. Если ты серьезно занимаешься магией, то на другое времени нет. Бельмор – хороший пример. Он ушел в коммерцию, а магию оставил своим наемным служащим, которые выполняют его заказы за деньги. Я сам Бельмор в каком-то роде, – он невесело покачал головой. – Бросил детскую мечту ради отцовских фабрик.

– Ты жалеешь об этом?

– Почти нет. Мне нравится закупать оборудование, продавать наши товары, ткать полотно. В какой-то мере я касаюсь и ферромагии, и витамагии, ведь ткани делают из живого хлопка на стальных станках. И иногда я думаю...

Он нерешительно глянул на меня.

– Что если все же найти метод объединить ферромагию и витамагию? Тогда наши станки смогут лучше взаимодействовать с материалом, который они производят.

– Это интересная идея.

– У меня много таких идей. Я ведь никогда не бросал изучать магию. Читал понемножку, практиковался. У меня получаются несложные заклинания ферромагии и витамагии. Недавно я сумел распутать узел на нити в станке, просто попросив хлопок.

– Ух ты!

– Правда, после этого станок забарахлил. Так что все верно: вместе заклинания двух доменов не работают.

– Раньше магам как-то удавалось их примирить.

– Именно об этом я и хотел поговорить с тобой.

Петер поправил очки, потом снял их, неуверенно глянул на меня.

– Твой дед изучал это направление.

– Вот как? Я об этом не знала.

– Мне рассказал отец. Твой дед привозил книги заморских магов. Тех, кто не разделял магию на домены. Вот бы найти такую книгу в твоей библиотеке… она ведь может там быть, как ты думаешь? Мне бы она пригодилась. Эрла, давай сходим в библиотеку на чердаке и поищем?

Просьба застала меня врасплох. Идея Петера захватила меня, но на чердаке теперь жило невесть что, и рассказывать о призрачной старухе по-прежнему не хотелось. Но, видимо, придется.

Завтра. Я сделаю это завтра, после того, как попробую еще раз пообщаться с привидением.

– Хорошо. Давай на днях.

Петер довольно кивнул.

– Тебе нужно проводить больше времени с Алексой, – предложила я. – Она ведь тоже идет необычным путем в ферромагии, читает старые книги. Вы можете объединить усилия.

– Попробую с ней поговорить. Но если она будет насмешничать и сквернословить...

– Не будет, обещаю! Вместе вы горы свернете!

– И вместе с тобой, – у Петера загорелись глаза. – Мы произведем революцию не только в магии – в мире промышленности тоже, да и во всем королевстве!. Мы покажем всем, чего стоим. Изменим жизни людей. Ты будешь нашим представителем. Ты витамаг, ты умеешь убеждать. Вот увидишь, ты еще войдешь в Верховный Совет магов.

– О нет, Петер, это не для меня. Я не хочу воевать с миром. Мой мир – моя чайная, – я вспомнила слова Расмуса о «кукольном домике» и немного рассердилась. – Я не хочу покидать ее стен. Чтобы менять мир, не обязательно вершить революции. Достаточно двигаться потихоньку, шаг за шагом, нести маленькое добро людям. Дать им чашку хорошего чая, сладкий пончик и рассказать славную историю.

– Эрла, а я ведь пришел с плохими новостями, – вдруг мрачно сообщил Петер. – Прости, что не сказал сразу. Не хотелось тебя огорчать. Кроме того, я надеюсь, что еще не все потеряно. Это насчет суда.

– А что насчет суда? – встревожилась я.

Суд. Второе слушание. Оно приближалось. Я избегала думать о нем, надеялась успеть довести свое расследование до конца. Но меня не покидало ощущение, что я мало старалась.

– Твой новый поверенный должен был приехать сегодня. Но он не приедет. Я получил сообщение. На его карету напали бродяги возле Лиллидоры. Никто не погиб, но поверенный получил кистенем по голове и уехал обратно в столицу лечиться. Он написал, что «ноги его больше не будет в нашем диком захолустье». Я уже написал другому стряпчему, но он приедет лишь за день до заседания.

В оранжерее было тепло, но меня пробрал мороз. Я изначально не слишком-то рассчитывала на помощь столичного поверенного, но все же горько знать, что последний спасательный круг пошел ко дну, и теперь-то уже точно придется барахтаться и выплывать самой.

Печати запрета на моих руках вдруг зажгло – как напоминание о грядущем испытании. Я яростно почесала кожу и вздохнула.

– Эрла, могу я еще как-то помочь? – настойчиво спросил Петер. – Только скажи.

– Спасибо, Петер. Обойдусь без столичного поверенного. Мое собственное следствие движется полным ходом. У меня уже есть несколько версий.

– Каких?

– Они касаются бургомистра и Магны Бельмор. А еще точильщика Тинвина. Комиссар Расмус тоже обещал помочь.

– Расмус? – удивился Петер. – Ты часто с ним видишься?

– Каждый день и по нескольку раз. Думаю, мы подружились.

Петер встревоженно потер подбородок.

– Мне в голову приходили разные дикие предположения, – сказал он. – Одна из них касается комиссара. Он очень хочет скорее вернуться в столицу, а для этого ему нужно с блеском раскрыть большое дело. Здесь, в Ферробурге, крупных преступлений не бывает, и он может застрять тут надолго. А что если комиссар сам организовал покушение на Бельмора? С использованием запретной витамагии? У Расмуса большие связи в столице, в том числе в преступном мире. Он мог, например, достать древоядицу у торговца на Гнилом рынке. Если он отправит тебя за решетку, будет пожинать лавры. Действует тонко, чтобы не вызвать подозрений. Делает вид, что помогает тебе, а на самом деле роет тебе новую яму.

– Нет, – отрезала я. – Рейн не такой человек.

– Ты умеешь ладить с людьми, но плохо в них разбираешься.

– И не хочу разбираться в них лучше, – улыбнулась я. – Если знаешь все темные уголки души человека, сложно относиться к нему беспристрастно. Не переживай, Петер, – я коснулась его руки. – Я справлюсь с помощью твоей и Алексы. Куда я без вас!

Вскоре Петер засобирался обратно в контору. Я посоветовала ему сначала заглянуть в мастерскую к Алексе и поделиться с ней своими революционными идеями. Пусть кует железо, пока горячо.

Петер опять смутился, но пообещал зайти.

Поколебавшись, я предложила ему взять «миленького приблудного щеночка».

Лицо Петера исказила такая недоуменная гримаса, что я чуть не расхохоталась. Петеру явно не хотелось обременять себя питомцем, но он обещал помогать мне во всем и теперь не мог отказаться.

Я привела щенка, который оказался худой, но крепкой девочкой с задиристым характером. Петер протянул руку, чтобы погладить ее, и тут же разразился громовым чихом. Его нос начал краснеть и увеличиваться прямо на глазах.

Собака зарычала, решив по своей бойцовской природе, что чих – боевой клич перед нападением.

– Иди скорее! – махнула я рукой. – Найду ей другого хозяина. Нельзя тебе ее брать. У тебя, оказывается, не только сенная и «пыльная», но еще «собачья» лихорадка!

Петер с явным облегчением на лице ушел. Я отвела щенка обратно в сарай, потому что Занта сразу же затеяла с ней игру в догонялки, а это грозило катастрофой.

Дверь опять распахнулась, я опять подпрыгнула в волнительном ожидании, и опять оказалась разочарованной. Более того – новый посетитель вызывал во мне сильную неприязнь, потому что это был бургомистр Сангвиний Снобс.

Я не видела его со дня суда, где он рьяно добивался для меня обвинительного приговора и называл преступницей.

Ему было ни капельки не стыдно. Возможно, одно из требований к идеальному бургомистру – отсутствие в его кодексе понятия «стыд» как таковое.

Снобс вошел в зал вальяжной походкой, его часовая цепь звенела на груди при каждом шаге, а толстые щеки подрагивали, как желе.

– Добрый день, Эрла, – поздоровался он снисходительным и добреньким тоном, каким власть предержащие беседуют с избирателями накануне выборов. – Как идут твои дела?

– Отлично идут, господин Снобс, – ответила я ядовито. – Я не в тюрьме и этому рада.

Снобс заложил руки за спину, покрутился на пятках, осматривая зал хозяйским глазом. От бургомистра шел сильный одеколонный дух с гнилостно-сладковатыми помоечными нотками.

Занта фыркнула, подошла к Снобсу и принялась демонстративно скрести пол, как всегда делала, загребая свои великие дурнопахнущие дела.

Снобс негодованием глянул на нее и надул щеки – обиделся.

– Брысь! – он шуганул ее платком.

Занта запрыгнула на шкаф и оттуда уставилась на Снобса прищуренными глазами.

Он нервно потянул себя за галстук.

– Что вы хотели, бургомистр?

– Поговорить, дорогая Эрла, лишь поговорить. Видишь ли, я желаю закончить прожект моего покойного партнера Бельмора.

Занта издала глумливое мяуканье. После этого она стала мерзко хихикать на каждую реплику Снобса, что выводило его из себя.

– Не называйте его покойным! Он еще жив.

– Да? – удивился бургомистр. – Ну, если считать живым каждый деревянный чурбан, тогда да, жив. Эрла, я подумал и решил, что мне все равно – твоими усилиями или нет он стал таким. В конце концов, не секрет, что Бельмор ни у кого не вызывал симпатии, и вполне заслуженно. Признаюсь тебе, как приятелю: порой мне самому хотелось огреть его чем-нибудь тяжелым, – бургомистр очаровательно улыбнулся; вид был такой, как будто мне из кадки осклабилось перепрелое тесто.

– Так может, это вы ткнули его отравленным шипом? – я тоже в ответ сладко улыбнулась. – Не стесняйтесь, выкладывайте, раз уж мы с вами ведем приятельскую беседу.

Занта засмеялась, бургомистр опомнился, прикусил язык и принял пафосный вид.

– Бельмор желал купить твою лавку, чтобы превратить ее в выгодное заведение. Теперь он сделать этого не может, но я готов повторить его предложение. Этот прожект пойдет на пользу городу, я готов взять его в свои руки. Итак, Эрла, сделка? Я покупаю твою лавку и плачу тебе за нее хорошую сумму. А на втором слушании расскажу судьям, что ты проявила себя образцовой горожанкой и не заслуживаешь строгого наказания.

Негодование опалило меня горячей волной.

– Вы хотите получить мою лавку? Я правильно вас поняла?

– Совершенно правильно, дитя мое. Ты все равно не сможешь ее содержать. Торговлю тебе вести запрещено, срок уплаты налога давно прошел...

– Я уплачу его сегодня со всеми процентами, – сказала я победно и кивнула на столик, где лежала приготовленная пачка купюр.

– Откуда у тебя деньги?!

– Вскрыла сундучок бабушки, в который она откладывала монетки на черный день.

– Ох уж эта старая кар... – не сдержал гневного возгласа бургомистр, но осекся. – Старая бережливая женщина, – закончил он с милой улыбкой. – Значит, позаботилась о внученьке?

– Да, а дальше я сама о себе позабочусь. И о своей лавке тоже. Всего хорошего. Не забудьте закрыть за собой дверь.

Снобс пошел красными пятнами. Он не ожидал отказа и сильно разозлился. Я никогда еще не видела его таким.

Он двинулся на меня, и я поспешно отошла за стол.

Бургомистр оперся на столешницу заросшими рыжим волосом кулачищами и наклонился, глядя на меня исподлобья.

– Ты смеешь, нахалка, выставлять за дверь своего бургомистра?! – пропел он дружелюбно, отчего его тон стал еще страшнее.

А потом со всей силы хлопнул ладонью по столу, чашки подпрыгнули и зазвенели, а Занта утробно зарычала на шкафу. С нее станется кинуться на Снобса и вцепиться когтями в его реденькую шевелюру – альфина лишь ждала моего сигнала.

А я же упивалась новым званием «нахалки».

Есть своя прелесть в том, чтобы быть преступницей. Тебе уже нечего терять. Ты ничего и никого не боишься – пусть тебя боятся!

Но когда бургомистр надвинулся на меня, я все же струсила. Он был большой и тучный мужчина, и в гневе выглядел комично-устрашающе. Вряд ли он меня ударит, но он обладает значительной властью в городе и может найти средство сделать мне хуже.

Я отступила на шаг и задержала дыхание. И с облегчением выдохнула, когда в чайную вошел комиссар Расмус.

Бургомистр повернулся за звон колокольчика и мигом превратился с благостного правителя города.

– Добрый день, комиссар, – промурлыкал он.

– Добрый день, господин Снобс. – Если комиссар и был удивлен, он этого не показал.

– Не ожидал вас тут застать. По какому вопросу вы явились к госпоже Ингольф? – поинтересовался он протокольным тоном.

– Всего лишь пожелать ей доброго дня, комиссар, и дать ей пару отеческих советов. Потому что я искренне беспокоюсь о жителях своего города, даже о тех, кто однажды оступился.

– Похвальная инициатива.

– Но мне уже пора. Дела ждут! Всего хорошего, – величаво кивнул бургомистр и удалился. Комиссар проводил его сосредоточенно-хмурым взглядом.

– Он хотел, чтобы я продала ему лавку, – выпалила я.

– Вот как? А вы отказались?

– Конечно.

– Ну да, само собой.

Расмус выложил на стол потертую кожаную папку, вытащил из нее несколько исписанных листов и помахал ими в воздухе.

– Знаете, что это?

– Любовные письма? – неуклюже пошутила я и так смутилась, что чуть не задохнулась. Зачем, зачем я это сказала?!

– Новые заявления о нарушениях. Четыре штуки. Все касаются вас.

– Огонь и небесный гром! И что, опять анонимные? Что сочинили про меня на этот раз?

– На этот раз доносы не анонимные. Три поступили от горожан Ферробурга, проживающих на окраинах. А один от некоего господина Либерио, промышляющего торговлей животными. Имя виновницы не упоминается, но сомнений в ее личности у меня нет.

– И кто же она, эта виновница? – спросила я с вызовом.

– Девушка лет двадцати с каштановыми волосами, среднего роста, одета в темнозеленый плащ с капюшоном и алой лентой у подбородка, – скучным голосом зачитал комиссар, оторвал взгляд от документа и выразительно глянул на вешалку у входа, где висел мой плащ цвета можжевельника с приметными завязками у горла. Потом продолжил:

– По утверждению господина Либерио, злостная мошенница. Обманными речами она уговорила приобрести у нее редкого зверя – белую альфину за тысячу эленов...

– Неправда! За шестьсот!

– ...A также навязала ему клетку с секретным замком. Позднее альфина, дрессированная взломщиками, сбежала из клетки. Попутно вскрыв замки на других клетках, она выпустила прочий товар господина Либерио: щенков боевых пород в количестве шести штук, боевых петухов и завров в количестве двенадцати штук. Когда господин Либерио вернулся из трактира, клетки были пусты. Он понес огромные убытки. Далее, заявления от горожан. Сегодня утром они пострадали от нашествия приблудных собак и завров. Господин Пеллет подал жалобу на то, что в его двор вторгся петух боевой породы и перетоптал всех его кур. А госпожа Кленс, школьная учительница, пострадала от нападения завра. Он преследовал ее на улице, пытался забраться ей на плечи, испортил ее шляпку и проявлял повадки, свойственные заврам во время брачного периода.

– Наверное, он принял ее за курицу, – предположила я. – Его ошибка простительна, учитывая привычку госпожи Кленс украшать шляпку перьями и квохтать без повода.

Занта рассмеялась в углу.

Комиссар неодобрительно глянул на нее.

– Вижу, ваша сообщница уже дома. Как вы вчера сказали? Выпускаете альфину бродить по ночам, и ей есть чем развлечься?

– Именно так.

– Хорошенькие развлечения. Сегодня мне все утро пришлось отлавливать собак и завров. Мой сюртук сильно пострадал.

И правда: вид у комиссара был изрядно потрепанный. Брюки в грязи, на плече пятно птичьего помета, на руках свежие царапины.

Комиссар хлопнул по столу пачкой бумаг и сердито заявил:

– Эрла, обвинение в мошенничестве – это серьезно. Да еще торговля на Полуночном рынке. Вы понимаете, чем это вам грозит?

– Что вы сделали с животными Либерио?

– Мои парни их переловили и отправили в приют на передержку.

– Вы вернете их Либерио?

– Нет. Господина Либерио пришлось арестовать. Он был так возмущен обманом, что побежал в полицию, не подумав о последствиях. Ему вменяется в вину жестокое обращение с животными, торговля без лицензии, контрабанда. Он останется в тюрьме, а его животные будут переданы Гильдии звероловов, где о них позаботятся.

Такое завершение истории очень меня обрадовало. Занта выскользнула из-за шкафа, прильнула к ногам комиссара, льстиво потерлась о его ботинок и издала музыкальное мурчание.

Расмус брезгливо отпихнул ее, но Занта не обиделась. Она забралась на табурет, обвила себя хвостом, красиво сложила крылья и уставилась на комиссара – ангел, да и только. Как можно не верить честному взгляду этих сияющих зеленых глаз!

– И что мне теперь делать, Эрла? – риторически вопросил комиссар, все еще сердитый.

Я пожала плечами.

– Ну... проводить розыскные мероприятия, или как это у вас называется? Но они вряд ли увенчаются успехом. На Полуночный рынок кого только не заносит. Та девушка в зеленом плаще... она ведь могла приехать из другого города? Из Мерстада, из Лиллидоры. Она вовсе не обязательно жительница Ферробурга. Мне кажется, у вас мало шансов найти ее, – предположила я жизнерадостно.

Но комиссар не купился на шутливый тон.

– Вам придется вернуть деньги, полученные обманным путем.

– Да почему же обманным?! Сделка была проведена по всем правилам. Если Либерио не уследил за своим товаром, то при чем здесь я? То есть, та девушка, – спохватилась я.

Расмус молча и пронзительно смотрел на меня, и под его взглядом я сникла.

Дружить с полицейским не так-то просто. У этой дружбы есть свои правила и ограничения...

Он протянул руку, взял со стола пачку купюр, полученных от Либерио. Тщательно их пересчитал, вырвал из блокнота листок и написал расписку.

– Чем же я теперь уплачу налог? У меня отберут чайную.

Комиссар покосился на меня, вздохнул и вернул несколько купюр обратно на стол. Подумал и добавил еще пару купюр. Похудевшую пачку сунул в карман.

– И как вы объясните Либерио, почему вернули ему меньшую сумму, чем он заявил? – Мне было любопытно узнать границы моральных норм комиссара и его уловки.

– Либерио не в том положении, чтобы выдвигать претензии. Ему самому грозит тюремное разбирательство. Он знает правила игры. Переведу его в камеру получше, дам поблажки. Пусть считает, что заплатил за это.

– Вы изворотливый тип, Рейн.

Он невесело усмехнулся.

– Но хороший человек, – ласково сказала я. – Спасибо.

– А вот я начинаю сомневаться в том, хорошая ли вы девушка, Эрла. Вы понимаете, что такими выходками портите мое доброе мнение о вас? Вы способны на мелкое преступление. А на крупное?

– За эти дни я многое усвоила, комиссар. Поняла, что граница между добром и злом очень зыбкая. И кто вправе проводить эту границу? Уж точно не наш закон, который всех изначально считает виновными. Кроме того, на меня уже повесили преступление, которое я не совершала. Так какая мне теперь разница?

– Разница в том, что время до второго слушания вы можете провести в тюрьме. И потерять шанс на благоприятное для вас решение суда. Эрла, прошу вас: оставайтесь дома. Никуда не выходите, никого не принимайте. Я не всегда смогу вытаскивать вас из неприятностей.

– Но как же я тогда буду вести свое следствие?

– Оставьте это мне. Я не позволю, чтобы с вами случилось что-то плохое. За эти дни вы стали мне...

Он замолчал, а я так смутилась, что ухватилась за привычные действия.

Бросилась к прилавку и взяла чайник.

– Хотите чаю, комиссар? Черного или зеленого? А может, кофе? С перцем и солью. Вы завтракали?

– Спасибо, Эрла, но откажусь. Меня ждут дела. Мы не закончили с вашими боевыми курами и собаками. Неизвестно, сколько их еще бродит по городу.

– А вам щенка не нужно? Тут ко мне приблудился один.

– Отправьте его в приют.

Комиссар пошел к двери, но, взявшись за ручку, остановился и грозно помахал пальцем:

– Из дома ни шагу, поняла?

Я обезоруживающе улыбнулась.

Слушать его приказа я не собиралась: на сегодня у меня было запланировано несколько важных визитов. Теперь, когда на столичного поверенного надежды не было, мне следовало проявлять больше усердия в поисках настоящего преступника.

Заварила в термической фляге особый настой, собрала нехитрые гостинцы, оделась и отправилась с первым визитом. Когда запирала дверь, наружу сквозь люк просочилась Занта.

– Сиди дома! – велела я ей, но Занта упрямо махнула хвостом, пробежала вперед, остановилась и оглянулась: «Мы идем или нет?»

Альфина рвалась к новым приключениям.

– Ладно, – смирилась я. – Только веди себя хорошо. Не уверена, что тебя пустят туда, куда мы идем – там приличный дом, и люди в нем живут важные.

Мы неторопливо шагали по улицам, направляясь к Золотому холму. Чем выше поднимались по его склонам, тем приятнее становился день. Туман, дым и грязь рабочего квартала остались позади, проглянуло солнце, и светило оно почти по-летнему. Зима пока не могла выиграть битву с осенью и вступить в город победителем.

Золотые листья шуршали под ногами, Занта гонялась за ними, ветерок овевал лицо, а я сосредоточенно обдумывала ход предстоящей беседы и новые вопросы, которые надлежало задать. В итоге решила ничего заранее не планировать – пусть мой визит будет дружеским.

Дверь особняка Бельморов открыл великолепный механический камердинер. Кивнул, показывая узнавание, спокойно впустил и плавно двинул рукой, приглашая за собой – это означало, что госпожа Бельмор дома и принимает.

Не имея голоса, автоматон прекрасно владел языком жестов и знал тонкий этикет не хуже любого дворецкого из плоти и крови.

В вестибюль выплыла Магна Бельмор. Одета она была по-уличному, в богатую бархатную накидку.

– А, госпожа Эрла! Доброго тебе дня, – заговорила Магна весьма любезным тоном, как будто встретила давнюю подругу. – А это что за прелестный зверек? Неужели твоя знаменитая альфина? Как же тебя зовут, пушистая душечка?

Занта обошла хозяйку дома по кругу, настороженно принюхиваясь к сладкому аромату ее духов. На воркующий тон не откликнулась и увернулась от руки, когда Магна изящно присела, чтобы погладить ее.

– Простите, Занта не захотела оставаться дома одна. Она может подождать в саду, если вы не пускаете в особняк животных.

– Нет-нет! Я люблю кошечек. И птичек тоже, – добавила Магна, с сомнением глянув на крылья альфины. – Бэзил запрещал мне заводить питомца. Но теперь, раз он больше не может навязывать свои порядки, куплю себе собачку. Маленькую, рыжую.

– Как ваш муж?

– О, прекрасно! – жизнерадостно отозвалась Магна. – Новые листья выпустил. Хоть и зима на носу, он не вянет. Бэзил сейчас в саду – велела перенести его на свежий воздух. Я ему читала. Пойдемте туда!

Мы вышли в сад; под старой яблоней стояло кресло, в котором сидела страшная в своей неподвижности фигура, укутанная в тонкое одеяло.

Я присела и заглянула в лицо Бельмору.

Процесс одревеснения шел полным ходом. Его кожа становилась все грубее, и была уже неотличима от коры. Побеги крепли и разрастались. В кресле сидел не мужчина – в кресле сидел истукан.

Магна заботливо поправила одеяло на его плечах, оборвала засохший лист, торчавший из деревянного уха. Склонила голову набок и полюбовалась мужем.

– Вы смирились с его состоянием? – вырвалось у меня.

Магна пожала плечами и обезоруживающе улыбнулась.

– Я разумная женщина. Если ничего нельзя сделать, то нужно радоваться тому, что имеешь. Мой муж со мной. Я с ним разговариваю, он меня слушает. Не возражает, не спорит. Идеальный спутник жизни, – она мелодично засмеялась, но с легкой горечью. – Потихоньку разбираюсь в его делах, веду их так, как мне нравится. И не менее успешно, чем он. Так на что мне жаловаться?

Магна казалась мне борцом, который никогда не сдается, и поэтому ее слова меня озадачили. Однако в них была определенная мудрость.

Занта запрыгнула на колени Бельмору, начала топтаться и крутиться, устраиваясь поудобнее.

– Ваш муж ей понравился, – удивилась я.

Занта развалилась и замурлыкала. Ей было тепло и уютно от нагревшегося дерева.

– В таком виде Бэзил нравится больше даже животным, – заметила Магна.

Я смотрела в затянутые смолой глаза своего врага. Что он видит? Что он слышит? Что он понимает? Быть может, Бельмору теперь открылись тайны, неведомые людям? Он ощущает движение древесных соков, оттенки солнечного света, радуется осадкам и дуновению ветерка?

– Магна, посмотрите, он выбросил корневые отростки, – я указала на тонкие побеги, что тянулись к земле от ног истукана. – Нужно их убрать, иначе ваш муж пустит корни. У вас есть садовые ножницы?

Магна подозвала камердинера и объяснила ему, что требуется. Болт принес большие ножницы с красивыми бронзовыми ручками.

Я аккуратно убрала побеги и смазала место среза смолой. Повертела ножницы в руках. Этот инструмент был мне хорошо знаком. Вот литой вензель с буквой «Т» на рукоятке.

– Ножницы принес ваш друг садовод Трубар?

– Возможно, – беспечно улыбнулась Магна. – Он иногда заходит навести порядок в саду.

Я не стала расспрашивать; второй визит я намеревалась нанести именно Трубару, моему учителю, и рассчитывала узнать у него больше о его отношениях с Магной.

А та продолжила любезную беседу:

– Как твои дела, Эрла? Слышала, столичный поверенный не приедет.

– Не приедет. И я все еще главная подозреваемая.

– Я больше не думаю, что ты виновна, – Магна ободряюще похлопала меня по руке. – Ты хорошая девочка, Эрла. На втором слушании не буду выдвигать против тебя обвинения. Хочешь, попрошу нашего поверенного заняться твоим делом?

– Спасибо, госпожа Магна. Возможно, мне действительно потребуется его помощь.

Магна удивляла меня. Сегодня она казалась женщиной, полностью довольной жизнью, мягкой и снисходительной.

– Я принесла для господина Бельмора настой Флуктум Вите. В нем укрепляющие и питательные травы: можжевельник, шалфей. Также я добавила минеральные удобрения. Полейте настоем вашего мужа.

– Спасибо. Но смотри, что она делает?!

Магна указала на Занту.

Альфина перебралась на плечи Бельмора и вылизывала шершавую кожу его щеки, нетерпеливо дергая крыльями.

– Альфины необычные существа. Есть поверье, что они могут провести умирающего человека сквозь лабиринты смерти обратно к жизни, – тихо сказала я. – Кажется, сейчас она пытается найти в лабиринте вашего мужа.

Магна озадаченно нахмурилась.

– Она может вернуть Бэзилу человеческий облик?

– Не знаю. Но я уверена, что такой способ есть. Нужно исследовать свойства сока древоядицы. Порой яд становится противоядием, если применить к нему правильные формулы.

– Но ты не можешь заниматься магией?

Она показала на печати запрета на моих руках.

– Нет, но я попробую. Мне пора, госпожа Магна. Пожалуйста, не теряйте надежды.

– Там, где умирает одна надежда, рождается другая, – Магна игриво улыбнулась.

Смысл ее замечания и ее улыбки ускользнул от меня, и я покинула дом Бельморов с мыслью, что никогда не пойму эту странную женщину. Пожалуй, ее можно вычеркнуть из списка подозреваемых, но все же Магна что-то скрывает.

Камердинер Болт проводил меня к выходу. Закрывая дверь, поклонился с безупречной механической вежливостью.

Занта двинулась прочь от дома. Ее крылья волочились по мостовой, собирая пыль, задние лапы подгибались. Сделав несколько шагов, альфина остановилась и помотала головой – как человек, который хочет прийти в себя после страшного сна. Выгнула спину и потянулась.

– Что с тобой? – я взяла ее на руки и изучила ее морду. Занта забарахталась и спрыгнула на землю. Начала вылизывать бок, но заметила на заборе птицу и стрелой рванулась за добычей. Птица заполошно чирикнула и улетела. Занта сделала вид, что так и было задумано. Вгляделась в траву и пустилась на поиски новых развлечений – бодрая и шаловливая.

И все же я встревожилась. Пожалуй, не стоило пускать Занту к Бельмору. Вдруг проникший в его тело яд причинил альфине вред? Она так яростно вылизывала деревянную щеку и шею истукана!

Альфины – удивительные существа. Когда Занта появилась в моем доме, я взяла у книготорговца несколько книг о редких животных и изучила в них все, что нашла об альфинах.

Узнала, чем их кормить (альфины всеядны), как за ними ухаживать (давать больше свободы, уважать и любить). И узнала, что альфинам приписывают немало волшебных свойств. Как, например, умение гулять по другим измерениям, видеть духов и договариваться со смертью.

Альфины устойчивы к любым видам магии, им не страшны яды – в чем я скоро убедилась. Занта с удовольствием грызла побеги едкого плюща, украдкой лакала воду из ведра, где я разводила вещества для борьбы с вредителями в оранжерее, и азартно ловила лягушек у пруда, куда сливал отходы завод по производству серной кислоты.

Но яд древоядицы – другое дело. Будет ужасно, если Занта превратится в деревянную статуэтку крылатой кошки. Больше не возьму ее в дом Бельморов. А я намеревалась наведаться туда еще не раз. Мне хотелось помочь Бельмору. Мной двигали любопытство исследователя и жалость. Но, кроме того, мне внезапно понравилось общество Магны.

Я видела в Магне искушенность и пылкость, практическую мудрость, неукротимый дух и животное жизнелюбие. Мне хотелось немного походить на нее.

При всех его дурных качествах, Бельмор был умным человеком. Самое его умное решение в жизни касалось вовсе не бизнеса, а женитьбы. Он выбрал себе хорошую жену. Магна любила не его деньги, а его самого. Пусть она это отрицала, но у меня не было сомнений. Именно так я представляла себе настоящую любовь. Ты принимаешь человека, каким он есть, со всеми его недостатками. Ты остаешься с ним, даже если он превращается в деревянного чурбана.

Так моя бабушка любила деда. А он тоже был деревянным чурбаном в своем роде. Наверное, так моя мама любила отца. Она отправилась с ним за море и разделила с ним его участь. Они до сих пор вместе, где бы они ни были.

Я усмехнулась своим сентиментальным мыслям. Пора становится взрослой, Эрла, сказала я себе. Ты почти не помнишь родителей. Ты ничего не знаешь об их отношениях – только то, что рассказывала бабушка. Все могло быть совсем иначе.

Бабушка оберегала меня от неприглядных сторон жизни. Она рассказывала мне сказки и убеждала, что жизнь и есть сказка.

Лишь теперь я осознала, что жизнь – это книга, в которой нельзя перелистнуть страницы. Приходится читать все, даже если рассказ тебе не нравится. Даже если в нем пишут страшные вещи о несправедливости, подлости и предательстве. Ты не можешь подглядеть, будет ли у этой истории счастливый конец. Ты не можешь угадать, кто подлинный злодей в твоей истории.

Ты даже не всегда понимаешь, какой ты персонаж – положительный или отрицательный. Все мы герои в своей истории, но у прочих персонажей может быть другое мнение на этот счет.

Для кого я стала злодейкой? Кто одержим мыслью наказать меня, убрать с дороги? Найду ли я ответ, или эти страницы в моей книге окажутся вырванными?..

Занта звонко мяукнула, предупреждая. Я оторвала взгляд от мостовой и увидела, что ко мне навстречу идет Петер.

Какая неожиданность!

Он шел быстрой походкой, в глубокой задумчивости, и не сразу заметил меня.

Я окликнула его. Петер резко вздернул голову, остановился.

– Эрла! – он улыбнулся – как мне показалось, испуганно.

– Давно не виделись, – улыбнулась я в ответ. – Аж с самого утра. Что ты здесь делаешь? Неужели идешь в гости к Магне Бельмор?

– А ты что тут делаешь?

– Я была у Бельморов. Уже второй раз.

– Ты не рассказывала. И Магна об этом не упоминала.

– Магна? Ты называешь ее по имени?

Петер снял очки, достал платок и принялся протирать их – верный признак того, что он смущен и пытается выиграть время, чтобы подобрать ответ.

Я отступила на шаг. Прищурилась. Посмотрела снизу вверх в темные глаза Петера – уклончивые и непроницаемые.

Грудь кольнуло неприятное чувство.

Петер больше не был мальчишкой, с которым я исследовала окраины города и ловила жуков. Теперь в его жизни появились неведомые мне заботы и проблемы. Размолвки с отцом. Отчуждение его сестры. Фабрики, продажи, сделки...

В последнее время Петер часто вел себя странно.

Взять это его желание жениться на мне во что бы то ни стало! Я списывала его на прирожденное благородство Петера, на стремление защитить. И даже на его практичность и приземленность. Я бы точно стала для него хорошей женой, мы оба это понимали.

Но скрывается ли за этим что-то еще? Возможно. Даже в детстве Петер не рассказывал мне о своей мечте стать магом-первопроходцем. Не упоминал о том, что хочет получить книгу из библиотеки моего деда. И уж точно не говорил о том, что он близко знаком с Магной!

Петер надел очки и улыбнулся мне прежней спокойной улыбкой, которую я так хорошо знала.

– Я веду с госпожой Бельмор дела по поручению отца. Она теперь занимается бизнесом мужа. Ему принадлежат несколько земельных участков в городе, мы хотим приобрести их, чтобы построить там склады. Мы хорошо поладили с Магной. Она оказалась приятной женщиной. И она… очень красивая.

Петер неожиданно смутился и опять снял очки, и опять взялся их протирать, хотя нужды в этом не было никакой.

Ого! Вот так дела. Неужели Петер пал жертвой чар Магны?

Что ж, я могу это понять.

– Да, я тоже изменила свое мнение о ней. Она необычная женщина. Она показывала тебе мужа?

– Нет, мы с ней еще не настолько подружились, – Петер криво улыбнулся. – Она прячет его от посторонних и избегает говорить о нем. Лишь утверждает, что он прекрасно себя чувствует.

– А я его видела. Мне кажется, его можно вернуть к жизни – осталось найти способ. Но так мало информации! В магазине Честа нет нужных мне книг.

– Они могут отыскаться в библиотеке твоего деда. Вместе с той книгой, которую я утром попросил тебя найти.

– Хорошо, Петер. Приходи завтра. Посмотрим, что можно сделать.

Мы попрощались, каждый пошел своим путем. Встреча оставила в душе неприятный осадок.

Хотя я пообещала Петеру найти нужную книгу, но не была уверена, что готова пускать друга на чердак. Новые подозрения пустили ростки – ядовитые, как побеги древоядицы.

Мне вовсе не хотелось становиться подозрительной и циничной, как комиссар Расмус. Но, пожалуй, все же следует прислушаться к его советам и стать более осторожной.

Перед тем как отправиться со вторым визитом, я заглянула домой. Забрала из сарая щенка, соорудила ему поводок из ремней, и двинулась в часть города, что была противоположностью роскошному Золотому холму – на бедняцкие окраины за фабричным кварталом.

Щенок радовался прогулке. Он мотал обрубком хвоста и пытался игриво цапнуть Занту за заднюю лапу. Альфина неспешно бежала на два шага впереди щенка, но достать себя не давала – дразнила. Щенок захлебывался лаем и рвался с поводка.

Путь предстоял неблизкий. Неожиданно потемнело. Небо затянули тучи и дым фабричных труб. По улицам прошелся резкий ветер и поднял кучи мусора. Обычная погода для Ферробурга.

Я повыше подняла воротник и поежилась.

Как примет меня Трубар? Я не видела его больше года. Он слыл отшельником и редко выбирался в город. Никогда не заглядывал в мою лавку на чашку чая. Да и не пил он чая – предпочитал напитки покрепче. Трубар единственный из моих друзей не явился поддержать меня в беде, хотя бы на словах.

Впрочем, другом назвать его сложно. Он был тяжел в общении, вел беседу только о том, что касалось работы в его саду. Резко обрывал мою девичью болтовню. На меня же после открытия чайной навалилось столько хлопот, что я редко вспоминала о своем первом работодателе. Пожалуй, ученицей я оказалась неблагодарной.

Город закончился, потянулись окраины, известные как «Пырейники». Сюда переселялись старые рабочие, когда больше не могли тянуть лямку в цехах, потеряв силы и здоровье, отдав годы жизни на то, чтобы заводчики и ферромаги набили кошельки. Небольшие земельные участки давали старым работягам сводить концы с концами. Многие выращивали овощи и держали птицу.

Дома тут стояли неказистые, из серого пористого камня, но окружавшие их садики радовали ухоженностью. Местные жители не стеснялись ночами воровать золу из заводских цехов, чтобы удобрять землю, и это приносило плоды. Однако не без сюрпризов. Зола из печей сохраняла остаточные свойства заклинаний ферромагов. Поэтому удобренные ей грядки порой давали странный урожай – капусту с обугленными листьями, картофель твердый, как чугунные болванки, или горох с кручеными как проволока побегами.

Дом Трубара стоял на отшибе. Я прошла по узкой тропинке через пустырь, продралась сквозь заросли репейника, вышла на опушку – и застыла.

Кое-что изменилось. Три года назад, когда я ходила к Трубару работать в его саду, забора не было. Теперь участок Трубара окружала живая стена из переплетенных голых веток. Она выглядела неприступно и намекала, что посторонним хозяин не будет рад.

Я подошла к изгороди, потрогала узловатую ветвь. Совершенно непонятно, откуда все взялось. Когда-то Трубар посадил вокруг участка тонкие прутики. Они не могли успеть вырасти в эти мощные кусты. Что это вообще за кустарник? Туя? Ползучий орешник?

Не похож. Ни у одного из известных мне растений нет чешуйчатой коры с металлическим отблеском.

Щенок задрал лапу и щедро оросил непонятный кустарник – чем бы он ни был, для его собачьих нужд он годился.

Через скрипучую калитку наша компания прошла внутрь. Здесь было все как обычно: кособокая оранжерея, сколоченная из разномастных досок, ровные ряды клумб. Трубар выращивал цветы на продажу. Он уже убрал клумбы к осени – осталась лишь рыхлая черная земля да несколько засохших стеблей.

Там и сям возвышались небольшие холмики с едва заметными ямками. Раньше подобного в саду Трубара не водилось.

Я поворошила ногой один из холмиков, земля осыпалась, зашевелилась, и я отпрыгнула с диким криком.

Из почвы выполз дождевой червь. Но какой! Это был мой оживший кошмар. Сперва я приняла его за змею, потому что длиной он был не менее локтя. Его тело лоснилось, как каучуковое, а на самом конце, где у червей, предположительно, имеется морда, блестело нечто, напоминающее каплю металла.

Занта зашипела и начала подкрадываться к монстру, прикидывая, как его лучше ухватить. Щенок залился истошным лаем.

Определенно на участке Трубара творилось нечто странное!

Хлопнула дверь дома, на шум вышел хозяин.

– А, Эрла! Ждал, что ты придешь, – окликнул он меня так, словно мы расстались лишь вчера.

Трубар сложил руки на груди и угрюмо уставился на меня. За этот год ветер и солнце еще больше загрубили его кожу, да и морщин на его лице прибавилось, а вот характер его ни капли не изменился.

– Здравствуйте, господин Трубар. Простите, что не проведала вас раньше. В последнее время у меня было немало забот.

– Наслышан. Проходи.

Он кивнул на скамью у стены. В дом не позвал.

Я села. Занта продолжала охоту на червя, а щенок устроился у моих ног.

– Это кто? – Трубар кивнул на собаку.

– Подарок для вас. Но не обижусь, если откажетесь. Щенок сообразительный, здоровый, хорошей породы. Я назвала ее Аза. Вам не помешает компания.

– К компании я не стремлюсь, но от подарка не откажусь. Спасибо, – Трубар потрепал Азу по загривку; та оценивающе посмотрела на садовника и завиляла хвостом.

– Хороший пес не помешает. В последнее время много подозрительного люда бродит; теперь будет кому растолковать им, чтобы сюда не совались, – Трубар усмехнулся, достал трубку, набил табаком и закурил. – Ну, рассказывай, – велел он. – Зачем пришла? Уж точно не затем, чтобы справиться о моем здоровье.

С Трубаром было и легко, и сложно. Он немногословен и не терпит, когда ходят вокруг да около. С одной стороны, это экономит время. С другой стороны, воспитанный человек, приученный перемежать речь пустыми приятностями, с непривычки теряется. Говорить просто и прямо куда сложнее, чем прятаться за заученными вежливостями.

Да еще пока говоришь, старый садовник смотрит на тебя прищуренными глазами, и не поймешь, как: то ли по доброму, то ли с насмешкой.

– Вы уже знаете, что меня обвиняют в преступлении?

Он кивнул.

– Был суд и будет второй. Мне дали срок найти доказательства моей непричастности.

Трубар многозначительно хмыкнул и выпустил облако дыма.

– Я веду собственное дознание и опрашиваю всех, кто может пролить свет на несчастье с Бельмором.

– А я-то чем тебе помочь могу?

– Для начала скажите, что вас связывает с Магной Бельмор. Я удивилась, когда услышала, что вы дружны. Говорят, вы любовники.

Я не без удовольствия выпалила последнюю фразу. Посмотрим, насколько Трубар готов к прямым словам, или у него все же есть свои условности.

Он нахмурился, выколотил трубку о скамью и тут же принялся набивать по новой.

– Ты можешь себе представить, чтобы такая, как Магна, любила такого, как я?

О, Трубар все же может выдавать обтекаемые ответы, отвечать вопросом на вопрос!

Я оценивающе глянула на него. Мысленно я называю его «старым садовником», но он далеко не стар – во всяком случае, моложе Бельмора. Типичный трудяга: кряжистый, плотный, с грубоватым обветренным лицом, но не лишенным приятности. Заскорузлые от вечного труда руки, кожа испещрена мелкими ожогами – следы работы с раскаленным металлом. Но Трубар содержит себя в чистоте, выбрит, крепок и по-мужицки основателен. Такие многим женщинам нравятся.

– Да, – ответила я. – Вполне. Вы парень хоть куда. Конечно, Магна может вас полюбить.

Наверное, я впервые увидела, как Трубар, суровый работяга, смутился. Он закашлялся, поспешно затянулся трубкой, опять закашлялся, разогнал дым рукой, сплюнул.

– Она дочь моего друга. Он был мастером в моем цеху, толковым ферромагом. Все эти годы мы поддерживали с ней связь. Тайком, потому что ее муженьку не нравились ее старые приятели. Если у нее что-то не ладится, она ко мне бежит. Не за советом – что я могу ей посоветовать? У Магны ума на десятерых таких, как я, хватит. Мы просто болтаем. Старое вспоминаем. Молчим вместе. Она была хорошая девочка и выросла в хорошую женщину, что бы про нее не болтали. Я для нее все что хочешь сделаю.

В нарочито резком тоне Трубара я услышала скрытую нежность и сделала удививший меня вывод: не знаю, как насчет Магны, но Трубар точно влюблен в нее.

Кто бы мог подумать!

– Хорошо. Тогда следующий вопрос. Где вы были в день, когда напали на Бельмора?

Трубар беспокойно шевельнул плечами, отвернулся.

– Думаешь, Магна попросила меня прикончить мужа? Не глупи. Меня об этом уже «клопы» спрашивали. Особливо главный ихний, въедливый такой, со шрамом на щеке, знаешь?

– Комиссар Расмус.

– Он самый. Так вот, я дома был, ограду подрезал. Меня сосед видел, заходил грабли вернуть.

– Вы когда-нибудь пробовали вырастить у себя на участке древоядицу?

Я била вопросами не хуже комиссара Расмуса.

– Я цветы выращиваю, не знаешь, что ли?

Трубара стала забавлять моя настойчивость, но поглядывал он на меня одобрительно.

– Тогда скажите, что это такое? Кажется, в последнее время вы не только цветы выращиваете.

Я ткнула пальцем по направлению к живой ограде.

– И что случилось с земляными червями на вашем участке? Потому что это уже не черви, а... не пойми что!

Занта, как будто услышав мою реплику, подбежала к крыльцу. В зубах она тащила отчаянно извивающегося червя – точнее, существо, которым он стал.

– Фу! Убери немедленно! – прикрикнула я на нее, содрогнувшись.

– А, это! Ерунда, – равнодушно протянул Трубар. – Так, баловство.

– Объясните.

– Я натаскал золы для удобрений из своего старого цеха, – признался он весьма сухо. – Как все делают. И немного над ней поколодовал. Парочка ферромагических заклинаний, парочка витамагических формул. Витамаг я аховый, но кое-что получилось. Прутики мои в рост пошли, за год вон как вымахали. Правда, не возьму в толк, что у меня выросло, но кусты крепкие, черти, со стальной сердцевиной. А от обычных земляных червей знаешь какая польза? Они почву рыхлят. Но почва у меня на участке плохая, каменистая. Теперь у моих червячков стальная глотка и щетинки. А камни они перерабатывают в нитрик. Или еще там что-то, от чего все растет в два раза быстрее. Плохо, что ли?

– Погодите… – я захлопала глазами. – Вы что, использовали одновременно заклинания ферромагии и витамагии? Но так же нельзя делать!

– Я самоучка. В ваших академиях не обучался, не знал, что так нельзя делать. Взял и сделал, и все тут.

– И у вас все получилось?!

– Ну, не сразу и не все. Видела бы ты, какие кусты поначалу росли. Как проволока запутанная. И черви... некоторые раскалялись докрасна, один мне чуть дом не сжег.

– Опасно так делать, последствия могли быть непредсказуемые, – сказала я растерянно.

– Не дурак, знаю. На заводе сколько лет проработал. Я все осторожно провернул. Как в книжке твоего деда написано, которую он мне давал почитать, – возразил Трубар несколько пристыженно.

– Мой дед? Вы были с ним знакомы?

– Ну конечно, – удивился Трубар. – А с чего бы я тебе помог, когда ты работу искала? По старой памяти.

Я мысленно выругалась. Ненавижу молчунов. Трубар никогда не считал нужным рассказывать мне то, что не касалось его сада и моей работы. А тут вон, оказывается, какие фамильные секреты!

– Твой дед считал, что ферромагия и витамагия вполне могут работать вместе, – задумчиво говорил Трубар, поглаживая собственное колено, что помогало ему сосредоточиться. – А уж если к ним подмешать фламмагию и некромагию, так можно таких делов наделать, что ого-го, – он многозначительно усмехнулся. – Твой дед Конрад был лентяй и скряга. Книжки собирал да по странам мотался, как бездельник. Говорил, что искал знания. А как находил, так запирал их в шкафах, «до лучших времен», по его словам. Сам он магом паршивым был, а другим не очень-то доверял.

– Я знаю...

– Отец твой с матерью за море поплыли, чтобы деду угодить, какую-то книжку важную привезти, о которой Конрад все время талдычил.

Трубар вздохнул.

– Ты поищи в его библиотеке, там много интересного есть. Про витамагию и ферромагию, и про забытую заморскую магию. Омнимагия называется, кажется. Помню, как Конрад про нее говорил: «Все едино, и все различно, но цель одна и слово одно».

Трубар поднялся, отряхнул брюки. Посмотрел на меня замкнутым взглядом.

– Ну, еще что хочешь узнать? Меня дела ждут.

Я поняла намек и тоже поднялась.

– Спасибо, господин Трубар. Вы мне очень помогли.

– Ты заходи еще, Эрла, – пригласил он неискренне. – За подарок спасибо. Как думаешь, если ферромагическую формулу к собаке применить, железные клыки у нее вырастут?

– Пожалуйста, не нужно экспериментов. Вы можете ее покалечить.

– Без риска нет результата, – веско ответил Трубар.

Я поспешила домой, ошарашенная и сбитая с толку. Требовалось хорошенько обдумать новую информацию. Она не относилась к моему расследованию и вряд ли могла помочь мне обелить себя, но была весьма любопытной и открывала новые горизонты.

Однако на городских окраинах пришлось задержаться. В квартале «Пепелище», где в убогих одноэтажных домах селились разнорабочие, происходило что-то волнующее. Как только я ступила на кривую улочку, как меня оглушили полицейские свистки, крики, заковыристые проклятия и хохот. Мимо промчался неуклюжий Коптилка, чуть не сбив меня с ног.

Занта рванула вперед, чтобы оказаться в гуще событий. Принюхалась, прислушалась и свернула в переулок, заканчивающийся тупиком.

– Стой! – я кинулась за ней следом, но меня вдруг поймали за плечи и втянули в арку.

– Тихо, Эрла, вы его спугнете! – азартно прошептал мне на ухо комиссар Расмус.

– Опять вы, и опять как снег на голову! – выговорила я ему. – Что тут у вас происходит?

– Засада и погоня.

– Ловите преступника?!

– Да, очень опасного. Вооруженного острыми шпорами и кривым клювом. Боевого петуха, черт бы его подрал и вашу альфину заодно! Полдня убили на поимку зверей, которых она выпустила из клеток Либерио. Этот последний! Жители переулка из домов выйти бояться, петух кидается на прохожих и вызывает их на бой. Не думал, что доживу до такого позора – комиссар полиции ловит кур!

Я рассмеялась.

– Ничего, порой полезно умерить свою гордость. Я вам помогу.

– Вот он!

Мимо арки промчался здоровенный боевой петух с наполовину выдранным хвостом. За ним гналась Занта – альфина делала длинные прыжки и время от времени планировала в воздухе на коротких крыльях. Последним пробежал Коптилка, выбивая из мостовой камки тяжелыми железными ногами. В арку сразу же потек едкий дым из его топки.

– Вперед! За дело!

Мы выскочили на улицу, и добрых четверть часа гоняли петуха по тупику. Он был хитер, ловок и нагл. Занта нам нисколечно не помогала – игра доставляла ей огромное удовольствие, и она позволяла петуху ускользнуть в самый последний момент. Коптилка грохотал туда и сюда, пока комиссар не прикрикнул на него и не велел отойти в сторонку.

– Так не пойдет! Ждите петуха у этой стены, – я показала на глухой конец тупика. – А я буду гнать его в вашу сторону. Приготовьте ферромагическую цепочку и накиньте ему на шею, как только я его к вам подгоню. Поняли?

– Так точно, – проворчал изрядно запыхавшийся Расмус.

Мы заняли позиции. Рейн замер, расставил руки, прищурил глаза, и принял такой сосредоточенный и суровый вид, что сразу становилось ясно – у себя в столице он был грозой преступников любых мастей. К ловле беглого петуха он отнесся с полной ответственностью.

Тем временем пернатый бандит выскочил из канавы и ринулся на меня, но его встретила взмахом когтистой лапы Занта, и он мигом образумился, притормозил, захлопал крыльями, развернулся и пустился наутек. Я подняла руки, чтобы казаться выше и страшнее и храбро погнала его прямо на комиссара.

– Шу! Шу! – кричала я азартно.

Рейн не вытерпел и рванул навстречу.

В последний миг петух сообразил, что дело неладно. Он резко свернул в сторону, взмахнул крыльями и взлетел на высокую каменную ограду.

Мы с Рейном столкнулись грудь в грудь, и весьма болезненно. Комиссар не удержался на ногах, поскользнулся и упал на спину, а я обрушилась на него сверху. Петух разразился с ограды победным криком.

Рейн пошевелился подо мной. Мои сотрясенные падением мозги встали на место, и тут-то я осознала, в какой неприличной позе нахожусь. Худощавое тело Рейна, казалось, состояло из одних стальных мышц и острых костей. Животом я чувствовала твердость его живота, его грудь мерно поднималась под моими ладонями, а лицом я уткнулась прямо в его шею. Непроизвольно я втянула уже знакомый аромат – цитрус, чернила, свежая бумага, и немного – запах металла. Осознав, что делаю, приподнялась, и немигающие холодные глаза Рейна встретились с моими. Я четко видела каждую его ресницу, тонкие лучики морщинок на висках. И искры веселья, что танцевали в серо-голубой радужке.

Мои щеки и шея вдруг так запылали, как будто меня опалило жарким огнем.

Но тут Рейн со свистом втянул воздух, его лицо исказила болезненная гримаса.

– Вы в порядке?

– Нет. Чертов камень под лопаткой, – выдавил Рейн сквозь стиснутые зубы.

До меня дошло, что пора бы уже слезть с комиссара, но не успела я пошевелиться, как Рейн, не в силах терпеть боль, рывком приподнялся на локтях, придержал меня за талию, и мир вдруг перевернулся. Миг – мы поменялись местами; теперь я лежала на мостовой (к счастью, камней подо мной не было, я скатилась в ямку, наполненную сажей и грязью, мягкими, как перина), а Рейн навис надо мной, опираясь на руки. Такая поза была, без сомнения, еще более неприличной, но отчего-то мне и в голову не пришло протестовать.

Рейн задумчиво рассматривал меня, а я таращилась в его красивое лицо с уродливым шрамом, и мои глаза то и дело останавливались на тонких губах комиссара. Дышала я глубоко и прерывисто.

– Преступник ушел, – задумчиво сказал Рейн. – Ужасный удар по моему самолюбию.

– Далеко не уйдет, – ответила я, глупо улыбаясь.

– Да, сейчас отдохнем минутку и продолжим погоню, – согласился Рейн.

И не пошевелился – так и удерживал меня на земле, его длинные ноги прижимали мои, а ладони расположились возле моих плеч. Его дыхание овеяло мое лицо. Пауза затянулась.

Внезапно между нами проскочила невидимая искра – как магический заряд, как молния! Я очень хорошо ее почувствовала. Словно каждый нерв в теле укололо возбуждение, воздух потеплел на пару градусов, сердце дрогнуло, а потом часто забилось.

Это не было моей фантазией. Рейн тоже что-то почувствовал. Он медленно, тягуче выдохнул, прикрыл веки.

– Эрла, что ты сегодня делаешь вечером? – вдруг спросил он. «Ты» в его вопросе прозвучало естественно. Вежливое обращение и расшаркивания как-то неуместны для тех, кто валяется в канаве на куче грязи.

Какой у него все-таки приятный голос – бархатистый, но с легкими металлическими нотками! Сейчас Рейн умело играл им; завораживал, вводил в транс. Мне пришлось призвать всю силу воли, чтобы ответить с вызовом.

– Вопрос в рамках проверки, не собираюсь ли я улизнуть из города?

– Нет. Хотел пригласить тебя прогуляться. Поужинать вместе. Ты бы показала мне другие потаенные места в Ферробурге, где можно питаться без риска получить катар желудка. Иными словами, приглашаю тебя на свидание.

Это заявление застало меня врасплох, и было не хуже удара в солнечное сплетение.

– Ты всегда приглашаешь девушек на свидание, прижав их к земле, чтобы деваться им было некуда?

Рейн усмехнулся, поднялся, помог мне встать.

– Прошу прощения. Нет, впервые. Обычно я более традиционен.

Я склонилась, отряхивая юбку – еще затем, чтобы избежать его взгляда. Я не знала, хочется мне принять его приглашение или нет. На один миг идея провести вечер в компании Рейна, не думая о проблемах, болтая о пустяках, слушая его полицейские байки, показалась очень соблазнительной. Но... свидание с комиссаром полиции?!

– Ну так что? – спросил Рейн. – Да или нет?

– А комиссару полиции можно ходить на свидания с подозреваемой?

– Нет, конечно, нельзя, – беззаботно ответил Рейн. – На это смотрят косо.

– Тогда и не стоит.

– Если тебя беспокоят официальные правила...

– Нет. Мне нет дела до правил. Просто сегодня я занята, – сбивчиво объяснила я, глядя в сторону. – Может, в другой раз?

Мельком посмотрела на Рейна. Он нахмурился: наверняка хотел спросить, чем это я таким занята сегодня вечером. Но удержался. Лишь вздохнул и пожал плечами.

– Ладно. В другой раз.

Меня кольнуло сожаление. Сегодня я собиралась сделать вторую вылазку на чердак. С учетом новой информации откладывать эту затею больше не следовало. Все крутилось вокруг каких-то таинственные книг в библиотеке деда, да и с призраком нужно было разобраться – его присутствие изрядно меня тревожило. Отказываться от задуманного не хотелось. Да и другие соображения беспокоили. Что стояло за приглашением Рейна на свидание? Он сказал именно «свидание», а не просто ужин двух друзей, или людей, которых свели вместе обстоятельства! Мысль о том, что за этим стоит, приводила меня в смятение.

Рейн нравился мне. Очень сильно нравился. Меня тянуло к нему. Но он мог доставить мне большие неприятности. Мог и избавить меня от них. Но на каких условиях? Слишком мало я пока знала о нем, чтобы безоговорочно ему довериться. Не знала, на что он способен, и какие планы строит у себя в голове.

Сверху послышался шум, сдавленный петушиный крик, хлопанье крыльев и квохтанье.

Мы задрали головы. Пока мы барахтались в канаве, Занта запрыгнула на забор, подкралась к петуху и ловко придавила его, прихватив горло зубами. Забияка бил крыльями, дергался, но сбежать не мог.

Рейн свистнул; к забору тяжело подошел Коптилка, протянул неуклюжую руку и осторожно схватил петуха за шею. Занта с достоинством уступила ему добычу. Она спрыгнула с забора и неспешно приблизилась к Рейну. Села и вопросительно муркнула.

– За содействие в ловле преступника полагается награда с вынесением благодарности, – обратился к ней Рейн с серьезной миной.

– Она любит ветчину, – подсказала я.

– Принято к сведению.

Рейн кивнул, приложил руку к сердцу, склонил голову, махнул Коптилке. Комиссар и его автоматон двинулись прочь по переулку; зажатый под железной подмышкой петух злобно зыркал по сторонам, но больше не трепыхался.

Занта муркнула приказным тоном и величаво зашагала за ними.

– Да, пора и нам домой, – пробормотала я и кинулась догонять альфину.

До самого вечера я места себе не находила. Лихорадочно прибиралась, чистила чайники, пекла рогалики и готовила конфеты из тертого фундука и сушеных абрикосов. Можно было подумать, что я жду приезда гостей или визита инспектора из санитарного управления. Но после решения суда инспектор, к счастью, забыл дорогу в чайную, ведь он серьезно считал, что я ее закрыла, как было предписано.

Лишь постоянные посетители, которые так и не отказались от привычки пропустить в моем заведении чашечку чая со сладостями, знали правду. И сегодня скучать не пришлось: несколько гостей я все же приняла.

За последние дни мои друзья успокоились, расслабились, и теперь многие сочли лишним пробираться переулками до задней двери. Смело стучались прямо в главный вход. Пришлось напомнить Аркандору и вдове Кордуле об осторожности. Неизвестный кляузник мог накатать на меня второй донос. Испытывать терпение комиссара не хотелось.

Уже на закате последней заглянула фонарщица Лилла. Пришла с соблюдением всех новых правил: подкралась к черному ходу, тихо-тихо постучала в дверь, так что я не сразу и услышала.

Ворвалась в кухню, сбросила с головы капюшон. Я тут же протянула ей дымящуюся кружку с медово-апельсиновым напитком, но она отмахнулась.

– Есть новости, – начала фонарщица таинственно.

Занта подняла голову, спрыгнула со шкафа, где она блаженствовала после сытного обеда, и подобралась поближе, чтобы не упустить ни слова.

– Я знаю, где живет Тиль Тинвин.

– Точильщик? А что в этом важного?

В последние дни мысли о точильщике вылетели у меня из головы. Но не у Лиллы.

– Клянусь своими фитилями, поганец причастен к твоему несчастью, – напомнила Лилла. – У него откуда-то появились деньги, – она начала загибать темные от копоти пальцы, – Он живо интересуется делами Бельмора и твоими. Слышала, как он заводит об этом разговоры в трактирах. Да и доносы он пишет, будь уверена. Он следит за тобой.

– Он писать-то хоть умеет?

– В школе он обучался. Так вот, пятое... Тиль ведет себя странно, но за ним это водится. Слушай дальше. Тинвин живет... на Ржавом пустыре!

– Там, где напали на Бельмора! – ахнула я. – А как ты узнала?

– Проследила, – пожала она плечами. – Увидела вчера, как Тиль юркнул в щель между домами со своей тележкой. Очень хотел, чтобы его никто не заметил. Но я прокралась а ним так, что комар носа не подточил. Тиль петлял и вилял, что твой заяц. Пролезал через дырки в заборах, шел проулками да свалками. А потом вышел на Ржавый пустырь, к брошенным домам. И как сквозь землю провалился. Случилось это возле развалин котельной. На первый взгляд, в ней уж никто жить не может, разве что крысы: потолок обвалился, стены сложились внутрь, грязи столько, что утонуть можно. Подходящее место для Тиля. Вот что тебе скажу: надо туда наведаться и обыскать его логово.

– И что это даст?

– Как знать! Быть может, ничего, а быть может, многое.

Я считала, что первое, но сердечно поблагодарила Лиллу, налила для нее настоя в термическую флягу и сунула в ее узелок пару сырных рогаликов – с хрустящей корочкой, посыпанных кунжутом.

Лилла ушла зажигать фонари, потому что ночь вступила в свои права, а у меня больше не было причин мешкать. Я сделала мысленную пометку заняться тайной Тиля завтра. Сейчас мне нужно на чердак.

Последние дни мое привидение не подавало признаков жизни. Хотя вряд ли можно так сказать. Какая у привидений жизнь? Из жизни они ушли на ее изнанку. В любом случае привидение сидело тихо и мне не докучало.

Я начала собираться. Быстро пролистала книгу Честа, пробежала глазами заметки, и еще больше струсила.

Если мой призрак относится к числу недружелюбных, мне может не поздоровиться: впадая в ярость, такие духи излучали злую энергию. Самым безвредным последствием их нападения был безостановочный чих в течение недели и устойчивое заикание. О дурных последствиях и говорить нечего: начиная от кошмарных галлюцинаций и заканчивая бредом и сухоткой.

В книге упоминались средства защиты, но у меня в доме не завалялось ни одного амулета. Пришлось довольствоваться тем, что имелось.

Заварила кувшинчик настоя Нул Малум. В древности им поили тех, в кого, как считали предки, вселился злой дух.

Напиток пах умопомрачительно. Насыщенный зеленый цвет напоминал о летних лугах, на дне кувшина кружились звездочки бадьяна и золотились цветки ромашки. Основную часть напитка составлял шалфей: его пряный, лавандово-сосновый аромат сразу настроил меня на благодушный лад. Я поверила, что все обойдется.

Взяла фонарь, кувшин, позвала Занту и отправилась наверх.

В доме было темно и тихо, лишь поскрипывали половицы. На последних ступенях у чердака мои ноги задрожали, а сердце забилось. Я шла встретить призрака, но боялась этой встречи. Ведь он мог принять любую форму, а вдруг это будет что-то настолько ужасное, что я лишусь чувств? Например, он мог предстать передо мной в образе скользкого червя.

Не в первый раз я жалела, что нет со мной надежного человека, кто бы меня успокоил и разделил со мной мои страхи. Алекса уехала на два дня в Мерстад, чтобы сдать в магазин игрушек свои новые поделки. Петер утратил часть моего доверия. Больше всего мне бы хотелось видеть рядом с собой Рейна. О, если бы он пошел со мной, я ничего бы не опасалась!

И я дала себе слово: завтра я расскажу ему о призраке, и будь что будет. Следующий раз отправлюсь на чердак только вместе с Расмусом. Уверена, он не откажет мне в столь малой просьбе. Раз он хочет сходить со мной на свидание, то почему бы в качестве развлечения не выбрать охоту на привидений?

Стоило мне открыть дверь библиотеки, как все шутливые мысли мигом испарились из моей головы.

Здесь отчего-то было холодно. Луна проникала в окно, заливая все молочным светом, похожим на пар, что появляется в зимние ночи. Пылинки кружились в лучах, как снежинки.

В библиотеке появился странный запах. Прежде тут пахло затхлостью, старой бумагой и тряпками. Теперь же мой нос улавливал свежий аромат, подобный тому, что появляется после грозы.

Тишина была оглушительной и страшной. Даже Занта оробела: она припала к полу, кралась бесшумно, шерсть на ее загривке подергивалась.

– Привет! Это я, Эрла, хозяйка дома, – сказала я в лабиринт книжных шкафов, и голос мой прозвучал глухо и слабо. – Выходи. Давай познакомимся.

Мои уши наполнились шумом, и я не сразу поняла, что это шумит моя кровь: я умирала от страха в ожидании появления призрака. Но минуты текли, ничего не происходило.

– Не бойся, я тебя не обижу! – вновь позвала я, и теперь показалось, что по темным углам чердака прокатился едва слышный потусторонний смешок.

Ну да, есть чему веселиться: ясно и понятно, кто тут самый большой трус. Кувшин с настоем становился все тяжелей. Я прижала его к груди, боясь уронить.

– Ладно, – уныло сказала я. – Мне нужно поискать одну книгу. Если ты не против, я начну.

Вопрос, где ее искать? Самые старые и причудливые книги я видела в шкафу у правой стены. Неподалеку от шкафа с книгой, в которой жило привидение.

Потакать своему страху я не собиралась и, стараясь топать погромче, отправилась в нужный угол.

Добралась до шкафа, подвесила фонарь на крючок, а кувшин поставила на пол. Вытащила наугад первую книгу. Открыла: не то. Это географический атлас. Но вот какой страны? Очертания континента были мне незнакомы, как и язык примечаний. А рисунок горного пейзажа на вкладыше оказался странно четким – никогда не видела таких детальных иллюстраций.

Любопытные книги хранил мой дед. Откуда он ее привез, интересно?

Занта низко зарычала, но ее рык вдруг перешел в жалобное мяуканье.

– Что такое? – я оторвала взгляд от книги.

Тут-то и появился призрак. Он спокойно вышел из-за шкафа, как простой посетитель, заблудившийся в библиотеке. Вот только ног у него не было: светящийся белый балахон плыл над полом. На меня уставились темные дыры глаз на лишенном черт лице, и это взгляд был таким пронзительным и жутким, как будто устремился на меня из преисподней.

Потусторонний жилец чердака выглядел, как гонимый ветром сгусток дыма; я отчетливо различала сквозь него шкафы и стену. Края силуэта расплывались, а внутри его кружились пылинки.

Я попятилась, забыв и о кувшине с настоем, и о книге, которую держала в руках. Мысли забурлили у меня голове водоворотом, я с усилием вытащила на поверхность замутненного страхом разума приказ: «Не трусить! Это лишь сгусток эктоплазмы. Он нематериален и не причинит тебе вреда».

«С чего такая уверенность, что не причинит?», выскочила непрошенная вторая мысль.

Призрак замер. Я тоже не двигалась. Занта распласталась по полу, словно поджидала на мышь. Кончик ее хвоста ходил влево-вправо.

Призрак вдруг осел, как ком сырого белья, обволок кувшин и заклубился в его горлышке.

Вот тебе и настой, изгоняющей злые сущности! Сущность припала к нему, как томящийся жаждой путник в пустыне.

А когда призрак вытянулся и обрел прежние очертания, напитка в кувшине осталось куда меньше, зато призрак стал более плотным. Он опять принял образ изможденной старухи с тоники чертами лица. Которое теперь показалось мне уже не таким страшным, хотя глаза ее по-прежнему оставались черными провалами.

Занта поднялась и бесшумно обошла потустороннюю гостью по кругу. На легком сквозняке лохмотья балахона жутковато шевелились, но Занта увидела лишь объект, на который можно охотиться.

Она ловко прыгнула и попробовала зацепить лохмотья лапой. Но не смогла, и, разогнавшись, проскочила сущность насквозь. Занта с ошарашенным видом оглянулась и смешно чихнула – привидение-то было пылевое! Хотя теперь среди пылинок поблескивала и водяная взвесь. Верно говорилось в книге: призраки используют подручные средства, чтобы обрести подобие плоти. Этот призрак использовал пыль, а теперь и мой настой.

Привидение наклонилось и уставилось в морду озадаченной альфины безглазым лицом. Из силуэта вытянулась рука с неимоверно длинными пальцами и скользнула по голове зверька.

Оно приласкало мою крылатую кошку!

Я выдохнула от облегчения. Теперь я уверена, что мы найдем с фантомом общий язык.

Занта брезгливо дернула шкурой – влажный туман ей не понравился. После контакта с призраком она утратила к нему интерес. Ее звериному чутью я доверяла больше, чем своему, и раз Занта посчитала, что привидение не опасно, значит, так оно и есть.

Альфина ушла вглубь прохода искать новых развлечений, презрительно задрав хвост, как флаг. Мы с призраком остались наедине.

Старуха смотрела на меня и не двигалась. Жутковатое все-таки зрелище, неподвластное земному разуму.

– Как тебя... вас зовут? – спросила я. Со старшими я всегда была вежливой, а этой дамочке наверняка стукнуло несколько сотен лет.

Призрак не ответил – продолжал изучать меня.

– Я рада, что вам пришелся по вкусу мой настой, – завела я учтивую беседу. – Какой чай вы больше любите? Могу приготовить его для вас. В моей «Чудесной чайной» мы подаем разные напитки – согревающие, освежающие, ободряющие, изгоняющие хандру и уныние, напитки для влюбленных и для мечтателей.

Призрачная старуха безучастно слушала мою рекламу. Я усилием воли прервала словесный поток и перешла к делу.

– Вы хранительница библиотеки?

Старуха качнула головой влево-вправо. Но потом, после паузы, утвердительно кивнула, а я убедилась, что она меня понимает, и мы можем общаться.

– Вы знаете здесь все книги?

Нет ответа.

– Я ищу одну книгу. Ее название мне неизвестно, но она про... омнимагию, – я вспомнила слово, которое упомянул Трубар. – Про то, как объединять в одном заклинании разные виды магии и не уничтожить при этом все в округе.

Старуха повернулась и заскользила между шкафов. Поколебавшись, я последовала за ней. За призраком тянулся шлейф тумана и пыли.

Она остановилась у шкафа возле стены, забранного железной решеткой.

– У меня нет ключа! – вспомнила я досадливо. Ключ наверняка был где-то в доме, но попробуй его отыщи! В бабушкином сундучке валялись связки старых ржавых ключей, она никогда их не выбрасывала, даже если замок потерялся. Поиск нужного займет немало времени.

Призрак коснулся рукой скважины. Посыпались искры, а я перепугалась так, что отскочила. Дверца с легким скрипом распахнулась, потянуло раскаленным металлом.

– Ого, как вы умеете! – потрясенно сказала я вслух. Кажется, я поторопилась посчитать привидение безопасным. Оно владеет ферромагией или фламмагией! Не помню, чтобы в книге Честа говорилось о призраках-колдунах.

С полки шкафа сам собой выскочил толстый том и грохнулся на пол, выбив облако пыли. Я подняла его. «О всех видах магии, тлетворных и благотворных, и способах плести разнородные формулы», гласил заголовок, написанный в манере, бывшей в ходу лет сто назад.

– Спасибо, это то, что нужно!

Призрак нетерпеливо колыхнулся.

– А в библиотеке есть что-нибудь о редких магических растениях? Меня интересует лигнифия, она же древоядица пустынная, – осмелела я.

Из шкафа выпала вторая книга, с полки пониже. Эта была древней, рукописной, на афарском наречии. Когда я ее раскрыла, увидела ботанический рисунок лигнифии. Сразу ее узнала, поскольку успела хорошо изучить мое новое домашнее растение в жестяной банке.

– Спасибо, спасибо! Обещаю, верну книгу, как только ее прочитаю. Я ее не потеряю и буду аккуратно с ней обращаться.

Я давала обещания призраку, как строгой библиотекарше. В ответ неживая старуха вперила в меня пустой взгляд. Казалось, она чего-то ждала.

– Вы живете в книге? – поинтересовалась я шепотом.

По балахону старухи прокатилась волна, как будто она содрогнулась всем телом. Зашипело, забулькало, и по библиотеке пронесся жуткий свистящий шепот:

– З-з-заточена. Похищ-щ-щена...

Меня продрал мороз. Слышать этот потусторонний голос было невыносимо. От него по спине бежали мурашки и хотелось зажать уши.

– Я могу вам чем-то помочь? – Про себя я молилась, чтобы призрачная старуха продолжила общаться со мной жестами.

Что она и сделала.

Отрицательно покачала головой. И опять, после паузы, сменила ответ: едва заметно кивнула. Но потом вновь показала: «Нет». Устремила взгляд куда-то за мою спину.

Я обернулась и увидела лежащую на полу раскрытую книгу. Именно из нее выбрался призрак в прошлый раз.

– Поставлю ее обратно на полку, – спохватилась я и подошла к книге. Но только взяла ее и собралась закрыть, как на страницу легла полупрозрачная рука.

– Нетх-х-х! Не с-с-смогу.. х-х-ходить.

– Ладно, ладно! – Я сообразила, что если книга будет закрытой, старуха опять окажется в своей тюрьме. О, я уже прекрасно знала, как это неприятно – оказаться в каталажке!

Не удержавшись, мельком взглянула на заглавие. Незнакомое слово на афарском, со множеством завитушек. Надо посмотреть в словаре.

Когда я отошла от книги, старуха опять застыла. Казалось, ее оставили силы, или же ей стало скучно в моем обществе. Ладно, пора и честь знать.

– Еще раз спасибо за помощь, – вежливо поблагодарила я ее. – Если вы не против, буду к вам заглядывать. И вы гуляйте по дому, пожалуйста! Но лучше ночью, чтобы вас никто не видел, – добавила торопливо.

Призрак вдруг разбух, истончился и рассеялся пылевым облаком. Со мной больше не желали общаться. А я обнаружила, что насквозь промокла от ледяного пота.

– Занта, идем! – позвала альфину и двинулась к выходу, ускоряя шаг. Мне не хотелось оставаться в обиталище призрака ни одной лишней минуты.

Но перед дверью опять сгустилось пылевое облако, а в лицо дохнуло ледяным холодом. Миг – и старуха уставилась черными дырами, что заменяли ей глаза. Я едва удержалась, чтобы не завизжать от неожиданности и не отшатнуться. Это было бы весьма невежливо, а привидения, как говорят, обидчивы.

– Что... – начала я, но договорить не успела. Прозрачные руки тесно оплели мои, и ощущение было таким, словно я сунула их в сугроб. А потом я уронила книги и взвыла от невыносимой боли.

Рисунок печатей запрета на тыльной стороне моих кистей на миг вспыхнул ярким огнем и тут же погас. Поскуливая от боли и страха, я выдернула руки из призрачной хватки и поднесла их к глазам.

Рисунок побледнел, и теперь был едва заметен! Боль скоро утихла, пропало и легкое жжение, которое усиливалось день ото дня с приближением срока второго слушания.

Призрачная колдунья избавила меня от моего запрета, сняла судебную магию!

Я не успела ее поблагодарить, потому что она тут же растворилась – на это раз окончательно.

Прокричав «Спасибо!» в темный чердак, я поспешила к себе, ошеломленная до невозможности.

Этой ночью я добровольно отказалась от сна – слишком велико было нетерпение изучить найденные на чердаке книги.

Напрасно Занта пыталась заманить меня в постель. Альфина мяукала и терлась о ноги, а потом рассвирепела, обиженно куснула меня за лодыжку и смирилась. Устроилась на коврике перед камином, развалилась и заснула. И даже похрапывала во сне.

Я же заварила кувшин крепкого кофе и расположилась за столом...

Шли часы, воск на свечах оплывал, а я лихорадочно переворачивала страницы, хваталась то за перо, чтобы оставить заметку, то за увеличительное стекло, чтобы подробнее изучить древоядицу.

Когда голова распухла, словно набитая мокрой ватой, а челюсти заболели от зевоты, я поплелась в спальню и рухнула на кровать не раздеваясь. Проваливаясь в сон, почувствовала, как на грудь улеглась тяжелая горячая Занта.

Разбудил меня стук в дверь. Оторвав голову от подушки, глянула на часы и всполошилась: уже десять!

Накинула шаль и спустилась по лестнице, стараясь справиться с тревогой. Теперь меня пугали неожиданные визиты. После короткой ночи голова кружилась, в висках молотило. Все казалось странным, будто я шла по чужому, незнакомому дому, где за каждым углом поджидала опасность. Мое уютное кукольное чайное королевство больше не существовало; все теперь было иначе.

Мысли и образы сплелись в сонную неразбериху. Я без пяти минут осужденная. На чердаке живет привидение. Бельмор превратился в дерево. Старый Трубар проводит в своем саду странные эксперименты. Петер таит от меня секреты...

Осторожно выглянула в окошко. На крыльце стояла Алекса, веселая и растрепанная. Мир обрел привычные очертания, в голове прояснилось, тревога угомонилась.

Я незамедлительно впустила подругу.

– С приездом, – приветствовала ее, протирая глаза. – Все удачно прошло?

– Вполне! В игрушечной лавке разошлись почти все мои поделки, хозяин заказал еще дюжину механических рыцарей. А у тебя что произошло за эти два дня?

– Событий было на месяц. Пойдем в кухню, расскажу.

Я наскоро взболтала тесто. Алекса предложила заняться завтраком, пока я приведу себя в порядок и умоюсь. С некоторым сомнением я согласилась. Когда вернулась из умывальни, меня ждала тарелка подгоревших блинчиков, а Алекса яростно махала полотенцем, выгоняя чад в открытое окно.

За кувшином какао я повела рассказ. У Алексы глаза становились все шире и шире. Она не прерывала меня, лишь от потрясения шептала замысловатые ругательства.

Я сомневалась, стоит ли делиться подозрениями насчет Петера, но решила ничего не утаивать. Единственное, о чем умолчала – о приглашении комиссара на свидание.

– Петер что-то мутит, – заявила Алекса. – Я всегда говорила, что он чистоплюй и чистюля.

– Разве это плохие качества?

– Если человек помешан на чистоте, значит, он стремится скрыть грязные делишки.

– Не могу представить, чтобы Петер вел грязные делишки, – погрустнела я, потому что эта мысль уже приходила мне в голову, и она казалась предательством друга.

– Ты отдашь ему книгу об омнимагии?

– Отдам. Вреда от этого не будет, и я ему уже обещала. Все, что мне нужно, я уже узнала.

Алекса потребовала познакомить ее с призрачной старухой. Мы поднялись на чердак. Подруга заметно волновалась: она была суеверной и боялась нечисти, хоть и не признавалась в этом, а перспектива встречи с привидением кого угодно заставит нервничать.

Но старуха не показалась и на мои приветствия не откликнулась. В утренних лучах чердак выглядел еще более заброшенным и унылым, чем ночью.

– Ты уверена, что она тебе не приснилась? – скептически поинтересовалась Алекса, трогая носком ботинка книгу, в которой жил призрак.

– Не трогай, – я отвела ее в сторону. – Нет, не приснилась. Наверное, бабушка выходит только ночью, а сейчас отсыпается, или что там призраки делают, чтобы набраться сил.

– Давай тогда отправимся на Ржавый пустырь, – предложила Алекса. – Пришла пора потолковать с Тилем. Если повезет, обыщем его логово. До суда осталось не так много времени. Мне не хочется лишиться подруги.

От ее слов у меня засосало под ложечкой. В эти дни я сделала много открытий, но не коснулась решения главной загадки: кто подставил меня и заколдовал Бельмора!

– Идем, – согласилась я, и мы отправились. Занта, разумеется, увязалась следом. Я велела ей остаться дома, но она не послушалась.

Я не рассчитывала, что прогулка принесет результат. Думала, мы потратим время впустую и предпочла бы остаться дома. Мне было чем заняться, потому что ночью я увидела еще один выход, и мне хотелось двигаться в его направлении. Но нельзя пренебрегать ни одной ниточкой в расследовании – так говорил Рейн.

По дороге я торопливо излагала Алексе, что узнала вчера из книг.

– Бельмора можно вернуть к жизни. Есть способ обратить действие яда вспять.

– Ты уверена, что Бельмора обязательно нужно оживить? Пока он дубовый, он не причинит тебе зла. Сидит себе, корни пускает.

– Он может назвать преступника. Да и просто… не дело человеку вести жизнь пня.

– Уйма людей живут как пни. Хорошо, и как ты его оживишь?

– Следует изменить природу яда, заставить одревесневшие клетки переродиться. Нужно применить подходящую формулу заклинания.

– Какую именно?

– В этом и закавыка: про формулу в книге ничего нет. Только подсказки. Вот, послушай... Заклинания витамагии основаны на ласковых ободряющих модусах. Мы уговариваем, хвалим, поддерживаем. Но яд лигнифии на них не откликнется, это растение особое, с характером. Нужны заклинания иного модуса, подобного тем, что вы применяете в ферромагии. Придется приказывать, повелевать, угрожать. Но вербальная формула должна быть витамагической, потому я буду иметь дело с живой природой, не мертвым металлом!

– Это как? – озадачилась Алекса. – Будешь грозно умолять? Ласково приказывать? Хвалить, угрожая? Грубо орать комплименты? Целая магическая дипломатия, однако!

– В книге про омнимагию есть полезные советы. Но мне придется изобрести формулу самой. К счастью, теперь магия мне вновь подвластна.

– По твоим словам, Трубар занимается подобным.

– И Петер к этому стремится. Но все не то, не то! – я покачала головой. – Ни у них, ни у меня не хватит знаний. Алекса, ты можешь помочь?

– Нет. Моя стихия – металлы, а не деревья. Я не сюсюкаю с металлом, я отдаю ему приказы, как положено.

– Ты на него ругаешься. Поносишь его на чем свет стоит. Но делаешь это весело, с любовью, поэтому и игрушки у тебя выходят хорошие. Твой метод может сработать.

– Лучше поговори с Расмусом, он тоже ферромаг, хоть и полицейский.

– Поговорю.

Я невольно покраснела, что всегда происходило, когда кто-то упоминал при мне имя комиссара.

– Пришли, – сказала Алекса. – Теперь ищем котельную. Там Лилла видела точильщика.

– Котельная вон там.

Я указала на груду закопченных, оплавленных плит.

Ферробург – самый мрачный и унылый город в королевстве, а Ржавый пустырь – его сердце, воплощение мрачности и разрухи.

Двадцать лет назад здесь был промышленный квартал. Он носил название «Железный надел». На заводах отливали металл, ковали, паяли, прокатывали. Шипел пар, грохотали вагонетки, стучали паровые молоты, ферромаги изрыгали грозные формулы, заставляя металл подчиняться. И однажды он взбунтовался. Даже неживая природа имеет предел терпения.

Управляющий ферромаг был силен и не выносил неповиновения. Он возомнил себя властелином металла. Его напарник, фламмаг, управлял огнем с не меньшей суровостью и страстью.

Однажды они вместе работали над новым прожектом. Их формулы были столь сильны, а модус столь жесток, что огонь взревел, металл вскипел и ринулся на свободу. Из домн, тигелей, облицованных камнем шахт. Чугунные чушки в складах раскалились докрасна, размякли, потекли реками. Медь, олово, свинец превращались в бурлящую лаву, к небу поднимались черные облака копоти, ревело пламя. В сердце города бушевал ад. Погибло много магов и рабочих.

Маги не дремали, и город не пострадал, хотя его и накрыло дымом на неделю. Но Железный надел превратился в обугленную пустыню, и позднее обрел название «Ржавый пустырь» – остатки металла быстро разъела ржавчина, что смешалась с сажей и пеплом.

Пустырь оградили забором, однако скоро камни начали вываливаться; появились проходы. На пустырь наведывались бродяги и дети. Бродяги искали, чем поживиться. Дети искали приключений. И мы с Петером бывали здесь, несмотря на запреты. Место опасное: легко пораниться об острые осколки и получить заражение. Нам повезло. Бельмору повезло меньше, хотя его визит на Ржавый пустырь привел к несчастью иного рода.

Мы медленно двинулись вперед. Алекса замолчала. Мрачная атмосфера пустыря даже мою болтливую подругу заставила оробеть.

Тихо. Горы оплавленных железяк, черные остовы погибших машин, закопченные обвалившиеся стены. Изредка шелестит ветер и поднимает облака сажи. Она похрустывает под ногами, покрывает одежду серым налетом, заставляет глаза слезиться. Пахнет гарью.

Занту пришлось взять на руки, чтобы она не испачкала свою белоснежную шубку. Я внимательно смотрела, куда ступаю. Не хотелось бы поранить ногу об осколок. Царапина и заражение еще не самое страшное. Изредка здесь оживали остаточные заклинания ферромагов и фламмагов. Ребятня болтала, что порой на пустыре пробуждается огонь, притаившийся под слоем грязи и золы. Ночные бродяги уверяли, что видели пылающие в темноте огненные гейзеры. Могла ожить старая часть механизма, не успевшая выполнить двадцать лет назад команду, отданную за секунду до катастрофы. Покалеченная машина просыпалась, заржавевшие шестеренки начинали вращаться со страшным скрипом, заставляя шатуны и сцепления дергаться, словно в агонии.

Мы обогнули кучу мусора и остановились. Участок перед развалинами котельной был огорожен шестами с прибитыми табличками, на которых красовался символ полицейского управления.

– Здесь нашли Бельмора, – негромко сказала Алекса.

По моей спине пробежали мурашки.

– Полицейские все уже обыскали, – предположила я. – Расмус говорил. Вряд ли найдем здесь что-то.

– Как знать. Мы ищем не улики, а Тинвина.

Поиск казался мне пустым делом. Лилла подозревала, что точильщик замешан в этой истории. Но против него не было ни одной улики. У него появились деньги, он злобно отзывался обо мне и в пьяных разговорах живо интересовался состоянием Бельмора. Подозрительно, не спорю. Но какие вопросы задать ему при встрече? Назовет ли Тинвин имя того, кто заплатил ему, чтобы он выступил против меня в суде? Мне нечем ему пригрозить; нищие не знают страха. И подкупить не получится – у меня даже на поверенного денег нет.

Лучше убраться отсюда подобру-поздорову, пока не случилось нового несчастья.

– Итак, по словам Лиллы, Тинвин живет где-то здесь, – Алекса критически прищурилась на развалины котельной.

Во время пожара здание из каменных плит лишилось крыши и сложилось, как карточный домик. Труба рухнула и придавила камни сверху. Никто не мог бы жить в этой груде мусора и обломков, разве что крысы. Щели между плитами были шириной не больше ладони.

– Она ошиблась. Мало ли зачем Тинвин пришел на пустырь. Он точильщик, промышляет мелким ремонтом, собирает металлолом на продажу. Скорее всего, он заглянул сюда, чтобы чем-нибудь поживиться.

– За двадцать лет все более-менее ценное вынесли с пустыря подчистую. Нет, его другое сюда привело. Давай искать.

Я пожала плечами и спустила на землю Занту. Моя альфина была хорошо упитанным зверем, и руки уже начали уставать.

– Сиди на месте, вот тут, где почище! – прикрикнула я на нее. Занта и ухом не повела. Брезгливо поднимая лапки, она отправилась обходить котельную по кругу.

За неимением лучших идей мы последовали за ней. Разумеется, ничего не нашли. От запаха гари свербело в носу, а во рту стало кисло.

– Бельмор собирался купить пустырь у муниципалитета, расчистить его и построить новые заводы, – сообщила я Алексе. – Вот зачем он пришел сюда тем утром. Мне комиссар рассказал.

– Выходит, кто-то поджидал его здесь с шипом древоядицы в руках.

– А если он и нас теперь поджидает?

– Не трусь. Прочь! – крикнула Алекса с металлическим призвуком в голосе, и перепутанный моток покрытой черной коркой проволоки откатился в сторону.

– Хорошо быть ферромагом, – заметила я с легкой завистью.

Обход развалин котельной ничего не дал. Занта ловко запрыгнула на нижнюю плиту, перемахнула выше, еще выше, пока не оказалась на опрокинутой трубе. Прошлась по ней до самого края, замерла, настороженно потянула носом и прижала уши. Музыкально мурлыкнула и вдруг расправила крылья и длинным затяжным прыжком махнула за небольшой земляной вал и скрылась из глаз!

– Занта! Ты где? – перепугалась я, вскочила на вал и чуть не покатилась вниз.

За валом шла глубокая траншея, полная мусора. Из стен траншеи торчали концы труб.

– Это был водоводный канал, – подсказала Алекса.

Занта бежала по дну иссушенного канала, не отрывая носа от земли, как ищейка. Мы следовали за ней по валу.

– Она что-то обнаружила!

Занта замерла у черной дыры в стене.

– Это створка для отвода воды, – пояснила Алекса. – Она открыта!

Мы спрыгнули на дно канала. Здесь стоял особенно отвратительный запах – гари напополам с тиной. Дверца-створка была наполовину поднята, и механизм подъема блестел от смазки.

– Интересно, – протянула Алекса. – Кто-то поддерживает колесики и цепи в порядке. Но сама створка! Она грязная до такой степени, что сливается со стеной. Корка грязи толщиной с палец! Если бы дверка была опущена, мы бы и не заметили, что она тут есть. Неудивительно, что полицейские ее пропустили. А может, и видели, да не сочли стоящей внимания.

– Почему створка сейчас приоткрыта? Кто ее поднял? Нас как будто заманивают в этот проход, – ответила я шепотом. Мне внезапно стало страшно говорить громко.

– Там каменный туннель, водосток. Даже в полный рост не встать.

– Откуда ты знаешь?

– До того как открыть свою мастерскую, мой папаша был подземным механиком в Мерстаде, забыла, что ли? Ну, заглянем?

– Занта, как ты думаешь, нам безопасно туда заходить? – спросила я альфину, потому что доверяла ее звериному благоразумию куда больше, чем человеческому безрассудству Алексы.

Занта ответила мне насмешливым мурлыканьем и преспокойно нырнула в проход – только ее и видели.

– Эрла, идем! – нетерпеливо повторила Алекса. – Мы нашли жилище Тинвина. Видишь?

Она подняла с земли и сунула мне под нос хорошо использованный оселок, на каких точильщики правят мелкие лезвия!

– А вот следы его тележки, – она ткнула рукой на две борозды в засохшем иле. – Сейчас день, его наверняка нет в его логове, он на заработках. Пошли, поглядим, как Тиль живет!

Алекса пригнулась и смело отправилась в проход следом за Зантой.

– Погоди! – выкрикнула я, протискиваясь за ней. – Если он ушел, то почему оставил дверь в свое тайное убежище приоткрытой?

Алекса оставила мой вопрос без ответа.

Мы оказались в узком сводчатом тоннеле. Тусклый свет у прохода высвечивал щербатые плиты и стены, покрытые коркой старого ила. Когда-то тут текла вода на фабрики, но после пожара в тоннеле не осталось ни капли влаги.

Пахло глиной и чем-то едко-химическим. Алекса с шумом и явным удовольствием потянула ноздрями и достала из кармана юбки фонарь. Щелкнула кнопкой, впереди вспыхнул дрожащий желтый круг.

– Мы на верном пути. Видишь?

Она повела фонарем влево-вправо, и я увидела, что тоннель был неплохо обжит. Паутина сметена, в нишах лежат инструменты точильного мастера – мотки ремней, напильники, оселки, колесики для станка. Полно было и разной ржавой рухляди, которую точильщик, очевидно, откопал на помойках и притащил в свое убежище.

Алекса бесстрашно двинулась вперед.

– Тинвин хитрый, как крыса, – заметила она. – Он нашел этот тоннель и наверняка поселился в каморке обходчика. Такие устраивают для подземных мастеров, чтобы они могли отдохнуть во время работы. Сейчас посмотрим, как он устроился.

Голос Алексы звучал громко, ему глухо вторило подземное эхо.

Мне же не хотелось идти дальше. Каменный свод словно давил на плечи. Становилось темнее, и на миг охватил страх при мысли, что фонарь может погаснуть. Однако зачарованный фламмагом огонь спокойно горит несколько дней подряд, и у Алексы наверняка есть запасной фонарь. Она носила с собой все, что может понадобиться механику в трудную минуту. Вес ее платья и жилета с кармашками озадачил бы рыцаря, привыкшего к тяжелым доспехам.

– Сюда, – позвала Алекса, повернувшись ко мне. Ее глаза возбужденно блестели. Она не считала наше приключение опасным и чувствовала себя под землей как дома. Я же исходила тоской, мечтая оказаться в теплой уютной чайной.

В стене тоннеля обнаружилась небольшая каменная лесенка. Она вела к приоткрытой ржавой двери на петлях, что располагалась на локоть выше отметки, оставленной водой. В помещении за дверью что-то упало, покатилось. По металлу заскрежетали когти.

Занта уже вовсю хозяйничала в обнаруженной комнате. И вдруг она тоскливо, протяжно мяукнула.

– А вот и нора Тинвина, – сообщила Алекса с удовлетворением. – Хозяина дома нет. Заходи, не стесняйся.

Каморка оказалась не такой уж маленькой. Потолок невысоко – вытянув руку, я могла до него дотронуться. В сумраке вырисовывались очертания огромных страшных существ, но стоило посветить на них фонарем, как они оборачивались машинами, которые до пожара качали воду. Из стен торчали рычаги, с огромных колес свисали лохмотья ремней.

– Так-так, любопытно! – весело заметила Алекса. – Тинвин не такой уж бедняк. Вон сколько барахла натащил! Прячет тут от других охотников за мусором.

Каждый свободный от механизмов пятачок был завален всякой ерундой – точильными колесами, ножами и молотками без рукояток, стоптанной обувью, дырявыми кастрюлями и пустыми бутылками. К подземной вони прибавился кислый запах застарелого пива, какой висит в дешевых трактирах.

– Давай уйдем отсюда, – я потянула Алексу за рукав. – Вдруг точильщик сейчас вернется и застукает нас?

Занта вновь издала протяжный тоскливый вопль. Она устроилась на колченогом столе и смотрела вниз, свесив голову и растопырив крылья для равновесия. Хвост торчал вверх, что означало опасность.

– Крысу почуяла? – предположила Алекса и направила фонарь на пол. В луче что-то ярко блеснуло.

Я сделала пару шагов вперед и остановилась. По спине пробежала ледяная волна, ноги задрожали.

Нет, Тиль Тинвин не явится и не выгонит нас из своего дома. Потому что он лежит на полу рядом со своим рабочим столом и не подает признаков жизни.

Сразу стало ясно, что Тиль не мертвецки пьян и не спит, потому что его тело претерпело страшное превращение.

Точильщик обратился в железного болвана.

В свете фонаря его на свинцово-серой коже играл металлический блеск. Глаза под приоткрытыми веками словно залили ртутью.

– Что за чертовщина! – сказала Алекса севшим голосом и неуверенно позвала: – Эй, Тиль! Ты живой или как?

– Или как, – ответила я ей, едва шевеля непослушными губами. – Ты что, не видишь, что с ним случилось?

– Вижу, но не могу поверить. Он... похож на Коптилку. Автоматона, – Алекса сглотнула. – Его волосы и усы... как проволока. А кожа? Что с его кожей?

Занта смахнула лапой гайку со стола. Она упала прямо на лоб Тинвина, голова точильщика зазвенела, как будто гайка ударилась о кастрюлю.

– Так и знала, что котелок у него пустой, – жалко пошутила Алекса и судорожно вздохнула. – Эрла, ты когда-нибудь видела такое?

Она приблизилась к Тинвину, наклонилась, поводила фонарем.

– Он еще не весь стал железным. Кожа на лице и шее... как фольга. Руки прежние. Но ногти заржавели! Небесный огонь и адский пепел! Уму непостижимо!

– Бельмора превратили в корягу, – выговорила я наконец. – А Тинвина в железного болвана.

Алекса удивленно оглянулась на меня.

– Кто превратил? Да кому он нужен? Полагаю, он наткнулся на какое-то остаточное заклинание на пустыре и поплатился.

– Алекса, ты ферромаг. Ты знаешь заклинания, которые превращают человека в автоматона?

– Да это вообще невозможно! – вскрикнула Алекса и резко взмахнула фонарем.

– И тем не менее вот он, железный точильщик.

Я тоже наклонилась над ним и сразу нашла, что искала.

– Посмотри на его шею.

– Мотать мои шестеренки! – выругалась Алекса когда увидела, что прямо под ухом Тинвина, над шейным платком, торчит блестящий гвоздь. Казалось, он слегка светился, будто раскаленный, но стоило моргнуть, как иллюзия исчезла.

Я выпрямилась и попятилась. Страх пробрал меня до самых костей. От легкого удивления и робости перед непонятным он быстро переродился в цепенящий ужас.

– В Тинвина воткнули гвоздь, зачарованной неизвестным ферромагическим заклинанием. Оно превратило его в железного болвана. Алекса! Идем отсюда скорее! Занта! Бежим!

Я схватила Занту в охапку и бросилась к двери. Меня подстегивала паника. Неизвестно, кто поджидает нас в темных тоннелях, и какое еще страшное запретное заклинание он припас!

Алекса на миг замешкалась в комнате и догнала меня лишь у створки. Которую, несомненно, оставил приоткрытой тот же, кто и убил Тинвина!

– Что нам делать? – спросила Алекса дрожащим голосом.

– Идем к Расмусу! Немедленно! Нельзя терять ни минуты!

Мы бежали по пустырю, не разбирая дороги, поднимая за собой тучи сажи перепрыгивая через закопченные обломки, что торчали из сожженой земли.

Подул стылый ветер и упали несколько дождевых капель – осень давала о себе знать. Но холода я не чувствовала. Мне было жарко от бега и страха.

Опасность неслась за нами по пятам. Магия, что всегда была для меня источником радости, оказалась страшной силой. Некто, отравленный зловещими мотивами, не просто отнимал с ее помощью жизни – он превращал людей в куклы. Отчего-то это казалось невыносимо жутким.

Как знать, мертв ли точильщик? Быть может, заключенное в неподвижной оболочке, мечется от страха его сознание? Как и у Бельмора? Узнаем ли мы это наверняка? Кому пришло в голову сотворить столь противоестественную вещь? Чего хочет добиться этот человек? Как будто призрак завелся в нашем городе – незримый и безжалостный!

Но нет, призраки куда безобиднее. Уж я-то знаю, знакома с одним!

Толкаясь, мы вывалились через щель в каменном заборе и помчались к полицейскому участку. Дыхания не хватало, я выпустила тяжелую Занту из рук, и она быстро обогнала нас легкими прыжками.

– Эрла, подожди! – Алекса схватила меня за плечо. – Посмотри, что я прихватила в каморке Тиля. Что нам с этим делать?

На ее ладони лежала крохотная, не больше половины ногтя, брошь без застежки – львиная голова. Явно золотая.

– Где ты ее нашла?

– Не я. Занта нашла. В щели у пола. Возможно, брошь упала и закатилась.

– Вещь явно не точильщика. Но чья она?

– Убийцы? На ком в городе мы видели такую брошь?

– Ни на ком. Она какая-то странная. Слишком маленькая...

В голове шевельнулось смутное воспоминание, но так и не прояснилось и быстро растаяло.

– Покажем находку Расмусу, – решила я. – Это улика.

– Нам нужен комиссар! – потребовала я, вторгаясь в приемный зал участка.

Тут было многолюдно. На скамье за решеткой ждал, благостно щурясь, сапожник Пульц, наверняка арестованный за свое обычное преступление – справление нужды в неположенном месте. За стойкой пили чай и беседовали полицейские Робсон, Бобсон и Добсон. Писарь Клаус курил, высунувшись в окно.

При моем появлении все замолчали.

– Эрла, что случилось? – спросил Роб. – Почему ты такая грязная?

– Где Расмус?

– Пошел домой перекусить. У него время обеда.

– Где он живет?

– На соседней улице, в доходном доме вдовы Кордулы, – отрапортовал Роб, но спохватился и неуверенно приказал: – Ты должна подождать его здесь. Изложи свою проблему, я запишу обращение.

Но я помотала головой, схватила Алексу за руку и выскочила наружу.

Расмус занимал лучшую комнату в доходном доме Кордулы – на первом этаже, выходившую окнами в небольшой сад, втиснувшийся между двумя каменными оградами. Даже отдельный вход имелся.

Мы загрохотали кулаками в дверь.

– Рейн! Открой! Это я, Эрла!

– Рейн? И уже на «ты»? – заинтересовалась Алекса.

Я ничего не стала ей объяснять. Дверь распахнулась, и перед нами предстал хмурый, озадаченный комиссар Расмус, в руке – надкусанный бутерброд.

Меня затопило невыносимое облегчение. Рейн показался мне таким родным близким, уверенным, спокойным! Мне хотелось обнять его. Он не даст нас в обиду. Он все уладит, он найдет преступника!

– Заходите, – обронил комиссар и посторонился, сразу поняв, что привела нас к нему новая беда.

Занту не нужно было просить дважды – она проскользнула между ног и отправилась исследовать новую территорию.

Несмотря ни на что, меня кольнуло любопытство – сейчас увижу, как живет комиссар. Обстановка квартиры многое говорит о хозяине.

В комнате было тепло, топилась чугунная печка, но форточка открыта настежь впуская поток ледяного воздуха. Простая мебель: некрашеный стол, одежный шкаф, узкий диван, зеркало и рукомойник в углу, где лежат бритвенные принадлежности. Вдова Кордула не баловала своих постояльцев.

На столе посреди комнаты обнаружилось кое-что любопытное. Рейн подкреплялся, и обед его был скуден: дымящийся чайник, на расстеленной газете – нарезанный хлеб, мясо, вареные овощи. А дальше лежали удивительные предметы: мелкие шестеренки и инструменты, пружины и линзы, фитили, спички! И стояли бутылки с разноцветными жидкостями явно алхимического происхождения.

– Садитесь, – Рейн приглашающе махнул рукой.

Я с трудом протащила к столу усталые ноги и чуть не рухнула на истертое, но такое мягкое сиденье. В теле гудело изнеможение.

Алекса же садиться не стала, а склонилась над инструментами и деталями и принялась бесцеремонно их изучать.

– Чаю?

– Да, пожалуйста.

Рейн налил мне чаю в простую жестяную кружку. Нос пощекотал смолистый аромат можжевельника – комиссар пил мой Нокс Вигилате.

Я сделала глоток и зажмурилась. Горячий, сладкий, вяжущий язык напиток казался эликсиром жизни.

– Ты неправильно его заварил, – пробормотала я. – Нужно заливать слегка остывшим кипятком. Если залить крутым, убьешь часть его полезных свойств.

– Запомню, – иронически отозвался комиссар на критику. Его светлые глаза остро и сурово горели на его угловатом лице.

– Комиссар! – прервал нас восторженный голос Алексы. – Вы изготавливаете часы? Ферромагические?!

– Да, это мое маленькое тайное увлечение. Теперь, когда вы узнали этот секрет, мне придется вас убрать, – сказал комиссар очень суровым голосом, и я испуганно уставилась на него.

– Вы шутите? – неуверенно засмеялась Алекса.

Рейн сухо улыбнулся.

– Шучу.

– Ферромагические часы – тонкое дело, – с уважением сказала Алекса. – Механизм капризный, чувствительный. Какого уровня заклинательные модусы вы используете? Среднего, сильного?

– Среднего.

– А зачем вам алхимические воспламеняющиеся жидкости?

– Я немного знаком с фламмагией. Хочу изготовить часы с огненной подсветкой. Ну, закончили допрашивать? – вдруг рявкнул он. – Может, скажете уже наконец, зачем вы прервали мой обед?

Я отставила кружку, облизала губы.

– Тиль Тинвин мертв. Точнее... ни жив ни мертв. Как Бельмор. Мы нашли его на Ржавом пустыре. Его обратили в кусок металла.

Комиссар выслушал новость бесстрастно, лишь дернулась мышца у губ.

– Дальше, – он хладнокровно отхлебнул чаю.

И я рассказала ему все. Зачем мы отправились на Ржавый пустырь, что рассчитывали там найти, и что нашли на самом деле.

Рейн забрал брошь-льва. Покачал ее на ладони, достал лупу, внимательно изучил. Хмыкнул. Брошь явно ему о чем-то говорила, но делиться своими соображениями комиссар с нами не пожелал.

Молча положил брошь в конверт, сунул конверт в карман, встал, снял с вешалки форменное пальто, надел.

– Беда с этими безрассудными девицами, – устало сообщил он Занте, которая с удовольствием грызла в углу стащенный обрезок сыра. – Вечно лезут, куда их не звали, ищут приключений на свои бедовые прекрасные головы.

Повернулся к нам и пригвоздил нас с Алексой уничижительным взглядом.

– Идемте, – приказал комиссар. – Сначала в участок, потом – на пустырь. Спокойного вечера не ждите.

Он грустно глянул на недоеденный обед, вздохнул, нахлобучил шляпу и повелительным жестом приказал нам выходить.

И верно: вечер был безнадежно испорчен. Впрочем, иного сложно было ожидать, учитывая, как гадко начался день.

Мы вернулись в участок. Комиссар усадил нас с Алексой перед столом и принялся дотошно допрашивать. Писарь Клаус вел запись.

Затем Расмус черкнул пару посланий и отправил с ними Добсона в город. Сам же собрал отряд, куда вошли Роб, Боб и два Коптилки, носившие бесхитростные имена – Первый и Второй.

Вместе мы вернулись на пустырь. Я чувствовала себя арестованной, шагая между скрипящих и пыхтящих автоматонов.

И началась полицейская рутина. Высохший ров оградили шестами. Комиссар бегло осмотрел тоннель, после чего забрался в каморку Тиля и не появлялся оттуда добрых полчаса. В это время Роб допрашивал нас по новой, вздыхая от усталости.

Наконец, комиссар вернулся, хмурый, как туча. Прибыл доктор Штраус в сопровождении главного городского ферромага и его помощников. Они тоже отправились глянуть на Тиля и вскоре вынесли точильщика на носилках, прикрытого рваным одеялом. Ферромаг, господин Айроншпис, растерянно дергал себя за седой ус. Доктор же ликовал, как всегда, когда встречал «любопытный случай».

– Изумительно! – воскликнул он, роняя в волнении пенсне. – О таких заклинаниях мы слышали лишь в старинных преданиях. Элементы в живых клетках обращены в металл! Состав пока неизвестен. Если не ошибаюсь, в него входят также фосфор и кислород. У клеток пористые мембраны, идут химические реакции, обмен веществ, они могут размножаться! Не исключено, что органы Тиля продолжают функционировать. Хотя они наверняка приобрели сходство с... деталями машины? – неуверенно закончил доктор.

– Он в сознании? Он жив? – с ужасом и надеждой воскликнула я.

– Затрудняюсь ответить. Время покажет. Процесс превращения в металл еще идет.

– Даже предположить не могу, какой заклинательный модус был использован, – озадаченно сообщил маг. – Безусловно, ферромагический, очень высокого уровня. Его применил человек решительный, с сильной волей. Но налицо также изменения, вызванные витамагической формулой. Однако это невозможно! Немыслимо!

– Ну, результат-то у вас перед глазами, – заметил доктор. – Стало быть, все возможно и мыслимо. Следует лишь отказаться от принятых догм и взглянуть на магию с иной точки зрения. Омнимагия – слышали о такой?

– В детских сказках. Не было найдено ни одного доказательства того, что древние маги успешно ее применяли.

– Говорят, в цитадели Таф-ар-Целлоры полно доказательств, да разве афарские маги их нам покажут!

– Вы предполагаете, тут покуролесил маг из Таф-ар-Целоры? – саркастически заметил ферромаг. – И кто же, интересно, из жителей города там обучался? Уж не сапожник ли Пульц? Или почтенная вдова Кордула? Или враль Аркандор? А может вы, комиссар? – со смешком обратился Айроншпис к Расмусу. – Вы же из семьи ферромагов? А ваша матушка до замужества изучала витамагию. Может это вы тут нам загадки подбрасываете?

Комиссару шутка не пришлась по вкусу. Он послал Айроншпису неприязненный взгляд.

– Мне известно, кто из жителей города бывал в Таф-ар-Целлоре. Господин Конрад Ингольф, знаменитый путешественник, коллекционер артефактов и дедушка госпожи Ингольф! – тоном драматического разоблачителя сообщил за моей спиной бургомистр.

Я обернулась. Сангвиний прибыл вместе со своим личным помощником, разодетый и надушенный. Стоял, опершись о трость обеими руками, и брезгливо озирал окрестности.

– Ну, Эрла, голубушка, пора бы вам уже признаться в ваших деяниях, – продолжил он с отеческой заботливостью. – Вы использовали тайные заклинания, которым научил вас дед? Понятно, за что вы убрали Бельмора. Но точильщик-то вам что сделал? Безобидный бродяга!

Я онемела. Хватала воздух открытым ртом, не находя слов парировать новое обвинение.

– Господин Снобс, вам определенно следует сократить потребление свинины и шнапса, – сообщила бургомистру Алекса сладким голосом. – Мне вот известно, что эти продукты способствуют ожирению мозга и нарушению умственной деятельности. У вас наблюдаются все симптомы. Что за бред вы несете?

Сангвиний покраснел и раздулся от гнева. Доктор Штраус непочтительно рассмеялся, и даже комиссар позволил себе скупую улыбку.

– Нахалка! – бросил Снобс. – Комиссар, потрудитесь проверить лицензию на торговлю госпожи Алексы Гарды. Обыщите ее мастерскую. Неизвестно, что за заклинания она там использует, чтобы создавать механических кукол. Уж не подобные ли тому, что обратили на Тинвина?

Алекса сделала презрительный и неприличный жест, означавший, что бургомистр спятил окончательно.

– Если найдете хоть одно мелкое нарушение, требую, чтобы вы наказали ее по всей строгости! – продолжал бушевать бургомистр.

– Непременно, господин Снобс, – сухо ответил комиссар. – Но сейчас попрошу вас удалиться, если у вас нет иных важных сведений. Это место преступления, зевакам тут не делать нечего.

– Я обязан знать обо всем, что происходит в моем городе. Особенно учитывая то, что я собирался снести этот пустырь и построить тут доходные дома. Давно пора!

– Пустырь принадлежит Бельмору, он его выкупил, – вспомнил ферромаг. – Его вдова будет решать, что с ним делать.

Бургомистр фыркнул.

– Бельмор теперь бревно. А Магна – ну что она в этом смыслит!

– Первый, проводи бургомистра! – окликнул комиссар Коптилку, и Снобсу ничего не осталось как, пытаясь сохранить достоинство, удалиться под аккомпанемент скрипа шестеренок. Но на прощание он бросил на комиссара взгляд, который говорил, что подобного отношения он не забудет.

Расмус продолжил работу. Я устроилась на более-менее чистом камне, посадила уставшую Занту на колени, запустила озябшие пальцы в ее теплую шерсть и наблюдала, как Рейн ходит туда-сюда по рву, осматривает каждую железяку, каждый камень злыми, прищуренными глазами. Он разговаривал с металлом – время от времени снимал перчатку и касался обломков голой ладонью, отдавал им отрывистые, суровые приказания и, прикрыв глаза, прислушивался к ответным вибрациям. Все его движения были скупыми и точными. Я завороженно следила за каждым поворотом его головы, отмечала, как он ерошит короткие волосы, погружаясь в раздумья.

Рейн хорошо знал свое дело. Знал, любил и служил ему ревностно.

Алексе не сиделось на месте. Она таскалась за комиссаром и расспрашивала, что он делает, какие заклинания применяет. Указывала ему на едва заметные следы в глине, подносила ему мелкие обломки. Расмус отрывисто, но терпеливо отвечал, порой отмахивался. В конце концов Алекса отстала от него – подошла к Коптилке-Второму, критически осмотрела его, выудила из кармана кусок ветоши и бутылочку со смазкой и принялась любовно полировать сочленение стального локтя.

Я же умирала от голода и замерзла до невозможности, но сил встать не было. Рейн оглянулся на меня, нахмурился, подошел. Быстро скинул свое тяжелое пальто и набросил мне его на плечи. Меня окутало тепло его тела, сохранившееся в подкладке.

– Скоро закончим. Пока нельзя вас отпустить – к вам с Алексой могут возникнуть новые вопросы.

– Ты что-то обнаружил?

Он неопределенно мотнул головой и опять отправился в логово Тиля.

Небо начало темнеть, когда комиссар устало потер руки и разрешил помощникам вернуться в участок.

Тоннель опечатали, оставили Коптилку-Второго сторожить. Роб и Боб вприпрыжку кинулись прочь, на ходу обсуждая, в какой пивной отметить завершение смены.

– Идем, Эрла! – позвала Алекса. – Не знаю, как ты, а я мечтаю упасть в кровать и проспать сутки. Провожу тебя до дому и баиньки. Постой, нет! – Спохватилась она и, понизив голос, добавила: – Пойдем ночевать ко мне. Во-первых, у тебя дома завелось привидение. Как по мне, плохой сосед, когда надо выспаться. Во-вторых – вдруг преступник решит наведаться к тебе ночью? Вдруг ты тоже представляешь для него угрозу, и он захочет и тебя превратить в полено, или в чугунную болванку, или...

– ...Или в чайник, – закончила я со смешком. Ночевать у Алексы не хотелось: в ее каморке едва хватает места ей одной. Перспектива ворочаться всю ночь на жесткой, пахнущей керосином подстилке между верстаком и огромной мотком проволоки не прельщала.

– Спасибо за предложение, но я вернусь к себе, – я ласково пожала ее руку. – Привидение меня не пугает. Больше того: надеюсь, призрачная бабушка сможет меня защитить, случись что. Она далеко не беспомощный бесплотный дух. Да и Занта защитница хоть куда. Но если хочешь, пойдем ночевать ко мне. С моей библиотечной старушкой познакомишься, если она захочет показаться!

– Алекса, идите, мне нужно задержать вашу подругу еще на пару слов, – к нам подошел комиссар. – Я потом провожу ее домой. Эрла, у меня к тебе есть несколько личных вопросов. Ответь на них и отправишься отдыхать.

Алекса выслушала его, понимающе улыбнулась и игриво мне подмигнула, едва заметно кивнув в сторону Рейна. «Личных вопросов, ну-ну!» – говорил ее лукавый взгляд. Я изобразила непонимание.

Подруга ушла, насвистывая песенку. Рейн проводил ее мрачными глазами и обернулся ко мне.

И тут мой голодный живот издал отчаянную трель. Занта на моих руках вздрогнула от неожиданности, а я покраснела от смущения.

– Я тоже зверски голоден, – признался Рейн.

– Можно пойти ко мне поужинать. Правда, я ничего сегодня не готовила, и припасы закончились. Но могу соорудить что-нибудь на скорую руку… яичницу? Нет, Занта слопала утром последнее яйцо! – вспомнила я с досадой.

– Тогда пойдем ужинать в другое место. Вчера ты отказалась от моего приглашения на свидание, так давай устроим его сейчас. Воспользуюсь своим служебным положением, чтобы настоять.

– Мне, как подозреваемой или задержанной, ничего не остается, как согласиться на свидание, господин комиссар.

– Ты не подозреваемая, но я рад, что ты не против. Куда отправимся?

– Есть одно место. Но только... хозяин обслуживает гостей без лицензии, – спохватилась я. – Отведу тебя туда вкусно перекусить, если ты обещаешь не наказывать его.

– Голод заставляет забыть о долге комиссара полиции. Идем!

Я занесла руку и трижды постучала условным стуком. Дверь скрипнула, в щели показалось круглое лицо пекаря Пампкина, румяное от жара печей.

– Господин Пампкин, накормите ужином? Своим особым.

– Разумеется, Эрла! – улыбнулся пекарь. – Заходи.

Но увидев, что я не одна, пекарь растерялся. Пальто Рейна распахнулось, блеснули пуговицы и нашивки на форменном мундире, и Пампкин перепугался так, что даже его седые брови встали дыбом.

– Ко... комиссар Расмус? – выдавил он. – Вы с официальным визитом?

– Официальнее некуда, – устало сказал Рейн. – Я официально умираю от голода, а Эрла пообещала, что вы накормите нас чем-то необыкновенным.

– Но... я торгую лишь выпечкой по лицензии предприятия господина Бельмора, – заюлил пекарь.

– Он все знает, Пампкин, и не будет вас штрафовать, – успокоила я его. – Он здесь не как комиссар. Отведите нас в подвал, пожалуйста.

– Прошу, – Пампкин поманил нас за собой. Мы прошли по узкому коридору. Пахло кислой закваской. Комиссар брезгливо повел носом.

Спускаясь по тесной лестнице в подвал, он пробормотал:

– Куда ты меня привела, Эрла? Пока все это напоминает столичные притоны, где курят «свинцовую соль». Мне нужно начинать волноваться?

– Ни в коем случае, а то испортишь аппетит. Вот мы и на месте. Смотри!

В подвале пекарни Пампкин обустроил уютную комнату, где кормил «домашними обедами» – так это называлось на языке посвященных. Что означало: Пампкин хитро обходил закон о публичных заведениях питания, чтобы не платить налог и не лишиться лицензии, которую его вынудил приобрести Бельмор. В верхнем зале пекарни торговали хлебом, выпеченном из продуктов с фабрик Бельмора – дешевым, невкусным. Внизу же гостям предлагали совсем иные яства.

– Любопытно, – негромко произнес Рейн, озираясь и занимая место за столом.

Окна в помещении располагались под самым потолком, но давали достаточно света. Если не знать, что ты в подвале, можно подумать, что зашел в уютную таверну не из дешевых. Арочные проходы и кирпичные стены покрыты штукатуркой приятного кремового цвета, деревянный стол окружен удобными массивными стульями, высокий шкаф встроен прямо в стену, за стеклянной дверкой – дюжины причудливых бутылок зеленого стекла, подсвеченных магическими лампами.

И пахнет тут великолепно: горячей сдобой, поджаренным чесноком, свежеистолченным базиликом!

– Что вы здесь подаете, господин Пампкин? – спросил комиссар настороженно.

Пампкин, помявшись, ответил:

– Сегодня хозяйка сделала фаршированные сыром яйца с овощным салатом, горячий паштет и котлеты из телятины. Дочки приготовили ореховые птифуры и миндальные трубочки. Ну и, конечно, мои изделия в ассортименте. Есть хлеб трех сортов: на соде и простокваше с подсолнечником, ржаной с тмином, а также белый из контрабандной муки высочайшего качества. Все булки только из печи, еще горячие.

– Из контрабандной муки, значит... – протянул комиссар.

– Прекрати! Ты не у себя в управлении, – шепнула я ему, а Пампкину улыбнулась. – Давайте все, что есть. У комиссара был непростой день, он очень устал на службе и не успел пообедать.

– Моя хозяйка знает, что нужно мужчине после тяжелого дня, – подмигнул Пампкин и помчался в кухню – тоже тайную, устроенную в соседнем помещении, где заправляла его супруга и дочери.

– И ветчины для альфины, будьте любезны! – громко сказал Рейн ему вслед.

Занта довольно муркнула, запрыгивая на соседний стул.

Пока ждали заказ, Рейн внимательно изучал комнату. Усмехнулся, качнул головой.

– Занятная у вас в городе тайная жизнь, – сообщил он с иронией. – Вместо курилен и притонов – подпольные едальни. Не только ты, значит, обслуживаешь голодных горожан в обход правил. Кто еще этим промышляет?

– Так я тебе и сказала.

– Пусть это невинное нарушение, но все же подобная деятельность незаконна.

– А что нам остается? – ощетинилась я. – Бельмор подмял под себя все кухмистерские. Делает деньги на желудках бедняков! Пампкин был лучшим пекарем в городе, держал три булочных. Я работала у него, пока не открыла свою чайную. У него научилась печь печенье. И что же? Бельмор разорил Пампкина. А потом заставил его приобрести свою лицензию, и теперь Пампкин печет натуральную отраву, да еще половину выручки отдает Бельмору. Ему приходится крутиться.

– Не за горами добрые перемены, – весело сообщил Пампкин, выставляя на стол корзину с теплым хлебом и тарелку с мягким маслом, взбитым с пряными травами.

– Я встречался с госпожой Магной насчет продления лицензии. Теперь она ведет дела мужа, и она куда сговорчивее! Сама ведь раньше трактир держала и понимает толк в нашем деле. Магна пообещала мне послабления. Скоро я смогу угощать моих дорогих гостей открыто, и на прилавках вновь появится добрый, честный хлеб!

– Вот как? – вздернул бровь Рейн.

– Какая Магна молодец! – умилилась я.

– Да, прекрасная женщина, – суховато отозвался Рейн. – И своего не упустит.

Я досадливо дернула плечом. Какой он все же циник – почему не может просто порадоваться людской доброте, обязательно ищет в их поступках второе дно!

Подать заказ вышло все семейство Пампкина – его дородная супруга и две незамужние дочки, крепенькие, грудастые, румяные. Крутились вокруг комиссара, обхаживали его, что твоего короля.

Салфеточку поправят, вилки-ложки выложат красиво, улыбаются, щебечут. Старшая девица Пампкин не отрывала глаз от уродливого шрама на щеке Рейна, и на ее лице было не отвращение, но томный женский восторг. Выставляя тарелку, она выпятила грудь, давая комиссару оценить ее выдающиеся достоинства, и взгляд Рейна задержался на них на секунду.

– Спасибо, Клара, дальше мы сами, – сказала я резко.

– Пожалуйста, кушайте на здоровье, – пропела Клара, обращаясь к Рейну.

Наконец наши подпольные повара ушли, и мы смогли приступить к еде.

Занта урчала под столом, вгрызаясь в толстый кусок ветчины.

Я положила себе на тарелку половинку яйца, внутри которого, как в лодочке, возвышалась шапочка начинки – острый сыр, протертый с желтками, зеленью и сливочным соусом.

Рейн на закуски размениваться не стал: сразу вонзил вилку в скворчащую отбивную котлету. Брызнул горячий сок.

Я подглядывала за тем, как он ест, и делала свои выводы. У Рейна, безусловно, были прекрасные манеры, и он знал, как правильно держать вилку. Но он не пытался обуздать желание утолить голод, чтобы выглядеть изящнее и произвести хорошее впечатление на сотрапезницу. Хищно орудовал ножом, срезая мясо с кости, сильно двигал челюстями. Это было чувственное и завораживающее зрелище, и когда Рейн поднял глаза и поймал меня за подглядыванием, я покраснела и уткнулась в тарелку.

Рейн намазал кусок горячего хлеба маслом и протянул мне.

– Пампкин прекрасно готовит. Ему стоило уехать в столицу и работать там открыто, а не прятаться по подвалам. Надеюсь, он не будет трубить на всех углах, что в его тайную едальню заходит перекусить комиссар, потакая нарушению?

– Пампкин умеет держать язык за зубами.

– Надеюсь. Иначе пострадает моя репутация рьяного блюстителя закона. А бургомистр получит лишний козырь против меня. Как ты уже поняла, мы со Снобсом не ладим.

Я отложила вилку. Теперь, когда первый голод был насыщен, настала пора обсудить важные вещи.

– Рейн, Снобс опять обвинял меня в преступлении, – напомнила я, оглянувшись на проход в кухню – там никого не было. – Уверена, бургомистр замешан в этом деле. Ты должен его арестовать!

Рейн отрицательно помотал головой.

– У меня нет для этого оснований. Все эти дни мой человек следил на Снобсом, и еще один околачивался в ратуше – отмечал, кто приходит к нему, с кем бургомистр ведет дела. Кроме того, я использовал некоторые разрешенные магические методы получения информации. Так вот, Снобс просто образцовый правитель города. Ну, не считая любви к взяткам, но это обычный грех для их породы.

– Ты даром времени не терял, – удивилась я. – Уже шпионами обзавелся.

– Агентами, – поправил Рейн.

– За кем еще следят твои агенты?

– За всеми, кто вызывает мало-мальское подозрение.

Стало ясно, что Рейн не назовет их имен.

Кто еще находился под его неусыпным надзором? Алекса? Петер? Я сама?

– Снобс имеет против тебя зуб, – признал Рейн. – Тоже хочет заполучить твою чайную. Дом в хорошем месте, а бургомистр желает продолжить дело Бельмора. Не гнушается давить на тебя, чтобы избавиться. И, как понимаю, давно враждовал с твоим семейством, верно?

– Верно. Он едва не лишился своего поста усилиями моих бабушки и деда. У них была тяжба по поводу земельного надела. Снобс затаил злобу... но все же его мстительность настораживает. Ладно, хватит о нем. Что дал осмотр тоннеля?

– Ничего, – Рейн с досадой скомкал и бросил на стол салфетку. – Следов много, но бестолковые. На свалке шныряют бродяги, дети. Преступника точильщик впустил сам. Тот застал его врасплох. Попросил взять что-то со стола, и когда Тиль наклонился, воткнул ему в шею гвоздь, заряженный непонятной магией. Вывод: человек был Тилю знаком.

– А брошь-лев? Чья она?

– Это не брошь. Это шильда. Фирменный знак ювелира, изготовителя механического пера. Помнишь, Магна сообщила, что из вещей ее мужа пропало золотое перо? Самого пера в логове Тиля нет. Думаю, Тиль первым обнаружил Бельмора, обыскал его и забрал перо. Шильду оторвал и припрятал у себя про запас, перо отнес скупщику краденого. Я уже давно проверил ломбарды, но пока похищенную вещицу обнаружить не удалось. Самое вероятное: Тиль видел преступника в момент нападения на Бельмора и поэтому сам стал следующей жертвой. Главное, что озадачивает: почему такой странный способ? Почему не старый добрый кинжал в спину, удавка, удар по голове? Проще и надежнее, чем причудливые заклинания, о которых давным-давно никто слыхом не слыхивал!

Я слушала Рейна, а в душе закипала досада. Было понятно, что докладывать посторонним о ходе расследования он не привык. Сделался немногословен, его лицо не выдавало чувств, а перед тем, как поведать собственное умозаключение, он брал едва заметную паузу, будто взвешивал каждое слово.

Другого не стоило ожидать: комиссары полиции не склонны сплетничать даже с близкими людьми, а я к тому же все еще не избавилась от статуса подозреваемой – пусть не в его глазах, но в глазах закона. Рейн служил закону. Встав на мою сторону, он отворачивался от своего хозяина.

Мне хотелось знать больше подробностей, но я гордо заставила себя прикусить язык. Подняла голову и увидела, что Рейн внимательно смотрит на меня.

– Твой дед бывал в цитадели Таф-ар-Целоры? Так сказал Снобс.

– Я не знала об этом. Дед много где бывал.

– Он привозил из путешествий книги. В том числе о древних магических искусствах. Они в библиотеке на чердаке? Так ты сказала.

Мысленно я подивилась, как быстро Рейн пришел к верным выводам.

– Я нашла книгу об омнимагии, – призналась я неохотно. – Но в ней нет заклинаний для трансформации человеческого тела.

– Я должен увидеть эту книгу.

– Хорошо. Покажу ее тебе.

– Она бывала в чужих руках?

– Она не меньше десяти лет пролежала на запертом чердаке. Но до этого...

– Что до этого?

– Книгу читал садовник Трубар.

Рейн не вскрикнул, не выругался, лишь коротко выдохнул и подался вперед. Наше свидание все больше превращалось в допрос.

– Откуда ты знаешь, что ее читал Трубар?

– Он сам сказал.

И я поведала ему о моем визите к садовнику, о том, что увидела на его участке и что узнала от него. Рассказ дался тяжело. Мне казалось, я доношу на своего старого учителя.

Вопреки моим ожиданиям, Рейн спокойно отнесся к известию об экспериментах Трубара.

– Живую ограду Трубара я видел, металлических червей нет. Ничего из ряда вон выходящего. Бывает, что заклинания ферромагии замещают часть живой ткани на металл. Слышала присказку? Про ферромагов говорят, что у них «ногти железные». Остаточный эффект заклинаний. Вряд ли Трубар способен на что-то большее. Он неуч, сам не ведает, что творит, и скоро наверняка хлебнет последствий своих идиотских опытов. Пошлю к Трубару полицейского мага. Пусть разберется с его живностью и растолкует ему, что так делать не стоит. В случае с Бельмором и Тинвином была применена высшая магия. Но сведения важные и требуют пристального изучения. Особенно те, что касаются дружбы садовника с Магной. Спасибо, что поделилась ими – хотя это следовало сделать раньше, – закончил он прохладно. – Что еще ты знаешь, Эрла? Пора рассказать.

Я покусывала губу, не решаясь на откровенность.

У стола возник хозяин заведения и его дочь, и я получила время собраться с мыслями. Они убрали грязные тарелки, выставили чайник и чашки и принесли десерт – миндальные трубочки с нежным карамельным кремом.

Чай был обычный, черный, но хорошего качества – я сама заказывала его для Пампкина в столице. И подал он его так, как я научила: с густыми сливками и кардамоном. Занятно, что чай приготовили именно так. Этот рецепт известен тем, что повышает любовное томление.

Чашки у Пампкина были крохотные, с золотой росписью. Кожа перчаток, которые я теперь не снимала в присутствии посторонних, скользила по тонкой ручке, и я чуть не уронила чашку. Раздраженно стянула перчатку и положила ее на стол.

Рейн издал возглас удивления, схватил меня за руку и притянул к себе. И тут я поняла свою оплошность – но было поздно.

– Где твои печати запрета, Эрла? Как ты их вывела?

От печатей на коже остался лишь бледный контур. Магия призрачной старухи сработала изумительно.

Я попыталась вырвать руку, но Расмус держал ее крепко. Но прикосновение из грубого вдруг сделалось нежным. Нажим ослаб, Рейн накрыл мою руку левой ладонью, провел пальцами по тыльной стороне кисти. Его большой палец остался на точке, где бился пульс. Я как зачарованная смотрела на большую, жилистую мужскую руку, которая ласкала мою.

Сердце громко застучало, волоски на предплечье поднялись дыбом, а во рту пересохло. Грудь сжимало странное чувство. Застенчивость и волнение, определила я.

– Эрла, пожалуйста, расскажи мне все, – попросил Рейн негромким хрипловатым голосом. – Пора. Ты не справишься одна. Ты владеешь разными видами магии, верно? Печати запрета накладываются с использованием ферромагии, фламмагии и некромагии – еще один пример того, как они действуют на человеческое тело. Разрушительно, болезненно. Убрать татуировку может только специально обученный полицейский маг. Где ты приобрела эти навыки? Что еще ты умеешь?

Я возмущенно посмотрела на него, и уже не смогла отвести взгляд. Глаза Рейна потемнели, но в них не было гнева. Он смотрел на меня с состраданием и жалостью. Я судорожно вздохнула и помотала головой.

– Это не я. Мне… помогли свести татуировки.

– Кто помог?

– Одна женщина. По крайней мере, я думаю, что она была женщиной.

– Что это значит, Эрла? Ты говоришь загадками.

– Я боюсь говорить прямо, как ты не понимаешь! – не выдержала я и продолжила обвинительным тоном: – Рейн, ты сбиваешь меня с толку. Ты все-таки комиссар полиции, черт побери! Я не знаю, что ты сделаешь, когда все узнаешь. Вдруг ты навредишь мне? Решишь, что меня нужно наказать по всей строгости?

– Я твой друг, Эрла. И уже не раз это показывал, не так ли? Покрывал твои мелкие провинности.

– Это другое. Тебе нужно закрыть крупное дело, чтобы скорее вернуться в столицу и пожинать лавры.

– Ты плохо меня знаешь, Эрла, – сказал он устало.

– А как мне было узнать тебя лучше? Ты вечно себе на уме, слова лишнего не скажешь.

– Хорошо. Я скажу любые слова, какие пожелаешь, – улыбнулся Рейн. – Откровенность за откровенность, идет?

Я неуверенно кивнула и выдавила:

– Пойдем ко мне в лавку. Там и поговорим без посторонних ушей. Да, у меня есть один большой секрет, и я не знаю, что с ним делать. Я рассчитываю на твой совет. Но комиссара Расмуса ты оставишь за порогом. Я приглашаю Рейна, моего друга.

Рейн подозвал Пампкина и рассчитался за ужин, и дал много сверху. Когда мы двинулись к выходу, пекарь умильно прошептал мне на ухо:

– Вы хорошо смотритесь вместе. Не упусти его! Комиссар полиции – завидная партия.

Я вспыхнула, возмущенно затрясла головой. В этот момент Расмус обернулся и с любопытством глянул на Пампкина – неужели услышал? От стыда я готова была сквозь землю провалиться.

До чайной шли молча. Опустилась ночь, улицы затянуло туманом, зажженные Лиллой фонари плавали в нем размытыми пятнами. Было промозгло и сыро, хотелось поскорее оказаться в теплой комнате. Мои каблуки все быстрее цокали по мостовой. Я немного злилась на своего спутника, потому что он-то не спешил. Шагал неторопливо, размеренно, погруженный в мысли. Я даже взяла его за локоть и потянула, но Рейн не ускорил шаг.

Мне не терпелось все выложить Рейну, сбросить тяжкий груз с плеч.

Какая я глупая! Зачем медлила? Нужно было сразу ему рассказать. Возможно, я поступаю неправильно, собираясь довериться комиссару полиции. Но правильные поступки не гарантируют безопасность и счастье. Я устала в одиночку сражаться с миром, осторожничать и прятаться за дверью моей волшебной чайной. Они меня не защитили; беда все равно пришла. И, вероятно, ее привел один из тех, кого я считала другом!

Рейн не мой враг. И не просто друг. Он давно стал для меня больше чем другом.

Мои руки дрожали от волнения, я долго не могла попасть в скважину ключом. Не впервые я приводила к себе Расмуса ночью, но в этот раз он не был ранен и не нуждался в помощи, и мне казалось, что его визит может иметь иной смысл и последствия, нежели обмен секретами.

Занта проскользнула в дом через лаз, а Рейн, наконец, забрал у меня ключ и сам открыл дверь.

– Хочешь чаю?

– Нет, но ты приготовь. Мне нравится смотреть на тебя, когда ты этим занимаешься, – ответил Рейн.

Он знал: мне нужен привычный ритуал, чтобы успокоиться, и его забота была приятной. Рейн не стал допрашивать меня сразу, как мы перешагнули порог. Более того: он как будто медлил и не стремился начать важный разговор. Он казался глубоко озабоченным.

Я усадила Рейна за столик в зале, принесла спиртовку и взялась заваривать Квендам Волюнте – чай добрых намерений и откровенности, что устраняет тревогу и сомнения. В него входят шафран и апельсиновая кожура, отчего напиток имеет приятный розоватый цвет. Пока заливала заварку кипятком, напела несложную витамагическую формулу с модусом умиротворения, и несказанно обрадовалась, когда использование магии не отозвалось болью. Призрачная старуха избавила меня от проклятия раз и навсегда. Возвращение власти над магией вселило куда больше уверенности, чем все волшебные чаи на свете.

Я все же поставила перед Рейном чашку. Он пригубил напиток, одобрительно кивнул. Огляделся и задал вежливый и пустой, на первый взгляд, вопрос:

– После смерти бабушки ты здесь все переделала на свой вкус?

– Да, но изменила немногое. Переставила мебель, купила посуду. Алекса подарила механическую канарейку.

– Хороший дом. Понимаю, почему ты боишься его потерять.

– Детство я провела в пансионе, но всегда с радостью возвращалась сюда на выходные.

– Ты помнишь родителей, Эрла?

– Смутно. Мне было пять лет, когда они уехали и пропали.

– Что бы ты сказала им, если бы вам довелось встретиться вновь?

– Я бы накричала на них. Вылила на них обиду, – призналась я тихо. – Они бросили меня и отправились за море, повинуясь капризам деда. Отцу было важнее заслужить его расположение, чем остаться со мной. Поэтому порой я не могу понять: люблю я их или ненавижу.

Дети должны любить родителей, даже если не помнят их. Бабушка, бывало, строго говорила: «Ты же любишь маму и папу? Подумай о них перед сном!» Но как я могла любить тех, кто меня предал, и кого я не знала?

Видимо, чай возымел свое действие, потому что я сказала Рейну то, в чем не осмеливалась признаться даже самой себе. Или же другое побудило меня к откровенности – пристальный, задумчивый взгляд Рейна. Его глаза в сумраке зала, казалось, светились сами по себе, а его костистое, неправильное лицо от падающих теней приобрело загадочную мужскую привлекательность.

– Знаю, каково это: терять близких и не ведать, что с ними произошло, – Рейн отставил чашку и сцепил пальцы в замок.

– Ты о своем отце? Но ты рассказывал, что его убил грабитель, и преступника не нашли.

– Были и другие важные люди в моей жизни, которые исчезли из нее при сложных обстоятельствах.

Он прямо и жестко посмотрел мне в глаза.

– Я потерял друга. Он был моим напарником и наставником в первые годы службы. Погиб при задержании фламмага-ренегата. От Феликса осталась лишь кучка пепла. Меня наградили за поимку опасного преступника – я задержал его через полчаса после происшествия. Но я вышвырнул наградной значок в реку, потому что не успел прийти вовремя и подвел Феликса.

– Мне так жаль... – сказала я тихо.

– И еще... – он сделал паузу, глубоко вздохнул перед новым откровением, и я поняла – сейчас услышу что-то очень неприятное и тяжелое для Рейна. Но никакие предчувствия не подготовили меня к тому, что он сказал. – Я много лет ищу свою дочь. Верю, что она жива и существует, но не знаю, где она и с кем живет.

Его слова прозвучали тихо, но оглушили меня, как гром. Я даже не сразу поняла, какую странную фразу Рейн выбрал, чтобы сообщить мне свою тайну.

Дочь? У него есть дочь? Но... как так?

...Почему нет? Он взрослый мужчина. Ему почти тридцать. Конечно, у него было полно времени, чтобы жениться и обзавестись детьми. Но что стало с его женой? Он вдовец? Все считали его холостяком. Слухи оказались неверными?

Рейн давно завладел моими мыслями и чувствами. У меня сложился в голове образ: ироинчный, холодный, умный комиссар полиции, закаленный трудностями. С романтичной историей – отказался от карьеры ферромага, чтобы найти убийцу отца! Быстро проявил себя на службе! Перешел дорогу влиятельному лицу и отправлен в ссылку!

Но оказалось, что это не вся история. В жизни Рейна есть женщина, которую он любит. Есть дочь. Мне было больно от разочарования и обиды. Мне-то казалось, что он... что я и он...

Да о чем я думаю! Рейн потерял дочь, что не знает, где она, а я переживаю от уязвленного самолюбия, от того, что неправильно поняла его чувства ко мне!

И тут меня второй раз сотрясло, когда слова Рейна окончательно проникли в мое сознание.

Его дочь... жива и существует? Что это значит?

– Что это значит? – растерянно произнесла я вслух. – Ты был женат? Как ты потерял дочь?

Слова застревали в горле, сердце билось часто. Я торопливо утопила взгляд в чашке, будто надеясь найти ответ в узоре чаинок на дне.

– Нет, я не был женат, – спокойно ответил Рейн. – Это некрасивая история. Расскажу тебе, если хочешь.

– Хочу.

Я спрятала дрожащие руки на коленях и приготовилась слушать, зная, что его рассказ причинит мне боль. Но Рейну было куда больнее. На челюсти выступили желваки, кожа вокруг его шрама натянулась и побелела, глаза стали мрачными.

– Мне было девятнадцать, – размеренно начал он. – Юнец, решивший, что его цель в жизни – нести справедливость и карать преступников. Минул год, как я рассорился с матерью, ушел из дома, поступил в полицию и немало хлебнул лиха, но от своей цели не отказался. Вот только на пути к ней я чувствовал себя одиноким бунтарем. Я снимал дешевую комнату в доходном доме. У хозяйки была дочь, Фианна, на год младше меня. Нежная, веселая, озорная. Она скрасила мое одиночество. Смягчила мою бурю чувств. Видишь ли, все мы бунтари в девятнадцать, но все же непросто отказываться от привычной жизни и двигаться вслепую. Кажется, что весь мир против тебя. Ты ищешь новые якоря.

Рейн на миг прикрыл глаза, а мне стало сложно дышать. Да, я его понимала. Сама прошла через подобное. Но все же мне было проще. Я не бунтарь по натуре, а мои якоря, – мои друзья, – всегда оставались со мной. У меня была тихая гавань, моя чудесная чайная.

– Я полюбил Фианну. Ее мать поощряла мои ухаживания. Тогда я был лишь патрульным, но все же хорошего старого рода, сын знаменитого отца, и мои мать и брат – люди небедные. Фианна желала, чтобы я с ними помирился и вернулся в семью. Я принимал ее хлопоты за любовь и стремление сделать меня счастливым.

Рейн говорил все медленнее. Жутковато и больно было смотреть ему в глаза. Его лицо превратилось в маску, рассеченную трещиной – шрамом.

– Фианна сообщила, что ждет от меня ребенка. Я немедленно сделал ей предложение и подал начальнику прошение вступить в брак. Начальник нехотя дал «добро», а мать расплакалась, когда узнала. Фианна была из низов, поденщица-швея. Ходила по богатым домам и обшивала чужих людей. Мать в сердцах кричала, чтобы я не смел показываться ей на глаза с такой женой, и загодя отреклась от внука. Но я стоял на своем. Наступил день свадьбы – очень скромной. Мы должны были лишь зарегистрироваться в ратуше. Но и этого не случилось. Утром комната Фианны оказалась пустой, исчезли и ее вещи. Осталась записка: «Прости, я передумала. Мы друг другу не подходим. Не ищи меня». Ее мать сутки молчала – давала Фианне время скрыться, боялась, что я кинусь за ней по следу и верну. Все же ей пришлось признаться. Фианна встречалась не только со мной. Был у нее и другой ухажер, сын богатого торговца. Она уехала с ним, потому что поняла, что с полицейским ей не светит зажиточная и спокойная жизнь.

– Но ребенок?!

– Я искал Фианну. Возможностей у меня тогда было немного. Мать Фианны спустя несколько месяцев сообщила, что Фианна родила дочь. Сопоставив некоторые факты, я пришел к выводу, что отцом ребенка все же был я, – деликатно объяснил Рейн. – Но что факты! Я понял, что стал отцом. Попробую объяснить... В ночь, когда родилась та девочка, я проснулся от странного чувства. Как будто где-то далеко вспыхнула новая звезда и обожгла меня жаром. Ты знаешь, занятие магией развивает восприимчивость к тонким материям, в магах силен голос крови, поэтому я не могу отмахиваться от тех ощущений.

Я кивнула. Да, и это мне знакомо. Мой собственный голос крови твердил – мои родители живы. Если бы я чувствовала, что они мертвы, мне было бы легче простить их и любить безусловно.

Рейн продолжил. Его голос был сух, словно он зачитывал показания.

– Многие отцы легко отказываются от своих детей. Я же не смог отказаться от ребенка, которого никогда не видел. Продолжал упорно идти по следу Фианны, чтобы найти и забрать свою дочь. Вряд ли мужчина, на которого меня променяли, был рад воспитывать чужого ребенка. Но я не нашел Фианну, она сгинула без следа. Спустя год ее мать перестала получать от нее письма. Фианна передавала их со случайными людьми, и я отследил, из каких мест их привозили. Но в тех городах никто не слышал ни о Фианне, ни о ее спутнике, ни о ребенке. Все ниточки оказались оборваны. Но я не теряю надежды увидеться с моей дочерью. Сейчас ей десять – совсем взрослая барышня. Надеюсь, она живет в богатом доме и счастлива. Но вдруг она прозябает среди нищих? В портовых трущобах Мерстада? Или в притонах Нианоры? Когда об этом думаю, меня раздирают гнев и желание действовать.

Он невесело усмехнулся.

– Вот моя история потерь, Эрла. Ты сказала, что я стремлюсь скорее вернуться в столицу. Это верно. Но не только из честолюбия. Мне нужно быть там, чтобы продолжить поиски. Здесь у меня связаны руки.

– Мне очень жаль, – сказала я тихо. – Я понимаю тебя, Рейн. Ты вынужден сидеть в нашей дыре, вместо того, чтобы искать дочь.

Рейн нетерпеливо помотал головой. Его рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак.

– Эрла, позволь объяснить больше. Мне не нравится ваш город. Но я рад, что оказался здесь. По многим причинам. Да, я комиссар полиции и служу закону, но прекрасно знаю, как несправедлив он бывает. Я давно растерял юношескую романтику и сейчас просто стараюсь делать свою работу хорошо. Защищаю людей, в том числе и от закона. Он как слишком строгий и близорукий родитель, который всех вокруг видит виноватыми и щедро раздает наказания. Я стараюсь действовать разумно и терпим к людским ошибкам. Но если вижу, что ошибка может причинить вред другим – действую так, как должно, и не даю поблажки.

Рейн упрямо нахмурился, потянулся через стол и взял мои руки в свои.

– Эрла, воображаю, каким ты меня видела все это время. Честолюбивый, холодный полицейский, который манипулирует людьми, чтобы закрыть дело, так?

– Не совсем. Я знаю, что ты не подлец.

– Это хорошо, – он улыбнулся. – Тебя расстроило мое признание. Ты думала, что я не имею других обязательств, кроме как служебных, и не имею других привязанностей.

– Да, – нехотя призналась я. – Но я глубоко тебе сочувствую, Рейн. Ужасно пережить предательство, потерять ребенка и любимую женщину.

– Судьба Фианны меня не заботит, – сказал Рейн жестко. – От моей любви к ней ничего не осталось. Если любовь вообще была... Свою дочь я никогда не видел и даже не знаю, как ее зовут. В письмах мать называла ее «Мышка». Многие сочтут странным мое стремление вернуть ее.

– Я не считаю это странным. Ты должен продолжить поиски.

– Сейчас я уже не стремлюсь вернуться в столицу как можно скорее с галочкой об удачном завершении сложного дела. Потому что у меня появился новый якорь. Ты, Эрла. Я хочу помочь тебе не только потому, что тебя несправедливо обвинили. Хочу защитить тебя от преступника и от твоих собственных заблуждений. И хочу стать частью твоей жизни. Если, конечно, ты позволишь.

Я слушала затаив дыхание. Теперь Рейн говорил мягко, с ноткой грусти. Он просил позволения заботиться обо мне. Он назвал меня своим «якорем»!

Это не было любовным признанием, да и оно не было мне нужно – я не была к нему готова. Но все же его слова сильно меня поразили. Как и прочее, что он рассказал мне до этого. Рейн был гордым и скрытным человеком, и все же он обнажил передо мной душу.

Мои щеки залил жар, грудь теснило, в голове кружило от волнения. Ладони Рейна сжимали мои руки нежно, но твердо. Меня сильно волновало, как при этом Рейн смотрел на меня. Я опустила взгляд, стараясь скрыть смятение.

– Спасибо, – тихо сказала я.

Рейн вдруг отнял руки.

– Думаю, сейчас мне лучше уйти, – он поднялся, его лицо стало отстраненным и опустошенным. – День был сложный и длинный, ты устала. Тебе нужно отдохнуть и все обдумать. Пришлю патрульного, чтобы он ночью обходил улицу возле твоего дома – на всякий случай.

Я прерывисто вздохнула. Пусть Рейн старался быть тактичным и внимательным, но отпустить его я не могла! Довольно мы потеряли времени. Со своими чувствами я разберусь позднее.

Вскочила, вцепилась в его рукав и замотала головой.

– Нет! Пожалуйста, останься. Мне нужно многое тебе рассказать – прямо сейчас!

– Тогда говори, – произнес он властно и негромко. Но быстро улыбнулся, чтобы смягчить свой тон.

– Комиссар Расмус, мне нужно сделать два признания, – начала я торопливо. – Первое: донос о древоядице в моей оранжерее был частично правдив. Саженец действительно в моем доме, только принесла его не я. Мне его подбросили. Сейчас он в горшке на той полке, – я кивнула в направлении шкафа, но Рейн даже не повернулся.

– Ясно, – он кивнул. – Второе признание?

– Второе: твои подчиненные Роб и Боб – трусливые болваны. Они не обыскали библиотеку, как было велено. Испугались баек о призраке. Поэтому не выяснили, что это вовсе не байки и в библиотеке деда действительно обитает призрак. Я хочу тебя с ним познакомить. Вот. Теперь ты знаешь все.

Секунду-другую Рейн смотрел на меня ничего не выражающими глазами а потом... рассмеялся.

– Боже мой, Эрла, – сказал он, утирая глаза. – Признаюсь, не такого я ожидал. Ты умеешь удивить. Что ж, показывай, знакомь и рассказывай. Будем разбираться.

Впрочем, веселился он недолго. Посерьезнел, задумался, потер висок, еще раз усмехнулся – теперь уже с недоумением. Его глаза стали острыми и настороженными.

– И каких же тайн ты ждал? – спросила я.

– Я подозревал, что там ты прячешь древоядицу, – Рейн кивнул по направлению к шкафу. – Но предполагал, что ты сама приобрела ее на Полуночном рынке в порыве любопытства.

Он поднял руки и замотал головой в ответ на мое невысказанное негодование:

– Нет-нет, я не считал, что ты использовала ее против Бельмора. Думал, преступник взял ядовитый шип без твоего ведома, чтобы заодно навлечь на тебя беду. Что касается библиотеки... Здесь я был уверен – и до сих пор уверен, – что она таит немало опасных тайн. Не раз мне хотелось учинить повторный обыск в твоем доме. До призрака, однако, я не додумался.

– Что ж, спасибо, что не привел ищеек, – ответила я довольно ядовито. – Не люблю непрошеных гостей.

– Разве? К тебе весь Ферробург похаживает незваным через заднюю дверь. И не все эти люди приходят с невинной целью выпить чая. Хорошо. Для начала расскажи про саженец. Привидение потребует больше разговоров и размышлений.

Рейн нахмурился – информация о призраке сильно обеспокоила его, но он отнесся к моему рассказу без насмешки и не стал уверять меня, что я брежу и выдумываю.

Я сняла банку с полки, поставила ее на стол и освободила от маскировки. Рейн внимательно осмотрел растение, не прикасаясь к нему.

За дни обитания в моем доме древоядица пошла в рост, выпустила новые листья – узкие, кожистые. Обзавелась молодыми шипами, больше пока похожими на пушинки, чем на смертоносное орудие.

На стол запрыгнула Занта. Последний час она проспала у камина без задних лап, но шум разбудил ее. Альфина обнюхала горшок, чихнула... и вдруг с жадным урчаньем впилась зубами в ветку древоядицы и начала со вкусом ее грызть.

– Прекрати! Нельзя! – я схватила ее и попыталась оттащить, но Занта уворачивалась и утробно рычала.

Рейн с интересом следил за нашей возней, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди. Но и пальцем не пошевелил, чтобы помочь. Наконец альфина нехотя спрыгнула на пол, устроилась в углу и хищно поглядывала оттуда на измочаленный саженец.

Я всплеснула руками.

– Что ты натворила! Ты теперь можешь превратиться в деревяшку!

– Чтобы это случилось, яд должен быть усилен заклинаниями, – хладнокровно напомнил Рейн.

– Все равно это опасно.

– Альфины устойчивы к ядам, разве нет? И хорошо знают, что для них полезно. Древоядица пришлась ей по вкусу. Посмотри, какой довольной она выглядит.

– Я беспокоюсь за свою питомицу, – рассердилась я.

– А я вот больше беспокоюсь за саженец. Из-за твоей альфины мы чуть не лишились ценной улики. Нужно отдать древоядицу доктору Штраусу, пусть проведет исследования.

– Я могу провести исследования куда лучше него.

– Мы это еще обсудим, – уклонился Рейн. – Итак, как саженец попал к тебе?

Он привычным жестом выудил из кармана блокнот и карандаш, поставил дату и время в верхнем углу страницы. Мельком глянул на меня, потом опять на блокнот. Решительно захлопнул его, убрал подальше и кивнул: начинай.

Значит, обойдется без протокола допроса.

Я рассказала, как наткнулась на банку в оранжерее в утро дня, когда полиция явилась ко мне с обыском по доносу.

Рейн одобрительно прищелкнул языком.

– Никогда не говорил это ни одному из подследственных, но – ты молодец, что сообразила спрятать саженец. Иначе мне действительно пришлось бы тебя арестовать, – он тяжко вздохнул, а потом засыпал меня вопросами: – Кто приходил к тебе накануне и в этот же день позднее? Утром оранжерея была закрыта? Видела ли ты там что-то подозрительное? Кто из твоих друзей имеет туда свободный доступ?

Сосредоточившись, я нехотя перечислила всех, кто заглядывал ко мне вечером на тайное чаепитие. Вспомнила, что и Петер, и Алекса могли легко проникнуть в оранжерею – я давала им ключ.

Мою душу разрывало на части. Я поклялась ничего не утаивать от Рейна. Но какие выводы он сделает из моего рассказа? Какие шаги предпримет?

Он тоже человек и может ошибаться. Я все еще не могла поверить в то, что люди, кого я давно знала и любила, могут замышлять против меня недоброе. Ужасно не видеть и не знать правды, но иногда знать ее намного хуже.

С минуту мы молчали. Рейн погрузился в раздумья. Я обеспокоенно следила, как он хмурится, покачивает головой, потирает висок.

Мы выложили друг другу секреты, и Рейн, пожалуй, отдал больше, чем я. Он поделился глубоко личным, обнажил передо мной душу. Казалось, после этого наши отношения должны были перейти на другой уровень. Мы должны были стать ближе. Но этого не произошло. Наоборот: он стал более собранным и настороженным. Я же испытывала растерянность и смущение. Те страницы его жизни, что мне открылись, были исписаны сложной и непонятной мне историей.

Передо мной сидел новый Рейн – знакомый и незнакомый. Вновь комиссар полиции. Пусть доброжелательно настроенный ко мне, но отстраненный. Губы плотно сжаты, глаза холодные, руки сложены на груди.

В какой-то миг я почувствовала острое желание подойти к нему, заставить разомкнуть руки, рассмешить его... провести ладонью по его щеке, ощутить бугорки шрама и жесткость щетины, что появилась на его подбородке к вечеру. Я хранила в памяти все наши прикосновения, случайные и нет, и меня бросало в жар, когда я их вспоминала. Мне хотелось новой близости, но сделать первый шаг я не решалась.

Мы многое узнали друг о друге, но после этого как будто отгородились друг от друга стеной – перебрасывались важными, но холодными фразами, только по делу, не более.

Но останавливаться на полпути было нельзя.

– Довольно о древоядице. Теперь послушай историю о призраке, – я вновь заговорила, а Рейн все больше мрачнел.

– Эрла, все это очень странно, – сказал он, когда я закончила. Книгу о привидениях, что я ему подсунула, он даже не стал открывать – лишь небрежно глянул на первую страницу.

– Ты веришь в призраков?

– Я верю в злокозненную магию. Призраками часто ошибочно называют следы некромагических экспериментов. Чаще всего опасных. Что ж, пойдем знакомиться с твоей пылевой старухой.

Мы двинулись на чердак. Ступени скрипели под моими ногами, комиссар двигался следом беззвучно, я даже обернулась пару раз, решив, что он вернулся в зал. Но каждый раз наталкивалась на сосредоточенный взгляд серых глаз.

Я волновалась, как в детстве, когда я вела моих новых приятелей, уличных оборванцев, знакомиться с бабушкой, и не знала, как она их встретит.

У двери на чердак Рейн мягко придержал меня рукой за плечо.

– Не возражаешь, если зайду первым?

Я возражала, но Расмус уже скрылся за дверью.

Зря поспешил – старуха к нам не вышла. То ли посчитала, что ей оказали недостаточно уважения, не постучав в дверь перед визитом, то ли полицейские в целом были ей не по вкусу.

Напрасно я звала ее, успокаивала и просила появиться. Увидеть ее Рейну так и не удалось.

Однако она наблюдала за нами. О ее присутствии говорили шорохи в темных углах ледяные сквозняки, шелест страниц и невнятное бормотание за нашими спинами. Когда я стремительно поворачивалась, там никого не было.

Рейн зорко вглядывался в темноту, фонарь поставил на пол и прикрутил фитиль. Странные звуки, казалось, его не беспокоили.

– Уважаемая… госпожа! – жалобно звала я. – Пожалуйста, покажитесь! Я привела друга. Он вам поможет.

По ветхим шторам пробежала рябь, а из дальнего угла донесся тяжкий вздох – как мне почудилось, полный разочарования. Но все это можно было списать на проказы сквозняка.

– Я позову Занту? – предложила я в отчаянии. – Альфина призраку понравилась.

– Не стоит, – отмахнулся Рейн. – Лучше покажи ту книгу, из которой вышел призрак.

Я провела его к шкафу, где на полу лежала раскрытая книга. Рейн присел, направил на нее луч фонаря.

– Страницы пусты, – заметил он.

Перевернул обложку, изучил надпись. Достал блокнот, тщательно скопировал вязь букв.

– Слово на афарском. Знаешь, что здесь написано? – он поднял на меня глаза.

– Слово мне незнакомо. А тебе?

– Возможно. Но нужно кое-что проверить.

Он положил книгу на место, поднялся.

– Пойдем.

– Погоди, может все-таки призрак...

– Пойдем, Эрла. Нам здесь не рады. Я узнал почти все, что нужно.

Он взял меня за руку и стремительно повлек к выходу.

Призрак не пожелал показаться даже не прощание. Прежде чем покинуть чердак, я пробормотала в темноту скомканные извинения. В ответ не прозвучало ни шороха. Чердак как чердак. Пустой, пыльный, темный. Темнота смотрела нам в спину недоброжелательно.

Мы вернулись в зал. Рейн прошел от окна к дверям и обратно. Встал у камина облокотился о полку, запустил пятерню в волосы, взлохматил их.

Его лицо, – наполовину скрытое темнотой, наполовину освещенное огнем казалось сосредоточенным, мрачным и загадочным. Я невольно любовалась им, но по телу прокатила нервная дрожь.

Все пошло не так, как я рассчитывала. Что скажет Рейн? К какому выводу придет? Все же я имею мало представления о том, какой он человек.

Комиссар поднял голову и неожиданно спросил:

– В доме есть соль?

– Конечно, – растерялась я. – Я же занимаюсь выпечкой. В раскаленной соли варю кофе. Готовлю сливочный чай с солью по рецепту кочевников. Это очень вкусно и полезно. Особенно если добавить толченых грецких орехов, и…

– Нужно много соли. Фунта два.

– Зачем?!

– Пожалуйста, принеси.

Тон Рейна был непререкаемым, и я молча пошла в кухню – в полном недоумении.

Рейн двинулся за мной, распахнул шкафчик и забрал с полки два полотняных мешочка. Один с солью Бездонного моря, другой с черной горной. За оба я выложила немало эленов на Полуночном рынке, но оно того стоило – выпечке и напиткам эта соль вкус давала необыкновенный.

– Еще нужна зола.

– Вот целое ведро, – я кивнула в угол. – Да зачем тебе? Будешь огурцы солить? Что за рецепт такой, с золой?

Я пыталась шутить, потому что тревога моя росла. Дело было явно неладно.

Так и оказалось.

– Поставлю простую защиту от вредоносной магии. Призрак небезопасен, Эрла. Это следует и из твоего описания, и из его повадок, и из внешнего вида той книги. Собственно, это и не призрак вовсе, а некромагический спектрум.

Я скептически фыркнула.

– Рейн, я уверена, он не причинит мне вреда.

– От соли тоже вреда не будет.

Он стремительно вышел из кухни, я кинулась за ним, и мы вновь поднялись к двери на чердак.

Рейн смешал в ладонях пол пригоршни соли и пол пригоршни золы. Рассыпал смесь тонкой полоской у двери. Вытащил из кармана кисет, в котором оказались металлические опилки, и присыпал ими полоску. Быстро начертал пальцем в порошке несколько магических символов и произнес низким голосом неразборчивые слова.

Он действовал быстро. Умело и непреклонно подчинял себе различные материалы, заставлял их служить своим целям. Я как завороженная следила за его манипуляциями.

Откликаясь на формулу, над порошком выстрелили алые искры. Я невольно вздрогнула.

– Несложное заклинание с модусом запрета в пространственной локализации, – объяснил Рейн. – Мы пользуемся им на местах магически отягощенных преступлений до прибытия «уборщиков». Нейтрализует ряд негативных модусов и магический потенциал. Твой призрак не сможет выйти за пределы этой линии, – он поднялся и указал на ленту порошка, в котором тускло мерцали крошечные искры как в потухающем костре. – Спектрумам не всегда нужны двери, поэтому поставлю еще несколько преград в разных комнатах.

– Рейн, это лишнее. И это… оскорбительно для призрака!

– Очень мило, что ты переживаешь о чувствах нежити. Но я больше переживаю о твоей безопасности, Эрла.

И Рейн, невзирая на мои протесты, начал обходить дом, там и сям устанавливая магические преграды.

Появилась Занта и заинтересовалась происходящим. Брезгливо понюхала полосу, что Рейн оставил у спальни, попробовала загрести порошок лапой. Щелкнула искра, альфина благоразумно отскочила.

– Не трогай, – велел ей Рейн. Занта фыркнула, но послушалась – ушла в свой уголок. – Вот и все, – Рейн отряхнул руки от остатка порошка, спрятал пустой кисет.

– Зачем все это? – я уперла кулаки в бока. Рейн в ответ выпрямился и сложил руки на груди.

– Я действую по протоколу, – объяснил он ровным, терпеливым голосом. – Видишь ли, твой спектрум вызывает у меня серьезные опасения. Пока не могу сказать ничего определенного. Необходимо заглянуть в архивы и посоветоваться со знающими людьми.

– Рейн, не нужно никому об этом говорить! – всполошилась я. – Ты навлечешь на мой дом новую беду.

Меня тревожило направление, в котором текли его рассуждения. Комиссар смотрел прямо на меня, старался успокоить, но тон его стал ка ким-то уклончивым, а выражение его глаз я и вовсе не могла прочитать.

– Эрла, я не некромаг. Знаю лишь основы защиты от явлений подобного рода. Нужен совет опытного мага. Прошу, не беспокойся. Завтра выясню больше. Не буду привлекать посторонних, если этого можно избежать. Так или иначе улажу твою проблему.

– Рейн, это вовсе не проблема... – пробормотала я.

Он пожал плечами.

– Разве? Скажи, что ты от меня ожидала? Ты ведь хочешь избавиться от призрака?

– Я хочу узнать, кем она была и как можно ей помочь.

Рейн скептически покачал головой.

– У меня есть догадки, кем была при жизни твоя пылевая бабушка. Одним из самых сильных и опасных магов, известных в истории. Вероятно, затаившая обиду.

– Кто она? И как оказалась в таком состоянии, привязанной к книге?

– Точно скажу завтра, после того как просмотрю документы в архивах, – он задумчиво почесал висок и добавил вполголоса: – Все это очень неожиданно. Если мои догадки верны, этот призрак связан с одним серьезным делом.

Последняя фраза еще больше насторожила меня. Что еще за серьезное дело? Почему глаза Рейна азартно вспыхнули? Чьи интересы сейчас занимают его?

– Лучше оставить ее в покое, попробовать узнать все у нее самой. Она для меня не опасна и не будет вредить мне, – повторила я упрямо. – Я витамаг и умею чувствовать негативные флюиды. Так вот, их нет.

– Надеюсь, – произнес Рейн миролюбиво. – Но нельзя сказать наверняка. Поэтому сегодня останусь ночевать здесь. Заодно понаблюдаю. Где ты можешь меня устроить? Подстилка на полу сойдет.

Я только руками всплеснула.

– Рейн, зачем? Иди домой!

Он отрицательно покачал головой и вновь сложил руки на груди – он уже все решил.

– Могу расположиться в зале на сдвинутых стульях.

– Ладно, – смирилась я. – Не надо на стульях. Займешь спальню деда. Правда, там никто не ночевал со дня его смерти. Тебя это не тревожит?

– Нет. А если ночью явится его призрак, допрошу его как следует, – он криво усмехнулся, а меня передернуло. Не хотелось бы мне встретить призрак деда. Конрад Ингольф не отличался добрым нравом, представляю, каким он стал в потусторонней жизни.

Я проводила Рейна в холодную спальню, разожгла камин. После смерти деда бабушка отнесла все его книги и записи на чердак, теперь в шкафах и на столе было пусто, но атмосфера все равно была угрюмой – окна закрыты ставнями, обои темные с позолотой, как украшения на катафалке, стоит тяжелый пыльный дух. Но Рейна это не беспокоило.

– Отличный матрас, – похвалил он, усаживаясь на кровать. – В доходном доме вдовы Кордулы койка для меня узковата.

– Спокойной ночи, Рейн, – пробормотала я. – Утром испеку тебе вафли и заварю сливочный чай.

– Давно за мной так не ухаживали, – улыбнулся он.

Его шутка не пришлась мне по вкусу. Наверное, сейчас Рейн вспоминает свою несостоявшуюся невесту Фианну. Пока он жил в ее доме, она заботилась о нем. Или были другие женщины? От этих мыслей я и вовсе погрустнела.

– После завтрака ты уйдешь незаметно через заднюю дверь. Не хочу, чтобы обо мне пошли сплетни.

– Конечно, – сухо ответил Рейн. – Уйду рано, как солнце встанет. Сразу отправлюсь в архивы. Много и других дел. Искать того, кто обратил Тинвина в железного болвана, например.

Я поморщилась. За событиями вечера я уж и забыла, что приключилось с точильщиком. Будут ли другие жертвы вредоносной магии? Не стану ли я следующей?

Рейн этого не допустит. Но пока ни он, ни я не продвинулись в дознании. Впрочем, не исключено, что Рейн знает больше, чем рассказывает мне.

Я так устала, что провалилась в сон, едва голова коснулась подушки. Однако полное забытье не пришло: перед глазами мелькали тревожные образы, кровать казалась неудобной, сильно мерзли ноги. Занты со мной не было, чтобы согреть – предательница решила ночевать с комиссаром. Возможно, она решила проследить за ним.

Холод забрался под одеяло, кожа покрылась мурашками, щеки покалывало. От озноба я проснулась, дыхание вылетело из губ белым облачком.

Отчего в комнате так стыло? Камин погас?

Над ухом кто-то протяжно, заунывно вздохнул.

Я села рывком. У кровати колыхался силуэт призрачной старухи. Я охнула и приложила ледяную руку к губам.

Вот тебе и защита от некромагического спектрума! Привидение спокойно преодолело все преграды и явилось в мою спальню.

Старуха стояла у кровати, похожая на пучок бледных водорослей, что тягуче качаются в черной воде. Глаза-провалы уставились на меня с тяжким укором.

– З-з-зря привела. Из-з-збавьс-ся от него! – прошелестела она.

– Он друг, он поможет, – зашептала я в ответ.

– Он враг. С-с-с ним придут другие. Заберут книгу. Запрут... в уз-з-зилищще.

– Кто вы такая? Как вас зовут? – от отчаяния я заговорила в полный голос.

– Тс-с-с... – старуха приложила костлявый палец к губам. – Избавьс-ся… не з-з-зови меня, пока он тут...

Она растаяла, оставив после себя лишь вихрь пыли и ледяное дыхание.

Меня затрясло. Я села в кровати, обхватив колени руками. Визит призрака произвел тягостное впечатление.

Огонь в камине вновь разгорелся, но меня продолжал бить озноб. За окном было темно, плыла бледная луна. Я никогда не боялась темноты или одиночества, но сейчас под ложечкой засосала горькая печаль. Вся моя жизнь – и прошлая, и настоящая – предстала передо мной, как затянутая стылым осенним туманом. Все радостные, солнечные дни показались иллюзией и сном.

Но ведь так и есть, шептал в голове меланхоличный голос, который любит тревожить людей по ночам. Ты одинока с самого детства. Родители бросили тебя, предпочли свободу странствий. Помнишь, как ты плакала, просила не уезжать, взять тебя с собой? Они не послушались. Они не вернулись. Дед едва выносил твое присутствие. Бабушка, пожалуй, любила. Но все же пошла на поводу у деда и сдала тебя в пансион. Во время коротких встреч рассказывала тебе сказки, твердила, как хорошо тебе живется, и не желала слушать жалоб. Ты чувствовала, что ее мысли занимаешь не ты, а ее угрюмый муж и потерянный сын.

Потому и ее смерть ты приняла без долгого горя. В глубине души знала, что бабушка не будет постоянной величиной в твоей жизни.

Ты всегда искала свои «якоря». Открыла чайную, чтобы быть окруженной людьми. Помогать им, дарить радость, заслужить их любовь. Привязывалась к каждому, кто вызывал твое восхищение, кто проявлял хоть каплю дружелюбия. Окружила себя друзьями – весь город считала своими друзьями!

Но так ли оно на самом деле? У людей на первом месте стоит что-то или кто-то другой. Они приходят в твою чудесную чайную, чтобы забыть о неприятностях, получить толику света и тепла. Но чай выпит, гости спешат по домам, ты остаешься одна.

Даже Алекса и Петер отдаляются. Петер обзавелся тайнами и проблемами. Алекса сирота, как и ты, но все же у нее в Мерстаде осталась тетка и кузены, они ее ругают, но любят, и Алекса не раз говорила о том, чтобы вернуться в Мерстад и там открыть лавку игрушек. Или больше того – поехать в столицу и поступить в Академию! Она талантливый ферромаг, ей нужно учиться и двигаться дальше. Зачем ей прозябать в провинции?

Я крепко зажмурилась и помотала головой. Мой ночной голос говорил правду.

Настолько сильна моя потребность найти близких, что я даже привязалась к Магне Бельмор и пылевому призраку! Мне хочется походить на Магну – не нуждаться в чужой любви, быть сильной и независимой. Почему-то верится, что моя мать была такой.

А призрачную старуху мне хочется защитить. Я представляла, как мы будем жить в чайной вдвоем. Она будет моим тайным другом, наперстницей, наставницей...

Рейн Расмус. При мысли о нем сердце сжалось от новой боли. На какой-то миг мне ведь показалось, что я встретила главного человека в жизни. Того, кто станет в ней постоянным «якорем». Он будет королем в моем зачарованном королевстве, что я создала для себя.

Эти ли фантазии самая большая глупость! У Рейна своя, непонятная мне жизнь. У него была невеста, у него есть дочь, и найти ее – его главное желание. И у Рейна есть его работа. Полицейский не должен смешивать долг и личное. Если он и привязался ко мне немного, то уже наверняка об этом жалеет. И если встанет выбор между мной и долгом – неизвестно, что он выберет.

Да и зачем ему выбирать? Я насочиняла себе то, чего нет. Придумала, что он в меня влюбился!

Никто тебя не любит, Эрла. Кроме Занты. Но альфина не заменит тебе прочее, чего никогда не будет. Тебя скоро вернут в тюрьму и осудят, как преступницу. Обреют наголо, поставят на плечо клеймо и сошлют на каторгу. Занта найдет новую хозяйку. Чайная закроется, горожане погорюют немного, но скоро никто не вспомнит, что когда-то в мрачном городе было волшебное место. Вот так кончится твоя сказка, Эрла.

Не удержавшись, я громко всхлипнула. В груди болело так сильно, что дышать было тяжело.

В дверь постучали, я вздрогнула и вытерла слезы.

– Эрла, открой! – потребовал Рейн. – С кем ты разговариваешь? Я слышал шум.

– Все в порядке! – сдавленно откликнулась я. – Уходи.

Но мой голос дрожал, и от Рейна это не ускользнуло.

– Открой немедленно!

Пришлось подняться. Не поднимая головы, я распахнула дверь и стояла в одной сорочке, обхватив себя руками и поджимая пальцы на заледеневших ногах.

– Эрла, что случилось?

Я угрюмо глянула на Рейна. Он явился ко мне босым, в брюках и расстегнутой рубашке навыпуск. Лунный свет выхватил крепкую, сухую грудь с рассыпанными по ней волосками и плоский живот. Его лицо от игры теней и бликов казалось более резким, чем обычно. Щеки темны от щетины, глаза блестят, как капли ртути.

Но все же он смотрел на меня не как на досадную помеху или как улику. Он смотрел на меня жадно и встревоженно. Как на человека, который ему дорог. Как мужчина на девушку, которой он хочет обладать.

У меня сразу бешено забилось сердце в приливе тоски и нежности, но я стиснула зубы, не желая показывать свои чувства.

– Ничего не случилось, – я облизала сухие губы. – Приснился кошмар.

– У тебя щеки блестят от слез, – негромко сказал Рейн. – Что тебе приснилось?

– Что-то страшное. Не помню. Сейчас меня часто мучат кошмары. Сам понимаешь, – я пожала плечами. – Дела мои нынче невеселые.

Неожиданно я оказалась в объятьях Рейна. Он сделал шаг и обнял меня за плечи, прижал к себе, пока мое лицо не уткнулось в его обнаженную грудь. Его кожа была гладкой и горячей, в волоски на груди щекотали мое ухо. Его сердце билось часто и размеренно, от него пахло мылом, лимоном и чернилами.

Он не говорил ни слова. Просто удерживал меня несколько мгновений, которые показались мне вечностью. Его ладонь мягко погладила мою спину.

– Бедная храбрая девочка, – прошептал он мне на ухо, и от его низкого голоса я так сильно задрожала, что не смогла ничего сказать в ответ.

Его дыхание ласкало мой висок. Он был так близко, что это почти причиняло мне боль. Кожу покалывало, дыхание стало коротким и прерывистым.

Мне больше не было ни холодно, ни страшно. Одного я боялась – что он отпустит меня. Я подняла голову, и губы Рейна коснулись моих. От его мягкого поцелуя у меня подкосились ноги, и мне пришлось положить ему руки на плечи. В голове поднялся жаркий туман.

Рейн отстранился, но не успела я перевести дыхание, как он вновь поцеловал меня, и этот поцелуй был другим – более яростный, он походил на атаку.

На краткий миг я чуть не запаниковала. Рейн прижал меня к косяку двери и целовал все глубже, все исступленнее. Я и не думала, что в нем кроется столько пыла и страсти! Я и не думала, что столько страсти кроется во мне самой. Я отвечала на его поцелуи с неменьшей яростью, и сама целовала его, и прижималась к нему всем телом, а пламя в моей груди разгоралось все сильнее. Его руки скользнули по моей спине, по бедрам, я задыхалась и все меньше владела собой.

...Так просто потянуть его за собой, к разобранной кровати... и больше не будет одиночества. Рейн будет принадлежать мне, а я ему. Я открою новые тайны, новый мир, который пока не успела познать.

И все же эта мысль заставила меня встрепенуться и застыть.

Рейн медленно отстранился, почувствовав, как одеревенело мое тело. Он погладил меня по волосам, поцеловал в лоб. Глубоко вздохнул и разомкнул руки.

– Хочешь, я останусь с тобой? – тихо спросил он. – Лягу на полу. Тебе не нужно меня опасаться. Я не сделаю ничего, если ты не захочешь.

Я помотала головой.

– Тебе лучше уйти. Со мной все будет хорошо. Теперь я усну крепко. Ты же меня охраняешь, – я слабо улыбнулась, мои губы дрожали, а сердце все еще стучало, как безумное.

Рейн молчал, но уходить не спешил. Напоследок обвел мою комнату внимательным взглядом. Снова вздохнул, пригладил растрепавшиеся волосы рукой. Теперь его лицо было бесстрастным. Рейн прекрасно умел обуздывать свои чувства и скрывать мысли.

– Спи спокойно, Эрла. Я рядом, только позови.

Он мимолетно коснулся пальцами моей щеки и ушел. Мне предстояла долгая тоскливая ночь.

Я открыла глаза, когда бледный луч пробрался в комнату сквозь щелку в шторах. Он возвестил, что жизнь идет своим чередом и день ожидается солнечный.

Удивительно, но мне удалось неплохо отдохнуть и проснуться в бодром настроении.

Утро творит чудеса. Прогоняет ночные темные мысли, как призраков, и даже мрачные события показывает в другом свете.

В сердце расцвела надежда. Этим утром мне не грозит одиночество, меня ждут приятные хлопоты, а дальше... посмотрим.

Быстро оделась и бесшумно спустилась в кухню. Рейн проснется голодным, нужно его хорошенько накормить. При мысли о том, что скоро увижу его, щеки начали гореть.

Пришлось поломать голову над тем, что приготовить. Запасы в кладовой иссякли, идти в лавку было недосуг. К счастью, в шкафу отыскалась припрятанная бутылка кукурузного масла тончайшей очистки, на леднике стоял кувшин с молоком, а муки и сахара у меня всегда было вдосталь, и потому я затеяла легкие вафли без яиц. Подать их с апельсиновым джемом, заварить к ним красный чай – выйдет сытный и изысканный завтрак.

Кухонные дела доставили мне особое удовольствие. Впервые я готовила для мужчины, который провел ночь в моем доме. Обыденные манипуляции наполнились особым смыслом. Я творила новую магию, доступную лишь влюбленным.

В доме было тихо, за окном осыпались желтые листья, солнечные зайчики танцевали на дощатом полу, аромат ванили наполнил кухню, и на сердце стало совсем легко.

Я предвкушала, как буду сидеть за столом напротив Рейна и смотреть, как он ест. Все подозрения и недоговоренности сейчас казались пустяком. Нет ничего, что нельзя обсудить и решить за вкусным завтраком золотым осенним утром.

Но нет: мы не будем говорить о тревожном. Лучше расспрошу Рейна о его любимых лакомствах. О том, что готовила ему мать в детстве. Попрошу рассказать о местах в столице, где он любит гулять. О том, как проводит свободное время, что мастерит за верстаком, когда выдается минутка досуга. Мне так много нужно узнать о Рейне!

Краем глаза я заметила за окном движение и нахмурилась. По тротуару размеренно прошагал полицейский Коптилка. Автоматон громко топал – того и гляди разбудит моего гостя.

Коптилка дошел до конца улицы, со скрипом повернулся и двинулся обратно.

Раньше маршрут полицейского обхода здесь не пролегал. Когда Рейн успел его изменить? Не случилось ли чего за ночь? Никто не знает, что комиссар у меня. Его, возможно, ищут. Но нужно же дать комиссару отдохнуть.

Когда горка золотистых вафель была выложена на тарелку, а чайник выставлен на стол и укрыт вязаной грелкой, я прокралась к спальне деда. Приложила ухо к двери и прислушалась: тихо. Осторожно постучала, но из комнаты не донеслось ни звука. Постучала громче, неуверенно позвала: «Рейн, пора вставать!» Опять не получила ответа.

Сердце сжалось от ледяного страха. Дверь легко открылась от толчка. Я ворвалась в комнату и нашла ее пустой. Кровать аккуратно застелена, ни следа Рейна, лишь записка на столе.

Он уже ушел – куда раньше, чем я поднялась! Даже не заглянул ко мне перед уходом.

Записка была краткой:

«Эрла, как обещал, ухожу рано и незаметно. Будить тебя не стал. Пришлю полицейского автоматона, он будет приглядывать за домом. Также пришлю Робсона, ты будешь в безопасности и под надзором. Прошу, не покидай лавку и никого (подчеркнуто дважды) – к себе не пускай. Древоядицу пока оставляю у тебя, но книгу об омнимагии забираю, ее нужно показать кое-кому. Ни о чем не беспокойся. Загляну после обеда с новостями. Р.Р.»

Я смяла листок и стукнула кулаком по спинке кровати. Разочарование было таким сильным, что я чуть не разревелась. Хлюпнув носом, опять развернула записку, перечитала и встревожилась.

Что будет делать Рейн? Что он выяснит? С кем собирается советоваться? Что меня ожидает?

Он заботится о моей безопасности. Но наши представления об этом сильно различаются. Рейну теперь постоянно приходится делать выбор, взвешивать каждый свой шаг.

Но мой комиссар не навредит мне обдуманно? Не обратит суровый закон против меня?

Он ведет сложное расследование. И тоже подвергается опасности – со многих сторон. Обитатели трущоб и завсегдатаи притонов не так мстительны, как богатые и облеченные властью люди. Я беспокоюсь за себя, но и Рейн уязвим. Я стала еще одним его слабым местом.

Я вышла из спальни и побрела в кухню. Теперь аромат ванили казался приторным и навязчивым, а дом неприятно пустым.

Где Занта? Сбежала на прогулку? Она-то свободна, ее не охраняет Коптилка.

...И не только Коптилка, поняла я, выглянув в окно. Вон и Роб. Явился по приказу Расмуса.

Рыжий патрульный подпирал спиной стену дома напротив и крутил в руке дубинку, развлекаясь. Но глаз с моих окон не спускал.

Меня охраняют или сторожат? Я ведь теперь могу сбежать – печатей запрета на моих руках больше нет, мне не грозит лишиться конечностей, если не явлюсь на судебное заседание. Оденусь, соберу котомку и поминай меня как звали. Лучше жить бродяжкой, как Тиль Тинвин, чем отправиться в ссылку или тюрьму.

Я разозлилась и крепко потерла лоб. Подозрения затеняли мой разум.

Если я люблю Рейна, то должна доверять ему безоговорочно? Или любовь никогда не лишена теней?

Не зная, чем заняться, я слонялась по коридорам, комнатам, лестницам. Заглянула в оранжерею, прополола сорняки, побеседовала с растениями, но многие уже впали в осеннее оцепенение и не откликались на разговоры.

Наведалась на чердак, попробовала вызвать призрака, но старуха никогда не появлялась днем, а сейчас и подавно не желала давать о себе знать.

Занта все не возвращалась. Мое беспокойство росло.

Чтобы занять руки и голову, я прибегла к обычному методу борьбы с хандрой – взялась приводить лавку в порядок.

Меня подзуживала тревога, и работала я как заведенная. К полудню натерла полы до блеска, помыла окна, отполировала чайники и посуду. Чтобы было веселее, завела механическую канарейку. Она выводила такие задорные трели, что ноги сами пускались в танец. Я не стала себя сдерживать. Мыла, подметала, скребла и танцевала. Кружилась, скользила на цыпочках, пела.

Здесь мое королевство, здесь зло не имеет силы! В моей власти создавать уют и радость – самое сильное волшебство на свете. Здесь я не напуганная беспомощная девчонка, а могучая фея!

Достала из шкафа праздничные белоснежные скатерти, плавными взмахами застелила все столы. Вынула ценные приборы – хрусталь, серебро, позолота! Пока расставляла их на столах, проводила пальцем по кайме стаканов, и стекло пело, как будто радовалось вместе со мной.

Я словно готовилась к празднику, куда явятся самые дорогие мне люди.

Зачем прятать все лучшее под замок? Ждать прекрасных дней, чудес? Пусть они наступят прямо сейчас, ведь неизвестно, есть ли оно у меня – это прекрасное будущее.

Я хлопнула в ладоши и закружилась, широко расставив руки.

В окно поскреблись. Я остановилась, обернулась – в зал заглядывала краснощекая физиономия Роба с вытаращенными глазами. Полицейская фуражка сползла ему на лоб.

– Эрла, у тебя все в порядке? Что ты делаешь? – спросил он, когда я опустила раму.

– Танцую, не видишь, что ли? Это нынче запрещено?

– Мне так и написать комиссару, когда отправлю ему записку с отчетом?

– Ах, он велел тебе следить за мной и отчитываться?

– Он беспокоится о тебе, – пробормотал Роб и покраснел еще сильнее.

– Да, так и напиши: подследственная поет, танцует и радуется жизни, – велела я ему. Подумала, достала пару купюр и сунула ему в руку:

– Раз ты все равно болтаешься возле моего дома без дела, сбегай-ка лучше в лавку и купи мне продуктов. Вот список, – я быстро набросала несколько слов карандашом на салфетке.

– Я полицейский на посту, а не мальчик на побегушках, – надулся Роб.

– Сдачу можешь оставить себе, господин полицейский. Ты же любишь мое овсяное печенье с миндалем? Как раз собралась его печь, но ингредиентов не хватает. Так что давай, исполняй свой долг – служи людям!

Роб вздохнул, почесал дубинкой лоб и покорно отправился в бакалейную лавку. Я опустилась на стул отдышаться и приложила к разгоряченному лбу холодный стакан. Все вокруг сияло чистотой и пахло мылом и лавандой. Механическая канарейка продолжала выводить мелодии, охрипнув от усердия. Даже она устала.

Что на меня нашло? Я, должно быть, с ума сошла от одиночества и тревог.

Но где же Занта? Где ее носит? Время обеда подходит, альфина его никогда не пропускает.

В дверь постучали. Я сорвалась со стула и ринулась открывать. Если это Рейн, велю ему бросить все дела и отправиться искать альфину.

Однако за дверью стоял неожиданный посетитель – и даже не человек. Меня пришел навестить Болт, механический камердинер Магны Бельмор. Для визита на автоматон надели длинное темно-зеленое пальто с галуном, а поверх белого парика нахлобучили старомодную треуголку. Его латунная физиономия с едва намеченными чертами и неярко горящими глазами бесстрастно уставилась на меня.

На его согнутой руке удобно устроилась Занта.

– Где ты была? – ошеломленно воскликнула я.

Занта спрыгнула с рук автоматона, с достоинством прошла на свое место у камина и рухнула на коврик, как будто устала до изнеможения. Камердинер с легким поклоном протянул мне записку, от которой шел сильный аромат духов Магны.

«Дорогая Эрла, – писала она. – Возвращаю тебе твоего удивительного зверька. Сегодня ночью она проникла в мой дом через открытую форточку и забралась в кресло к Бэзилу. Она отказывалась покидать его, как мы ее не уговаривали. Наши попытки убрать ее силой были встречены когтями и зубами. Альфина провела на коленях Бэзила несколько часов и вела себя странно. Скребла когтями, облизывала дерево, мурчала так сильно, что пол дрожал. Я уж думала послать за тобой, но Болту удалось забрать ее. Пожалуйста, следи за своей питомицей. Я не против гостей, но люблю, когда они приходят по приглашению и на двух ногах, а не на четырех. Кроме того, я не уверена, что общество альфины пошло на пользу моему мужу. Она отгрызла у него несколько веток и поцарапала нос, после чего побеги на его ушах засохли и отвалились. Все альфины такие странные или только эта? Целую, Магна Бельмор».

Мне пришлось перечитать записку дважды, прежде чем я поняла, о чем речь. Камердинер давно ушел, выполнив свое поручение, а я все стояла на пороге и хлопала глазами.

Закрыв дверь, окликнула Занту.

– Ты с ума сошла? Что ты вытворяешь? Зачем ходила к Бельморам? Мало тебе погрызенной древоядицы?

Занта лишь повела ухом во сне. Я задумалась. Альфины известны тем, что обладают способностью разгонять некрочары и исцелять людей. Может, она старалась не навредить Бельмору, а помочь ему? А вдруг это ей удастся? Даже обычные кошки могут лечить головную боль, а уж моя-то альфина не обычная кошка.

Даже если она окажется бессильной, я нашла книгу об омнимагии. Пусть в ней нет готовых рецептов, как вернуть к жизни обращенного в дерево человека, там есть весьма полезные подсказки. Пожалуй, к лучшему, что Рейн хочет показать книгу знающему человеку. Вдруг удастся создать нужное средство?

Комиссар не пришел к обеду, как обещал в записке. Явился он лишь к вечеру, когда я уже извелась от волнения.

– Рейн, – выдохнула я с облегчением, впуская его в зал, и подалась вперед, чтобы обнять. Сложно было сдержать этот порыв. Мне нужно было прикосновение его уверенных рук, его близость и слова о том, что все будет хорошо.

Но ноги примерзли к полу, потому что комиссар явился не один – за его спиной маячила нескладная фигура доктора Штрауса.

Я попятилась, оробев от неожиданности. Мужчины вошли, строгие, собранные и решительные. Занта быстро запрыгнула на шкаф и спряталась.

– Добрый вечер, Эрла, – приветствовал меня доктор с легким смущением.

– Как прошел твой день? – спросил Рейн. – Все было спокойно?

Я впилась в него глазами. Рейн выглядел одновременно потрепанным и грозным. Он не заходил домой переодеться и побриться, воротник его рубашки был измят, галстук завязан небрежно, щетина густо покрыла подбородок. Лицо бледное, черты заострились, но глаза яркие, настороженные, и мелькнуло в них нечто неожиданное – не сожаление ли?

В руках Рейн нес плоский железный ящик, усиленный магическими запорами и кристаллами, с черными печатями Верховного Совета магии на крышке. Со странным подарком он явился в мой дом.

Ноги задрожали, а сердце забилось с неровными паузами.

– Рейн, что это значит?

– Господин Штраус, древоядица на той полке, – обратился Рейн к доктору, не встречаясь со мной взглядом. – Будьте осторожны, наденьте перчатки.

– Знаю, знаю! – возбужденно отмахнулся доктор. – Ах, Эрла, я так рад заполучить этот образец для моих исследований!

– Вам стоило у меня сначала спросить, дам ли я вам его.

– Разве нет? – огорчился доктор. – Но мне нужно ее изучить, чтобы понять, можно ли помочь Бельмору. Это ведь улика.

– Хорошо, берите, – ответила я, внутренне негодуя.

Доктор натянул перчатки и снял древоядицу с полки. Он обращался с растением почтительно. Потрогал шипы, погладил листья, его лицо стало задумчивым.

– Как злокозненна и изворотлива природа в своем жизнелюбии, но ум человеческий еще изворотливее, – пробормотал он. – Где я могу устроиться, чтобы мне не мешали? Или вы позволите забрать саженец в лабораторию?

– Можете забрать, – разрешил Рейн за меня. – Но не забудьте составить отчет.

Доктор, прижимая к животу банку с саженцем, поспешил прочь, даже не попрощавшись.

Когда дверь захлопнулась, я повернулась к Рейну.

– Что ты наделал! – воскликнула я. – Зачем привел доктора? Что еще ты ему рассказал?

– Сядь, Эрла, – велел Рейн. – Нужно поговорить.

Я упрямо помотала головой.

– Эрла, пожалуйста, выслушай меня, – он сменил тон на ласковый, но стальная нотка так и вибрировала в его голосе. И я подчинилась его просьбе-приказу, как будто я была автоматоном и не могла ослушаться команды ферромага.

Рейн придвинул стул и сел, упер руки в колени, наклонился. Его длинные ноги коснулись моих, но его близость показалась мне опасной. Я не знала, чего ожидать от Расмуса.

– Эрла, я вынужден дать официальный ход делу, – заговорил он негромко после паузы, а его светлые глаза неотрывно смотрели в мое лицо. – Сегодня я работал в архивах, потом связался с Советом магов. Получил подтверждение своей догадке. У тебя в доме я нашел то, чего и не ожидал. Удивительное совпадение, – он покачал головой.

– Мой призрак связан с заклятием, что поразило Бельмора?

– Не исключено, что все происшествия являются деталями одной головоломки. Чего только не бывает. Дознание покажет... Но книга на чердаке – часть другого дела. Из-за которого я оказался сослан в этот город.

– Как так?

Рейн заговорил медленнее, тщательно подбирая слова. Желваки на его впалых щеках четко обозначились, словно он стискивал зубы после каждой фразы. Стало ясно, что его рассказ будет касаться вещей, о которых полицейские не распространяются за пределами своего кабинета.

– Я вел дознание по громкому преступлению – краже запретных книг из библиотеки афарского мага Тахира аль-Таккара. Случилось оно немало времени назад, но его продолжали распутывать. Поскольку Тахир – Верховный маг не из последних в Совете. Тахир многие годы вел исследования в цитадели Таф-ар-Целора, он владеет несколькими видами редкой магии. Однако десять лет назад он отошел от своего ремесла, забросил исследования и поселился в провинциальном городке Лиллидора. Его библиотека осталась в столичном доме и охранялась плохо, – Рейн осуждающе прищурился. – Маги часто беспечны; многие имеют ложные представления о собственном всесилии. Мой отец тому пример. Нечего удивляться, что дом Тахира ограбили. Вынесли уйму опасных книг. Все эти годы мы пытались найти как преступника, так и книги. Коллекция Тахира представляет опасность в чужих руках. Дознание вывело меня на высокопоставленного чиновника, любителя вымогать запретные артефакты в качестве взяток. Но он оказался мне не по зубам, и так я очутился в Ферробурге.

Я слушала со все возрастающим удивлением. Грабежи, взятки, могущественные маги, запретные артефакты... Как все это было запутанно и далеко от моего мира! Фрагменты другой жизни, бурной и опасной. Но теперь и моя жизнь стала такой, и я училась принимать ее удары.

– Да, понимаю, – пробормотала я. – Но какое отношение это давнее дело имеет ко мне?

– В библиотеке твоего деда я нашел одну из книг, похищенных из дома Тахира.

– Ты говоришь о книге, из которой появился призрак?

– Именно так, Эрла. Это не просто книга. Это анаман-либра – так называемая живая книга. Вместилище для спектральной сущности погибшей магессы. Звали ее Таффита, ее имя указано на обложке. Возможно, ты читала о Таффите в учебниках истории. Она, как предполагается, владела омнимагией, и была грозной и непростой личностью. Совершила много деяний, которые могут трактоваться как славные, так и как дурные. Что неоспоримо: на ее совести тысячи мертвых людей. Это она являлась к тебе в облике призрака, привязанного бумажному вместилищу. Ее спектрум опасен и непредскауем. Его нужно убрать из твоего дома.

Я слушала, широко открыв глаза, и старалась не упустить ни слова. В голове царила сумятица. Новые сведения никак не желали выстраиваться в стройную логическую цепочку.

– Как книга с призраком оказалась в библиотеке моего деда?

– Вероятно, Конрад Ингольф приобрел ее на черном рынке. Либо...

Рейн побарабанил пальцами по колену и сузил глаза. Его взгляд, как и многозначительная пауза и направление его рассуждений, меня здорово встревожили.

Либо? Что либо?

– Либо сам был тем грабителем? – я негодующе помотала головой. – Нет, Рейн, это невозможно. Последние годы перед смертью дед не выходил из дома и ни с кем не общался.

– Значит, черный рынок, – легко согласился Рейн. – Но твой дед был безрассудным человеком, раз хранил на чердаке такое. Этот контейнер, – он показал на плоский ящик, который он выложил на стол, – предназначен для потенциально опасных артефактов. Я помещу в него книгу, а уж призрак с ней не расстанется. По своим каналам я уже связался с Тахиром, владельцем артефакта. Он прибудет завтра, и я отправлю книгу с ним в столицу.

– А что потом?

– Библиотеку твоего деда нужно закрыть и тщательно исследовать, чтобы определить, не спрятаны ли в ней другие запретные артефакты.

Рейн говорил мягко и убедительно, как с дитем неразумным, но его тон меня ни капли не успокоил.

– И что же будет со мной?

Рейн на миг заколебался.

– Тебя задержат на какое-то время. С тобой захотят поговорить люди из Совета магов. Вызовут в столицу...

И тут я окончательно осознала, что меня ожидает. Куда втягивает меня Рейн!

Мой дом привлечет недобрый интерес закона и верховных магов. Будут новые разбирательства. В лавке будут хозяйничать чужие люди. Перероют все с ног на голову. По книжке, по листочку разберут наследие деда. Будут бесконечные допросы, будут холодные казенные помещения, подозрения, дознания. Будет конец всего. Я вряд ли отделаюсь порицанием.

– Нет!

Рейн устало вздохнул.

– Эрла, я позабочусь, чтобы тебя не обижали, и чтобы все прошло гладко.

Мне стоило огромного труда не разразиться слезами.

Какой толк в слезах? Где это видано, чтобы комиссар полиции пожалел и отпустил преступника, потому что тот начал рыдать от бессилия и страха?

Я перевела дыхание. Выпрямила спину. На миг прикрыла глаза, а когда открыла, заговорила медленно и спокойно, в надежде, что Расмус все же меня услышит.

– Скоро состоится второе слушание по моему делу, Рейн. Я уже подозреваемая. Ты прекрасно знаешь, как судейские относятся к людям, которые даже по неведению преступили закон. А я ведь преступила его по-настоящему в этот раз, верно? Унаследовала коллекцию подозрительных артефактов. Скрывала у себя в доме запрещенную книгу. Общалась с некромагическим спектрумом, или как ты его называешь. Позволила ему снять печати запрета. Думаешь, судейские отнесутся к этому с пониманием?

– Я выступлю свидетелем. Мы докажем, что твоей вины тут нет. Более того, твоя помощь следствию будет бесценной. Ты будешь не подследственной, но моим партнером, – он натянуто улыбнулся своей шутке, а во мне вспыхнула новая волна негодования.

– Ты сам-то в это веришь? Ты не можешь обещать, что все кончится для меня хорошо.

– Никто ничего не может обещать, но я сделаю все возможное. А возможностей у меня поболее, чем у рядового патрульного, – заявил Рейн с ледяной уверенностью.

– Ты ведь тоже на испытательном сроке, тебя сослали в наш город, чтобы ты себя проявил. Уж не это ли ты делаешь сейчас – пытаешься выслужиться? Закрыть старое дело?

В следующий миг я горько пожалела о своих словах. Они задели Рейна за живое. Он побледнел, его глаза пугающе сверкнули. Но он не обрушил на меня свой гнев, а заговорил негромко.

– Эрла, ты несправедлива. Ты не просила меня хранить молчание. Ты по собственному выбору доверилась моему суждению. Прошу – доверяй и дальше. Возникло новое и непредусмотренное обстоятельство. Его последствия сложно угадать, но они будут бурными в любом случае. Я действую, как полагается, – лучшим для всех образом.

– Лучшим не для меня, Рейн.

И прежде чем он смог возразить, я поторопилась объяснить.

– Рейн, ты хочешь, чтобы я верила тебе. Но и ты верь мне. Призрак не опасен – после знакомства с ним я в этом убедилась. Ему нужна помощь, и я готова ее предоставить. В моей чайной каждый найдет убежище от невзгод, как человек, так и... нечеловек. Я говорила с призраком. С этой... Таффитой? У нее есть чувства, разум. Она не хочет уходить отсюда. Я обещала ей! Нужно дать ей сделать выбор. В любом случае – я в большей безопасности у себя дома, под одной крышей с привидением, чем в лапах закона, как ты не понимаешь?! Ты же знаешь, что представляет из себя наша судебная машина. Да, я рассчитывала, что ты не станешь давать официальный ход делу. Это не нужно, Рейн, поверь. Ты можешь. просто забыть обо всем этом?

– Нельзя просить о таком комиссара полиции, Эрла.

В груди у меня все сжалось от горечи и смертельного страха.

Как я могла так ошибиться! Полицейский всегда остается полицейским.

Мне хотелось видеть в Рейне понимающего мужчину. Который знает, как тяжелы потери, как важно для каждого иметь безопасную гавань. Который будет уважать мой здравый смысл. Признает мою способность самой судить, что для меня лучше.

Однако Рейн, как и Петер, решил, что ему виднее. Его профессиональный долг для него важнее прочего. Он готов рискнуть мной ради протокола, ради карьеры, ради того, чтобы закрыть свое «дело».

Да, я его понимала. Он должен восстановить справедливость. Но Рейн хочет отнять у меня мою чудесную чайную и ввергнуть меня в пучину новых проблем.

Он обещает защитить меня – но сможет ли выполнить свои обещания?

– Рейн, пожалуйста, уходи.

– Нет.

Он поднялся; поднялась и я. Рейн сделал шаг ко мне, я отступила.

– Оставь меня, Рейн. Я не отдам тебе книгу. Если ты хочешь ее забрать, тебе придется взять меня под стражу и отправить в тюрьму. Ты это сделаешь?

– Эрла, будь благоразумной, – обратился он ко мне почти умоляюще – но только блеск его глаз по-прежнему выдавал его стальную решимость. – Все будет хорошо. Я хочу тебя защитить, и я это сделаю.

– Пока это тебе не очень удается. Разве ты нашел того, кто хочет меня погубить и уже погубил Бельмора и Тинвина? Мало мне без этого бед!

Рейн глубоко вздохнул, медленно выдохнул. Кажется, мысленно сосчитал до десяти.

– Я не сидел, сложа руки, Эрла, и не только торчал в архивах и связывался с Советом магов. В деле Бельмора есть важные подвижки. Еще день, и все будет закончено.

– Ты знаешь, кто преступник?

– Возможно.

– И кто он?!

Рейн колебался. Он покачал головой, с жалостью глядя на меня. И все же сказал – сухо, отстраненно, как произносят приговор:

– Это твой друг, Эрла. Человек, которому ты доверяла. Завтра я обыщу его дом, и если найду нужные улики, арестую.

– Кого ты собираешься арестовать?!

– Петера Грюна.

У меня перед глазами замелькали мурашки, а в ушах зашумело.

Петер! Этого не может быть. Или может?

...Что правда, то правда: он вел себя подозрительно. Но он же хотел выручить меня – даже ценой женитьбы на мне! Мы столько пережили вместе. Делились тайнами, играми и мечтами. Петер мне как брат.

Должно быть другое объяснение. Рейн ошибся. Все ошибаются. Даже самые умные и проницательные комиссары полиции.

– Почему ты хочешь арестовать Петера? – заговорила я. – Зачем ему убивать Бельмора и отправлять меня в тюрьму? У него нет причин.

– Есть, – устало сказал Рейн. – И не одна. Вот, например: его семья желает приобрести Железный пустырь, на который нацелились Бельмор и бургомистр. Предприятия Грюнов сейчас переживают не лучшие времена. Строительство новых фабрик может спасти их от разорения. Но Бельмор решил прибрать к рукам и эту отрасль. Они были соперниками. Теперь, когда Бельмора нет, Петер Грюн нашел подход к Магне. Она уступит ему надел, а Снобс останется ни с чем.

– Но это ни о чем не говорит. В бизнесе все друг с другом соперничают и ругаются.

– А иногда и убивают друг друга ради денег. Эрла, поверь, я говорю не наобум. Мой агент нашел свидетелей. Петера видели на пустыре в день, когда напали на точильщика.

– Кто видел? Кто твой агент, Рейн? Кто свидетели? Это тоже кто-то из моих друзей?

– Неважно. Важно то, что виновный будет найден.

– Рейн, это не Петер. Ищи другого преступника. Настоящего.

– Еще ничего не известно, Эрла, – сдержанно сказал Рейн. – Может статься, что Петер и непричастен. Тогда следствие продолжится. Я не обвиняю людей без доказательств. Но тебе не стоит отрицать очевидное. На данный момент совершенно очевидно то, что твой друг глубоко замешан в этом деле – есть и другие свидетельства. Даже если он сам и не марал рук о запретную магию.

Словно тяжкий груз навалился на мои плечи и грозил вдавить меня в пол. Голова кружилась, отчаянно ныло в виске. Мир словно утратил привычные формы, все стало кривым, искаженным, незнакомым и страшным.

– Рейн, пожалуйста, оставь меня, – вновь попросила я слабым голосом. – Мне нужно побыть одной.

Вместо ответа он приблизился и взял мои руки в свои. Его ладони оказались жесткими и горячими. Большой палец ласково провел по ложбинке у моего большого пальца, двинулся к запястью. Его поглаживания были нежными и медленными. Эта ласка должна была успокоить меня, но мое сердце забилось еще сильнее, а предплечья покрылись гусиной кожей.

Я не могла заставить себя посмотреть в лицо Рейна. Меня одновременно тянуло к нему и отталкивало от него. До чего странное чувство! Притяжение и горькая обида, томление и страх.

– Эрла, тебе лучше пойти со мной. У Кордулы найдется свободная комната. Или устрою тебя в участке.

– В участке? То есть, в каталажке? В тюремной камере?

– Там есть койка, и ты сможешь выспаться.

Я вырвала руки и уперлась спиной в шкаф – отступать больше было некуда. Рейн сделал движение, будто хотел положить ладони мне на плечи. А потом сильно тряхнуть? Или силой выволочь меня из дома?

За его спиной раздалось низкое, грозное урчание. Рейн повернулся.

Занта, вздыбив шерсть и подняв крылья, обнажила клыки. Длинные когти впились в доски пола, глаза горели красным. Такой страшной я ее никогда не видела.

– Занта, все хорошо. Комиссар уже уходит, – сказала я дрожащим голосом.

Альфина хрипло мяукнула и зашипела.

Рейн опять повернулся ко мне. Коротко мотнул головой и словно очнулся от наваждения. Напряжение и упрямство на его лице сменились усталостью.

– Хорошо. Сейчас я уйду, раз ты так хочешь, – заговорил он. – Видишь? Я уважаю твое желание. Этой ночью ты останешься в своей чудесной чайной. Но нельзя отсиживаться в ней вечно, Эрла. Ты пережила немало несчастий и теперь хочешь спрятаться от них за стенами своего дома. Не получится, Эрла. Понимаю, ты напугана, ты считаешь, что любые изменения принесут тебе новые несчастья. Не буду лгать – такое может быть. Но как же иначе? Ты не цветок в оранжерее, чтобы довольствоваться стеклянными стенами и отфильтрованным солнцем. Ты даришь сказку только тем людям, кто сами приходят к тебе. Потом они уходят, а тебя оставляют одну.

От его слов больно дрогнуло сердце, потому что они отражали мои недавние страхи.

Когда Рейн успел так хорошо понять меня? Неужели он и правда читает мои мысли?

– Нельзя забывать о штормах, что бушуют за стенами оранжереи, – продолжал Рейн неспешно, весомо. – Бывает, шторм разбивает стекла и врывается в твою жизнь. После чего по-прежнему уже ничего не будет: нужно учиться жить в новых условиях. Не бороться со штормом, а стать его частью, направлять его. Не одной, но с теми, кто действительно заботится о тебе. Я забочусь о тебе, Эрла.

Он сделал паузу, словно давая мне время осмыслить его заявление.

– Эта находка на чердаке, – он неопределенно ткнул рукой вверх, – может привести к большим переменам в жизни многих людей, потому что в ней скрыта сильная магия. Та, что может объединить разные магические домены в один и изменить весь ход истории. Изменить жизнь Ферробурга, всего королевства. Эту книгу нужно вернуть людям, которые знают, как использовать ее правильно. И ты можешь сыграть в этом большую роль. Ты поможешь им, если расскажешь о своем деде, если дашь им доступ в свою библиотеку, если поможешь им договориться с Таффитой. Не бойся этого шторма. Я стану твоей преградой от его порывов.

– Большие роли и шторма не для меня, Рейн. Мой удел – небольшие, но славные дела. А твои сильные маги меня погубят – как и твой хозяин, наш несправедливый закон!

– Я обещал тебе защиту, и ты ее получишь. Ты права: я не всесилен. Я всего лишь комиссар полиции на испытательном сроке. Но не даю пустых обещаний и знаю свои возможности. Все, что от тебя требуется – это немного доверия и желания перебороть свой страх. Одной сложно ему противостоять. Ты теперь не одна, Эрла, хочешь ты этого или не хочешь.

Он замолчал. Подался вперед, его губы дрогнули, и на какой-то мне миг мне показалась – я надеялась! – что он обнимет меня и поцелует.

Вместо этого Рейн отвернулся и направился к двери. Занта посторонилась, чтобы дать ему пройти, но следила за каждым его шагом, готовая броситься на него в любой момент.

Рейн на миг задержался на пороге, оглянулся. Я не смогла прочесть то, что скрывалось в его взгляде, но на миг мне стало так больно и жутко, что я даже вдохнуть не могла.

Дверь мягко захлопнулась. Занта улеглась у порога в позе сфинкса. Словно собралась защищать чайную от вторжения других нежеланных гостей.

Я же принялась бродить по залу, бормоча бессмыслицу под нос. Схватила с празднично накрытого стола чашку, бездумно повертела, поставила обратно.

Нужно взять себя в руки, привести мысли в порядок. Принять несколько важных решений.

Подошла к шкафу, где выстроились банки с купажами. Какой чай заварить? Какой настой меня укрепит, успокоит? Изумрудный, укрепляющий храбрость Мари Стелла? Жизнерадостный Солар Магика? Горький Потеста Когнитис, что дает мыслить ясно и трезво? Или же мятный ОссиДере Долор – он дарует умиротворение, переходящее в равнодушие?

Нет, ничего из этого. Спокойствие, силу и храбрость я должна найти в себе самой, и никакая магия мне не поможет.

И я отправилась на чердак – призрак Таффиты обязан меня выслушать и дать ответы.

– Госпожа Таффита! – позвала я громко в темноту библиотеки. – Я все знаю. Мне рассказали о вас.

Зашелестели страницы, а в библиотеке вдруг стало холодно, как будто кто-то разом открыл все окна.

Она появилась из ниоткуда. Пылинки сгустились в луче фонаря, закружились, и вот передо мной прозрачный бледный силуэт, едва светящийся голубым. Стоит неподвижно, плечи опущены, как от тяжелой усталости. Темные провалы ее глаз не отражают ее душу, но я чувствую в ее взгляде задумчивость.

– З-з-знаю... – прошелестела она. – Слыш-шала. С-спасибо, что не отдала меня... им-м-м.

– Вы не хотите возвращаться к этому. Тахиру?

Она издала легкий смешок.

– Тах-х-хир... старый без-зобидный чудак. Стал безобидным, как постарел, – уточнила она после паузы. – Мой ученик. Спас меня, дал книгу и вечную жизнь. Но не смог дать покоя. Другие хотят меня, моих знаний и чар. Чтобы вновь служила королю, с-с-стала оружием. А я с-с-стара. Я мертва. Хочу в смерти покоя. Занятно! Лиш-шь умерев, я получила то, чего не имела в жизни. Друз-зей, дом, свой маленький мир. Много книг в этой библиотеке. Читать, радоваться...

Ее голос слабел, уходил в себя, как будто старуха теперь говорила не со мной, а со своими мыслями.

– Понятно, – кивнула я. – Будучи призраком в книге, вы сохранили возможность творить заклинания. Поэтому вас стремятся использовать другие маги. Одни похитили книгу, а другие желают забрать ее себе. А вы хотите остаться со мной?

Старуха промолчала.

– Они придут в мой дом и заберут вас. И меня.

– Я могу защ-щитить и тебя, и себя, и твой дом, ес-сли понадобится. Но это будет плохо. Много злой магии.

– Что мне делать?

– Тебе реш-ш-шать, – удивительно, но в ее потустороннем голосе-шелесте звучала улыбка.

После паузы она опять заговорила:

– Тот, со ш-ш-шрамом, прав. Ты не можешь прятаться за стенами вечно, и маленькие перемены обязательно приводят к больш-шим... которые от тебя уже не зависят. Пос-ступай как знаешь. Ес-сли надо уйти – я уйду. Ес-сли нет – ос-станусь. Таффита сильна даже в смерти и готова к новым исспытаниям.

Выговорив последнюю фразу, Таффита эффектно исчезла – так же, как и появилась. Просто рассыпалась облаком пылинок и искр.

Она предоставила право выбора мне. Как и Рейн.

Но был ли у меня этот выбор? Не было. Меня уже втянули в опасные игры неизвестные мне люди, для которых маленькая чайная либо лакомый кусок, либо помеха. А уж судьба ее владелицы вообще никого не беспокоит.

Никого, кроме Алексы, Петера и Рейна.

Рейн уступил мне сегодня. Но что будет завтра?

Когда я спускалась по лестнице, в дверь постучали. Я поспешила вниз со всех ног.

Рейн вернулся? Один или с полицейскими и столичными магами? А может, это враг явился с неведомым, но страшным заклинанием?

Однако, выглянув в окно, я увидела автоматона – безликого, безымянного, одного из тех, кого богатые заводили в хозяйстве для мелких поручений и посылок. Одежды на нем не было, и походил он на узкий шкаф на длинных ножках.

Когда я открыла дверь, он протянул мне записку от Петера.

Я развернула ее трясущимися руками.

«Эрла, зайду к тебе завтра с утра. Надо поговорить. Слышал, что ты нашла Тинвина. Дело дрянь. Эрла, надо что-то решать. Тебя того и гляди упекут. Да только руки у них коротки. Не бойся, я с тобой! Твой Чибис».

Петер подписался детским прозвищем. Его дразнили Чибисом, потому что он носил черную жилетку, а на голове у него всегда торчали две упрямые пряди – как хохолок. Петер не обижался на кличку, а даже гордился ей. Чибис – птица подвижная, чистоплотная и хитрая. Петеру нравилось примерять эти качества на себя.

Однажды мы подобрали раненого чибиса у Гнилого болота. Петер отнес его в дом, спрятал в своей комнате, выходил и выпустил. Он грустил, когда чибис улетел и не вернулся – наивный мальчик Петер воображал, что птица станет навещать его.

Как мог этот Петер приобрести на черном рынке ядовитое растение, зачаровать его неведомым образом, а потом хладнокровно воткнуть шип в Бельмора? Просчитав свое деяние так, чтобы оно погубило и меня? Разве мог он прикончить нищего точильщика Тинвина?

Он мог по незнанию запутаться, пойти на мелкие уловки. Но хладнокровное магическое преступление и неслыханная подлость – это не про того Петера, кого я знала.

Нет, Рейн ошибается. Завтра он собирается арестовать моего друга. Но прежде чем это произойдет, я должна сама поговорить с Петером. Почему его видели на пустыре? Какие другие улики есть у Рейна против него? И во что ввязался Петер?!

Только сам Петер мог ответить на эти вопросы, и поэтому я решила отправиться к нему. Прямо сейчас. Возможно, этой мой последний шанс поговорить с ним.

Если его обвиняют по ложному поводу, мы с ним в одной дырявой шлюпке посреди шторма. Если Петер все же совершил нечто страшное – да, я допускала такую возможность! – хочу посмотреть ему в глаза и услышать его объяснения. У него в доме мне ничего не грозит. Там его родня, слуги. Да и не могла я представить, чтобы Петер причинил мне физический вред.

Но все же я написала записку для Рейна. На всякий случай. В доме Петера ничего не случится, но до него еще дойти надо – по вечерним улицам.

Как оказалось, выйти из дома будет проблематично. Потому что Рейн хоть и оставил меня наедине с призраком и моими мыслями, но об охране не забыл.

Теперь сторожил патрульный Боб – слонялся у забора как неприкаянный. Незаметной из дома выскользнуть не получится. Рейн не желал, чтобы я бродила по городу.

Но комиссар переоценил свою предусмотрительность.

– Эй, Боб! – позвала я патрульного. – Ты не замерз?

– Есть немного, – охотно пожаловался Боб.

– Заходи, – я приглашающе помахала рукой. – Можешь охранять меня прямо в моей кухне. За тарелкой печенья и стаканом чая.

Дважды Боба просить не пришлось. Я усадила его перед камином, выдала тарелку с печеньем и предложила чашку Оссидере Долор – густо заваренного в той крепости, что вызывает апатию и сонливость.

Оставался Коптилка.

– Занта, иди поиграй с той железякой, – я открыла дверь и выпустила альфину. – Так, чтобы он подольше задержался в дальнем конце улицы и на мой дом не смотрел.

Сообразительная альфина сразу взялась за дело. Когда Коптилка развернулся на перекрестке, она кинулась к нему в ноги, принялась урчать и тереться о стальные сочленения.

Коптилка неуклюже затоптался на месте, чтобы не наступить на зверька. А потом Занта выкинула и вовсе невероятный трюк. Изогнула спину и издала утробный вой с явно различимыми металлическими нотками и приказной интонацией – как зов горна! После чего Коптилка вздрогнул, споткнулся на ровном месте, развернулся, уткнулся лицом в стену и замер.

Готова поклясться, что Занта отдала автоматону ферромагическую команду. Альфины и это умеют?! Уж не у Рейна ли она выучилась?!

Но размышлять о скрытых талантах моей питомицы было некогда. Путь был свободен, и я, накинув пальто, быстро вышла за дверь и устремилась прочь от дома, в густеющий сумрак переулка.

Вечер переходил в ночь. От солнечного дня ничего не осталось. Небо затянули тучи, сыпала морось пополам со снежинками, холодный ветер подталкивал меня в спину, словно подгонял.

Ночь будет бурной. И на душе у меня было неспокойно.

Дом Грюнов стоял в центре города неподалеку от Золотого холма. Место людное, обычно хорошо освещенное даже в полночь. Но нынче возле каменного особняка горел единственный фонарь. Он тоскливо раскачивался и скрипел на ветру, а соседние дома то прятались в темноте, то выныривали из нее.

Из сумрака вышла закутанная в шаль фигура с длинным шестом, на конце которого горел огонек. Лилла нынче припозднилась с обходом. Она заметила меня и окликнула, но я помахала ей рукой и не остановилась. Меня дергало нервное напряжение перед встречей с Петером, и болтать с фонарщицей как ни в чем не бывало я бы сейчас не смогла.

В доме Петера горели лишь два окна на первом этаже. Я поднялась на высокое крыльцо и громко постучала в дверь тяжелым латунным молотком.

Открыла Клара, старая служанка Грюнов.

– Барышня Эрла! – всплеснула она руками, увидев меня. – Что привело вас к нам так поздно?

Она была в сорочке с наброшенной на плечи шалью – видимо, уже готовилась ко сну.

– Мне нужно срочно увидеть Петера. По важному делу.

– Мастера Петера нет дома. Он задержался в конторе... Но обещал вернуться через час. Можете подождать его. Дома больше никого, все гостят в столице у старшей барышни, а слуг отпустили на день. Проходите, – она посторонилась. – Замерзли, небось? Куда вас провести? Хотите в гостиную? Подам вам горячий чай. Или в кабинете хозяина подождать желаете?

– Спасибо, Клара, ничего не нужно. Подожду в кабинете. Дорогу знаю, провожать меня не обязательно.

Клара с облегчением кивнула.

– Ежели что понадобится, звоните.

Я прошла по знакомому коридору. Столько раз я бывала в этом доме! Сначала приходила к своей подруге, сестре Петера. А потом и к нему самому.

Вон в той кладовой я затаилась, когда мы играли в прятки. И уснула на тюке старой одежды. Все решили, что я ушла домой. Я же, когда проснулась, вышла в гостиную, сонная и растрепанная, в разгар делового обеда отца Петера с партнером. Отец Петера рассердился. Он потом строго выговорил моей бабушке, после этого в гости к Грюнам меня стали звать гораздо реже.

...А в этот масляный светильник на стене Петер попал камешком из рогатки, когда мы играли в разбойников. Вон и трещина: колпак у светильника так и не сменили.

Я толкнула дверь кабинета. Когда-то его занимал Грюн-старший, но теперь в нем обосновался Петер и отсюда управлял делами семейной компании. В детстве мне нравилось здесь бывать.

Я уверенно зашла в темную комнату, безошибочно нашла лампу на столе и зажгла ее. Спички лежали там же, где и всегда – в глиняной вазочке в форме кораблика.

Огляделась. Кабинет просторный, уютный, типично мужской. Широкий письменный стол красного дерева, старый толстый ковер на полу, книжные шкафы, заполненные учетными книгами. У окна на специальной подставке, под стеклянным колпаком – миниатюрные модели ткацких и бумагопрокатных станков, которые используются на фабриках Грюнов. Стены увешаны оправленными в строгие рамы чистыми листами бумаги и лоскутами ткани – образцами продукции Грюнов.

Посреди стола лежат забытые Петером очки. Я подняла их, повертела в руках, нацепила на нос – комната тут же расплылась.

Вздохнув, сняла очки и уселась в удобное кресло – ждать возвращения хозяина. И поняла, что не знаю, какими словами его встретить и как начать разговор.

«Петер, ты владеешь запретной магией?» Или: «Петер, это от твоей руки пали Бельмор и Тинвин?» Или же банальное: «Петер, как ты мог? Мы же были друзьями...»

Громко тикали часы, погружая в гипнотическое оцепенение. Но вот их механизм заскрипел, загудел, и начал гулко отбивать – раз, два... десять...

Я вздрогнула. Так поздно! Камин почти прогорел. В окно бился ветер, стучал расшатанной рамой. Петер все не возвращался.

Что могло его задержать? Но ждать дольше нельзя. Пожалуй, моя затея была безрассудной. Если Петер и раньше ничего не сказал, то с какой стати он будет откровенен сейчас?

Оставлю ему записку и уйду. Не буду предупреждать прямо, что ему грозит арест, но сделаю намек. Так моя совесть будет чиста. А завтра, едва рассветет, пойду к Рейну и вытрясу из него все. Объясню, заставлю прислушаться, понять...

Я подтянула к себе чистый лист бумаги. В поисках карандаша выдвинула ящик стола. Он оказался полон старых писем, но в дальней его части прокатилось и загремело что-то металлическое.

Вытянув руку, пошарила среди бумаг и нащупала продолговатый предмет. На ощупь – механическое перо. То, что нужно.

Вытащив перо, поднесла его к глазам – проверить, достаточно ли чернил и не нужно ли его заправить.

Сердце ухнуло и замерло.

Мои пальцы сжимали дорогое, тяжелое механическое перо. Но золотой корпус был исцарапан и испорчен двумя дырками – там, где некогда крепилась бирка изготовившего его мастера. Эта бирка называется шильда, вспомнила я. Так сказал Рейн. Вокруг дырок на пере темнела выемка, в которой можно было признать очертания лохматой звериной головы.

Чуть ниже выгравированы две буквы: Б.Б.

«Бэзил Бельмор»! Это его инициалы. Я вытащила из ящика Петера то самое перо, которое преступник забрал с тела фабриканта.

Я вскочила как ошпаренная. Руки задрожали, перо выпало из онемевших пальцев и прокатилось по полу до середины комнаты.

Перо, которое Тинвин, предположительно, забрал с зачарованного, одревесневшего тела Бельмора. В его каморке мы нашли шильду в виде головы льва. Само перо пропало. Рейн решил, что его взял преступник, воткнувший в Тинвина зачарованный гвоздь.

Как это перо оказалось в кабинете Петера, спрятанным в ящике его стола?

Ответ был один, и он поверг меня в шок.

Я попятилась от стола, леденея от собственных мыслей. Нога зацепилась за край ковра, я повалилась назад, но успела упереться рукой в стену.

Обрела равновесие, поднялась, повернулась и чуть не закричала от ужаса. Показалось, что в темном углу комнаты за дверью стоит и поджидает меня черный человек. Но нет: это всего лишь одежда на крючке. Длинный плащ грубой ткани, неяркий свет свечи играет на потертых, засаленных складках.

Яркая деталь плаща привлекла мое внимание. Я медленно приблизилась, сняла плащ с крючка, встряхнула. Странная одежда, ей тут не место. Петер не носит рыбацкие плащи.

«Сын сказал, он – или она – был закутан в плащ, на глаза надвинул капюшон. Плащ старый, рыбацкий, с желтыми завязками...» – громом прозвучали в моей голове слова Фарахира, торговца редкими растениями. Человек, облаченный в этот самый плащ, пытался купить у него древоядицу. Вот они... желтые завязки. Плащ старый, поношенный, а завязки новые, из дорогой тесьмы. Видимо, их протянули взамен истершихся.

Выходит, Петер надевал этот плащ и отправился в нем на Полуночный рынок, чтобы достать запретное магическое растение. Потом он купил древоядицу в столице – Петер часто туда ездит по делам.

Петер напал на Бельмора. Напал на Тинвина. Унес из его каморки механическое перо и спрятал. Петер принес в мою оранжерею древоядицу, чтобы отвести от себя подозрения. Петер зачем-то упорно хотел жениться на мне, а еще он хотел получить ту книгу о запретной магии с чердака моего деда, куда я его не пускала.

С каждой новой догадкой мне становилось все хуже.

Рейн был прав. Он нашел преступника, и завтра его арестует. Но что мне делать сейчас?

Я стояла на месте, широко открыв глаза и ничего не видя вокруг, парализованная осознанием правды.

Может, эти улики подбросили Петеру, как мне древоядицу? Но плащ висел на видном месте!

– Эрла? – окликнул меня радостный и удивленный голос Петера. Он возник в дверном проеме бесшумно: я не слышала, как он вернулся в дом и подошел к кабинету.

Я подняла голову и уставилась на него.

Петер близоруко щурил глаза и улыбался знакомой улыбкой, от которой на его щеке появлялась ямочка. Лицо бледное, усталое. Волосы мокрые, растрепанные от дождя и ветра, и торчат две прядки, как хохолок чибиса.

– Когда Клара сказала мне, что ты пришла, я ушам своим не поверил. Что-то случилось?

Он шагнул ко мне, протянул руки, словно для ободряющего рукопожатия. Я отступила на шаг.

«Предатель. Опасность. Предатель. Опасность!» – стучала молоточками кровь в висках.

Мне было бы не так жутко, явись передо мной огнедышащий червь из детских сказок. Оказалось, что самое страшное – не чудовища, а то, что знакомый и любимый человек оказывается не тем, кому доверяла и на кого рассчитывала. В этот момент весь мир встает с ног на голову, и ты уже не понимаешь, что хорошо, что плохо, и даже кто ты есть сама.

Петер нахмурился, озадаченный моим молчанием. И тут его взгляд упал на плащ, что я сжимала в руках. Заметил перо на полу. Медленно наклонился, поднял его и пристально посмотрел мне в глаза.

Удивлен он не был. Он прекрасно знал, что эти вещи находятся в его кабинете.

Петер подобрался. Лицо его потемнело. Наморщил лоб, словно соображая, что сказать.

– Эрла, послушай… – он шагнул ближе. А я вдруг осознала, как тихо в доме, как темно на улице, и мы с Петером словно одни на целом свете. Но это не Петер – сейчас это незнакомый мне человек, принявший облик моего друга.

– Не подходи ко мне! – я выставила вперед ладонь.

Петер не послушал. Сделал еще один шаг – упругий, осторожный, чтобы не спугнуть жертву.

– Эрла, все не так, как тебе кажется. Но я не мог рассказать раньше.

– Откуда у тебя перо Бельмора? Откуда этот плащ?

Петер медленно, глубоко вдохнул и выдохнул. Его губы дрогнули, опять сжались.

– Это долгая, сложная история, Эрла. Все очень запуталось, – он скорбно покачал головой.

– Ты мне лгал?

– У меня не было выхода. Пойми! – Петер вдруг рассердился, его глаза отчаянно сверкнули, а пальцы на руке сжались в кулак. – Но я все исправлю. Я не дам тебя в обиду.

На дом обрушился яростный порыв ветра. Распахнул форточку, огонь свечи затрепетал и умер, и комнату разом окутала тьма.

К этому моменту я уже себя не помнила от страха, и это стало последней каплей.

– Черт, где же спички? – растерянно воскликнул Петер, шаря руками по столу.

Подхватив юбки, я пронеслась мимо него к двери и ринулась по коридору прочь.

– Эрла, стой! Подожди, ты куда? – догнал меня крик Петера. Он кинулся за мной и сшиб кресло; раздался грохот и проклятия.

Я выбежала в холл, распахнула дверь и выскочила наружу, в самое сердце осенней бури.

Мной двигало одно желание: домой, спрятаться в чайной! Там я буду в безопасности. Там есть кому меня защитить, кроме родных стен.

Непогода разыгралась не на шутку, в лицо ударил по-зимнему холодный шторм. Ветер выл в ушах, стук каблуков по мостовой отдавался в сердце неровным ритмом.

– Эрла, стой! – долетел отчаянный зов Петера.

Меня охватила паника, и она же пробудила инстинкты преследуемого зверя. Вместо того чтобы бежать к чайной, я нырнула в узкий переулок и принялась петлять среди домов. Пробегала сквозь арки, протискивалась в щели в заборах, кралась в тенях.

Здесь тесно, почти соприкасаясь верхними этажами, стояли старые дома. Улочки вились как попало, безо всякой планировки. Фонари не горели, лишь изредка сквозь щель в ставнях на мостовую падала полоска света.

В этом районе города мы часто играли с Петером в прятки, и я всегда выигрывала. Если он погонится за мной, выиграю и сейчас – запутаю Петера, получу время, чтобы найти помощь или укрыться в чайной. Там Боб и Коптилка, они не дадут меня в обиду. Утром придет Рейн, и он будет знать, что делать.

Но нет сил ждать...

Спустя несколько минут я остановилась, прижавшись к стене доходного дома вдовы Кордулы. В доме не горел свет и наружу не доносилось ни звука.

Тихо постучала в дверь, спустя томительно долгие пять минут мне открыла сонная хозяйка.

– Господин Расмус отсутствует, – развела она руками и зевнула. – Отбыл встретить столичного мага, но обещал быть к утру.

С моих губ сорвался стон отчаяния. Что ж, все же придется ждать его возвращения. Да вот только вернется комиссар не один. Я догадывалась, что за мага он привезет. Вместе с ним он привезет для меня новую беду.

Неважно. Сейчас мне нужен Рейн, и никто другой. Но он тоже оставил меня, и теперь я сама по себе посреди бури. Продержаться бы до утра...

В переулках было безлюдно. За мной не гнались. Петер либо потерял меня, либо махнул рукой.

Я двинулась домой, часто озираясь и осторожничая, но все ускоряя ход.

Непогода разогнала ночных гуляк, бродяги попрятались по своим норам. На улице ни человека, ни движения. Лишь качаются фонари, бежит рябь по луже, да шелестят голые ветки саженцев в палисаднике.

Полицейского Коптилки тоже не видно. Куда он запропастился? Может, на другой стороне, вместе с патрульным Бобом?

Дом встретил меня настороженной тишиной. Однако что-то было неладно: в воздухе разлился сладкий аромат духов, чужой, но смутно знакомый.

– Боб? – позвала я.

Мне не ответили.

– Занта? Госпожа Таффита? – звала я своих домочадцев, а тревога моя все усиливалась.

Из приоткрытой двери зала лился мерцающий желтый свет.

Замедлив шаг, с трепещущим сердцем я заглянула внутрь.

У стола сидела женщина в богатой бархатной накидке. Темная масса мокрых волос небрежно спадала на одно плечо. На столе перед женщиной горела единственная свеча с узким и высоким пламенем. Определенно магическая – посетительница принесла ее с собой.

– Я тебя заждалась, дорогая, – тихо промурлыкала Магна Бельмор и поднялась. Пламя свечи закачалось, тень Магны вытянулась и затанцевала на полу. – Заходи скорей.

– Что вы тут делаете?

– Пришла для важного разговора, – вздохнула Магна и осторожно взяла в руки свечу. Ее пламя вытянулось еще выше и стало походить на острый клинок.

Я ничегошеньки не понимала. По спине пробежали мурашки. Магна выглядела странно: одновременно спокойная и возбужденная.

Что ей нужно? Почему она тут?

– Где патрульный Боб? Где Занта? – я огляделась и не увидела ни следа полицейского или альфины.

– Коптилку я услала прочь, а Боб спит в кухне, – улыбнулась Магна. – Ты приготовила для него славный чай.

– Но чай не снотворный! Просто успокаивающий...

– Я немного поколдовала над ним, когда Боб предложил разделить с ним трапезу, – безмятежно ответила Магна.

«Поколдовала? Магна?» – мысленно озадачилась я.

– А альфину заперла на чердаке, чтобы не путалась под ногами. Прости, но мне пришлось туда подняться – поискать нужную книгу. Жаль, не нашла. Библиотека твоего деда – жуткое место, – Магна поежилась. – Очень холодно и пыльно. Пыль повсюду! И она светится. Ты зачаровала пыль? Не поделишься, зачем и как? Если это охранное заклинание, то оно не сработало.

Издалека, приглушенный стенами, донесся жалобный вой – Занта звала на помощь.

– Я немедленно ее выпущу! – рассердилась я и повернулась, чтобы выйти, но Магна проворно встала у меня на пути и взмахнула свечой. За пламенем в воздухе протянулся кроваво-алый росчерк и не сразу погас.

– Не так быстро. Ничего с твоей альфиной не случится. Сначала закончим наш разговор.

Она наступала – высокая, красивая… грозная…

Пришлось попятиться вглубь зала.

– Что вы хотите?

– Много вещей, – горько произнесла Магна. – И я вот-вот их получу. Но, боюсь, тебе придется уйти со сцены, Эрла. Временно или навсегда – уж как выйдет. Прости. Мне жаль, что я втянула тебя в это дело. Но я должна его закончить. Когда-нибудь я верну вам человеческий облик: Бэзилу, тебе. А вот Тинвину вряд ли. Мерзкий тип, этот точильщик! Вздумал меня шантажировать, идиот. Было чистым наслаждением увидеть, как заклинание сработало и превратило его в железного болвана. Пусть таким и останется, как ты думаешь?

Я ошарашенно смотрела на Магну и пыталась понять значение ее слов. Выходит... все ее рук дело?

– Так это вы заколдовали своего мужа и точильщика? – спросила я робко. – И выставили меня виновной?

– Разве Петер тебе не рассказал? – удивилась Магна.

– Я ей ничего не рассказал, Магна. Не успел, – прозвучал хриплый от быстрого бега голос Петера.

Он возник в проходе из задних комнат дома. Видимо, Петер вошел через оранжерею. Он часто дышал, его лицо пылало, на плечах не было пальто: помчался за мной как есть, в одном костюме. Отстал в лабиринте улочек, но знал, что я вернусь в чайную – куда же еще!

И вот он здесь, а я чувствую огромное облегчение. Быть наедине с Магной куда страшнее.

– Ах вот что! – воскликнула Магна. – Выходит, я поторопилась. Ну ничего. Все равно это придется сделать.

Она опять взмахнула свечой. Пламя как будто уплотнилось и превратилось в алую стрелу.

– Петер! – крикнула я, догадываясь, что мне грозит нечто ужасное от Магны и ее странной свечи.

– Объясни, что происходит! Ты с ней заодно? Как ты с ней связан?

– Глупостью. Я связан с Магной глупостью, – отрывисто признался Петер, неотрывно наблюдая за движением свечи.

– Петер мне помогал. Добровольно. Без него было бы труднее, – уточнила Магна.

– Добровольно?! – Лицо Петера исказилось. Он крепко вцепился в косяк побелевшими пальцами, словно пытался удержать себя от того, чтобы не броситься на Магну.

– Конечно, – пожала та плечами. – У тебя был выбор. Мне даже не пришлось тебя подталкивать.

– Магна, ты обещала... – начал он с отчаянием.

– И я сдержу свое обещание. Твоя подружка останется жива. В особой форме, но… – Магна рассмеялась, потом посерьезнела. – Когда-нибудь я верну ей человеческий облик. Как и моему мужу. Когда научусь осуществлять обратные трансформации. У меня все получится, я знаю.

– Откуда вам известны магические формулы? Вы же не маг и не ведьма! Как вышло, что я встала на вашем пути? Разве я вам враг? Пожалуйста, объясните!

Я старалась, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно. Нужно было выиграть время, чтобы сообразить, как избежать неизвестной, но страшной участи, что приготовила для меня Магна. Надежды на призрак Таффиты больше не было. Она даже Магну с чердака не выгнала и не показалась ей.

Нельзя рассчитывать на призраков. Они непостоянны и эфемерны, как человеческая преданность.

– Разумеется, Эрла, – охотно согласилась Магна. – Мне хочется тебе объяснить. Потому что ты мне нравишься, девочка. Ты немного похожа на меня... упорством, выбором пути. Вот только я никогда не была такой наивной, даже в твои нежные годы, – Магна печально улыбнулась. – Но ты поймешь меня, и поэтому я расскажу...

Она подошла к столу и оперлась на него одной рукой. Но второй рукой продолжала держать свечу, как клинок, направив острие пламени на меня.

– Слушай и не осуждай. Не вздумай выкинуть чего-нибудь. Игнис сагитта бьет на тридцать шагов, а я прекрасно владею этим заклинанием. Ты же не захочешь, чтобы твоя чудесная чайная вспыхнула, как порох?

Петер застыл в дверях каменной статуей. Он подал мне глазами знак, который я не поняла. Кажется, это была просьба о помощи. Но чем я могла помочь ему?

Я испуганно помотала головой. Это удовлетворило Магну, и она начала рассказ.

– Наверное, ты думаешь, что все дело в деньгах? – спросила она.

Я пожала плечами. Крепко сцепила руки перед собой, чтобы унять дрожь. Тогда у меня задрожали ноги.

– Конечно, дело всегда в деньгах, – сама себе ответила Магна с горьким презрением. – Но в моем случае куда важнее попранная гордость и жажда признания. А также желание быть хозяйкой своей судьбы. Ты ведь тоже стремишься к этому, не так ли, Эрла?

– Я уже хозяйка своей судьбы, – ответила я пересохшими губами. – И хочу ей остаться.

Магна внимательно посмотрела на меня и кивнула.

– Да. Ты сильная девочка. Но у тебя изначально было преимущество. У тебя был дом, какие-никакие деньги. Добрая репутация славной беззащитной сиротки. У тебя была поддержка друзей. Любящие родственники. Пусть они ушли навсегда, но привели тебя на путь, откуда ты начала свою дорогу. Тебе было проще.

– Ну, как сказать... – пробормотала я, но Магна слышала только себя.

– Вот я, Магна Бельмор. Дочь цехового трудяги-ферромага, который не смог обеспечить семье достойной жизни. Внучка витамагини, которая с горем пополам выращивала чахлый лук на своем огороде. Я же прирожденный фламмаг. Да, Эрла, я прекрасно владею разными видами магии. Природа подарила мне неслыханный талант, а жизнь заставила заниматься другим. Мне пришлось выживать в трущобах возле Мусорного пустыря. Выступать в вонючих уличных театрах. Петь на подмостках кабаков. Стоять за стойкой этих же кабаков, крутиться, вертеться, тратить юность на пьяных, грубых мужчин. Ты не представляешь, каково это – родиться в бедной семье в плохой части Ферробурга. Но я справилась, выжила, поднялась. Везде, где только возможно, училась магии. В трактир часто заглядывали проезжие маги высоких рангов. Я беседовала с ними, подливала им крепкой настойки. Они хвастались напропалую, делились со мной секретами своего ремесла. Думали, я ничего не пойму из их болтовни. Куда мне, я же какая-то трактирщица! Но я записывала их формулы, оттачивала их по ночам. Училась у Трубара ферромагии. Вместе с ним осваивала витамагию. Перенимала у Лиллы навыки укрощения пламени. Но так, чтобы никто не заподозрил во мне сильного дара. Это ценный козырь, у меня был на него особый расчет.

Магна гордо и негодующе вздернула голову. Она жестикулировала во время рассказа, свеча в ее руке выписывала в воздухе причудливые знаки.

– Трубар, друг моего отца, старый дурень, – Магна произнесла его имя с едва скрытой нежностью, – брал магические книги у твоего деда. Я их читала, переписывала. Но кроме магии я освоила кучу других вещей. Научилась угождать, вымогать, идти по головам. Считать деньги, строить планы и упорно их осуществлять. Увы, не могла развернуться, потому что у меня не было своего капитала, но было вечное клеймо актриски и кабатчицы. И вот я встретила Бельмора.

Глаза Магны погрустнели, голос стал мягче.

– Готова признать: я любила и люблю Бэзила. Вопреки всему, вопреки здравому смыслу. Я никогда с ним не расстанусь. Мы вместе навеки, теперь он полностью мой, молчаливый и покорный. Он больше не обидит меня пренебрежением.

– Вы любите его, но превратили его в бревно?!

– Не осуждай, я же тебя просила! – гневно потребовала Магна. Свеча выпустила фонтан алых искр, словно откликаясь на ее вспышку.

Отсветы магического пламени добавили в волосы Магны алых прядей и зажгли в глазах огоньки. Кожа на ее щеках и лбу казалась гладкой, как фарфор трагической театральной маски. Карминные губы выразительно подрагивали.

В минуту гнева Магна была прекрасна. Я могла бы любоваться ей, если бы меня не сковывал страх, как перед яркой, но ядовитой гадюкой.

Я растерялась, как всегда в спорах с людьми, осознающими свою силу и власть, твердо убежденных в своей правоте.

Тщетно я искала на лице Магны следы безумия. Она прекрасно понимала, что делает. Говорила упоенно, изливала гнев и обиду. Даже искренне сожалела о том, что вынуждена идти на крайние меры.

Но это открытие, ясное дело, меня ничуть не успокоило.

– Бельмор меня не любил, Эрла, – с горечью поведала Магна. – Я сумела женить его на себе, но для него наш брак был сделкой, заключенной из прихоти. Бэзил считал, что облагодетельствовал меня, и я должна ему ноги за это целовать.

– Он плохо с вами обращался? – я добавила сочувствия в голос.

– Нет. Бэзил был по-своему добр. Но я-то рассчитывала на другое. Надеялась, что он оценит мой ум, мое желание быть ему правой рукой. Я бы смогла! Я даже рассказала Бэзилу о том, что владею магией. Но он рассмеялся, отмахнулся... Не хотел признать, что я умнее и талантливее его. Велел мне знать свое место. Я была для него лишь дорогим украшением, которое он приобрел под влиянием порыва!

Магна резко и коротко вздохнула, как будто подавляя всхлип.

– Вы, видимо, очень одаренный маг? – спросила я осторожно.

– Ты не представляешь, насколько, – Магна гордо вскинула голову. – Помнишь тот пожар, что случился в «Железном наделе» двадцать лет назад и превратил его в Ржавый пустырь?

– Его вызвали вы? – ужаснулась я.

Глаза Магны гневно вспыхнули.

– Нет! Его причиной стал тщеславный дурень-маг. Но я погасила пожар! Да, я, а не наши бестолковые фламмаги! Потому что там, в центре пекла, был мой отец. Я сумела обуздать пламя, а фламмаги приписали себе славу спасителей. Кто поверит девчонке, которая путалась у огнеборцев под ногами, кричала, умоляла что-то сделать! Но они не смогли, а я смогла. Вот тогда-то я поняла, насколько силен мой дар. Я творила примитивные фламмагические формулы. Наугад вплетала в них ферромагические и аквамагические приказания. У меня получилось нечто невообразимое!

– Магна, если ты говоришь правду, это великий подвиг, – произнес Петер умиротворяюще и сделал шаг к Магне, но та насторожилась.

– Конечно, я говорю правду! Но ты лучше стой на месте, Петер Грюн, будь хорошим мальчиком.

Небрежно взмахнула рукой, и Петера осыпало снопом искр. Он заслонил лицо ладонью, сморщился и заморгал, будто ослепленный.

Я поспешила отвлечь ее внимание на себя.

– И тогда вы решили доказать всем, на что способны?

– Я лишь хотела помочь мужу. Бэзил начал сдавать с годами. Совершал ошибки, неудачные сделки. Собрался превратить Ферробург в закопченную помойку. Никак не мог понять, что бизнес можно делать красиво, создавая при этом себе добрую репутацию. Он выживал талантливых магов, подгребал все под себя. Из пустой алчности и упрямства! Его нужно было остановить, пока он не погубил и свой капитал, и город. Если бы Бэзил допустил меня к управлению делами, я добилась бы большего.

Магна скорбно покачала головой.

– Что ж, я искала способ. Продолжала тайком заниматься магией. Решила попробовать объединить разные ее домены. Это дало бы новые возможности. Когда-то люди сумели заставить вместе работать воду, огонь и железо, получили паровые машины и совершили революцию в промышленности. Но магия застряла на месте! Наши маги оттачивают известные формулы, истязают природные элементы, но грубы и примитивны в своем мастерстве. Они боятся пробовать что-то новое и живут старыми догмами о том, что домены магии нельзя объединять.

– Петер тоже увлечен идеей перемен, – я остро глянула на Петера. Его губы сжались и побелели.

– На этой почве мы с Петером и подружились, – кивнула Магна. – Чтобы двигаться вперед, мне нужна была книга об омнимагии из библиотеки твоего деда. Я не могла прийти к тебе с предложением о ее продаже, иначе ты бы заподозрила правду и перехватила мое открытие. И тут Бельмор нацелился на твою чайную. Но если бы она перешла в его руки, не факт, что я получила бы книгу. Ты могла забрать ее, или же Бельмор продал бы ее коллекционерам. И тогда я решила убить двух зайцев одним камнем – убрать с дороги тебя и управлять делами мужа, не став при этом вдовой. Мне было непросто на это решиться. Но я боялась, что надоела Бэзилу. Он жесткий человек. Если теряет интерес, избавляется от балласта без колебаний. Он уже сожалел о том, что женился на мне. Ведь я не принесла ему ни богатства, ни связей. Только свою красоту и любовь, но красота увядает, а моя любовь ему не была нужна.

Магна горестно покачала головой.

– И я опробовала на Бэзиле свое заклинание. Одно из тех, что я вычитала в книге твоего деда, но довела до ума. Раздобыла древоядицу. У старика Фаррахира на Полуночном рынке ее не нашлось, но у меня есть знакомые в столице, они подсобили и прислали саженец.

– Вы приходили к Фаррахиру в рыбацком плаще с желтыми завязками? А я думала... – я глянула на Петера; тот отрицательно качнул головой, но избегал встретиться со мной взглядом.

– Да, это мой плащ, – сказала Магна. – Вчера, когда я заходила к Петеру поговорить о наших делах, оставила плащ у него в кабинете.

– И вы подбросили ему механическое перо своего мужа!

– Вовсе нет. Петер нашел его по моей просьбе в каморке Тинвина и спрятал. Твой друг замешан в этом по самые уши, не сомневайся, – хищно улыбнулась Магна. – Он скрыл улики. Он знал, что происходит. Он соучастник.

– Все было не так, – Петер сжал кулаки и дернулся вперед, но Магна заставила остаться его на месте взмахом свечи.

– Сначала мне помогал Тиль Тинвин, – объяснила Магна. – Я ему платила, он исполнял поручения. Это он подкараулил Бельмора на Ржавом пустыре и воткнул в него зачарованный шип. Но пал жертвой жадности и забрал его золотое перо, дурень! За что и поплатился позднее. А потом Тиль выступил в суде против тебя – тут он уже потакал бургомистру.

– Вы бы спокойно смотрели, как меня приговаривают к смерти?!

Магна раздраженно повела плечом.

– До этого не дошло бы. Будь ты поумнее, продала бы дом, а деньги потратила на защитника и залог. Либо вышла замуж за Петера. Меня устраивал любой вариант. Но ты нашла уловку, получила отсрочку, снюхалась с комиссаром, и вместе вы начали баламутить воду. Мне даже пришлось нанять людей, чтобы убрать того поверенного на пути из столицы, но это не помогло.

– Поверенного нанял для меня Петер. Вы же с ним заодно?

– Я доверилась Петеру позднее, когда поняла, что у нас одни цели. В тот день, когда ты пришла ко мне в первый раз, и я решила, что должна подобраться к тебе ближе. Петер хочет новой магии. Он хочет получить книгу из твоей библиотеки, как и я. Он хочет купить Ржавый пустырь. И он согласился мне помогать, когда Тиль начал мешать.

– Все не так, как говорит Магна, – угрюмо повторил Петер.

– Разве? – усмехнулась Магна.

– Магна призналась мне, что убрала Бельмора. Но объяснила это благородной целью, пообещала, что вытащит тебя из передряги. Однако при этом намекнула, что если я не буду ей помогать, тебе конец. Эрла, я старался тебя защитить.

Он глянул на меня умоляюще, с отчаянием.

– Пожалуйста, поверь мне! Я сглупил. Магна... меня как будто околдовала.

– Ты влюбился в нее?

Петер помолчал, по его лицу пробежала судорога.

– Само собой, – лукаво заметила Магна. – Ну, еще свою роль сыграло обещание продать его семье надел на Ржавом пустыре. Петер стал куда лучшим сообщником, чем Тинвин.

– Я не твой сообщник, Магна!

– За что вы расправились с Тинвином? – спросила я.

– Точильщик решил, что он умнее меня, – фыркнула Магна. – Он следил за тобой, подбросил тебе саженец в оранжерею – проникнуть в твой дом было просто. Ведь Тинвин прекрасно умеет изготавливать ключи. Но потом этот идиот начал меня шантажировать. Пришлось убрать и его. Я пришла в его грязную каморку и испробовала на нем второе свое заклинание – ферромагическое. Но меня спугнули, я не успела отыскать перо, которое он забрал с тела Бельмора. Попросила Петера найти его. Он сходил на пустырь и вернул улику. Я сглупила, когда упомянула о пропаже комиссару. На всякий случай решила замести следы: мало ли кому точильщик показывал перо! Мог и лишнего при этом сболтнуть.

– Я собирался тебе все рассказать, Эрла, – горячо заговорил Петер. – Я не буду оправдываться. Но поверь, я действовал не из корысти. Я хотел защитить вас обоих: и тебя, и Магну.

– У тебя почти получилось. Ты хороший юноша, Петер Грюн, но постарайся впредь держаться подальше от таких женщин, как я, – сказала Магна.

На Петера было жалко смотреть. Он смертельно побледнел, его лицо исказила мука.

О да, он влюбился в Магну Бельмор! Бедный наивный Петер. Он и сейчас смотрел на Магну не только с гневом, но и с болью, и со скрытой страстью.

– И что теперь? – спросила я сквозь стиснутые зубы.

Та вздохнула.

– Теперь, моя дорогая, ты отдашь мне книгу из библиотеки твоего деда. Ту самую, об омнимагии. Я не успела ее дочитать, а теперь она мне очень нужна.

– У меня ее нет! Ее забрал комиссар.

– Ох уж этот новый комиссар! – Магна сердито щелкнула языком. – Вот он-то не поддался моим чарам. Крепкий орешек! Но я все же проверю, не лукавишь ли ты. Поищу как следует. Не найду эту книгу – отыщу что-то еще полезное. Твой дед был не простой коллекционер, – она загадочно улыбнулась. – Ты многое не знаешь о своей родне. Я потом расскажу тебе о нем такое… когда у нас с тобой будет полно времени.

– Что вы хотите сделать со мной?

– Испробовать на тебе третье свое заклинание, Эрла. Самое изысканное. И на Петере тоже, если он не пожелает сотрудничать дальше. После того, как все произойдет, в твоей чайной найдут записи и улики. Они подтвердят, что именно ты заколдовала Бельмора и Тинвина, а потом сбежала из города.

– Какое заклинание? Во что вы хотите меня превратить? – мои ноги слабели все сильнее с каждым новым словом Магны.

Магна пристально, ласково посмотрела на меня и мечтательно улыбнулась.

– Я превращу тебя в пламя, дорогая Эрла. Не бойся, ты не сгоришь, но станешь волшебным огнем – фламмагической формой жизни. Я позабочусь о тебе, Эрла. Помещу тебя в тот фонарь.

Она показала на полку, и тут я заметила, что там стоит еще одна вещь, которую принесла с собой Магна. Старинная комнатная лампа с витражным стеклом, в причудливом литом корпусе.

– Я купила его у Лиллы. Ты будешь жить в нем. Ты останешься в своей чайной, когда я заберу ее. Отсветы фонаря, в котором живет магическое пламя, показывает волшебные картинки – твои и чужие мечты и фантазии. Великолепная вещь! Не правда ли, это очень красиво и образно? Ты ведь всегда это делала – освещала и согревала людей, помогала видеть им сказку в обыденном.

– Это невозможно! – воскликнула я.

– Возможно. В основе горения лежат процессы, сходные с теми, что происходят в наших телах. Ты слышала про живое пламя в сказках. Вот только это не сказки! Это старое, забытое волшебство, но оно ведомо некоторым магам и сейчас. Такое пламя может быть опасным, но может быть и добрым. Оно умеет исполнять желания и забирать жизни. И даже открывать проходы в другие миры.

– Но как, откуда вы о узнали об этом волшебстве?

– Случайно. Однажды в магазинчике Честа мне попалась старая книга, из запретных. Воспоминания некой магини по имени Таффита. Она владела этим заклинанием. Конечно, она им не поделилась в своих мемуарах, но мне хватило ее подсказок, и я открыла заклинание заново.

Таффита! У меня мороз пробежал по коже, когда Магна произнесла ее имя.

– Обещаю, Эрла, я продолжу свои исследования и создам формулу обратной трансформации, – упоенно рассказывала Магна. – Когда я получу все, что хотела, – почет, уважение, власть, признание – я обращу тебя в человека. И Бэзила тоже, и тогда он поймет, насколько я люблю его. Ведь я все делаю ради него – ради нас!

– Магна, опомнись! – заговорил Петер. – Что ты творишь? Ты ведь не такая. У тебя добрая цель, но разве можно идти к ней темной тропой? Послушай, мы можем заключить союз, – умолял он. – Станем деловыми партнерами. Обещаю, мы не сообщим комиссару о том, что ты сделала. Эрла тоже нам поможет, правда Эрла? Она искусный витамаг, Магна. Тебе нужна ее помощь.

Петер говорил и неспешно, крадучись, приближался к Магне. Та слушала его молча, но когда он подошел слишком близко, выставила руку со свечой.

– Хватит, Петер. Уговаривать бесполезно. Ты и сам понимаешь, что так будет лучше. Решай: ты со мной или против меня? Мне понадобится второй фонарь?

Меня пробрало мурашками – и не только от дикого напряжения, но и от холода. По комнате пробежал едва заметный ледяной сквозняк, и запахло грозой.

Я уже знала, к чему это, и когда глянула в дверной проем за спиной Магны, увидела, что ожидала: в комнате появился еще один человек... еще одно существо.

В темноте коридора соткался бледный призрак. Он медленно скользил вперед, и я задержала дыхание от волнения. Таффита поможет нам, она же предлагала помощь! Какое счастье, что она явилась не слишком поздно.

Магна и Петер пока не заметили потустороннего визитера, а я не спешила привлечь внимание к Таффите.

Магна простерла руку со свечой перед собой, словно давая нам полюбоваться.

– Я вложила душу в это колдовство, – говорила она с гордостью. – Использовала три вида воска: высокогорных пчел Каприсии, огненных ос из вулканических пещер, и древний воск, коим запечатывали гробницы царей Афара, дабы не дать им вернуться к жизни. Фитиль я сплела из своих волос и пропитала его особым составом, который купила у чернокнижника-ренегата. Плату он брал старинным золотом из разграбленных могил. А само заклинание... ты не поверишь, насколько оно простое! Знакомо каждому алхимику. Я лишь немного его изменила и не побоялась смешать заклинания разных доменов. Отсутствие страха – вот что делает мага – да и любого первопроходца – великим! «Все едино, и все различно, но цель одна и слово одно». Тебе известно, что это значит?

Она посмотрела на меня. Пронзительный взор ее темных глаз пробирал до самого сердца, но я не отвела взгляд, хотя слова приходилось выдавливать из себя.

– Это постулат омнимагии.

– Верно. В основе нашего мира лежит одна материя. Металл, дерево, пламя лишь ее разновидности, а жизнь возможна для всех.

Пламя свечи начало меняться. Оно росло, разбивалось на лепестки, переливалась всеми оттенками красного и оранжевого. В руке Магны расцвел алый хищный цветок.

Она двинулась ко мне – неторопливо, плавно.

Я быстро глянула ей за плечо.

Силуэт Таффиты стал плотнее, и в облаке мерцающих пылинок, что окутывали ее, появились алые искры.

Призрак начал плавно покачиваться, танцуя под неслышную мелодию.

Близилась развязка, и от ожидания неминуемого меня охватило оцепенение, как во сне. Каждый волосок на моем загривке встал дыбом, щеки пылали, а сердце бешено билось о грудную клетку.

И вдруг все пришло в движение.

Петер бросился на Магну, чтобы выхватить волшебную свечу. Но женщина оказалась быстрее: она повернулась на пятках, ее бархатная накидка упала на пол, юбки взметнулись.

Сделала выпад, выкрикнула формулу на неизвестном языке, и Петера отбросило на стол. Зазвенело разбитое стекло, во все стороны полетели осколки. Петер покатился по полу; комнату прорезал его крик, но звучала в нем не боль, а безмерное удивление.

– Петер! – я бросилась к нему.

– Не подходи! – крикнул он испуганно. Он приподнялся на одном локте, а вторую руку вытянул вперед.

Его рука полыхала до самого плеча. Ткань почернела и осыпалась пеплом, огонь потек по обнаженному телу. А потом. и рука Петера обратилась в пламя.

Оно сохраняло форму его конечности, я отчетливо видела кости – как раскаленные докрасна металлические стержни. Видела кровеносные сосуды, по которым бежал огонь. Все обволакивала полупрозрачная плоть, сияющая и трепещущая, как янтарное пламя костра.

– Получилось! – возликовала Магна. – Разве это не прекрасно, Петер?

Петер не ответил: он часто дышал и не отрывал взгляда от преобразованной руки. Сжал и разжал пальцы: пламя повиновалось ему.

– Что ты наделала?! – прошептал он.

– Ты трансформировался частично, – хладнокровно сообщила Магна.

– Тебе больно? – я упала перед ним на колени; накатило такое головокружение, что я чуть не потеряла сознание.

– Нет. Но... но как это странно... о боже!..

Магна испуганно вскрикнула:

– Что это такое?!

Перед ней возникла Таффита. Призрак вырос и увеличился почти вдвое. Прозрачные лохмотья и седые волосы трепетали, словно под порывами ветра, а пылинки и искры закручивались вихрем над ее головой.

Таффита творила магию. Ее губы шевелились, лицо превратилось в маску столь ужасную, что у меня захолонуло сердце.

– Я Таффита... – пролетело по комнате слово-выдох. – Рада, что меня не забыли. Но я не люблю, когда мои заклинания меняют.

– Что?!

Магна оторопело попятилась. Таффита поплыла к ней.

– Да, это Таффита, та самая! – выкрикнула я. – Это ее призрак. Она жила на чердаке в одной из книг!

– Умная, с-с-сильная... – прошелестела Таффита, обращаясь к Магне. – Дос-с-стойная с-с-соперница...

– Вот так сюрприз! Не ожидала вас встретить, да еще в таком обличии, – сказала Магна, которая быстро обрела хладнокровие. Вероятно, в своих тайных исследованиях она насмотрелась на более ужасные вещи, чем разъяренный призрак мертвой магини. – В другое время было бы приятно с вами поболтать, – продолжила Магна и взмахнула свечой, одновременно проговаривая магическую формулу.

Мигнула желтая вспышка, резко запахло порохом, в Таффиту ударила огненная стрела. Прошила ее тело насквозь, и призрак на мгновение обратился в пылающее облако.

Свет был так ярок, что я зажмурила глаза, а когда открыла, увидела, что на стене у двери появилось черное пятно, а призрак обрел прежнюю форму. От него во все стороны потекло алое свечение.

Таффита взмахнула руками, очертания стен и мебели поплыли и смазались. Волна незримой энергии закрутились подобно вихрю вокруг Магны. Миг – и женщину окутал туманный кокон.

Магна выругалась и развернулась, выставив вперед свечу. Стоило пламени коснуться кокона, как тот подернулся искрами и растаял; искры рассыпались по полу. Они какое-то время тлели на досках, прежде чем погаснуть, потянуло едким запахом горящего дерева и лака.

– Прекратите! – крикнула я. – Сейчас начнется пожар!

Но магини меня не услышали; их захватил азарт битвы. Дальнейший их обмен заклинаниями превратился в череду вспышек и всполохов.

– К стене! – прошептал Петер, тронув меня за плечо уцелевшей рукой. Огненную руку он держал отведенной от тела и старался ни к чему ей не прикасаться; я с ужасом смотрела на человека, наполовину обращенного в факел.

Мы отползли в дальний угол и прижались к стене, и в этот миг мои пальцы случайно соприкоснулись с его огненной конечностью. Ожога не было, лишь ощущение упругой живой материи, теплой, как кожа человека, долго пробывшего на солнце.

– Нужно ее остановить, Эрла, – сказал Петер прерывающимся голосом. – Она нас всех погубит.

– Магна сошла с ума. Я не знаю, как ее остановить!

– Не Магну. Таффиту! Посмотри!

Я перевела взгляд туда, где кружились две женские фигуры в огненных вихрях. Тут-то и стало ясно, что Петер имеет в виду.

Магна проиграла. Куда ей, талантливой самоучке, против боевой магини, не знающей страха смерти!

Таффита загнала ее в угол, волшебная свеча погасла. Магна билась в энергетических путах – различить их можно было по желтым сполохам. Она вскрикивала и отчаянно ругалась, пыталась произнести новые формулы, но не доводила их до конца, потому что стоило ей начать заклинание, как Таффита взмахом руки посылала на нее силовые удары. Магну мотало и трепало, как куклу, но Таффита не останавливалась.

Сияющий силуэт рос и разбухал, мерцающие пылевые облака развевались за ее спиной как плащ, при каждом движении руки из пальцев вылетали снопы и стрелы искр.

А ее лицо... Таффита смотрела в никуда, рот растянулся в страшной гримасе, а в черных глазах-провалах мерцало пламя.

– Таффита, остановитесь!

Я вскочила и бросилась к ней, но меня сшибло потоком горячего воздух. Кончик огненной плети задел юбку, на ней появилась длинная обугленная прореха, края ткани затлели.

Пришлось отползти обратно к стене и затаиться.

С Таффитой происходило нечто странное – призрак превратился в сгусток безумной силы.

Словно накопленный за годы гнев захватил ее мертвую душу, и теперь не магия служила Таффите, а она подчинялась ей.

Она вышла из-под контроля, как лесной пожар. Моя защитница вот-вот погубит и мой дом, и нас всех!

...Первыми занялись шторы и скатерти. По ним побежали дорожки огня, лизнули стены. От жара лопались чашки.

Магическое пламя распространялось по комнате. Языки закручивались и плясали, и мне чудилось, что в них проступают очертания огненных демонов. Обои чернели, трещало дерево, дым раздирал легкиер.

А Таффита все шипела-выплевывала заклинания, и каждое сопровождало леденящее дух эхо.

– Эрла, останови ее! – умоляла Магна.

Таффита больше не играла со своей жертвой; она ушла в себя, стала сердцем разрушительных заклинаний. Ее фигура пульсировала и излучала багряное сияние. Магна сидела у стены, скорчившись и закрыв голову руками. Но не могла выйти из угла, потому что ее со всех сторон окружало пламя.

Снаружи взорвалась пронзительная трель свистка.

Стекло в окне лопнуло и рассыпалось осколками, в раме показался темный силуэт, и через миг в комнату с подоконника запрыгнул Рейн Расмус.

Он на миг прикрыл глаза ладонью, потому что Таффита разразилась новой вспышкой. Комната озарилась, как от молнии, повсюду протянулись красноватые мечущиеся тени.

– Вот дьявол! – только и сказал Рейн, невольно отпрянув.

Он огляделся. Нашел меня, схватил за плечи, поднял рывком, быстро провел руками по телу, проверяя, цела ли я. Времени на расспросы он не тратил.

Толкнул меня за спину, к окну.

– Быстро выбирайся!

– Рейн, что нам делать?! – выкрикнула я, цепляясь за его локоть и кашляя от дыма.

– Что с Таффитой? Как ее остановить?

– Она вошла в состояние амока. Его используют боевые маги в битве. Оно может причинить вред не только врагам, но и союзникам, – быстро объяснил Рейн. – И она больше не человек, а призраки не умеют управлять гневом. Буйство духа – вот что мы наблюдаем.

– Она сама стала оружием! – подал голос Петер. – Теперь я понял. Я читал о ней. Таффита носила прозвище «Яростная». Она внушала ужас даже тем, кому служила!

Рейн бросил на Петера взгляд, увидел его руку-факел и выругался.

– Кто это сделал? Тоже Таффита?

– Магна.

Рейн схватил его за плечо и заставил встать.

– Наружу, оба! Я выведу Магну и попробую войти в контакт с Таффитой.

– Но что ты сделаешь?

– Скоро будет Тахир. Это ее ученик. Я привез его. Возможно, он знает, что делать. Но он стар и не поспевал за мной, пришлось оставить его позади. Я мчался сюда и боялся не успеть.

И он опять нетерпеливо толкнул меня к окну.

– Как ты здесь оказался, Рейн? Как ты понял?!

– Эрла, черт побери, не время для разговоров! В окно, живо!

Теперь и Петер потянул меня к окну. Выскочить через дверь было невозможно; в замок попало заклинание Таффиты, и он оплавился. Сразу было понятно, что дверь заклинило насмерть, а языки пламени уже лизали доски.

Чайная, моя чайная! Если не остановить пожар, от дома скоро ничего не останется.

Петер забрался на подоконник – неловко, хватаясь лишь одной рукой.

– Эрла! – он протянул огненную ладонь ко мне, но отдернул, когда я машинально хотела схватить ее.

За миг до того, как выпрыгнуть наружу, я обернулась.

Рейн приблизился к Таффите, подняв раскрытые ладони в знак мира, и что-то мягко, но властно ей говорил.

Бесполезно. Призрак колыхнулся, Рейна оплело огненной паутиной, но она тут же распалась. Рейн знал основы фламмагии и смог себя защитить; но надолго ли его хватит? Он ферромаг, укрощение огня ему не силам. Однако он подобрался к Магне и теперь пытался поднять растрепанную женщину и поставить ее на ноги. Магна вяло шевелилась и оседала на пол. Ей здорово досталось.

Больше я ничего не увидела, потому что железные руки схватили меня за талию и выдернули наружу из огненного ада, в который превратился мой дом.

Полицейский Коптилка отнес меня подальше и поставил на землю. Я без сил рухнула на холодную землю рядом с Петером.

Он сидел, неловко подвернув ноги, и держал огненную руку на весу. Смотрел на нее зачарованно, как мальчишка на лесной костер. Медленно поднес ладонь к лицу и провел пальцами по щекам. Лицо Петера погрузилось в пламя, огненные отсветы окрасили его в золото.

– Петер...

Я взяла его за запястье, и снова поразилась тому, что ощущаю. Не человеческое тело, а плотный, упругий, нежаркий огонь. Он окутал мои пальцы, как туман; кожу несильно зажгло. Я торопливо убрала руку.

– Что я наделал... – произнес Петер горько.

– Не только ты. И я тоже. Я медлила, не могла принять нужное решение, и вот… – говорила я, захлебываясь от волнения и горечи. – Но Магна, Магна! Все были правы. И Рейн, и моя бабушка. Призраки опасны и неуправляемы, а преступником оказался тот, на кого все сразу и подумали. Что теперь будет?

Я вздохнула и огляделась.

На улице появились люди. Соседи кричали, уже вынесли ведра и заливали стоящие рядом дома. Полицейский Коптилка катил бочку с водой. Отрывисто ударил пожарный набат – скоро прибудут фламмаги и полиция.

Но смогут ли они остановить Таффиту и потушить магический пожар?

Я с ужасом смотрела на свой дом. Зрелище было странное, жуткое... и по-своему прекрасное.

Пламя наружу еще не вырывалось, лишь лениво сочился серый дым. Окруженный темнотой дом казался подсвеченным изнутри. Окна горели желтым и красным, пульсировали и вспыхивали сполохи.

С неба медленно сыпались мелкие снежинки.

Моя чайная выглядела в точности как игрушечные домики, которые выставляют в витринах в канун Новогодья со свечой внутри. Красивое зрелище – но меня от него пробирала дрожь. Если не укротить огонь, он поглотит все.

Я взвилась на ноги и вскрикнула:

– Занта! Занта осталась на чердаке! И Боб в кухне!

Я ринулась к дому, но меня обхватили чьи-то руки и удержали.

– Эрла, стой! – закричала Алекса. – Туда нельзя! Ты погибнешь!

Подруга отпустила меня, но встала на моем пути, не давая совершить глупость.

Она была в пальто поверх старой ночной рубашки. Волосы растрепаны, лицо исказилось от тревоги. Чуть дальше стояла фонарщица Лилла, скорбная, понурившаяся.

– Поздно, слишком поздно! – сказала она. – С магическим огнем шутки плохи. Уж мне ли не знать.

Из двери дома с треском вылетели гвозди и оплавленный замок, выбитые приказом ферромага. Следом упала и дверь, и наружу в клубах дыма, подсвеченных красным, вышел Рейн. На руках он тащил Магну. Без церемоний бросил ее на землю, закашлялся и утер лоб рукавом.

Магна пошевелилась, застонала. Ее некогда красивое лицо было сплошь покрыто багровыми ожогами и испачкано сажей.

– Рейн, в доме остался Боб! – крикнула я ему. – Он в кухне, Магна его усыпила.

– Оставайся на месте! – крикнул он в ответ и, не теряя ни минуты, бросился обратно в дом. Мое сердце трепыхнулось от страха за него.

– Занта на чердаке!

Но он уже не услышал. Я же среди треска горящего дерева и взволнованного говора людей различила тонкий звериный вой. Альфине было очень страшно в доме, объятым пламенем!

– Алекса, Петер! Нужно привести Магну в чувство. Она сможет потушить пожар. Она знает как!

Алекса озадаченно глянула на Петера и отпрыгнула.

– Петер, у тебя же головешка вместо руки!

– Да что ты говоришь?! Только сейчас заметила? – огрызнулся Петер. Он сел рядом с Магной и без церемоний заехал ей огненной ладонью по щеке, чтобы привести в чувство. Ее щека мигом налилась кровью.

– Магна, очнись! – велел он ей и тряхнул ее за плечи. Алекса выхватила у Коптилки ведро воды и вылила его на Магну. Женщина слабо вскрикнула и замотала головой.

– Дай сюда, – я забрала ведро, выплеснула остатки на себя. На миг от холода перехватило дыхание, а сердце остановилось.

– Что ты делаешь?!. – начала Алекса.

– Я за Зантой. Рейн не успеет вытащить ее. Ему тоже может потребоваться помощь.

Я оттолкнула Алексу и бросилась в пылающий дверной проем.

Меня обдало жаром, в лицо полетели тлеющие щепки. Обрушилась лавина звуков: треск дерева, гул огня, и помимо этого – шипящий призрачный голос, выводящий магические формулы.

Прикрывая лицо рукавом, я на миг задержалась в зале. Сквозь толщу дыма увидела лишь огненный смерч. Он крутился на одном месте, в нем еще можно было различить силуэт женщины в лохмотьях.

– Таффита! – Я сделала еще одну попытку образумить призрака – но она не увенчалась успехом. Таффита меня не услышала. Мерцание становилось все ярче, словно набирало силу, вихри ускорялись, пульсировали все яростнее, и я не могла представить, чем это закончится.

Хотелось бы мне проснуться, но увы, я не спала. Кошмар происходил наяву – мой дом, смысл моей жизни, погибал у меня на глазах.

Я кинулась в коридор.

– Рейн! Рейн! – звала я надрываясь. Он не откликнулся.

Споткнулась о первую ступеньку лестницы и начала карабкаться на чердак. В спину дохнуло жаром; огонь распространялся по дому, но наверх еще не добрался.

Однако у чердачной двери было полно дыма. Он поднимался, накапливался под крышей, разъедал глаза и нос.

Дверь оказалась заперта лишь на задвижку. Хорошо, что Магна не успела навесить замок.

Пока я торопливо боролась с задвижкой, Занта скребла дверь когтями с той стороны и отчаянно завывала. Когда я вошла, обезумевшее животное кинулось мне на грудь, впиваясь когтями в тело.

– Тихо, тихо! Сейчас выберемся наружу, – пыталась успокоить я ее.

Но тут меня пронзила новая идея.

Здесь книга, к которой была привязана Таффита. Если ее закрыть, призрак вернется в нее? А если книга сгорит – исчезнет и призрак? Но прежде мой дом сгорит дотла!

И я бросилась в проход между шкафами.

Пол вибрировал и потрескивал под моими ногами – доски успели рассохнуться от жара, и казалось, что подошвы припекает. Шум внизу нарастал – крики, топот, треск и вибрирующие, жуткие напевы-заклинания. Нужно торопиться.

Книгу Таффиты я увидела сразу – она светилась в темноте красноватым бледным светом.

Я упала на колени, выпустив альфину, – Занта тут же запрыгнула мне на спину, – закрыла книгу, подхватила и прижала к груди. В момент, когда обложка хлопнула по бумажному блоку, книга содрогнулась, как живое существо, и ярко вспыхнула.

И вдруг все стихло на томительный долгий миг.

Перехватив Занту, я вскочила, выбежала из прохода к двери и тут же отпрянула.

Передо мной разверзлась изрыгающая жар пещера.

Пламя не унялось, магия продолжала бушевать. Огонь поднялся по лестнице, словно преследуя меня, его языки приняли очертания огненных змей. Они извивались и закручивались плотным клубком, оплетали перила, стелились по ступеням, тянулись внутрь библиотеки.

Я не смогла бы прорваться сквозь них. Пламя было готово запустить в меня раскаленные зубы и пожрать мою плоть.

Глубоко вздохнула, собираясь с духом. Хочешь не хочешь, а придется броситься вперед, иного выхода с чердака нет – только окна, расположенные слишком высоко. Даже если я до них доберусь, прыгать с третьего этажа чревато сломанной шеей.

– Эрла!.. – из глубины огненной бури донесся голос Рейна.

Извивающиеся алые жгуты расступились, открывая узкий проход. По нему шел Рейн, выставив вперед руку и наклонив голову. Задыхаясь и кашляя, он шептал простые фламмагические формулы. На какое-то время они его защитили и дали пройти ко мне.

– Зачем ты пошла сюда?!

– За Зантой! Где Боб?

– Боба я вывел. Давай, быстрее! – он толкнул меня вперед, в гущу пламени, очертив руками контуры моего тела, создавая защиту. Но оградить двоих он не смог. Огонь отступил от меня, но алые шипящие змеи тотчас ринулись лизать его тело.

Рейн вскрикнул от боли.

– Эрла, мы прорвемся! – велел он, когда я потянула его назад.

– Рейн, оставь меня! Только Занту возьми. Мы не пройдем вдвоем. Ты должен идти, тебя где-то ждет твоя дочь, а меня никто не ждет, – бормотала я.

– С ума сошла? Что за слезливый детский бред? – он вдруг сделался очень спокоен. Положил руки мне на плечи и заглянул в глаза.

– Мы не умрем, Эрла. Нам нужно лишь спуститься. Это быстро. Я с тобой. Ты очень храбрая, моя Эрла. Давай, ну!

Он повернул меня и стал толкать вперед и вниз.

От страха хотелось закрыть глаза, но я боялась оступиться и упасть. Дышать было нечем, когти Занты впивались в тело сквозь ткань.

Но Рейну было еще хуже. Он шел сзади, проговаривая формулы, его голос прерывался от боли. Пламя гналось за ним по пятам, и пусть оно не касалось меня, я испытывала те же мучения, что и Рейн – от осознания того, что он горит заживо.

Лестница закончилась, мы достигли конца коридора. Предстояло вступить в самое пекло – в зал. Вот-вот обрушится перекрытие – дерево страшно шипело и трещало.

Вихрь, в который обратилась Таффита, исчез, однако перед нами предстала картина буйного пожара. Языки пламени полностью охватили стены, от стульев и столов остались обгорелые остовы, пол усыпали раскаленные осколки посуды.

И вдруг... все прекратилось. Комната наполнилась шипеньем, пламя съежилось и умерло. Повалил густой белый дым, с потолка посыпались хлопья сажи.

Снаружи радостно закричали.

– Кто-то из фламмагов остановил пожар, – проговорил Рейн сквозь стиснутые зубы.

– Наконец-то!

Шатаясь, мы вывалились наружу. Холодный воздух показался слаще меда. Я глотала и глотала его, и подставляла лицо снегу, который продолжал сыпать с неба. Этой ночью в город пришла зима.

Занта вывернулась из рук и спрыгнула на землю. Рейн пошатнулся и навалился мне на плечо.

– Рейн, держись! – я обняла его за талию и не дала упасть, хотя сама едва стояла на ногах.

Сзади подбежали люди – их теперь было много вокруг. Полицейские, фламмаги. вдалеке бургомистр размахивал руками, испуганный и растерянный.

Алексы и Петера не было видно.

К нам подбежал доктор Штраус и набросил на Рейна мокрое одеяло. Рейн протяжно выдохнул сквозь зубы.

– Ничего… – пробормотал он. – Спину немного поджарило.

– Немедленно в лазарет! – приказал доктор Штраус.

– Потом, потом! – отмахнулся Рейн и прогнал доктора осмотреть Боба. Доктор попробовал спорить, но Рейн категорически заявил, что все не так страшно, как кажется, спина его и ему виднее, и он обойдется без лазарета.

– У тебя сгорели волосы, – сказала я, всматриваясь в закопченное лицо Рейна. Положила ладно на его щеку и чуть не разрыдалась. – Ты едва не погиб.

Он обнял меня и прижал к себе.

– Пожар остановила Магна, – сказал он. – Вот чертова красотка! Смотри.

Я повернулась. Магна стояла у дома, уронив голову на грудь, но продолжала делать вялые пассы руками и бормотать формулы. Головешки на земле гасли одна за другой.

Но вот она пошатнулась и осела, ее тело тотчас обступили мужчины в формах полицейских и фламмагов. Засуетились, заговорили недоуменно. Требовали принести носилки и наручники.

– Расмус! – окликнул нас незнакомый голос. К нам спешил высокий лысый старик в длинном плаще, расшитом затейливой золотой каймой. У старика был орлиный нос и пронзительные черные глаза.

– Где она?! – крикнул он с сильным афарским акцентом. – Где анаман-либра? Где Таффита? Что здесь произошло?

– Господин Тахир, дайте отдышаться, и потом мы все вместе подумаем, куда делся ваш призрак, – устало попросил Рейн. – Ну и задал же он нам жару!

– Вот ваша книга, господин Тахир, – сказала я, протягивая магу живую книгу. – Думаю, госпожа Таффита вернулась в нее, когда я ее захлопнула.

Тахир выхватил книгу у меня из рук; его глаза вспыхнули от волнения. А потом он почтительно склонил голову, приложил фолиант ко лбу и забормотал, мешая шипящие афарские слова и вейл:

– О моя великая, благородная, яростная учительница! Простите, что подвел вас... что не уберег. Прошу, не гневайтесь на недостойного Тахира. Вина моя глубока и безмерна. Но я искуплю ее...

Он отошел в сторону, продолжая бормотать и гладить переплет длинными пальцами. Мы Рейном остались стоять, тесно прижавшись. Я закрыла глаза и уткнулась лицом в его грудь. Он уперся подбородком мне в макушку.

– Вот бы сейчас твоего чая, – негромко сказал Рейн. – Что посоветуешь человеку, который провел ночь в дороге, в потом мчался сюда верхом, а потом поджарился в магическом пламени?

– Простой черный чай подойдет лучше всего. Крепкий и очень сладкий. Добавить лишь немного мяты – она освежит душу и прогонит мерзкий вкус гари, – пробормотала я. – И все же, как ты понял, что нужен здесь?

– Мне пришлось уехать, но у меня сердце было не на месте. Я ведь знал, что Магна виновна. Но полагал, что главную дудку играл твой Петер.

– Нет, это она...

– Да. К ее дому были приставлены соглядатаи, но они ее упустили. Она пришла к тебе. Что-то подвигло ее действовать.

– Я... потому что я пошла к Петеру. Она это узнала и решила, что я представляю опасность и пора меня убрать. Рейн, что теперь будет?

– Кажется, я провалил это дело. Но давай обсудим завтра. Тебе нужно отдохнуть. Да и я сегодня больше ни на что не гожусь.

– Мне некуда идти. У меня больше нет дома. Нет дома! Моя чудесная чайная сгорела! – повторила я с ужасом, когда эта мысль проникла в мое сознание. Я не осмеливалась повернуться и посмотреть, что осталось от чайной.

– Переночуешь у меня. Потом – скоро! – я добуду для тебя новый дом. Еще лучше, чем прежний. Ты будешь в нем счастливой. Устроишь в нем чайную, оранжерею, модный салон или магазин игрушек. К тебе опять будет приходить весь город. Людям в Ферробурге очень нужна волшебная чайная.

– Обещаешь? – я подняла голову и улыбнулась. Он утешал меня, как ребенка – но именно это мне и было нужно.

– Конечно. Слово комиссара полиции – закон.

Он улыбнулся, наклонился и мягко поцеловал меня в лоб. Вздохнул, убрал мокрый локон мне за ухо.

– Ну, идем? – спросил он, подставляя мне локоть.

– Идем.

Я поискала глазами Занту, но она нашлась сама – прыгнула на руки Рейну, ткнулась головой ему подмышку и жалобно замурлыкала.

– Не скули. Сама виновата. Зачем позволила Магне себя обмануть и запереть? – сурово упрекнул ее Рейн, но тут же смягчился. – Ладно, ладно. Ветчины у меня дома нет, но мягкую подстилку у камина предоставлю.

Три дня я не покидала комнаты в доходном доме вдовы Кордулы.

В ночь пожара Рейн привел меня к себе. Я едва соображала, куда иду, и что происходит. Рейн передал меня в руки Кордулы, и она тут же принялась охать и хлопотать. Помогла раздеться, обтереться влажной губкой. Смазала ожоги целебной мазью. Согрела молока с медом, выдала старое платье и уступила гостиную, потому что свободных от постояльцев комнат не нашлось.

Постелила мне на широком скрипучем диване, но едва я уснула, как подскочила в темноте с криком. Проснулась от кошмара, в котором бушевал огонь, а я была его частью.

Дверь в комнату отворилась, вошел Рейн. Он уложил меня и лег рядом. Устроился в неудобной позе, на боку, чтобы не тревожить обожженную спину. Так я и уснула, обнимая его за шею, а его рука покоилась на моей талии. Рейн что-то говорил спокойным, твердым голосом. Не уговаривал, не утешал, но продолжал обещать, что все будет хорошо, и больше ничего страшного в моей жизни не произойдет.

Но утром Рейна уже не было; он ушел ни свет ни заря и вернулся поздно. Я ждала его, сжавшись в комок на диване, и он опять остался со мной, пока я не уснула. На этот раз я внимательно слушала все, что он говорил.

Он рассказывал, каким будет мой новый дом, и как я обустрою чайную. На детали Рейн не скупился: обещал сервизы тонкого костяного фарфора, и механический чайник, что поет веселые мелодии, когда вода закипает. Рейн признался, что знает всех крупных контрабандистов в столице, и пообещал, что они будут привозить для меня самые изысканные товары из всех уголков света: синий чай из восточной орхидеи с ароматом розы и лимона, и выдержанный крепкий чай, спрессованный в виде монет, и даже драгоценный желтый шоколад для королевского напитка «Золотой мед».

Его рассказы-обещания действовали для меня лучше всякого снотворного, и сны после них приходили светлые.

О том, как завершается следствие, Рейн не распространялся. Я не задавала вопросов, а у Рейна не было привычки говорить, когда его не спрашивали. И хорошо – мне не хотелось знать, что происходит за стенами дома вдовы Кордулы. Я замкнулась в коконе спокойствия, отдыхала от всего, что случилось, берегла свое безмятежное неведение.

Обстановка в доме Кордулы прекрасно для этого подходила. В комнате днем светило слабое осеннее солнце, а вечером окна закрывали бархатные шторы, и горел камин. За стеклами шкафов стояли старые книги, на позолоте обложек поблескивали блики свечей, тяжело стучал маятник.

Кордула пекла для меня печенье и болтала о своей молодости, когда она с мужем, лошадиным торговцем, объездила весь Эленвейл. В ее историях мир был теплым и солнечным, пах сеном, а люди и кони были до невозможности милые.

Днем я уходила в комнату Рейна. Так мне было спокойнее в его отсутствие, потому что здесь пахло его лимонным мылом, чернилами и бумагой, а на крючке висела его одежда. Я лежала на его кровати, листала старые полицейские отчеты, а Занта играла с завязками галстука Рейна, что свешивался со стула.

Новости приносила Алекса. Она дважды приходила проведать меня.

Алекса рассказала, что Магну Бельмор посадили под домашний арест. Тюрьмы она избежала, заплатив большой залог, как водится у богачей. В городе никто толком не знает, что произошло. Комиссар велел всем причастным держать язык за зубами, а против Магны по-прежнему не было прямых обвинений. Она все валила на Тиля Тинвина, который так и пребывал в состоянии железной болванки и не мог дать показаний. Пожар в моем доме вызвала Таффита – а какой с призрака спрос? Против Магны было лишь мое слово, но меня на допрос пока не вызывали. Петер тоже находился под домашним арестом, как возможный соучастник.

Его рука... пока с ней ничего нельзя было сделать.

– Я сшила для него защитный кожаный рукав с перчаткой, – сообщила Алекса. – Этот колдун Тахир, которого привез Расмус. Он заперся в участке с книгой Таффиты и разговаривает с ней. Быть может, сумеет обратить заклятие вспять. Но не обещает. Петеру тоже собираются предъявить обвинения. Приехали столичные маги. Они разбираются. Расмус все время с ними. А твой дом...

– Ты была внутри? Что от него осталось? – спросила я с замиранием сердца.

Алекса покачала головой.

– Нет, не была. Дом оцеплен. Стены целы, во всяком случае. Рейн приводил в него Тахира. Они поднимались наверх.

Больше Алекса ничего не знала. Она предложила жить с ней, и я начала собираться, но вдова Кордула меня не пустила.

– Господин Расмус велел, чтобы ты оставалась тут, – заявила она непреклонно. Я не стала настаивать – даже обрадовалась запрету.

И вот, на третий день в полдень, явился Рейн, хотя в это время он должен быть в участке.

Я сидела в его комнате и сортировала шестеренки, из которых он собирался сделать фламмагические часы. Заметила краем глаза движение, повернулась – в дверях стоял Рейн, прислонившись к косяку плечом и скрестив руки на груди.

– Привет, – сказал он. – Собирайся. Пора вернуться в мир, Эрла.

От его слов мое сердце испуганно дрогнуло, но Рейн смотрел на меня спокойно и улыбался. Выглядел он неплохо, хотя его лицо осунулось, а волосы стали гораздо короче – ему пришлось обрить голову, и теперь он больше походил на портового бандита, чем комиссара полиции. Впрочем, он и таким казался мне красивее всех мужчин на свете.

– Куда мы пойдем? – я нервничала, и Рейн это понял.

– Прогуляемся до твоего дома. Погода прекрасная, а у меня для тебя есть хорошие новости. Плохие, прочем, тоже есть. Нет, не плохие – скорее, такие, что требуют обсуждения и размышления, – добавил он торопливо, когда я вскочила, уронив шестеренку.

Больше не задавая вопросов, я быстро оделась, кликнула Занту, и мы отправились.

– Рейн, что я увижу? – мы задержались на углу, за которым вот-вот покажется мой обгоревший дом.

– Ничего страшного, Эрла. Идем, – он обнял меня за плечи, и заставил двигаться.

– Дом цел! – не удержалась я от крика, когда подошла к чайной.

– Стены выстояли, – подтвердил Рейн. – Уничтожен лишь зал и коридор. Но остальные комнаты закоптились. Мебель придется заменить. Чердак и оранжерея в относительном порядке.

Я припустила к дому бегом, Занта обогнала меня и первой проникла в дверь.

Пахло внутри ужасно – гарью, дымом. Стены в уцелевших комнатах почернели, а черный, обугленный зал напоминал горнило. От мебели ничего не осталось, а вот шкаф с банками чая стоял как ни в чем не бывало! Банки покрылись копотью, но ни одна не лопнула.

– Магический огонь пощадил их! – изумилась я.

– Да, можешь продолжать заваривать свой чай. Хотя, наверное, он будет отдавать дымом. Но ты можешь продавать его как новый сорт.

Занта расхаживала по пожарищу, брезгливо поднимая лапки и чихая от сажи, ее белоснежная шкурка покрылась пятнами.

Следовало обойти комнаты, оценить ущерб, но я не могла себя заставить. Не было больше моего королевства. Пропала моя одежда, мои любимые безделушки...

Я прерывисто вздохнула.

– Не горюй, Эрла, – Рейн обнял меня за плечи. – Это всего лишь дом. И всего лишь вещи. Ты цела. Люди остались живы. Они беспокоятся о тебе. Стоит мне показаться на улице, как твои друзья окружают меня, расспрашивают, требуют, и даже грозят. Любое чудесное королевство можно возвести из руин, если есть верные подданные и соратники.

– Можно ли?

– Я пригласил строителей, они посмотрят, что можно восстановить и стоит ли за это браться. Хочешь взглянуть на оранжерею?

Разумеется, я хотела. И скоро с облегчением выяснила, что пожар ей не навредил. Более того, мои растения как будто напитались силой от магического жара. Система полива Алексы работала без перебоя. Мята выпустила новые листья, на клубнике – в конце осени! – появились бутоны, а душица пошла в рост.

– Чудо, да и только! – всплеснула я руками.

– Магия Таффиты действовала избирательно. Любопытно, что она пощадила дорогие для тебя вещи, – заметил комиссар. – Но имущества ты все-таки лишилась. Вряд ли в доме можно жить. Кстати, библиотеку твоего деда мы вывезли. Ей займутся маги.

– Это будет иметь для меня какие-то последствия?

– Нет, не будет, – твердо и резко сказал Рейн. – Как я и обещал с самого начала.

Он сообщил это безо всяких колебаний, но я догадалась, что не все было так просто, как Рейн хотел представить. Ему пришлось выдержать за меня немало битв. Вряд ли он вернется в столицу с триумфом и новых очков себе не заработает.

– Однако многое еще не улажено, – продолжил Рейн, подтверждая мою догадку. – Сейчас я иду в дом Бельморов. Хочешь со мной?

– Магна... ведь там? Ты собираешься поговорить с ней?

– Если удастся, то и с Бельмором.

– Как?! – воскликнула я в удивлении.

– Тахир считает, что может вернуть его к жизни. Эти дни он пытался поговорить с Таффитой. Но она почти не отвечает. После своей выходки она замкнулась. А у меня нет опыта допроса призраков, – он криво усмехнулся. – Однако если Бельмор заговорит, то Магна точно отправится в тюрьму.

– А Петер?

Мы вышли из дома и двинулись в сторону Золотого холма. И я стала задавать все те вопросы, ответы на которые так боялась услышать, но которые следовало получить.

Рейн отвечал медленно, неохотно, но не щадил меня.

– Если Магну осудят, осудят и твоего друга, Эрла. Как соучастника.

– Но Петер не виноват!

– Еще как виноват, Эрла.

– Он запутался, ошибся. с кем не бывает! Он влюбился. Влюбленные мужчины склонны совершать глупости, – я покосилась на Рейна; он не смотрел на меня. – Магна ему угрожала!

– Теперь Петер это отрицает. Идиот.

Я только головой покачала.

– А его рука?

– Возможно, Тахир восстановит и ее. Но пока не берется. Это сложная и неисследованная магия.

– Магна изуродовала Петера. Она и меня хотела обратить в пламя.

– Она уверяет, что это была случайность. Магический эксперимент, который пошел не так. Если Петер не выдвинет ей обвинения, ей грозит только штраф. Все очень непросто, Эрла. Ты не хочешь, чтобы Петера наказали?

– Нет, Рейн. Не хочу. Ему и так досталось.

Он кивнул, но не стал обвинять меня в глупости и наивности.

– Тогда тебе придется выбирать, Эрла. Сейчас ты главная пострадавшая и свидетель. От твоих слов зависит многое. Ну, еще от показаний Бельмора и Тинвина, но они пока ничего не могут сказать за себя. Вот и мы и пришли. Ты готова к встрече с Магной?

– Я хочу этой встречи, Рейн, – храбро сказала я и поднялась за ним на крыльцо особняка Бельморов.

Механический лакей почтительно поклонился и принял наши пальто.

Я рассматривала Болта с новым любопытством. Заметила, что огонь в его стеклянных глазах очень уж напоминает по цвету тот, что вырывался из волшебной свечи Магны.

Если она столь одарена, то, вероятно, приложила руку и к слуге-автоматону. Вот чем объясняется его феноменальная сообразительность – он тоже был творением Магны. Удивительная и страшная женщина...

Болт провел нас в гостиную на втором этаже. Хозяйка дома поднялась из кресла при нашем появлении.

– Добрый день, комиссар! Добрый день, Эрла! – приветливо улыбнулась она. – Чаю, кофе?

Я таращилась на нее в недоумении. Магна вела себя как ни в чем не бывало, словно не было той страшной ночи, словно она не угрожала мне, не собиралась обратить в пламя! Смотрела на нас ясно и приветливо, голову держала гордо и прямо. Оставалась по-прежнему прекрасной, несмотря на волдыри ожогов на лице, на остриженные волосы и обгоревшие брови. Лишь судорожные движения пальцев, теребивших носовой платок, показывали, что она не так спокойна, как хочет казаться.

За столиком в углу гостиной, обложившись бумагами, сидел еще один человек – худой и нервный, хорошо одетый, в годах. Магна представила его как главного управляющего делами Бельморов.

Был в гостиной еще один человек. Вероятно, все еще человек... сам хозяин дома, Бэзил Бельмор.

Ясное дело, при нашем появлении он не пошевелился. Плед укрывал его до шеи, торчала лишь потемневшая, деревянная голова, ощетинившаяся побегами.

Занта на моих руках зашипела и показала клыки, когда Магна сделала плавный жест, приглашая нас сесть. Я опустилась в кресло, альфина спрыгнула на пол, обошла Магну по широкому кругу, и направилась к Бельмору. Забралась к нему на колени, где солнечный луч нагрел плед, свернулась и замурлыкала.

– Твоя альфина все еще на меня сердится, – безмятежно заметила Магна.

– Конечно, вы ее чуть не убили.

– Я этого не хотела, – с глубоким, но вряд ли искренним раскаянием сказала Магна. – Твоя зверушка мне очень нравится.

– Я, видимо, нравлюсь вам куда меньше, раз вы собрались упрятать меня за решетку или превратить в костер.

– Не навсегда, Эрла. Я не убийца. И вообще, это все недоразумение – как я уже объяснила Расмусу. Я лишь шутила и не хотела причинить тебе вреда.

– Недоразумение! Черта с два. Подумать только, и вы сумели откупиться от наказания! Продолжаете лгать, манипулировать людьми, вместо того, чтобы сказать правду и раскаяться.

Рейн не вмешивался в наш разговор. Управляющий, дрожа, спрятался за бумагами. Ему было сильно не по себе.

С каждой репликой Магна становилась все спокойнее, а я все больше распалялась.

– Наверное, у тебя ко мне много вопросов Эрла, – мягко и даже ласково сказала Магна. – Давай устраним все недопонимания. Спрашивай, я отвечу.

– Да мне все уже понятно. Вы все подробно объяснили тогда, когда собирались расправиться со мной.

– Но вряд ли ты все поняла, Эрла. Жизнь и люди обошлись со мной несправедливо. Я просто решила ответить им тем же и взять свое.

– Разве я сделала вам что-то плохое? А Петер?

– Петер получил важный урок. Ему пойдет на пользу. Что касается тебя... – Магна посмотрела на меня пристально. – Да, ты мне тоже нравишься, Эрла. Но вызываешь и некоторые недобрые чувства. Признаюсь, мне хотелось показать, что я умнее и сильнее тебя. Хотела напугать. Подчеркну – лишь напугать! – она бросила многозначительный взгляд на Расмуса.

– Почему? Какие чувства сподвигли вас на такое?

– Ревность, Эрла. Ревность и зависть.

– Да чему вы могли завидовать? Какая ревность?

– Мой муж восхищался тобой, Эрла. Удивлена? Да, представь тебе. Бэзил тебя терпеть не мог, называл занозой и дерзкой девчонкой, собирался выжить из города. Поносил, но в то же время считал тебя стойкой. Признавал тебя крепким орешком, уважал. Вслух превозносил в тебе те качества, в которых отказывал мне. Однажды даже обмолвился, что хотел бы иметь дочь, похожую на тебя. Это меня ужасно раздражало. Во мне-то он видел лишь охотницу за богатством, пустоголовую красотку, и никак не желал отказываться от своего мнения, – она бросила горький взгляд на деревянного мужа. – Я много с ним говорила эти дни. Не знаю, слышал ли он меня. Но я рассказала ему все. О том, что люблю его. О том, что задумала. И о том, что он всегда был деревянным болваном, даже когда дышал, ходил и говорил.

– Вы рассказали ему всю правду? – подал голос Расмус. – Не ту, что вы изложили мне под запись в протоколе?

Магна насмешливо приподняла бровь.

– Ну, вам я тоже рассказала правду – под определенным углом, – она усмехнулась. – А если о чем и умолчала, это мое право. Я знаю, кому и что нужно говорить. Бельмор будет крепко хранить мои секреты – деревья не склонны к болтливости.

– Надеюсь, он недолго останется деревом и скоро сможет дать свои показания, – спокойно сказал Рейн.

– Как? – Магна презрительно задрала подбородок. – Если кто-то и сможет вернуть его к жизни, так это я. А я пока... не в состоянии это осуществить. И не имею желания пробовать. Это наше семейное дело, Расмус, вы тут ничего сделать не можете.

– Не могу я, смогут другие.

Прозвенел звонок на входной двери. Магна замолчала, опустила глаза в глубокой задумчивости. Через минуту лакей ввел в комнату колдуна Тахира. Следом шел доктор Штраус, пощелкивая на ходу пальцами от нетерпения.

– Познакомьтесь, Магна. Тахир аль-Таккар, маг первого круга, член Верховного совета, старший библиотекарь цитадели Таф-ар-Целора. Ученик Таффиты. Он сейчас попробует обратить ваше заклятие вспять.

Магна вздрогнула и впилась глазами в прибывшего. На ее лице на миг показалось смятение. Она не ожидала, что комиссар сумеет разговорить ее мужа. Если у Тахира все получится, наказания ей не избежать: Бельмор не простит предательства и, не колеблясь, отправит жену за решетку.

Тахир приложил ладонь к сердцу по афарскому обычаю и молча поклонился всем присутствующим. На Магне его взгляд задержался. Он пристально изучал ее, и, кажется, увидел в ней нечто особенное.

Магна выше задрала подбородок и глянула на него с вызовом.

– Рад знакомству, госпожа Бельмор, – негромко промолвил Тахир. – Моя госпожа Таффита также шлет вам свой привет.

– Таффита? – отозвалась Магна удивленно.

Тахир достал из-под плаща и бережно выложил на стол хорошо знакомый мне фолиант, в котором жил призрак.

Все посмотрели на него с любопытством, Магна – со страхом.

– Она пока отказывается говорить со мной. Таффита истощена. Но она сообщила, что... – Тахир нахмурился – …Она была рада вновь почувствовать вкус жизни в схватке с вами.

Ее вкус жизни стоил мне дома, подумала я горько. Вот они какие, эти маги. Чувство власти и бесконечной силы опьяняют их, что при жизни, что после смерти.

– Она просила передать вам кое-что другое, но я сообщу это вам позже, в зависимости от того, как пойдут события, – загадочно добавил Тахир.

– Давайте приступим, – перебил его доктор Штраус. – Ну-с, где наш пациент?

Мужчины подошли к креслу Бельмора.

Мы с Рейном тоже поднялись и присоединились к ним. Магна неохотно подошла последней.

Тахир увидел Занту на коленях деревянного болвана и заговорил с ней со всей почтительностью:

– Прошу, уважаемая альфина, перейди на другое удобное для тебя место и позволь нам заняться своим делом.

Занта и ухом не повела, лишь презрительно прищурилась.

Тахир беспомощно глянул на меня. Я вышла вперед, забрала Занту и усадила ее на кушетку.

– Вы, должно быть, прекрасный человек, госпожа Эрла, раз альфина считает вас другом, – сказал Тахир. – Знаете ли вы, что когда-то альфины населяли Афар и почитались как священные и волшебные животные? Но, увы, им не понравилось, что мои предки сделали их своими любимыми рабами. Ограничивали их свободу, запирали в храмах и заставляли участвовать в магических ритуалах. Тогда альфины покинули Афар и разбрелись по свету. Но мы по-прежнему поклоняемся этим животным, ибо в них скрыта великая сила.

Доктор насмешливо фыркнул и нетерпеливо скинул с Бельмора плед.

– Ого! Любопытно! – воскликнул он.

– Что?! – дернулся вперед Расмус.

– Наш пациент изменился за последние дни. Смотрите, – доктор бесцеремонно отломил сучок с его головы, я поежилась от треска.

– Побеги засыхают и отмирают, – сообщил доктор. – А кора на его лице – то есть, кожа! – стала тоньше и нежнее. Как будто процесс обратного перерождения начался сам по себе. Вы заметили, Магна?

– Да, – ответила та дрогнувшим голосом. – Это началось после того, как с ним поговорила Эрла… она использовала витамагические формулы. Она дала ему свой настой.

– Какие формулы ты использовала, Эрла?

– Пробуждения, жизненной силы, – ответила я в растерянности.

– Понятно! Они слабо, но сработали. Это хороший знак, – закивал доктор. – У вас, Тахир, должно получиться лучше. Вы ведь знаете, что делаете. Знаете ведь?

– Более или менее, – осторожно ответил Тахир. – Я изучал эту забытую и древнюю магию. Но обратный процесс куда сложнее. Не уверен, что даже моя госпожа Таффита способна его провести.

– Начнем же!

Тахир взмахнул руками, приказывая нам отойти. Мы встали у кресла полукругом.

Колдун принялся медленно водить пальцами по деревянному истукану. Вычерчивал на его коже-коре неведомые знаки. Они вспыхивали на миг белым огнем и тут же пропадали.

Затем возложил ладони на голову Бельмора и принялся нараспев декламировать магические формулы. Его заклинания походили на рокот, жужжание и шипение, то нарастали, то убывали.

Я глянула на Магну. Она побледнела как полотно. Сцепила руки перед собой, и пальцы ее мелко дрожали, а взгляд впился в неподвижное лицо ее мужа.

Голос Тахира то приказывал, то увещевал, то тек плавно, как во время дружеской беседы. Трудился он на совесть – но без результата.

Прошло не меньше четверти часа, колдун начал уставать. На его желтоватом лбу выступили капли пота, взгляд остекленел.

И вдруг он уронил руки, издал бессвязно восклицание и отошел.

– Я не могу. Это заклинание неподвластно мне, – объявил он скорбно.

Магна прерывисто вздохнула – не то с облегчением, не то с разочарованием.

– Вот черт, – расстроился доктор Штраус и глянул на меня.

– Может, у Эрлы получится?

– Я не знаю, что нужно делать.

– Попробуй свои формулы пробуждения. Раз они уже вызвали положительные изменения, то, может, и в этот раз выйдет?

– Давайте вместе, – предложил Тахир.

– Попробуй, – Рейн коснулся моей руки.

Чувствуя себя глупо, я начала простой напев – тот же, что я использовала для растений, которые не хотели идти в рост. Добавила к формулам другие, что я использовала во время приготовления чая, чтобы придать ему бодрящих свойств. По сути, я просто разговаривала с Бельмором. Призывала его очнуться, впитать в себя солнечные лучи и свежий воздух, наполнится звенящей энергией дня.

За моей спиной Тахир негромко выводил свои шипящие формулы.

Разумеется, ничего не вышло. Деревянный истукан так и оставался истуканом, а его затянутые смолой глаза не дрогнули.

– Мау-ау-ау! – вдруг подала голос Занта. В ее крике отчетливо слышались презрительные и нетерпеливые нотки. Она как будто заявила нам, что мы идиоты и все делаем неправильно.

Альфина просочилась между наших ног, вновь запрыгнула на колени Бельмора. Встала на задние лапы, передними уперлась ему в грудь. Принялась вылизывать его шею, щеки и подбородок, тщательно и жадно, как кошка вылизывает котенка.

– Что она делает? Уберите ее! – возмутился доктор Штраус.

– Оставьте альфину! – прогремел голос Тахира. – Смотрите, смотрите!

Магна издала слабый вскрик, я ахнула, а Рейн крепко сжал мое плечо.

Кора на щеках Бельмора бледнела и розовела, борозды и складки разглаживались. Раздался сухой щелчок, на пол отвалился побег с его головы. Затем второй, третий... Лицо Бельмора менялось на глазах. Альфина удовлетворенно забралась на ручку кресла и уселась, обернув себя хвостом.

– Он возвращается! – благоговейно произнес Тахир. – Не наши формулы возродили его, а магия альфины!

– Скорее, все вместе, – практично заметил доктор Штраус.

Бельмор моргнул. Все еще коричневые веки опустились и поднялись, смаргивая смоляную пленку. Магна метнулась вперед и бережно промокнула его глаза носовым платком.

– Отойдите, – приказал ей доктор Штраус. Магна послушалась.

Бельмор медленно, со скрипом повернул голову. Приоткрыл рот, при этом его челюсть издала такой же звук, как крышка рассохшейся деревянной шкатулки.

– Кха… кхр-р... х-х-х… – заскрежетало и заклокотало у него в горле. – Мкха… Мха… Магх-хна… – выговорил он.

У меня даже волосы на голове зашевелились от осознания того, какому чуду я стала свидетельницей.

Все затаив дыхание ждали, какие первые слова произнесет человек, минуту назад бывший деревом.

– Магна, – сказал Бельмор почти своим обычным, низким и грубым голосом – в который добавился легкий деревянный скрип. – Синицы уже прилетели. Ты их покормила?

– Что? – одновременно воскликнули мужчины, не веря своим ушам.

– Какие синицы? – нахмурился Тахир. – О чем он?

– О синицах, – растерянно сказала Магна. – Я прикормила птиц, чтобы он наблюдал за ними, и ему не было скучно. Они прилетают к окну каждый день.

– Да, да! – обрадованно сказал Бельмор.

– Еще не успела, дорогой, – ласково ответила Магна.

– Так покорми же! Пожалуйста.

– Конечно, дорогой. Но ты выпей воды.

Она поднесла к его губам стакан, Бельмор с удовольствием напился, а когда закончил, улыбнулся Магне с благодарностью.

– Господин Бельмор, как вы себя чувствуете? – спросил Рейн с горячим любопытством.

– Сносно, сносно.

– Вы почти месяц были деревом. Вас заколдовали, – заговорил доктор Штраус.

– Я знаю, – величественно кивнул Бельмор.

– А сегодня мы наконец-то вернули вас к жизни.

Бельмор огорченно, глубоко вздохнул – в его груди хрустнуло.

– И какая была спешка? – ворчливо сказал он. – Разве вас об этом просили?

– Простите, я не понимаю, – доктор помотал головой. – Мне нужно вас осмотреть.

Он выхватил стетоскоп и наклонился над Бельмором, но тот оттолкнул его.

– Этот месяц был лучший в моей жизни. Покой, счастье, созерцание! – заявил Бельмор.

Занта тихо рассмеялась, и Бельмор скрипуче рассмеялся вместе с ней.

Он взял ее на руки, прижал к себе и стал гладить.

– До чего милый и умный зверек, – сказал он растроганно и поцеловал ее между ушей. – Это ты меня разбудила, да? Ну да на тебя я не сержусь. Кто у нас сладкая кошечка? У кого самое мягкое пузико?

– Он сошел с ума, – обреченно сказал доктор. – Его мозги одеревенели и потерпели необратимые изменения.

Мысленно я согласилась с доктором. Потому что этот мужчина, сюсюкающий с моей альфиной и наслаждающийся покоем, не был тем Бельмором, кого я знала!

Перед нами был незнакомец. Добродушный, хоть и ворчливый старик, удобно устроившийся в кресле и не желающий его покидать.

– Ерунда! – Бельмор грохнул кулаком по ручке кресла, как дубинкой. Занта вздрогнула и спрыгнула на пол. – Мой ум и хватка остались при мне. Вальтер!

– Да, господин Бельмор? – взвился его управляющий.

– Пока я отдыхал, вы подписали договор на поставки кирпича для строительства новых пивных?

– Нет, господин Бельмор, – испуганно ответил управляющий. – Они взвинтили цену и...

– На сколько процентов?

– На двадцать.

– Скажи им следующее: пусть не дурят, иначе я перекрою их сделки с глиняным карьером. Да-да!

– Конечно, господин Бельмор. Будет выполнено, – управляющий расплылся в улыбке и победно глянул на доктора: ну, видали, каков мой хозяин? Старый дуб еще крепок!

– Хочу чаю, – вдруг капризно заявил Бельмор. – Сладкого. Очень сладкого!

Доктор аж крякнул. Рейн обреченно вздохнул.

Магна торопливо позвонила, отдала распоряжения, и через минуту механический дворецкий принес в комнату поднос с горелкой, крошечным серебряным чайником на одну чашку, кувшином с молоком, баночками и тарелочками. Он расставил все на столике в углу и принялся хлопотать. Мужчины молча наблюдали, Бельмор нетерпеливо ерзал, Магна сидела неподвижно.

Механический дворецкий, размеренно двигаясь, насыпал заварки с половину ложки, прямо же в чайник сыпанул сахару и задумался над количеством воды.

– Постойте! – сорвалась я с места. – Позвольте мне. Вы неправильно делаете.

Болт почтительно отошел.

– О, у вас хороший чай, – не сдержала я удивления. – Листья целые, без пыли, цвет правильный, золотисто-коричневый.

Я-то думала, что в доме Бельморов пьют тот дрянной чай, что продают в его лавках, – но нет, конечно.

– Он из твоей чайной, Эрла, – негромко сказала Магна, подходя ко мне. – Я просила Лиллу покупать его для меня.

– Понятно, – смутилась я, отступя ее на шаг. – Смотрите, как правильно... главное, не жалейте заварки. Две чайных ложки на чашку. Но сначала смешаем заварку с кардамоном, корицей, апельсиновой кожурой. Эх, жаль, гвоздики нет. Но есть стручок ванили, отлично! Добавим совсем немного, чтобы вкус ванили витал легким намеком. Зальем горячей водой – не кипятком! Подождем... пять минут достаточно. Теперь сахар. Коричневый. И много сливок сверху. Но не размешивать! Готово. Вообще, это праздничный, десертный чай. Но у нас вроде как праздник сейчас, да? Ваш муж к нам вернулся.

Магна опустила глаза, взяла чашку с блюдцем и торжественно вручила Бельмору. Пока он пил – не спеша смакуя каждый глоток, отдуваясь и причмокивая, – мужчины напряженно наблюдали, изумленно задрав брови, не выказывая нетерпения.

Рейн теперь усмехался в открытую. Казалось, он наслаждается спектаклем, хотя и не представляет, как он закончится.

– Прекрасно! – объявил Бельмор, отставив чашку. – Спасибо, милая Эрла. Теперь я понимаю, моя девочка, почему твоя чайная была так популярна в городе.

Вот именно, что была, горько подумала я.

– Ты должна научить Магну готовить такой чай. Дорогая, твое какао выше всех похвал, – обратился он к жене, – Но давай будем иногда пить по вечерам чай, хорошо? С вишневым пирогом.

– Хорошо, – слабо откликнулась она.

– Магна мне рассказала, что твоя чайная сгорела в результате. магического эксперимента, – продолжил Бельмор с хитрой кривой улыбкой – на правой щеке у него еще темнело пятно коры и перекашивало его лицо. – Приходи ко мне завтра, и мы подумаем, не найдется ли среди моей недвижимости подходящее для тебя помещение. Шикарный дом не обещаю, – торопливо добавил он. – Но готов по мере сил возместить убытки.

– А... что? Да. Спасибо, господин Бельмор, – только и смогла вымолвить я.

– Господин Бельмор, об этом я и хотел поговорить с вами, – начал Рейн холодным полицейским голосом. – О том, что произошло с чайной Эрлы, и о том, что произошло с вами. Вы помните тот день, когда на вас напали на Ржавом пустыре?

Рейн сделался смертельно серьезным. Достал лист бумаги, карандаш и приготовился вести протокол.

– Я все помню.

Бельмор, казалось, опять превратился в дерево. Его лицо стало неподвижным, лишь глаза сверкали из-под седых бровей – в левой торчал сухой лист.

– Мы выдвигаем госпоже Магне Бельмор, вашей супруге, следующие обвинения: незаконное использование запретной магии с целью причинения вреда вам и господину Тинвину. В результате чего вы и точильщик были введены в недееспособное состояние. Также госпоже Магне инкриминируется сокрытие улик, подстрекательство к совершению покушения по найму, угрозы госпоже Ингольф и…

– Бред! Бред и выдумки! – заявил Бельмор. – Моя дорогая Магна ни в чем не виновата.

– Но...

– Да, она приобрела древоядицу. По моей просьбе! Я несостоявшийся ферромаг, господин Расмус. И хотел... попробовать себя в других доменах магии. Вот и решил провести пару витамагических опытов. Да-да! Все это было сделано по моим распоряжениям.

– Хотите сказать, что сами воткнули себе шип в шею?

– Это была случайность. Да, я сам виноват. Признаю свою ошибку. Готов оплатить штраф. И нет, я не буду выдвигать никаких обвинений моей дорогой супруге. Вот!

– Бэзил... – всхлипнула Магна.

Бельмор взял ее за руку.

– Прости, моя дорогая, – сказал он негромко. – Я выслушал тебя и многое понял. Как же тебе нелегко пришлось! Я тебя довел до такого. Тебе не оставалось выхода. Но теперь все изменится. Когда ты дерево, видишь все иначе. Ты понимаешь, как быстротечна и суетлива человеческая жизнь. Учишься ценить простые радости. Дуновение ветерка, солнечный луч на твоей листве, вкус свежей воды... прикосновение теплой ладони того, кто тебя терпит и любит. Ни о чем не беспокойся. Это «клоп», – он кивнул в сторону Расмуса, – не сможет ни в чем тебя обвинить. Я все улажу. Тинвин тоже будет молчать.

– Будет молчать, пока он – железная болванка. Таковым его сделала ваша супруга, – хладнокровно заметил Рейн.

– У вас есть неоспоримые доказательства?

Расмус промолчал.

– Нету, значит, – удовлетворенно хмыкнул Бельмор. – Даже если раздобудете: уверен, точильщик сам напросился. Он не будет жаловаться, когда я ему компенсирую неудобства. Хотя надо еще подумать, заслуживает ли он опять стать человеком. Кто там еще пострадал? Мальчишка Грюн? Передайте ему – пусть забирает Железный пустырь. Я отказываюсь от притязаний на него. И, если он захочет, я могу сделать его партнером. Он толковый малый, хоть и щенок сопливый.

Рейн пристально смотрел на него. Потом захлопнул блокнот и убрал в карман.

– Я приду поговорить с вами позже, господин Бельмор. Когда вы полностью оправитесь после своего. состояния.

– Приходите, – любезно разрешил Бельмор. – Расскажете, как дела в городе. Как вам тут живется, такому честному полицейскому. Вы любите южное вино? Но сейчас вам, пожалуй, уже пора. Я устал. Мне пора кормить птиц.

Рейн поднялся. Остальные тоже встали. Тахир задержался.

– Госпожа Магна, – негромко сказал он. – Вот теперь я хочу передать вам полные слова госпожи Таффиты. Она сказала, что будет рада сделать вас своей ученицей.

Магна моргнула, приоткрыла рот, ее щеки раскраснелись.

– Милая, соглашайся! – встрепенулся Бельмор. – Твой магический талант больше нельзя прятать. Нужно его развивать!

Тахир поклонился, забрал фолиант и направился к дверям.

– Занта, идем! – позвала я альфину. Но та опять запрыгнула на колени Бельмору и отрицательно муркнула.

– Пусть останется, – попросил Бельмор. – Ведь у вас теперь нет постоянного дома? Я могу пока подержать ее у себя. Я буду о ней заботится, честное слово!

Я с упреком глянула на Занту. Вот предательница! Она ответила мне строгим взглядом, который отчетливо говорил: «Сейчас я нужнее тут. Прости, хозяйка!»

– Если у нее будут котята, я бы взял парочку, – сказал Бельмор. А потом встрепенулся и обратился к Магне:

– Дорогая, нужно укутать тот можжевельник под окном. Ему зимой плохо. Он сказал мне, его кора трескается и высыхает на морозе.

– Да, дорогой, – туповато ответила Магна, которая, как и я, еще не свыклась с новым Бельмором.

Можжевельник ему сказал, надо же! Интересно, Бельмор притворяется, или правда кое-что понял? Если последнее, то Ферробург ждут большие перемены.

Мы с Рейном спускались по улице и молчали. Многое следовало обсудить, но с чего начать?

– Интересно все обернулось, – наконец заговорил Рейн.

– Кто бы мог подумать, что Бельмор изменится, побывав деревом? – растерянно отозвалась я. – Он взял на себя вину Магны. Извинился перед ней. Полюбил птичек! Думаешь, он притворяется? Надолго ли он стал таким?

– Не думаю, что притворяется. Ему понравилось быть деревом. Подумай: деревья счастливы быть тем, что они есть. Бельмор познал их мудрость, их язык. Кто захочет от такого отказываться?

– Но неужели Магна избежит наказания?

– Теперь слово за тобой, Эрла. Ты можешь дать против нее показания. Можешь уговорить Петера помочь. Будет непросто, потому что с богатыми легко не бывает. Бельмор станет защищать жену, а у него большие возможности, деньги и власть. Он не настолько изменился, чтобы быть хорошим для всех. Но я поддержу тебя. Иначе несправедливость восторжествует.

От борьбы противоречивых чувств даже тошно стало.

Что делать? Как поступить? Так ли сильна во мне жажда справедливости? Для кого я хочу ее добиться? Для себя? Для других? Нужна ли она другим? Петер вон не хочет справедливости. А Тинвин, когда он опять станет человеком, скорее всего, выберет деньги и молчание.

Что изменится, если я добьюсь наказания для Магны? Не сделаю ли хуже себе и другим людям? Ведь тогда и Петеру придется туго... он все-таки сообщник Магны, как ни крути.

И надо признать: в глубине души я не могла не восхищаться Магной. Какая целеустремленность, упорство, хитрость!

Но я больше не хочу быть такой, как она. Я – это я. И поступлю так, как подсказывает сердце.

– Так что, Эрла? – мягко напомнил Рейн. – Что решаешь?

Я помотала головой.

– Я не буду обвинять Магну, Рейн. Если Петер захочет, я скажу правду. Но он не захочет, я думаю. А несправедливость... – я вздохнула. – Теперь я знаю, что понятие справедливости не одинаковое для всех. Верно только одно: справедливость – это доброта. Витамаги многому учатся у растений, Рейн. Вишня не может отхлестать того, кто ободрал ее кору и сломал ветки. Но она нарастит новую кору и будет дальше тянуться к солнцу, давать плоды и радовать людей.

– Ты не дерево, Эрла. У тебя больше возможностей для битвы.

– Все ли битвы нужно вести до конца? Не лучше ли просто продолжать жить?

– Понятно, – спокойно ответил Рейн. – Что ж, так тому и быть.

Я глянула на него с благодарностью. Ожидала, что он вновь станет упрекать меня, обвинять в желании спрятаться за стенами. Но он принял мой ответ с уважением.

Однако разговор еще не был окончен.

– Что ты теперь будешь делать? Какие у тебя планы? – спросил он.

Мы незаметно дошли до моей чайной и остановились. Стояли близко друг к другу, лицом к лицу.

Рейн задумчиво изучал меня. Он нес шляпу в руке, редкие снежинки падали на его бритую голову и тут же таяли.

Он по-прежнему закрыт от меня. Непонятен, строг, задумчив...

Я пожала плечами.

– Рейн, у тебя будут неприятности? Тебе сделают плохую отметку в послужном списке?

– Нет, – он быстро улыбнулся. – Напротив. Я уже получил сообщение от начальника и благодарность за то, что отыскал украденную книгу. Хотя моей заслуги тут нет. Также мне намекнули, что стоит завершить дело Бельмора со всей деликатностью. Что я и сделаю. Меня ждут в столице и обещали повышение.

– Ты едешь в столицу? – мое сердце больно сжалось.

– Послезавтра.

Уже послезавтра! Ну а что я ожидала? Он так рвался обратно. Он получил, что хотел. В Ферробурге его теперь ничто не держит.

– Что ж... удачи тебе, – попыталась улыбнуться, но губы дрожали и не повиновались.

Рейн шагнул ближе и положил руки на мои плечи.

– Эрла, я рассчитывал, что ты отправишься в Нианору со мной. На неделю-две.

– Зачем?

– Мне нужно кое-что тебе сказать, – Рейн отпустил меня и вытащил из кармана лист бумаги. – Это письмо, которое я получил от знакомого в ответ на запрос о твоих родителях.

– Ты делал запрос о моих родителях?

– Сразу же, как узнал о твоей истории. Есть новая и весьма удивительная информация. Мой друг отыскал ее в архиве.

– Что? – прошептала я пересохшими губами. Голова легко закружилась. Какие еще новости, какие еще испытания Рейн мне приготовил?

Я боялась услышать то, что он скажет, и меня пугало новое выражение на его лице – напряженное, задумчивое, озадаченное...

– Полгода назад на берег близ Мерстада вынесло бутылку. Толстого афарского стекла, с выгравированными символами, значение которых никто не смог истолковать. Внутри была записка. Бумага пострадала от воды и соли. Лист необычный. По-видимому, вырван из старинной книги на неизвестном языке. На чистом участке чернилами написано несколько слов от руки. Кое-что удалось разобрать.

– Что же?!

Рейн поднес письмо к глазам и негромко прочитал:

– Всего четыре слова. Вот. «Коралловая пирамида... Вернемся...» и... – он поднял на меня глаза и произнес последнее слово:

– «Эрла». В записке можно разобрать твое имя. Оно редкое, не так ли?

Я молчала и часто дышала. Неужели я только что получила оборванный, неясный привет из прошлого от моих родителей?

– Бутылка болталась в море много лет, обросла ракушками и проделала долгий путь.

– Что такое Коралловая пирамида?

– Остров у западного берега Афара. О нем мало что известно, но ходит много мрачных легенд. Говорят, нога мореплавателя не ступала на остров уж лет двести. До него сложно добраться. Остров необитаем и мал. В центре возвышается пирамида, возведенная неизвестно кем и неизвестно когда. Вот и все, что я знаю.

– Там мои родители? Они не могут выбраться оттуда?

– Не хочу тебя обнадеживать, Эрла. Это маловероятно. Но это послание требует расследования. Тебе стоит поехать в столицу и глянуть на него. Оно хранится в архиве забытых дел. Возможно, ты узнаешь руку, что написала эти слова. У тебя же есть образцы почерка твоих родителей? Остались письма, дневники?

– Да, да... конечно! – я прижала пальцы к вискам, пытаясь уложить в голове ошеломляющие сведения.

– Потом мы вернемся в Ферробург вместе.

– Вместе? Зачем тебе возвращаться в Ферробург, Рейн?

– Эрла, я собираюсь написать прошение о постоянном переводе в ваш город.

Я вскинула на него глаза. Рейн смотрел на меня серьезно.

– Почему ты решил остаться, Рейн? Ты же не любишь Ферробург.

– Тут ужасный бардак, но я приложу все силы, чтобы его искоренить.

– А как же поиски твоей дочери? Ведь их удобнее вести из столицы.

– Отсюда тоже справлюсь. Главная причина моего возвращения – ты. Ты не захочешь покидать Ферробург навсегда, не так ли Эрла? Хотя я считаю, что тебе было бы лучше в столице. Ты и там могла бы открыть чайную.

– Конечно, я не хочу покидать Ферробург! Но ты, Рейн...

– Давай не будем говорить «ты» или «я». Пусть отныне будет «мы».

У меня перехватило дыхание. Рейн осторожно взял меня за локти, притянул к себе. Его шляпа упала в снег, но он не обратил на это внимания.

Мои ладони легли на его грудь, и я слышала глухие, тяжелые толчки его сердца. Подняла голову и увидела как на щеке Рейна, ниже шрама, дрогнула мышца. От взгляда его светлых глаз по телу пробежала волна жара.

– Продолжим эту историю вместе, Эрла, – тихо сказал Рейн. – И начнем новую – нашу. Попробуем?

– И как же все будет в этой истории?

Я опустила голову и ждала ответ. Уставилась на лацкан его форменного пальто, на серебряную пуговицу, от смущения обхватила ее пальцами и принялась крутить. Снежинки опускались на ткань грубой шерсти и оставляли сверкающие капли.

Рейн накрыл мою руку своей – и вовремя сделал, иначе я бы оторвала пуговицу.

– В ней будет все, что захочешь. Ты откроешь чайную. Мне будет куда возвращаться после долгого дежурства.

– Возвращаться? Не приходить, не навещать, а потом уходить?

– Ну, я бы предпочел именно «возвращаться». Каждый день. К тебе.

– И к Занте... – растерянно сказала я.

– Само собой. Но мы не будем прятаться за стенами твоей новой чудесной чайной. Нас ждут много дел, Эрла. Нам придется путешествовать, искать, исследовать. Менять мир. Но вместе это делать куда интереснее. Ты согласна?

Я кивнула. Еще бы я была не согласна!

– Что ж... тогда вперед?

Нужно было сказать что-то еще, но в голове не осталось ни одной мысли, потому в этот момент Рейн обнял меня, его руки тяжело легли на мою талию, и он прижал меня к себе еще ближе.

Мне хотелось, чтобы он поцеловал меня, но мы стояли посреди улицы, а комиссары полиции не целуются с девушками у прохожих на виду.

И тогда я сказала то, что обычно говорю в минуты растерянности:

– По-моему, пора выпить чаю. Хочешь?

– С лимонным печеньем, – строго попросил Рейн.

Наклонился и поцеловал меня – сначала легко и нежно, потом как будто дразня и исследуя, а потом глубоко и жарко. Я крепко вцепилась в его плечи – голова нещадно закружилась, я боялась упасть. И еще потому, что мне хотелось быть ближе к нему, хотя и так распласталась на его твердой груди.

Но Рейну все же пришлось отпустить меня, потому что к нам подошел доктор Штраус.

– Вот я вас и догнал, – глупо улыбнулся он. – Простите. кажется, я помешал.

– Еще как, – невежливо заметил Рейн.

Доктор виновато глянул на нас и припустил дальше по улице, глупо улыбаясь.

– Ну, идем? – Рейн взял меня под руку. – Сначала чай, а потом все остальное. Хотя нет... лучше наоборот.

– Или одновременно, – улыбнулась я.

Мы двинулись вперед. Первый снег хрустел под нашими ногами – белоснежный и блестящий, как чистый лист для новой главы жизни.

И конечно, история на нем будет написана чудесная!