Зима в Париже 186… года была очень холодной. Но в тот февральский день столбик термометра (о ужас!) показывал 20° ниже нуля.

Мрачные снеговые тучи заволокли небо. Накануне прошел дождь, и сейчас на мостовых была такая гололедица, что ездить в экипажах становилось попросту опасно. Город казался очень угрюмым.

О, этот Париж, город роскоши, блеска и откровенной, бьющей в глаза нищеты! В такие зимы, когда замерзает даже Сена, невольно вспоминаются те забытые Богом углы, где холодно и нет дров, где звучат жалобы и стенания, где ожесточаются сердца…

Именно в тот хмурый февральский день содержательница отеля «Перу» мадам Лупиас, грубая и жадная овернка, неожиданно для бедных жильцов резко взвинтила плату за комнаты, а деньги потребовала немедленно.

— Ну, что за медвежий холод! — проворчала мадам Лупиас, помешивая угли в низенькой печи своей конурки и, распрямившись, сказала своему мужу: — Ты знаешь, мне как-то не по себе. В такой холод кто-нибудь из этих бродяг еще, чего доброго, повесится. Помнишь, как в ту зиму, когда нашли одного наверху… Нам это стоило тогда больше пятидесяти франков. Ты бы сходил на чердак посмотреть…

— Да ну их! — отмахнулся супруг мадам Лупиас. — Все они забились по щелям, чтобы согреться. Старик Тантен убрался еще ранним утром, а чуть погодя я видел, как уходил Поль Виолен. Стало быть, наверху осталась одна Роза…

— Ну, об этой я и не забочусь, — раздраженно заметила мадам. — Помяни мое слово, она непременно бросит этого Поля. Девочка слишком хороша, чтобы оставаться в этой жуткой норе.

Итак — отель «Перу» по улице Гюше, в двадцати шагах от площади Пети-Пон… Сам вид этой трущобы никак не был похож на нормальное человеческое жилище. Подобные приюты все реже встречаются в обновленном Париже. Но — встречаются… Несчастный, униженный бедняк ищет и находит за свои последние пять су в таком приюте свой временный кров и жалкую постель. Как утопающий хватается за соломинку, так эти люди, загнанные жизнью, спешат сюда. Их гонит инстинкт самосохранения. Но через день-другой, едва набравшись сил, они спешат прочь отсюда.

Весь отель сверху донизу с помощью тряпок и старой бумаги был разгорожен на множество крошечных клетушек, которые мадам Лупиас пышно именовала — комнатами. Подвижные стены этих клеток непрерывно рвались, лопались, уничтожались самими жильцами, превращавшими этот жалкий отель в сплошной вертеп.

Только у счастливчиков тут было сносное помещение: маленькая келейка с покатым потолком и окошком под самой крышей, чем-то напоминающая табакерку. Распрямиться во весь рост тут было просто невозможно.

Всю мебель тут составляли постель с матрасом, набитым стружками, простой грязный стол и два стула. За такого сорта «табакерку» супруги Лупиас брали не меньше двадцати двух франков. Они объясняли столь высокую плату наличием в комнате камина. Камин, правда, был ничем иным, как дырой в стене, уносившей из комнаты последнее тепло. И все же, и все же… Комнатки-табакерки никогда не пустовали.

Теперь в одной из них дрожала от холода молодая, удивительно красивая женщина. Ей было не более девятнадцати лет. Натуральная блондинка с кожей редкой белизны, густые длинные ресницы, смягчавшие суровый, чуть металлический блеск голубых глаз… Казалось, этот нежный алый рот создан для вечной улыбки счастья, а роскошные блестящие волосы, падавшие на античные плечи, должны быть украшены царственной диадемой. Но жалкий гребень в четыре су, перехватывавший на затылке это золотое великолепие, свидетельствовал о суровой прозе жизни.

Закутавшись в некое подобие шали поверх легкого платья и накинув на плечи старое и грязное постельное одеяло, молодая женщина сидела на полу, глядя на огонь.

Впрочем «огонь» — это слишком сильно сказано. Не нагрев комнатушку ни на йоту, очаг догорал, и только две головни с кулак еще тлели в нем, давая жару не более, чем дымящаяся сигарета.

Но, ничего не поделаешь! Скорчившись на жалком половичке, который мадам Лупиас величала каминным ковром, Роза извлекла из кармана засаленные карты и принялась гадать. Она так увлеклась, что, видимо, забыла о холоде. Полукругом раскинув перед собой карты, осторожно, боясь ошибиться, красавица принялась кончиком пальца отсчитывать по три карты. Каждая карта, которой касался ее палец, имела для нее особый, тайный смысл — благоприятный или пагубный. В зависимости от этого лицо Розы то гасло, то озарялось улыбкой.

— Вот этот молодой блондин, — бормотала девушка, — это, должно быть, Поль. Вот деньги, а вот и препятствие… Боже мой, девятка пик! Всюду эта проклятая девятка пик! Прямо рок какой-то!

Впрочем, девушка вскоре утешилась. Смешав колоду, она раскинула ее еще раз и тщательнейшим образом перетасовала, потом левой рукой сдвинула карты…

При этом вторичном опыте карты оказались милостивее и сулили явное благополучие.

— Ты любима! — говорили они на своем чародейском языке, — любима глубоко и страстно, тебя ждет богатство и счастье, о тебе много думают и вскоре ты получишь письмо, где один молодой человек, брюнет, с огромным состоянием… — Огромное состояние изображалось в образе трефового валета.

— Опять он! — пробормотала Роза, — воистину сама судьба того желает! — она торопливо достала из своего маленького тайника за печкой небольшую скомканную записку и уже, наверное, в двадцатый раз со вчерашнего дня принялась медленно и с наслаждением ее перечитывать:

Это непристойное, игривое послание, безусловно, было обидным для любой женщины. Но это, очевидно, нисколько не смущало Розу. Напротив, именно его грубая материальная сторона и туманила ей мозг, казалась упоительной музыкой.

— О, если бы моя воля! — прошептала она страстно, — если бы только моя воля!

На шаткой лестнице послышались чьи-то решительные шаги.

— Он! — испуганно прошептала девушка, — Поль! — и по-кошачьи шмыгнула от очага к стене, поспешно спрятав письмо в щель. Поль Виолен уже входил в комнату. Молодой человек лет двадцати трех, Поль был по-настоящему красив. Классически овальное лицо его было подернуто той матовой бледностью, что свойственна южанам. Небольшие тонкие усики прикрывали несколько крупноватые губы, придававшие лицу мужественный и энергичный характер. Светлые вьющиеся волосы обрамляли высокий и гордый лоб, а большие темные глаза горели удивительным огнем.

Красота Поля была даже ярче красоты Розы. В Поле было какое-то особое достоинство и природное величие, свойственное кровным аристократам. Даже супруги Лупиас не могли не заметить, что их странный жилец даже своему чердаку способен придавать некое величие, точно какой-то принц крови, вынужденный скрывать свое происхождение.

Но принц был крайне жалок в эту минуту. Невзирая на отчаянную нищету, его одежда была подчеркнуто опрятна. Но в ней чувствовалась бедность, что стыдится самое себя, молчит и прячется от всех.

Панталоны, жилет и сюртук из черного драпа, основательно потертые, не в состоянии были защитить беднягу от поистине сибирского холода, что свирепствовал в тот день. Добавьте к этому наряду еще и светло-серую накидку, что была не толще паутины, и потому согревать никак не могла. Зато ботинки на нем были тщательно вычищены, но, увы, именно это обстоятельство и подчеркивало трагическое, поистине отчаянное положение финансов Поля.

Войдя, Поль швырнул на постель сверток белой бумаги, что держал под мышкой.

— Ничего! — произнес он с мрачной безнадежностью, — опять ничего!

Роза, подняв голову от карт, взглянула на него, и ее хорошенькое лицо стало злым.

— Что? — презрительно и удивленно спросила она. — Ничего?! И это после того, что ты говорил мне сегодня утром, уходя?

— Сегодня утром, Роза, я еще надеялся. Но меня обманули. Вернее, я сам обманулся. Поверил пустым обещаниям. У здешнего народа даже не хватает доброты прямо сказать «нет». Они выслушивают тебя с видом явного интереса, даже искренне сочувствуют. Но через минуту тут же о тебе забывают…

Воцарилось молчание. Поль был слишком удручен, чтобы заметить косой презрительный взгляд Розы. Этот вид наивного отчаяния вкупе с угрюмой покорностью судьбе особенно бесил ее.

— Нечего сказать, завидное теперь у нас положение, — заметила она наконец, — и что же дальше?

— Ах, я уже голову потерял…

— В таком случае пора положить этому конец. Вчера, когда тебя не было, здесь была эта противная Лупиас. Так вот она объявила, что, если в течение трех дней мы не внесем за квартиру требуемые одиннадцать франков, она нас непременно выгонит. Да, да, и она сделает это, мерзкая дрянь, только ради удовольствия видеть меня на мостовой, она ненавидит меня!

— Один во всем мире, без родственников, без друга, совсем один, — бормотал Поль.

— У нас ни сантима, — упрямо вела свое Роза, — на прошлой неделе я продала свои последние юбки, нет дров. И ко всему прочему мы со вчерашнего утра ничего не ели.

Несчастный молодой человек схватился за голову и отчаянно сжал руками виски.

— Ну, вот еще, — желчно заметила Роза, — я ему толкую, что необходимо искать любые средства, любой способ, а он…

Не дав ей договорить, Поль судорожно сорвал с себя накидку и бросил на стул.

— На, возьми и отнеси в залог, — произнес он глухо.

— И это все, чем ты в состоянии помочь себе и мне? — спросила молодая женщина.

— За накидку, наверное, дадут три франка; наверное, за них можно купить немного хлеба и дров.

— Ну, а потом?..

— Потом… Я подумаю, поищу способ… Мне нужно выиграть время. Успех придет, а с ним и деньги. Нужно уметь ждать…

— Нет, нужно еще и уметь сделать…

— Разумеется! Однако, прошу тебя, сделай так, как я тебе сказал, а завтра…

Будь Поль менее взволнован, он давно бы заметил, что Роза упрямо ведет дело к разрыву.

— Завтра! — язвительно произнесла она, — что же завтра? Уже целый месяц я слышу одно и то же! Но всякому терпению есть предел. Вы, Поль, не ребенок и обязаны взглянуть прямо в глаза жизни. Ну, посудите сами, что дадут мне эти лохмотья? Три франка? И сколько дней мы можем прожить на эти гроши?

— Отчего же ты не помогаешь мне, — крикнул он, — отчего же сама не работаешь?

Роза саркастически улыбнулась.

— Я? Я — женщина, мой милый. Я не создана для работы.

С угрожающим видом Поль приблизился к молодой женщине. Казалось, еще минута — и он ударит ее.

— Несчастная! — глухо произнес он — да, ты именно несчастная…

— Нет… Я только голодная.

Надо полагать, такая ссора могла бы окончиться плохо. Но послышался шорох в дверях, и они оба обернулись.

На пороге чердачной двери стоял старик и, добродушно улыбаясь, смотрел на молодую пару.

Старик был высок и несколько сутуловат. Две скулы кирпичного цвета особенно выдавались на его лице. Да, и еще — красный нос. Все остальное скрывала длинная и всклокоченная бородах проседью. Глаза его были скрыты очками с цветными стеклами; медную оправу очков он обмотал черной ленточкой.

Все в нем дышало ужасающей бедностью. Это сальное изодранное пальто с огромными карманами носило на себе следы всех стен, о которые он терся и под которыми валялся пьяным. Было заметно, что для этого бродяги все равно где и в чём спать — на постели или на земле, в платье или без платья.

Роза и Поль давно знали этого старика, ведь он жил в соседней конуре и его звали «дядя Тантен».

Его приход напомнил Полю, что соседняя комната мансарды — рядом и что каждое произнесенное им слово там слышат. Значит, их ссора тоже не была секретом…

— Что вам здесь нужно, милостивый государь? — резко спросил он у старика, — и кто вам дал право входить, не постучавшись?

Однако угрожающий тон Поля нисколько не смутил старика.

— Я стучался, — ответил он, — я редко бываю дома, а сегодня как раз возвратился, когда вы разговаривали. Я, разумеется, навострил уши…

— Милостивый государь!

— Погодите, нетерпеливый юноша! Скажите мне лучше, отчего вы так рано начали ссориться между собой? Когда лошади слишком долго стоят на месте, то даже самые смирные из них начинают беситься. Мне не раз приходилось замечать это…

— Однако, вы знаете, милостивый государь, — заметил Поль, глубоко задетый замечанием старика, — до чего ожесточают сердце бедность и нищета. Я полагаю…

— Э, полно о пустяках! Если я вошел, не спросив, то в таком случае простите меня, но разве не должны соседи являться друг другу на выручку, когда слышат шум ссоры? Как только я услышал ваши взаимные обвинения, сразу же сказал себе: этих двух больших детей мне следует немедленно помирить, иначе будет плохо.

Подобная тирада в устах этого бродяги была столь комична, что даже Роза не могла удержаться от улыбки. К тому же ей пришла в голову мысль, что старик догадается вытащить из кармана свой тощий кошелек и предложить им взаймы сорок или хотя бы двадцать су. Кажется, о том же самом подумал и Поль.

— Может быть, — заговорил он уже чуть спокойнее, — может быть, вы можете нам чем-нибудь помочь?

— Как знать!

— Вы сами видите, до какого унижения мы дошли. У нас ничего нет, мы пропадаем окончательно.

Дядя Тантен прежде, чем отвечать, поднял руки, как бы призывая небо в свидетели того, что он намерен сказать.

— Пропадаем! — повторил он, — жемчужины, скрытые на дне морском, тоже пропадают, пока какой-нибудь ловкий человек их не отыщет, — и он многозначительно улыбнулся.

— Не понимаю, что вы хотите сказать, — заметил Поль.

— Я хочу сказать, что прежде всего нужно добыть вам завтрак, а затем дров. Холод здесь собачий! Ну, а потом мы уже позаботимся и об одежде…

— Но для этого нужны деньги, много денег! — вздохнула Роза.

— Откуда вы знаете, что у меня их нет? — хихикнул старикашка и начал медленно расстегивать пальто. Запустив руку в один из карманов, он вытащил засаленную бумажку, скрученную в трубочку. Потом развернул ее.

— Билет в пятьсот франков! — воскликнула Роза изумленно.

— Именно так, моя милочка, — ответил старик торжественно.

Поль был крайне растерян. Можно ли было предположить, что старик прячет под своими грязными лохмотьями такую сумму? И откуда она могла у него взяться?

Возможно, это преступные деньги? — мелькнула мысль у Поля и Розы. Они обменялись между собою многозначительным взглядом. Казалось, старик понял, что его подозревают.

— Вы зря так плохо думаете обо мне! — заметил он. — Эти деньги принадлежат мне на законных основаниях.

Но Роза уже не слушала его. Она взяла в руки мятую купюру и с наслаждением принялась ее ощупывать.

— Должен вам сообщить, — продолжал дядя Тантен, — что я нахожусь на службе у судебного пристава. Но это еще не все. Я — поверенный многих лиц по отыскиванию спорных долгов. Так что иногда в мои руки попадают весьма значительные суммы. Одолжить вам пятьсот франков для меня нисколько не обременительно.

Поль не знал, как ему поступить. С одной стороны — деньги были крайне нужны, но с другой — взять их, не зная, как и когда заплатить, казалось ему нечестным.

— Нет, — нерешительно сказал он, — я не могу взять этих денег: мой долг…

— Ах, оставьте эти бредни! — живо перебила его Роза, — неужели не понятно, что своим отказом мы огорчим дядюшку Тантена?

— Вы правы, прелестное дитя, — вскричал старик, — ступайте же скорее за провизией и купите, что нужно, ведь уже пятый час!

Роза бросилась к старому разбитому зеркалу, грациозно оправляя на себе лохмотья. Затем она торопливо выпорхнула.

— А хороша, диво как хороша! — заметил дядя Тантен с видом знатока, — какое изящество, какая грация! Дать бы ей хорошее положение — и она далеко пойдет…

Поль промолчал. Сейчас он был по-прежнему занят своими мыслями. Его многое тревожило. Этот загадочный старик, который ни с того ни с сего бросает пятьсот франков на ветер… Несомненно, он сделал это с каким-то тайным умыслом. А ведь как легко можно скомпрометировать свое до сих пор честное имя…

— Нет, милостивый государь, — начал он решительно, — брать у вас подобную сумму было бы непростительно с моей стороны, я ведь даже не знаю, буду ли в силах когда-нибудь вернуть вам ее.

— Очень мило, хорошенького же вы мнения о себе, дорогой мой! Если вы до сих пор бедствовали, то только потому, что у вас не было необходимого опыта. Теперь вы должны его приобрести и взяться за дело. Нужда, мой друг, — лучший учитель. Я уверен… если у вас будут средства, вы отдадите мне эти пятьсот франков. Торопить вас не стану, но, для обоюдного спокойствия, вы дадите мне расписочку, по которой обяжетесь до уплаты долга платить шесть процентов.

— Какую еще расписочку? — пробормотал Поль.

— Вексель… Это уж так полагается.

В подобных делах Поль был не опытнее младенца. Дядя Тантен тут же вынул вексельную бумагу.

— Вот, пишите здесь: «Восьмого июня будущего года я должен заплатить господину Тантену или, кому он прикажет…»

В тот момент, когда молодой человек подписывал вексель, в дверях показалась Роза со свертками в руках. Она вся сияла, глаза ее блестели. Было заметно, что с ней только что случилось нечто удивительное. Но Поль ничего не заметил. Он был занят распиской.

— Позвольте заметить, — заговорил он, — число, которое вы заставили меня написать, не более, чем формальность. Не думаю, чтобы за четыре месяца дела мои настолько поправились, что я мог бы уплатить вам столь значительную сумму…

Старик по-прежнему улыбался.

— Ну, а если бы мне вздумалось, к примеру, потребовать с вас эту сумму и раньше, например, через месяц? — лукаво поинтересовался он.

— Как, неужели вы смогли бы…

— Я сам — не смог бы, дорогой мой! Сам по себе я ничего не могу, но у меня есть знакомый, а у него сильные и длинные руки. Что хочешь найдет и достанет. Если бы я послушался его в былые времена, то, наверное, не оказался бы здесь. Одним словом, не хотите ли сходить к нему, познакомиться?

— Отчего же нет… Было бы глупо упускать подобный случай.

— Ну, что ж, сегодня же вечером увижу этого знакомого и сообщу ему все касательно вас. А завтра пополудни вы будете у него. Если вам удастся ему понравиться, если он найдет нужным заняться вами, то карьера вам обеспечена…

Старик снова полез в свой карман и вытащил карточку. Подавая ее Полю, он заметил:

— Моего приятеля зовут Маскаро, вот его адрес.

Роза, как и все парижанки, владела искусством устроиться мило и уютно везде. Уже через минуту стол был накрыт. Конечно, все соответствовало окружающей обстановке конуры. Вместо скатерти — какой-то обрывок ткани, подносы заменяли листочки бумаги. Жаркий огонь уже пылал в печурке. Две стеариновые свечи уже красовались в старом подсвечнике, каким-то чудом уцелевшем. Пламя свечей весело освещало каморку и расположившуюся в ней группу. В двадцать лет человек легко утешается. И эта неожиданная картина как-то развеселила Поля. Он усилием воли отогнал темные подозрения, мрачные предчувствия.

— За стол! — воскликнул он, — вот, наконец, мы и с обедом, хотя еще и не завтракали! Ну, Роза, занимай же свое место хозяйки! А вы, дорогой сосед, надеюсь, окажете нам честь разделить с нами трапезу?

Но дядя Тантен все же отказался.

— Мне необходимо сегодня вечером повидать Маскаро, чтобы предупредить о вашем приходе.

Роза не слишком горевала по этому поводу. Этот старик вызывал в ней отвращение, хотя она и должна была быть ему благодарной. К тому же она инстинктивно чувствовала, что старик давно следит за нею и угадывает ее сокровенные помыслы.

— До свидания, — сказал Тантен, — желаю вам хорошего аппетита.

Захлопнув дверь убогого чердака, старик, однако, не торопился спускаться по лестнице. Опершись о косяк, он прислушивался к голосам молодых голубков. И впрямь, почему бы им не веселиться?

После всех пережитых мучений Поль, казалось, ожил: в кармане у него теперь лежал адрес человека, который мог помочь ему сделать карьеру, у них появились деньги, а с ними — надежда на будущее.

Что же касается Розы, ее очень смешил этот старик, которого она считала большим дураком, пожертвовавшим для них такую сумму.

— Воркуйте и веселитесь, мои голубки, — бормотал в это время за дверью старик, — сегодня, может быть, вам придется в последний раз быть вместе…

Вымолвив эти слова, дядюшка Тантен ощупью спустился по шаткой лестнице, которую жадная Лупиас освещала лишь по воскресеньям. Спустившись, он отправился прежде всего к хозяйке дома, которая готовила в это время обед на очаге. Войдя, он робко и почтительно поклонился, заискивающе улыбаясь.

— Я пришел рассчитаться с вами, сударыня, — произнес он и положил деньги на край комода. В то время, когда хозяйка писала ему расписку о получении квартирной платы, он рассказывал ей о неожиданном, довольно приличном наследстве, которое должен был вскоре получить. И в доказательство показал ей несколько банковских билетов.

Банкноты эти произвели на мадам Лупиас такое сильное впечатление, что она превратилась в саму любезность, бросившись учтиво провожать старика, держа в одной руке лампу, а другой подавая ему его грязную фуражку.

Выйдя на улицу, старик поспешил во фруктовую лавку, что помещалась на углу улиц Пети-Пон и Бушери. Хозяин лавки, торговавший дешевыми винами, по девять су за литр, был хорошо известен местным беднякам.

Это был маленький, толстенький, короткорукий, вечно красный, поминутно раздражавшийся и непременно желавший показать себя очень важным, человечек. Он был вдов, носил баки на английский манер, числился сержантом национальной гвардии и носил фамилию Мелюзен. Зимой в бедных кварталах Парижа пять часов — самое жаркое время торговли для лавочников. Рабочие возвращаются из своих мастерских, а женщины после дневной работы спешат приготовить что-нибудь поесть к вечеру. Господин Мелюзен был так занят торговлей, при этом непрерывно наблюдая за своими мальчишками-посыльными, что не заметил даже, как в лавку вошел старик Тантен.

— Месье Мелюзен, — громко обратился старик к хозяину лавки.

Оставив свои дела, лавочник направился к дядюшке Тантену. И тот начал с вопроса, не приходила ли сюда несколько минут назад красивая девушка менять банковский билет в пятьсот франков.

— Совершенно верно, месье, но откуда вам это известно? — поинтересовался лавочник.

Глаза его округлились, и он ударил себя по лбу:

— Так я и знал! Неужели произошла кража? А вам поручено разыскать ее? Да, это было подозрительно! Когда эта девчонка явилась ко мне в лавку в таком рубище и с билетом в пятьсот франков, я сразу же подумал: «Тут дело нечисто».

— Постойте, постойте, — прервал его дядя Тантен, — я ведь еще вам ничего не сказал о краже. Я только хочу спросить, узнаете ли вы эту девушку, если бы вам показали ее?

— Как себя самого, сударь! Да и как не узнать такую хорошенькую особу, с такими дивными волосами! Она иногда заходит сюда, и я полагаю, что она живет где-то неподалеку… Может быть, следует послать кого-нибудь из своих людей, — заметил он, — или позвать сюда полицейского сержанта?

— Нет, это совершенно бесполезно! — важно заметил Тантен, — я даже попросил бы вас держать это дело пока что в тайне. Сейчас же я попрошу вас, если банкнота еще в ларьке, записать ее номер, а также число и месяц, когда она попала к вам в руки.

— Ну, да, да, конечно, — засуетился лавочник, — мои торговые книги всегда в порядке. Через минуту я буду к вашим услугам.

Проводив мнимого агента полиции, Мелюзен был исполнен гордого сознания исполненного долга. А дядюшка Тантен, как ни в чем ни бывало, добрался до площади Пети-Пон и начал ходить взад и вперед, ища кого-то глазами. Вскоре он увидел того, кого искал. Детина громадного роста, на вид лет двадцати, хотя на самом деле ему было всего пятнадцать; худой, с вытянутым и крайне неприятным лицом, он, видимо, стоял в секрете, наблюдая за кем-то. Чтобы скрыть это обстоятельство, он просил у прохожих милостыню в то время, когда появлялся кто-то из полицейских. Волосы его грязновато-желтого цвета уже поредели, лицо уже успело обрюзгнуть от пьянства, углы рта кривила недобрая циничная улыбка. Он будто демонстрировал свои дыры и лохмотья, вызывая сострадание у прохожих. При этом он напевал нищенский псалом, примешивая к нему сочиненную легенду о несчастном ремесленнике, бедной старухе-матери без хлеба, о своем жалком, искалеченном машиной теле.

Подойдя сзади к этому бродяге, дядюшка Тантен сдернул с его головы фуражку. Верзила в бешенстве обернулся, но тотчас же заулыбался сконфуженно:

— Кажется, попался, — стиснув зубы, прошептал он.

— Так-то ты исполняешь мои поручения? — грозно спросил Тантен.

— Помилуйте, поручения ваши давно исполнены, — лепетал детина.

— Не смей у меня еще оправдываться! Это по моей милости Маскаро тебя спасает; разве я не помогал тебе столько раз зашибать деньгу? Как же ты смеешь снова нищенствовать?

— Нет, хозяин, — пристыженно бормотал бродяга, — это я, черт возьми, просто от скуки… Нужно же было убить как-то время в ожидании вашего прихода. Смотрите, вот заработал целых восемь су…

— Гляди, Тото-Шупен, ты не кончишь добром, это я тебе предсказываю. Ну, рассказывай, что видел?

С оживленного угла улицы они перебрались в более уединенное место.

— А видел я вот что, хозяин, — отвечал детина, — ровно в четыре часа карета подъехала к назначенному месту и остановилась вон там, напротив лавки парикмахера. Карета отличная, одежда у кучера роскошная…

— Погоди… А в карете сидел кто-нибудь?

— Я заметил в ней того самого господина, которого вы мне описывали. Знатный господин! Низенькая шляпа по самой последней моде, светлые панталоны и открытая жилетка — одним словом, не господин, а модная картинка!

— И что же дальше?

— Выйдя из кареты, он принялся от нечего делать барабанить тростью по тротуару. Я разглядел в его зубах потухшую сигарету и тотчас же оказался рядом:

— Огня не угодно ли, граф?

За это он дал мне десять су. Я хорошо разглядел его: низенький и рябоватый, с лицом истасканным и помятым, со стеклышком в глазу…

— И что же потом? — недовольным тоном спросил Тантен.

— Этот господин казался очень раздраженным тем, что попусту теряет время, бедняга ходил и ходил по тротуару, заглядывая под шляпку каждой даме. Ненавижу этих кокоток в мужском платье! Этого болвана я бы с удовольствием пообчистил.

— Я уже сказал тебе, чтобы ты говорил только о деле, — перебил его Тантен.

— Да, да, теперь о главном. Так вот, оба мы прохаживались таким образом добрых полчаса, как вдруг из-за угла выходит женщина и поворачивает прямо на этого дурня. Настоящая красавица! Я так и замер на месте, но из какой она нищеты, хозяин, не приведи Бог! Они встретились и заговорили шепотом…

— И ты ничего не слыхал?

— За кого вы меня принимаете, хозяин! Красавица сказала: «Итак, решено, до завтра». А он опять спрашивает: «Правда ли?» — «Непременно, часов около двенадцати», — ответила она. Потом они расстались, и она скрылась. А он шмыгнул в свою карету, и кучер погнал лошадей. За те сто су, что вы обещали, хозяин, я, кажется, немало сделал…

Тантен вытащил из кармана пятифранковую монету и ткнул ее в руку оборванцу.

— На, получи, только смотри у меня! Повторяю, ты плохо кончишь, а пока — прощай.

Через несколько минут старик и его ученик разошлись в разные стороны. Проходя по мосту, Тантен довольно потирал руки.

— А дельце идет хоть куда, — бормотал он.

По улице Монторгель, недалеко от Пассажа, помещалась квартира того самого Маскаро, влиятельного друга дядюшки Тантена.

Маскаро содержал контору для рекомендаций и трудоустройства прислуги, а также других комиссионных дел.

Две громадные доски, прибитые к дверям этой конторы, содержали объявления о наличии мест для прислуги за текущий день. Благодаря этим объявлениям Маскаро имел громкую известность во всем Париже. Но у Маскаро были еще и другие занятия, снискавшие ему уважение общества.

Именно он первый составил проект «Артели домашней прислуги». Он даже устроил в доме, где помещалась контора, маленькую гостиницу, где прислуга без мест могла пользоваться квартирой и пищей в кредит.

Все подобные операции Маскаро приносили кое-какую пользу обществу и немалый доход ему самому.

Перед этим домом и остановился на другой день ровно в двенадцать часов Поль Виолен. Он с несомненной пользой употребил полученные от Тантена пятьсот франков: на нем был новый костюм. Он был так красив в этом новом костюме, что некоторые женщины оборачивались ему вслед.

Поль был всецело занят мыслями о могуществе того таинственного человека, который сможет ему помочь выбраться из нищеты.

— Раздаватель мест! — шептал он, глядя на вывеску. — Вероятно, он предложит мне какую-нибудь работу франков на сто в месяц…

Но прежде чем войти и позвонить, он начал рассматривать дом так, будто стены его могли что-либо поведать о хозяине. Но дом был, как все дома. Двор был грязен, а контора и трактир помещались в заднем корпусе. Под воротами, в самой стене, располагалась устричная лавчонка.

— Ну, что же я стою, — убеждал себя Поль, — надо, наконец, решиться.

Он решительно пересек двор и поднялся по лестнице на первый этаж. На одной из дверей он увидел надпись «Контора». В эту дверь он и постучал.

— Войдите! — послышался чей-то грубый голос.

Дверь оказалась незапертой, ее придерживал тяжелый камень на блоке, и Поль толчком сапога отворил ее.

Комната, где он оказался, как две капли воды была похожа на все остальные комиссионерские конторы Парижа. Те же скамейки вдоль стен из черного дуба, в глубине — решетка, драпированная какой-то зеленой тканью — место, которое служащие называли «Совещательной комнатой». А между двумя окнами на цинковой доске виднелась надпись:

За огромным письменным столом сидел господин, говоривший с женщиной, стоявшей перед ним.

— Господин Маскаро? — застенчиво произнес Поль.

— Что вам угодно? — произнес сидящий за столом господин. — Вы желаете записаться? У вас есть надежные рекомендации?

— Прошу извинить меня, но мне желательно поговорить с самим господином Маскаро, я пришел к нему от одного из друзей…

Лицо хмурого господина стало значительно любезнее. Он предложил Полю присесть, извинился, что господин Маскаро занят важным делом и не скоро освободится.

Поль присел на одну из скамеек и принялся изучать этого господина.

Его тон, осанка, сложение свидетельствовали об избытке здоровья. А манера держаться, короткие волосы и густо нафарбленные усы — все отличало в нем бывшего военного.

Как этот господин и сам уверял всех, — он раньше служил в кавалерии, где ему и было дано солдатское прозвище «Бомаршеф», хотя его настоящая фамилия была Дюран. Правда, в то время он был еще молод, теперь же ему было уже сорок пять…

Его занятия в конторе состояли в том, чтобы заносить в книгу имена и адреса тех, кто обращался за помощью, а также выслушивать иных посетителей.

Клиентка, что стояла перед ним, судя по костюму, была чем-то средним между кухаркой и селедочницей. Из тех, кого Париж называл «лихой бабой и сплетницей».

Каждую свою фразу она скрепляла понюшкой табака.

— Однако, матушка, пора на чем-то остановиться, — бесцеремонно перебил ее Бомаршеф, — вы непременно хотите переменить место?

— Еще бы, разумеется…

— В последний раз контора нашла вам отличное место, а вы и трех дней там не пробыли, ушли без всякой причины…

— Тогда не было нужды.

— Ну, а теперь?

— Теперь другое дело. Теперь деньги кончаются.

— И все-таки вам следовало оставаться там. А, может быть, вы там набедокурили?

Дама опустила глаза и начала жаловаться на трудности жизни у хозяев, на их непомерные требования, на ехидство и зависть молодых хозяек, что запрещают кухаркам танцевать и веселиться.

Бомаршеф, покачивая головой, слушал весь этот вздор. Но что поделаешь: его дело требовало подобной дипломатии.

Наконец, клиентка замолчала и вынула хорошенькое портмоне. Достав деньги за внесение своего имени в список желающих получить место, она положила их на стол.

— Так вы уж, будьте добры, — заканчивала она, — впишите мое имечко — Каролина Шимель. Постарайтесь уж дать мне хорошенькое местечко. Но так, чтобы ничего мне больше не знать, кроме кухни. На рынок я тоже люблю ходить сама и не желаю, чтобы хозяйка ездила на мне верхом!

— Хорошо, хорошо, дадим!

— Вот, если бы вам удалось найти мне местечко к какому-нибудь вдовцу или, еще того лучше, к молоденькой дамочке при старом муже… А послезавтра я зайду за ответом.

И заправившись еще одной порцией табака, она выплыла из конторы.

Поль, будучи свидетелем этой сцены, был просто уничтожен. Куда это его порекомендовал старый Тантен? И какую работу могут ему здесь предложить?..

Он уж было начал искать благовидный предлог, чтобы убраться восвояси, но тут дверь в глубине комнаты отворилась, и в контору вошли два господина.

Один был молод и щегольски одет, судя по всему — светский человек. Несколько иностранных орденов блестело в его петлице. Второй — типичный старик-провинциал, был одет в теплый мериносовый халат на вате, в бархатной шапочке на голове, вышитой, по всем признакам, его близкими. Редкая борода, аккуратно расчесанная, упиралась в снежной белизны батистовый галстук.

— Итак, мой добрый хозяин, — сказал молодой человек, — я могу надеяться, не правда ли? Не забудьте, как долго тянется это мое скверное положение…

— Я рад бы тотчас дать ответ, господин маркиз, — почтительно ответил старик в белом галстуке, — но я не единственный, кто решает… И потому необходимо посоветоваться…

— Но все же, дорогой хозяин, — заключил щеголь, — я очень рассчитываю на вас.

При виде столь светского молодого человека Поль приободрился. Это, вероятно, и есть тот самый господин Маскаро, — подумал он, и как только маркиз вышел, хотел было последовать за ним…

Но его опередил Бомаршеф.

— Угадайте, — обратился он к господину в батистовом галстуке, — кого я только что видел, месье Маскаро?

— Кого же?

— Каролину Шимель!

— А, бывшую служанку герцогини Шандос…

— Именно!

— Воистину счастливый случай! — сказал старый господин, — где она живет?

Вопрос явно смутил Бомаршефа. Он, как нарочно, не записал адреса Каролины. Господин Маскаро был очень недоволен и принялся ворчать. Даже произнес ругательство, которому мог позавидовать любой извозчик.

— Черт возьми, — кричал он, топая ногами, — оказаться таким дураком! Баба, которую я целых пять месяцев тщетно ищу по всему Парижу, является сюда сама, а вы упускаете такой случай?!

— Она придет опять, придет непременно. Она сама мне сказала. Ведь не захочет же она терять деньги даром.

— Ну, да, плевка для нее не стоят эти деньги! Придет, если ей вздумается! А если нет? Баба, которая пьет, наполовину сумасшедшая баба, разве можно рассчитывать на ее слова…

Бомаршеф кинулся к своей шляпе.

— Она только что вышла отсюда, и я сумею еще ее догнать и вернуть…

— Нет, погоди, — удержал его Маскаро, — возьми с собой для верности Тото-Шупена. Пусть бросает к черту своих устриц! Вдвоем вам легче будет изловить эту мошенницу. Не говорите ей ничего, только проследите, где она живет. Я хочу знать все, что она делает и чем занимается, час за часом. Слышите — все!

Бомаршеф вышел, а господин Маскаро продолжал ворчать.

— Иметь таких слуг! Нет, надо приучить себя все делать самому. Я из сил выбиваюсь, чтобы найти концы этого запутанного дела, а эта пьяная баба, конечно же, держит в своих руках ключ!

Полю было ясно, что его присутствие попросту не замечают. Он был сконфужен, будто невольно подслушивал чужую тайну. Кашлянул — затем, чтобы дать знать о себе.

Маскаро быстро обернулся к нему с угрожающим видом.

— Прошу извинить меня, — начал было Поль.

Работодатель тотчас же овладел собой и принял благородную, внушающую доверие осанку.

— К вашим услугам, — ответил он, вежливо раскланиваясь, — я имею удовольствие видеть господина Поля Виолена?

Молодой человек почтительно поклонился.

— В таком случае я сию минуту буду к вашим услугам.

И в тот же миг господин Маскаро исчез в боковой двери, из которой выходил вместе с маркизом.

Вскоре Поль услышал, что его зовут.

— Господин Поль, пожалуйте, сюда! От вас у меня нет и не будет тайн!

По сравнению с первой комнатой, где помещалась контора, частный кабинет Маскаро был образцом удобства и роскоши. Занавеси на окнах, судя по всему, периодически стирались, обои на стенах тоже были довольно свежими, а пол устлан ковром.

По всему было видно, что в эту свою обитель господин Маскаро приглашал только избранных клиентов.

Теперь господин Маскаро сидел у камина в великолепном кресле, опершись на стоявшее рядом бюро. Бюро явно принадлежало вполне деловому человеку, имеющему множество разнообразных забот. Карты и реестры унизывали заднюю стену, выдвижная доска была завалена квадратиками из толстого картона, носящими в коммерческом мире название марок, и громадными конвертами с четко обозначенными на них адресами.

Широким, радушным жестом Маскаро предложил Полю кресло напротив себя.

— Поговорим! — ободряющим голосом произнес он, и его мягкий взор был олицетворением самого человеколюбия.

Поль все более и более восторгался благородством этого господина. Как и всякую слабую натуру, его тянуло к характерам решительным и твердым.

— Вот так-то! — начал свою речь Маскаро, — положение ваших финансов сейчас не блестяще, но не беда. Главное, что вы твердо решили выйти из своего скверного положения… По крайней мере, я слышал об этом от старого забулдыги Тантена.

— Совершенно верно, милостивый государь.

— Прекрасно! Но должен вам сказать: прежде, чем заниматься будущим и строить различные планы, необходимо обстоятельно рассмотреть наше прошлое…

При этих словах лицо Поля передернула нервная гримаса. Это заметил господин Маскаро, и очень мягко, почти по-родственному прибавил:

— Вы уж простите это маленькое принуждение к исповеди. Она необходима, потому что я отвечаю за каждую личность, которую рекомендую. Тантен утверждает, что вы превосходный молодой человек, честный и отлично образованный. Я убеждаюсь, что он не ошибся. Но прежде мне необходимы гарантии более твердые…

— Да, это справедливо, милостивый государь, — торопливо перебил его Поль. — Я готов отвечать на любые вопросы…

Тонкая улыбка промелькнула на губах белоснежного старца. Аккуратно и медленно он вытер очки и снова насадил их себе на нос.

— Я благодарен вам за это доверие, — сказал он, — но что касается того, чтобы утаить от меня что-то, это не так-то легко…

Он взял со стола несколько марок и принялся вертеть их между пальцами.

— Зовут вас Поль Виолен, не правда ли? — Поль кивнул головой в знак согласия.

— Вы родились в Пуатье на улице Вьен 5 января 1843 года?

— Именно так, милостивый государь.

— Вы рождены от незаконного брака.

Последний вопрос совершенно смутил и поразил Поля.

— Да, это так, — ответил он, — но я не предполагал, что Тантен настолько сведущ о моем прошлом. Значит, стены, разделяющие нас с ним, еще тоньше, чем я предполагал.

Будь Поль хоть немного опытнее, он давно бы заметил в руках старика бланки с инициалами П и В.

— Ваша матушка, — продолжал его новый покровитель, — в последние пятнадцать лет жизни держала небольшой магазинчик скобяных товаров.

— Да, это так.

— Но что могла приносить торговля подобного рода, да еще в Пуатье? Разумеется, очень мало. К счастью, у нее была, кроме этой торговли, еще тысяча франков ежегодного пенсиона, с помощью которого она жила и воспитывала вас.

На этот раз Поль вскочил со своего места.

— Милостивый государь, — бормотал он, вконец оглушенный, — кто мог вам открыть тайну, которую я никому не доверял с тех пор, как нахожусь в Париже? Это обстоятельство моей жизни не было известно даже Розе!

Маскаро добродушно пожал плечами.

— Вы должны понимать, что человек в моем положении обязан знать многое, что другим обыкновенным лицам кажется недоступным… Помилуйте, да без этих сведений меня бы постоянно обманывали.

Больше часа находился Поль в конторе Маскаро. Все же он не мог никак постичь, к какому разряду принадлежит это любопытное заведение.

Он вспомнил приказание, которое, сломя голову, пустился исполнять Бомаршеф. Нет, он решительно ничего не понимал…

— Но, если я и любопытен, — продолжал почтенный старик, — то смею вас уверить, что и скромен, поэтому не бойтесь говорить мне самую горькую правду. Скажите, каким образом ваша матушка получала эту ренту?

— Каждые три месяца по переводному векселю от одного парижского нотариуса.

— Гм, а известно ли вам лицо, которое выдавало эту сумму?

— Нет, я его не знаю.

Поля уже не на шутку начинали тревожить все эти объяснения. Тысячи странных ощущений и мыслей роились в его голове, а вопросы из уст Маскаро продолжали сыпаться — вежливо и даже несколько беспечно. В нем чувствовался человек, которому вменено в обязанность испытывать совесть другого.

Немного помолчав, господин Маскаро продолжил разговор.

— Мне кажется, что сумму эту выделял не кто иной, как ваш отец.

— Нет, нет, этого быть не может!

— Но почему вы так думаете?

— Моя мать клялась мне в этом на смертном одре. Смею вас уверить, она была святая женщина. Я слишком любил и уважал ее, чтобы часто говорить с ней о подобных вещах. Но как-то мной овладело это скверное любопытство, и я начал выспрашивать, кто же был наш тайный благодетель? Но слезы ее убедили меня в том, что я причинил ей боль… По рассказам моей матери, отец мой умер раньше, чем я родился.

Господин Маскаро, казалось, даже не замечал сильного волнения своего собеседника.

— Стало быть, после смерти вашей матушки вам прекратили выплачивать ренту?

— Нет, она прекратилась еще раньше. С того дня, как наступило мое совершеннолетие. Этот день до сих пор живет в моей памяти. Вечером, в самый день моего рождения, мать приготовила кое-что к столу, она всегда пыталась как-то отметить день моего появления на свет…

— …Бедный мой Поль, — сказала она, — когда ты у меня родился, один добрый и великодушный друг обещал мне помочь воспитать тебя. Он сдержал свое обещание. Сегодня тебе минуло 20 лет, и рассчитывать далее на его помощь не следует. Отныне ты совершеннолетний и не должен брать ни от кого и ничего даром. Ну, а я теперь могу надеяться только на тебя и зависеть только от тебя. Отныне трудись сам, будь честен и помни: в твоем положении человек вынужден трудиться вдвое больше других, чтобы проложить себе честную дорогу в жизни…

Поль прервал свой рассказ, волнение овладело им так сильно, что две крупные слезы медленно скатились по его щекам.

— Год и восемь месяцев спустя, — продолжал он, — моя мать вдруг умерла, не успев даже приготовиться к смерти. Я остался совсем один в жизни, без семьи, без друзей. Если бы мне случилось умереть, некому бы даже было проводить меня до кладбища, я просто могу исчезнуть, и никто даже не вспомнит обо мне, никому нет дела до моего существования…

Физиономия господина Маскаро становилась все более серьезной.

— Мне кажется, вы несколько преувеличиваете свое одиночество. Я знаю, что у вас есть близкое существо…

Поднявшись со своего места, как бы затем, чтобы рассеять владевшее им волнение, он начал расхаживать взад и вперед. Потом остановился и быстро подошел к молодому человеку, который, казалось, полностью ушел в себя.

— Я не хочу, мой юный друг, — тихо произнес он, — продолжать далее этот разговор, который так неприятен вам.

— Но ведь этот разговор ведет к моей же пользе, милостивый государь, — дипломатически заметил Поль, — именно так я понимаю вас…

— Мне нужно было немного испытать вас, чтобы судить, насколько вы откровенны и правдивы. Зачем мне это, я бы мог и сейчас вам открыть. Но будет лучше, если вы узнаете все несколько позже. Отныне вам следует знать одно: обо всем, что касается вас, я буду осведомлен во всех подробностях.

До сих пор Поль был лишь заинтригован, но последние слова внушили ему просто ужас, и это тут же отразилось на его выразительном лице.

— Ну, что же это с вами, мой милый, — продолжал достойный господин, глядя сквозь синие очки прямо в душу своего подопечного. — Или вы начинаете меня немного побаиваться?

— По правде сказать, да, — в замешательстве ответил Поль.

— Напрасно! Я даже не могу представить себе, чего может бояться человек в вашем положении. Доверьтесь мне полностью. Я не желаю вам зла!

Слова эти были сказаны ласково и убедительно. Усевшись в кресло, старик продолжал:

— Возвратимся к нашему разговору. Благодаря вашему искреннему рассказу о характере вашей матери, я понял, что она достойная во всех отношениях женщина. Мы уже знаем, что вы получили свое образование в лицее города Пуатье наравне с другими порядочными детьми. В восемнадцать вы имели ученую степень бакалавра. После этого вы, пожалуй, целый год гонялись за каким-то неземным вдохновением. Не найдя его, вы разочаровались и поступили помощником к одному присяжному. Ваша матушка мечтала, чтобы вы когда-нибудь заняли солидную, почетную должность. Возможно, тут заключался некоторый расчет — отдать долг тому, кто платил за ваше образование…

— Мне тоже всегда так казалось.

— Но, к несчастью, гербовая бумага вам не пришлась по сердцу…

Услышав эти слова, Поль не мог удержаться от самодовольной улыбки. Эта улыбка не понравилась Маскаро, и он продолжал уже более строго.

— Да, я понимаю вас, но и повторяю — к несчастью. Судя по всему, вы жестоко поплатились за это впоследствии. Вместо того, чтобы совершенствоваться в науках, чем вы занимались тогда? Музыкой? Сочиняли романсики, или даже оперы, и были близки к мечте видеть себя музыкальным гением?

Поль был готов выслушать многое в разговоре с Маскаро, но прозвучавший сарказм больно задел его. Он вспыхнул и хотел было возмутиться.

Опытный старик не дал ему даже заговорить.

— И что же вышло в итоге? — продолжал он спокойным тоном. — В одно прекрасное утро вы додумались окончательно оставить науку. В ожидании, пока общество признает вас великим композитором, объявили вашей матери, что станете давать уроки на фортепиано. Ну, взгляните вы на себя повнимательнее и скажите беспристрастно: можно ли такого учителя, как вы, с такой внешностью, допускать давать уроки музыки молоденьким девушкам?

Восстанавливая детали прошлой жизни Поля, Маскаро заглянул в свои карточки.

— Остальное тоже мне известно. Ваш отъезд из Пуатье был последней и самой большой глупостью с вашей стороны. Вы бежали оттуда чуть ли ни на другой день после похорон вашей матери, распродав все, что имелось в доме за какие-нибудь три тысячи франков. И с этими деньгами храбро пустились по железной дороге в Париж.

— Но ведь я жил надеждой, милостивый государь!

— На что? Доехать до счастья и до карьеры по железной дороге? Ежегодно тысячи молодых людей являются сюда Бог весть зачем! Словно и впрямь здесь растут одни апельсины да ананасы! И знаете, чем эти потехи кончаются? Десять процентов так и не находят того, зачем они явились, половина умирает от нищеты и голода; другие, обозлившись на судьбу, идут в армию наемниками.

Поль внимательно слушал все, что ему говорили. Он не мог не признать, что все сказанное, к несчастью, горькая правда. По личному опыту он знал, какой громадный запас энергии и сил нужно иметь, чтобы ежедневно все начинать заново. Не находя ответа, он молча опустил голову.

— Хорошо еще, если бы вы явились сюда один. А то ведь вы притащили с собой другое существо, некую Розу Фигаро, простую работницу, с которой еще можно водиться в таких местах, как ваш благословенный Пуатье.

— Но позвольте, милостивый государь, я вам объясню…

— Бесполезно, милейший, результаты ведь налицо. За полгода ваших трех тысяч франков как ни бывало! Затем настали стесненные обстоятельства, нужда, а там и чистейший голод, со всеми его ужасами в виде переселения в отель «Перу» и прочее, и прочее… Короче — вы помышляли уже о самоубийстве, и если бы не встреча с моим старикашкой Тантеном…

Тяжело было слушать Полю все эти страшные истины, его не раз подмывало вспылить. Но тогда уж, конечно, пришлось бы навеки отказаться от протекции господина Маскаро, в могуществе которого он все более и более убеждался. Поэтому он постарался сдержать себя.

— Ну, что же делать, — с горьким смирением отвечал он, — я был дураком, однако нужда научила меня быть умнее. Уже то, что я нахожусь сейчас здесь, показывает, насколько я отрешился от своих прежних фантазий.

— Откажитесь еще от одной — от обладания девицей Фигаро.

Молодой человек даже побледнел от негодования.

— Я люблю Розу, милостивый государь, — сухо заметил он, — мне кажется, я уже имел честь довести это до вашего сведения. До сих пор она доверялась моей чести и разделяла мое незавидное положение. Я глубоко верю в ее привязанность ко мне. Рано или поздно она будет моей женой.

Маскаро понял, что дальнейшие разговоры на эту тему будут бесполезны, и потому заговорил о другом.

— Вот к чему ведет ваше идеальное воспитание, — сказал он. — Вы должны иметь какое-нибудь дело и получить его безотлагательно. Вы мне понравились. Не было еще случая, чтобы мои друзья не находили себе достойного места в жизни. Скажите, а что если бы я вам предложил место хотя бы на двенадцать тысяч франков в год?

Такого рода цифра показалась Полю даже устрашающей. Он был еще под влиянием только что испытанного унижения и невольно подумал, что господин Маскаро просто потешается над ним.

— С вашей стороны не очень великодушно, милостивый государь, так третировать мою неопытность! — с упреком сказал он.

Маскаро стоило добрых четверть часа, чтобы убедить своего ученика в серьезности своих слов. Возможно, его красноречие и пропало бы даром, если бы он не догадался материализовать его. Он отправился к своему бюро, достал из него банковский билет и небрежно протянул Полю.

Бедняга, как ужаленный, вначале оттолкнул билет, но ему ли было устоять против столь сильной аргументации? Как ни велики были его трепет и ужас, однако он поинтересовался, что же ему следует исполнять за столь громадное вознаграждение и хватит ли у него на это сил.

— Э, пустяки! Разве предложил бы я вам то, чего вы не в состоянии выполнить, — весьма разумно заметил достойный основатель конторы по найму. — И потому не стоит волноваться. Если бы я не спешил сейчас по другому, более важному делу, я бы сегодня же объяснил вам, в чем будут заключаться ваши обязанности. Поэтому я прошу вас подождать до завтра. Завтра будьте снова здесь между двенадцатью и часом пополудни.

Взволнованный, Поль поднялся со своего места.

— Еще одно слово, — удержал его почтенный господин, — вам нельзя больше оставаться в вашем отеле «Перу». Ищите себе немедленно комнату в здешнем квартале, и, как только найдете, сейчас же сообщите мне адрес. А теперь — до свидания. Сумейте быть твердым и в случае необходимости переносить удары судьбы.

Минуты две Маскаро простоял у своего бюро, прислушиваясь к удаляющимся шагам Поля. Потом он подошел к стеклянной двери, ведущей во внутренние комнаты и, отворив ее, крикнул:

— Ортебиз! Ты можешь войти!

В тот же миг вошел человек, который бросился в кресло, стоявшее перед камином.

— Бр-р-р! — произнес он, — ноги у меня до того закоченели, что можно было бы их отрезать и я бы не почувствовал! Твоя комната — настоящий погреб, мой дружище. В другой раз изволь распорядиться, чтобы в ней был разведен огонь.

Но Маскаро был всецело занят своими мыслями.

— Ты все слышал? — спросил он.

— Разумеется! Все видел и слышал.

— Ну, и какого же ты мнения об этом болване?

— А такого, что вы с Тантеном ловкие люди! Этот молодчик под вашим руководством далеко пойдет!

Доктор Ортебиз, свой человек при агентстве, был весьма близок к Маскаро и относился к нему с дружеской фамильярностью, называя его запросто уменьшительным именем «Батистен», несмотря на то, что этому Батистену давно уже стукнуло шестьдесят лет. Сам же Ортебиз утверждал, что ему сорок пять, впрочем, не без оснований. На вид ему нельзя было дать и этих лет: он был крепок, здоров, сохранил все волосы, даже без малейшей проседи, Живой юношеский взгляд.

Человек с прекрасными светскими манерами, всегда веселый, остроумный, он скрывал под своей иронией изрядный цинизм, но это в нем больше всего и нравилось. Он был вечно окружен обществом, его всюду приглашали, всюду принимали.

В душе он был большой эпикуреец, но скрывал это. Для окружающих он был просто врачом и ученым.

Очевидно было и то, что, никогда не будучи тружеником, он всегда умел срывать для себя всевозможные цветы удовольствий.

Так, например, несколько лет назад он некоторое время был совсем без практики. И тогда, недолго раздумывая, изменил свою специальность и объявил себя гомеопатом. И даже стал издавать журнал, хотя журнал этот скончался ровно на пятом номере своего существования, вызвав только смех в образованном мире. Впрочем, он и тут не растерялся, начав смеяться злее и беспощаднее, чем другие, обнаруживая в себе задатки философа.

Короче, доктор Ортебиз ни к чему не относился всерьез и с уважением.

Но в эту минуту Маскаро, отлично знавший эту его манеру обращения, все-таки был несколько обижен его легкомысленным тоном.

— Если я тебе писал и просил прийти сегодня утром затем, чтобы ты, спрятавшись в моей комнате…

— Там окончательно замёрз! — подхватил, как ни в чем не бывало, доктор.

— Мы затеваем сейчас громадное дело, Ортебиз, громадное… В случае неудачи его последствия могут быть для нас весьма опасны… Ты должен принять участие в этой игре…

— Ну, что ж, я, разумеется, всегда и везде с тобой… Зажмурив глаза, иду на все, ты хорошо знаешь… Раз ты берешься, значит, дело верное. Ты ведь не такой человек, чтобы проигрывать…

— Ты прав. И все-таки в этом деле есть шансы на проигрыш…

Доктор перебил своего приятеля, молча указав ему на маленький золотой медальон, висевший у него на часовой цепочке. Этот жест, видимо, не понравился Маскаро.

— Что ты мне все тычешь в глаза свою побрякушку, — гневно бросил он, — разве я без тебя не знаю, что всегда могу отравиться тем, что ты в нем таскаешь? Нечего сказать — хороша предосторожность! Я думаю, лучше было бы с твоей стороны вместо этой глупости дать мне какой-нибудь дельный совет!

В ответ на это доктор с улыбкой развалился в кресле, подобно какому-нибудь средневековому барону, приготовившемуся держать речь перед своими вассалами.

— Ну, что ж, если тебе так вдруг захотелось мудрых советов, то было бы лучше вместо меня пригласить нашего общего друга Катена. В таких делах он больше меня смыслит, как адвокат и стряпчий.

Имя Катена настолько возмутило Маскаро, что он в бешенстве сорвал с себя свою греческую шапочку и забросил ее куда-то в угол за бюро.

— И ты, Ортебиз, всерьез позволяешь себе говорить мне подобные вещи?

— А почему бы и нет?

Достойный директор конторы даже сорвал с носа очки. Он хотел поближе рассмотреть своего друга — до того невероятным показалось ему сделанное предложение.

— Ну, и что же тут удивительного? — вел свое доктор, — месяца два, как он перестал бывать даже у Мартена-Ригала…

— Ах, перестань! Твои шутки более, чем странны… Вспомни, как поступил с нами этот человек, которому мы помогли сделать карьеру. Теперь он богач, хотя и тщательно скрывает это!

— Ты думаешь?

— Если бы он сейчас был передо мной, я бы ему, как дважды два, доказал, что у него, по крайней мере, миллион!

Глаза доктора-весельчака вспыхнули.

— Неужели миллион? — спросил он.

— Да, если не больше! Он не то, что мы с тобой, Ортебиз. Мы все еще настолько глупы, что золото течет у нас между пальцами, как песок. Мы не отказывали себе в удовольствиях и капризах, а он все копил и копил!

— Ну, что ж, если он создан без желудка, без темперамента и без страстей…

— Это он-то?! Да он развратничает больше нас с тобой, вместе взятых, да-да! Пока, например, мы с тобой кутили, он за это время брал в свою пользу больше двадцати на сто! Сосчитай, сколько ему перепадет таким образом за год…

— За год? Ты меня утомляешь. Знаешь, я плохой математик. Полагаю, тысяч до сорока наберется…

— Ну, а теперь умножь эту сумму на двадцать лет, в течение которых он пребывал с нами в компании.

Но арифметика всегда была камнем преткновения для доктора; впрочем, чтобы доставить удовольствие другу, он попытался сложить…

— Сорок и сорок, — начал он рассчитывать с помощью пальцев, — это восемьдесят, затем еще сорок…

— В целом составит восемьсот тысяч франков, — подсказал ему Маскаро, — теперь клади на мою долю столько же — и выйдет, что мы миллион шестьсот тысяч франков пропустили мимо своего носа!

— Ужасно!

— Еще бы не ужасно! Теперь ты видишь, что Катен не может не быть богатым. Вот почему я его начал избегать: у нас отныне разные интересы. Он, пожалуй, не прочь по-прежнему получать свою долю, но рисковать он уже больше не желает. Вот уже два года, как он не предоставил нам ни одного дела. С тех пор, как он нажил деньги, ему везде чудятся опасности, и все его советы, как отрыжка сытых обедов.

— Но изменить нам он все-таки, надеюсь, не способен. Маскаро не ответил, продолжая размышлять.

— Да, пожалуй, ты прав, — ответил он, помолчав, — есть вещи, в силу которых он должен нас бояться. Он знает, что если один из нас сорвется, сорвутся и остальные двое. В этом наша гарантия, что он не предаст. Знаешь ли, какую штуку загнул он мне, когда мы в последний раз виделись? Он сказал, что пора нам закрыть свою лавочку и заняться чем-нибудь другим! Будто для нас, как и для него, успевшего набить карманы, могут существовать какие-то другие занятия! Для нас, для нищих! Ну, назови, Ортебиз, сумму своего капитала!

Достойный врач со смехом вытащил из кармана свое портмоне и начал считать…

— Триста двадцать семь франков, — весело произнес он, — а у тебя?

Но Маскаро не счел нужным прибегать к тому же способу доказательств, он ответил с кислой миной:

— Ну, я немногим дальше тебя уехал…

При этом тяжело вздохнул и как бы в наставление себе прибавил:

— А у меня, брат, есть еще так называемые «священные обязанности», от которых ты вполне свободен.

Доктор обернулся к своему приятелю, лицо его, чуть ли не впервые в жизни, омрачилось тенью заботы.

— Ах, черт возьми, — произнес он огорченно, — а я ведь думал, что ты миллионер и хотел даже у тебя занять несколько тысяч, в которых весьма нуждаюсь…

Волнение ученого врача весьма позабавило Маскаро.

— Успокойся, — насмешливо сказал он, — я могу их дать тебе… Всегда необходимо иметь в кассе семь или восемь тысяч.

Доктор вздохнул свободнее.

— Но это все, что мы имеем, весь наличный капитал нашей ассоциации, плод стольких усилий, трудов и многолетнего риска…

— Да, и нам уже не по двадцать лет…

В знак согласия Маскаро снова надел очки.

— Стареем, стареем, дружище, — продолжал он в том же печальном тоне. — Нам нужно дельце позначительнее. Не этими же крохами мы обеспечим себе будущее! Ведь сколько приносят нам наши занятия — четыре, пять тысяч в месяц! Содержание агентов слишком разорительно. А попробуй я заболеть завтра — вот все и стало…

— А ведь это справедливо! — согласился врач, холодея при мысли о подобном обороте дел.

— Стало быть, следует во что бы то ни стало, сорвать сразу большой куш… Я уже не один год обдумываю, готовлю все нужные нити и пружины. Теперь ты понял, почему не с Катеном, а с тобой я хочу говорить об этом деле? Понял, зачем я битых два часа разъяснял тебе наше незавидное положение? У меня возникло два проекта…

— О, хотя бы один удалось привести в исполнение, и то бы неплохо!

— Разумеется. Вопрос лишь в том, хватит ли у нас наличного капитала, чтобы начать столь сложное и опасное дело? Подумай, прежде чем отвечать…

Тонкий аналитик в делах фривольного содержания, доктор Ортебиз был поставлен последним вопросом в весьма затруднительное положение. Он понимал, что смехом тут не отделаться и необходимо дать исчерпывающий ответ. Тем более, что их незавидное положение толкало к решительным мерам.

Именно на это более всего и рассчитывал Маскаро, ставя свои вопросы.

Закинув ногу за ногу, размышляя над двумя перспективами — средством в золотом медальоне и развеселой жизнью, — доктор Ортебиз всерьез задумался.

Облокотясь на спинку кресла, он, подобно полководцу, начал обдумывать план будущего сражения и подсчитывать собственные силы. Размышления эти, судя по всему, не привели его к отрадным выводам. И потому Маскаро, зорко следивший за ним, под конец и сам начал улыбаться.

— Надо полагать, что мы одолеем! — после долгого молчания резюмировал доктор Ортебиз. — Однако, надо сознаться: у твоих проектов есть весьма опасные стороны. Мало-мальски неверный шаг может затащить нас в преисподнюю. Это одна сторона медали. Другая же — если мы будем ждать только верных, безопасных дел, то, пожалуй, подохнем с голоду. В этом деле из ста — двадцать против нас. Но зато восемьдесят, бесспорно, за нас! На таких условиях можно начинать дело, в особенности, когда за спиной ничего, кроме нужды, нет. Нужно начинать, мой друг! Начинать и начинать!

Приподнявшись, он подал руку своему приятелю и прибавил:

— Я весь твой и пойду за тобой, куда угодно!

Это решение ободрило Маскаро, ведь сомнения все-таки закрадывались в его душу. Но если рядом человек, готовый разделить с вами все опасности, это не только большое подспорье, но и сила, которая помогает действовать с утроенной энергией.

— Все ли ты проверил и взвесил? — осведомился он еще раз, — из двух моих предприятий ты знаешь одно — маркиз Круазеноа…

— Да, знаю.

— Что же касается другого, в котором фигурирует герцог Шандос, там еще нужны многие необходимые условия для успеха. Так, например, в жизни герцога и герцогини есть обстоятельство, скрывающее одну крупную тайну. Мне кажется, я угадал эту тайну. Все подозрения, мне кажется, неопровержимы, но для ведения нашего дела мало одних подозрений. Нужна полная и незыблемая уверенность, а также улики.

— Ну уж это твое дело, я же со своей стороны согласен на все.

Чтобы избавиться от скучных тем, доктор уже был готов дать согласие на все, но он жестоко ошибся: Маскаро только начал приступать к сути дела.

— Итак, возвратимся к этому юноше, который должен служить орудием в нашем деле. Поговорим о Поле Виолене, которого я принимал сегодня здесь…

Ортебиз встал, побродил по комнате и сел напротив своего друга. Помолчав, он произнес:

— Я думаю, этот мальчик имеет все то, что нам нужно, подобный экземпляр нужно ценить. Он дитя свободного брака и, притом, из числа тех ублюдков, которые всегда воображают себя не иначе, как сыновьями королей. Имя отца ему не известно, а это дает ему пищу для множества предположений. Он одинок, а значит открыт нашему влиянию. К тому же, он беден, правда, чуть глуповат, но зато обладает некоторым блеском и красноречием в разговоре. Главное же его достоинство — он очень хорош собой. Одно только…

— Значит, все-таки существует «только»…

— И даже не одно, а целых три. Прежде всего — эта девушка, красота которой пленила нашего достойного Тантена. По-моему, она представляет для нас серьезную опасность в будущем…

В ответ Маскаро только махнул рукой.

— Будь покоен, от этой девицы мы скоро избавим Поля! Эту опасность ты несколько преувеличиваешь. Ты думаешь, что он любит эту девчонку, а я уверен, что он завтра же ее забудет, если только чем-нибудь занять его непомерное самолюбие.

— Согласен. Однако, эта девица, возненавидевшая своего Аполлона, тоже ведь жестоко заблуждается, она просто подавлена нуждой. Дайте ей месяц-другой вздохнуть свободно, дайте пожить комфортно и роскошно, и вы увидите, что она снова побежит за ним! И вам еще придется спасать его от ее преследований и сумасбродства! Знаешь ли ты, на какие выходки способны женщины ее сорта? Они ни перед чем не останавливаются и не гнушаются базарными скандалами.

— Ну, так пусть Бог хранит ее от таких поступков, — произнес угрожающим тоном добродетельный Маскаро.

— Ну, что ты болтаешь? Ну, что мы можем сделать? Ведь ты же не зажмешь ей рот! А Поля она знает с самого детства, знала его мать, жила и росла с ними чуть ли не на самой улице. Поверь моему опыту в делах подобного рода и постарайся как-нибудь понадежнее оградить его…

— Хорошо, я приму нужные меры.

— Мое второе «только», — продолжал доктор, — объясняется существованием этого таинственного благодетеля, о котором говорил тебе этот мальчишка. Заметь! Отец его умер, в этом перед смертью клялась его мать. Следовательно, какие мотивы действий того господина, который помогал мадам Виолен? Тут что-то не так…

— Да, ты прав, тысячу раз прав. Но я не дремлю, мой друг, я постоянно ищу и пытаюсь открыть тайну…

— Но в любом случае, — заключил доктор, — нужно, как можно быстрее, не позднее завтрашнего дня, пустить в дело этого молодца. Разумеется, не следует открывать ему всего сразу. Он должен войти в свою роль как можно быстрее и не иметь времени ни одуматься, ни рассуждать… Если же он вдруг окажется столь принципиален, что на все твои блестящие предложения ответит категорическим «Нет», вот тогда следует…

Маскаро вскочил со своего кресла.

— Ну, что ты несешь! — крикнул он. — Есть ли в этом хоть капля здравого смысла?

— А почему бы и нет?

— А потому, что Тантен выбирал его из тысячи! И одного из тысячи привел сюда, к нам! Он его изучал дольше тебя. Да этот мальчик слабее любой женщины, непостоянен и изменчив, как сочинитель бездарных романов! Самолюбие его съедает, нищеты он стыдится. И чтобы такая вот глина в моих руках не приняла той формы, какую я пожелаю? Да после этого я просто жить не захочу! Я вылеплю из него все, слышишь, все, что мне нужно!

Ортебиз больше не желал спорить.

— Ну, а уверен ли ты, что эта Флавия не станет противиться твоему выбору?

— На этот вопрос позволь мне не отвечать, — сухо сказал Маскаро. Потом он насторожился, как бы прислушиваясь к чему-то.

— Кто-то стучится! — с беспокойством произнес он.

Стук повторился. Ученый врач уже хотел было скрыться, но Маскаро его удержал.

— Останься! Это Бомаршеф, — проговорил он, успокаиваясь.

Действительно, через несколько минут в комнату вошел бывший кавалерист (он любил, чтобы его называли так).

Почтительно поклонившись сначала доктору как гостю, затем уже своему патрону, он остановился в дверях, держа руки по швам.

— Что скажешь, Бомар? — весело обратился к нему доктор, — по-прежнему выпиваешь помаленьку? А?..

— Очень мало, господин доктор, — отвечал кавалерист, скромно опустив глаза, — даже совсем почти ничего…

— Ну, видно, еще достаточно! Меня, как врача, брат, обмануть трудно! Взгляни на свой цвет лица, нос и подпухшие веки… Сразу видно, что того…

— Это потому, что я бежал быстро, господин доктор.

— Ну ладно, ладно, — прервал их беседу Маскаро, — скажите лучше, Бомар, удалось ли вам выполнить задание?

— В наших руках, начальник! — отвечал тот с торжествующей улыбкой.

— Кто в наших руках? — спросил его доктор.

Маскаро незаметно приложил палец к губам, давая понять товарищу, чтобы он прекратил пока что свои вопросы, и самым беспечным тоном ответил:

— Каролина Шимель, старая служанка Шандосов, принесла мне кое-какие сведения. Продолжайте же, Бомар, и скажите, как вам удалось ее поймать?

— Благодаря одной мысли, патрон, которая мне пришла в голову…

— Ну, вот еще! Если ты начнешь добавлять к моим поручениям свои мысли…

Агент поспешил исправить свою ошибку.

— Итак, дело шло следующим образом, начальник… Когда мы с Тото-Шупеном вышли из дому, то я подумал: быть не может, чтобы эта губка прошла целый бульвар, не заглянув ни в один погребок.

— Дельная мысль! — произнес доктор.

— Таким образом, мы заглянули во все погребки, мимо которых нам пришлось идти. В конце улицы Пети-Каро нам, наконец, удалось заприметить нашу даму в табачной лавочке, которая, впрочем, торгует и ликерами…

Маскаро с удовольствием потер руки.

— Это шаг вперед! — произнес он. — Бомар, я вами сегодня доволен.

Эти слова очень приятно подействовали на отставного кавалериста, он меланхолически потер себе лоб, но с места не тронулся.

— Я еще не все доложил вам, патрон, — начал он, переминаясь с ноги на ногу.

— А именно?

— Я встретил еще Ванделя, который возвращался с площади Пети-Пон…

— А! Ну, что же ему удалось там увидеть?

— Прелестную молодую особу, которую мчала пара превосходных лошадей в великолепной карете! Разумеется, он проследил за ней до конца ее путешествия. В эту минуту она находится на улице Дуэ в квартире, которую можно представить разве что во сне… И, должно быть, патрон, она удивительно хороша собой, эта молодая особа, потому что Вандель, когда мне про нее рассказывал, был как шальной. Говорит, что у нее такие глаза, что могут заставить человека спрыгнуть с Нотр-Дам!

При этих словах глаза доктора стали масляными, как у кота.

— Значит, все это правда? — спросил он, — то, что наболтал дедушка Тантен?

— Может, и правда, — отвечал Маскаро, нахмурившись, — и это отчасти подтверждает твои опасения относительно вреда, который нам может принести эта красавица… Да, такая прекрасная женщина всегда может стать довольно опасной. Ее всякий заметит. Войдя во вкус, она всегда раздобудет дурака, который хвостом увяжется за ней… Все это весьма и весьма настораживает…

Бомаршеф осмелился коснуться руки своего патрона. Он был в ударе, его голову посетила еще одна плодотворная мысль.

— Если все дело в том, чтобы избавиться от этого субъекта, — заметил он тихо, — то это не представляет труда.

— И каким же образом?

Вместо ответа бывший кавалерист стал во фрунт, шагнул вперед и произнес командирским тоном:

— Раз, два!.. На линию! Раз, два, заряжай, прицеливайся и пали!

— Ну, этот способ мне не по вкусу! Я не люблю кровавых сцен — они могут компрометировать. Да и от девчонки все равно не отделаешься. Избавимся от одного — у нее может появиться другой.

Он принялся размышлять, после чего, взглянув на доктора, многозначительно продолжал:

— Нет ли у вас, почтенный доктор, какой-либо эпидемии в запасе?.. Оспы там, что ли? Лишь бы нам как-нибудь обуздать эту красотку. Судя по всему, она нас погубит.

Теперь уже задумался доктор.

— При современном состоянии науки можно выдумать какую угодно эпидемию. Только какая будет от этого польза? Обезображенная Роза уже не отстанет от Поля. Сумасшествие женщин растет соразмерно их безобразию.

— Ну, пока она еще станет оправляться да собираться с силами, мы можем уже далеко уйти. Главное — отражать все опасности, которые налицо. Итак, Бомар, следуй тем инструкциям, которые я тебе дал относительно этого Ганделю. Да, каковы его денежные средства?

— Он по уши в долгах, но кредиторы его щадят, учитывая громадное наследство, которое он должен получить. К тому же, Клиши ведь уже не существует…

Маскаро нетерпеливо пожал плечами.

— Ты просто болван, Бомар, — заявил он. — Этот Ганделю, запутавшийся в долгах и влюбленный в такую девушку, как Роза, клюнет на любой крючок, пойдет на любую сделку… Быть не может, чтобы в числе его кредиторов не было кого-нибудь из наших. Узнай это и сегодня же вечером принеси ответ. А пока оставь нас одних.

Оставшись вдвоем, приятели долго молчали, погруженные в свои мысли. Пока что еще в их воле было начинать или не начинать эту авантюру. Но они знали, что потом возвращаться назад будет уже поздно…

Впрочем, оба они были энергичными людьми и, не обманываясь ни в чем, смело глядели в лицо предстоящей опасности.

Обычная улыбочка доктора на время исчезла с его лица, и он задумчиво вертел рукой свой золотой медальон.

Маскаро первым преодолел волнение, которое они оба испытывали.

— Ну, довольно сомнений! Все, что можно было обдумать и просчитать, обдумано и просчитано. Теперь только следует зажмурить глаза и — вперед! Ты знаешь, что маркиз Круазеноа идет с нами в долю, однако, не без некоторых условий. Ему необходимо стать мужем девицы Мюсидан.

— А разве этот брак еще не заключен?

— Кому же было заключать его? Вспомни: через два часа рушится договор, существовавший между Сабиной и бароном Брюле-Фаверлеем. И граф и графиня пляшут под нашу дудку… Не так ли?

Доктор тяжело вздохнул.

— Верно, — пробормотал он, — и все-таки я завидую этому Катену, — о, если бы у меня, как у него, был миллион!

В то время, как звучала эта тирада, Маскаро ушел в свою спальню и вновь возвратился в кабинет, поменяв свой домашний костюм на выездной. Потом он обратился к доктору с коротким вопросом:

— Ну, а ты готов?

— Поневоле будешь готов, если другого выхода нет!

— Тогда — в путь!

И, заперев на ключ свой кабинет, Маскаро крикнул:

— Бомар, карету!

Если существует в Париже квартал, достаточно привилегированный, то уж, конечно, это тот, что начинается от площади Конкорд и оканчивается предместьем Императрицы.

В этом благословенном уголке столицы проживают только миллионеры, утопая в роскоши, как сказочные цари.

Величественные здания с их огромными садами, бесконечные цветники с газонами, клумбы, вечнозеленые столетние деревья…

Но среди всех домов этого земного рая один выделялся наиболее ярко — массивный, роскошный дворец графов Мюсиданов, последнее произведение знаменитого Севера, умершего так рано, что современное общество не успело по достоинству оценить его бессмертный талант.

Все вокруг дышало строгостью и этикетом. Проходя мимо решетки дома, вы могли заметить во дворе прислугу в ливреях, с гербами древнего рода графов Мюсиданов.

В нескольких шагах от этого знаменитого жилища, на углу улицы Матиньйон, Маскаро и его приятель приказали своему кучеру остановиться.

Маскаро держался очень торжественно. Одетый с ног до головы во все черное, которое подчеркивал галстук ослепительной белизны, он был похож на важную административную особу.

Доктора, наоборот, как ни старался он казаться спокойным, выдавала сильная бледность лица. Он пытался привычно улыбаться, но улыбка выходила какой-то жалкой.

— Итак, распределим наши роли, — тихо сказал Маскаро, — ты, который на правах друга принят на половине у графини…

— Ну, положим, до дружбы еще далеко. Я простой врач, предки которого не участвовали в крестовых походах. А без этого условия, сам знаешь, всякий человек для Мюсидана — не человек.

— И все-таки, графиня, надо полагать, не закричит при твоем появлении во все горло: «Караул, грабят!». А если ты к тому же сумеешь повести атаку, как следует, то можешь даже сохранить свою репутацию в ее глазах. Я — другое дело… Мне предстоит взять на себя разговор с графом…

— Гм, гм… — промычал доктор, — но этот почтенный граф иногда бывает лютым зверем, смотри, чтобы он тебя сразу же не выкинул из окна.

Маскаро презрительно улыбнулся.

— Ну, нет, я запасся кое-чем, что может его легко обуздать.

— И все-таки, будь осторожнее…

Разговаривая, друзья приближались к дворцу Мюсиданов, и доктор принялся описывать своему другу внутреннее расположение комнат.

— Мне достанется муж, тебе — жена, — напомнил напоследок Маскаро, — я буду настаивать на том, чтобы граф отказал барону Брюле-Фаверлею, однако ни слова не произнесу в пользу маркиза Круазеноа. Ты же — напротив — настаивай на кандидатуре Круазеноа, не упоминая вовсе о Брюле-Фаверлее.

— Будь спокоен, что касается меня, я уже знаю, что следует говорить.

— О, не сомневаюсь! Но заметь, в чем заключается прелесть нашего плана: муж будет терзаться мыслью, как подготовить к отказу жену; жена, в свою очередь, станет думать, как известить о своем намерении мужа! А после наших визитов, встретившись, оба будут рады, что дело решено к их взаимному удовольствию!

Такой оборот дела показался доктору настолько комичным, что он расхохотался.

— И, заметь, на каждого из них мы будем воздействовать различными способами! Выходит, они никогда ни о чем не догадаются! — заметил он, продолжая смеяться, — действительно, мой друг, ты большой оригинал!

— Ладно, ладно! Обмениваться комплиментами будем после.

Недалеко от дворца, на самом углу улицы Сент-Оноре, располагалась небольшая кофейня.

— Ты войдешь туда, — обратился Маскаро к доктору, — пока я буду занят своим делом. На обратном пути я подам тебе сигнал готовности. Затем первым направлюсь к графу. Только четверть часа спустя, не раньше, ты нанесешь визит графине…

Четыре часа пробило, и приятели расстались. Доктор Ортебиз вошел в кофейню, а Маскаро продолжал путь вдоль улицы Сент-Оноре. Миновав улицу Колизея, он остановился возле одной винной лавки и вошел в нее. Заведение это называли попросту — «Дядя Конон».

Вино, которое продавал хозяин этого заведения, никуда не годилось. Он имел скверную привычку разбавлять его водой. Однако для избранных посетителей — лакеев и кучеров соседних больших конюшен, он держал какой-то одуряющий напиток.

Увидев, что в лавку к нему входит почтенный господин, Конон несколько забеспокоился.

— Вам что угодно, милостивый государь? — почтительно обратился он к Маскаро.

— Мне бы хотелось переговорить с господином Флористаном.

— Служащем при графе Мюсидане? Не так ли?

— Именно. Он мне у вас назначил свидание.

— И он вас ждет, милостивый государь! Только сейчас он внизу, в музыкальном зале. Сию минуту я за ним сбегаю.

— О, не беспокойтесь, пожалуйста, я могу туда сам спуститься.

И Маскаро поспешил к лестнице, ведущей в подвал.

— Мне кажется, я уже видел где-то этого господина, — пробормотал Конон, — и чего ему только нужно здесь, в моем доме?

Спустившись по лестнице, Маскаро очутился перед дверью и открыл ее. Клубы дыма повалили к нему навстречу. Но это нисколько не смутило нашего героя. Как ни в чем не бывало, он вошел в эту низкую, освещенную газовыми рожками кофейню, где в этот час несколько любителей сидели за столами, распивая свое крепкое пойло.

Посередине комнаты двое музыкантов, оба в одних рубашках, с засученными по локоть рукавами, красные от натуги, играли на флейтах что-то наподобие марша. Рядом стоял дряхлый старик, обутый в высокие кожаные сапоги с медными пряжками. Он был в красной байковой фуфайке и аккомпанировал флейтистам на трубе.

Когда вошел Маскаро, музыка как раз смолкла.

— Да это, кажется, сам Маскаро! — сказал молодой человек с красивыми бакенбардами, одетый в лакейский камзол, белые чулки и башмаки. — Что ж это вы так долго не шли, я вас уже заждался. — И с этими словами протянул чистый стакан.

Маскаро, не заставив повторять приглашение, уселся за стол с довольным видом.

— Так-то, — сказал молодой человек, который оказался Флористаном, — дядя Конон вам, наверное, сообщил, что я нахожусь здесь, в музыкальном зале. Черт возьми, здесь недурно, а?

— Великолепно!

— Здешняя полиция, знаете, не любит, чтобы парижская молодежь играла на трубах, так что дядя Конон решил отвести нам этот подвал.

Двое молодых людей снова взялись за свои инструменты.

— Этот старик, — продолжал объяснять Флористан Маскаро, — бывший слуга герцога Шандоса. Доложу вам, он мастер своего дела: никому не уступит в игре на трубе! Даже у меня, хоть и небольшой талант по этой части, есть явные успехи после двадцати уроков… Вот, послушайте сами…

Но Маскаро в ужасе замахал руками: мысль присутствовать при подобном испытании его не прельщала.

— Благодарю, благодарю вас! — сказал он, — когда у меня будет больше времени, я непременно послушаю вас! Но сегодня ужасно спешу и хотел бы срочно переговорить с вами о деле.

— О, к вашим услугам! Только здесь нам будет не совсем удобно, давайте поднимемся наверх и потребуем у дяди Конона особого помещения.

Если «особые помещения» у дяди Конона и не отличались особым удобством, то одно можно было сказать в их пользу: они были весьма уединенны и в них можно было вести любую тайную беседу, твердо зная, что тебя не подслушивают.

Маскаро и Флористан, заняв один из таких кабинетов, присели к столу, где бдительный Конон уже выставил бутылку с двумя стаканами.

— Прежде всего должен тебе сообщить, — заговорил Маскаро, обращаясь к Флористану, — я здесь вовсе не затем, чтобы обсуждать с тобой всякие сплетни. Я жду от тебя одной услуги, которую ты легко можешь мне оказать…

— Приказывайте, я готов.

— Скажи, тебе нравится жить у твоего графа?

— Чему тут нравиться… Я уже не раз говорил Бомаршефу, чтобы он подыскал мне другое место.

— Неужели? А мне что-то не верится! Служба у графа, оказывается, так легка и свободна, что твой предшественник…

— Благодарю покорно! — прервал его лакей с кислой миной, — послужили бы вы у него сами! Скуп, как крыса, подозрителен, как кошка…

Маскаро слушал все эти жалобы с рассеянным видом: было видно, что они не составляли для него открытия.

— Ну, а при мадемуазель Сабине служить не так уж и неприятно? — спросил он, желая перевести разговор в нужное русло.

— О, про нее ничего дурного сказать нельзя: добра, вежлива и не капризна.

— Так что будущий ее супруг, наверное, будет очень счастлив с нею?

— Ну, конечно же… Только брак ведь еще не состоялся! Опять же…

Флористан спохватился на минуту: в нем заговорило что-то похожее на совесть. Но остановиться и замолчать было выше его лакейских сил. Он огляделся и, наклонившись к уху Маскаро, таинственно произнес:

— Вам я могу это доверить: знаете, мадемуазель так воспитывали, что ею никто не занимался. Она выросла, как мальчик, в полной свободе, без всякого родительского контроля. Понятно, что из этого вышло…

Маскаро слушал очень внимательно.

— Неужели у мадемуазель Сабины есть любовник? — не вытерпел он.

— А как бы вы думали?

— Быть этого не может, милейший! И я не советую тебе повторять подобных нелепостей.

Сказанное еще более подстегнуло Флористана к дальнейшей откровенности.

— Нелепости! — повторил он обиженным тоном. — Чего же тут нелепого, если нам все известно доподлинно! И если я говорю, что есть любовник, значит, сам его видел и, кстати, не один раз.

— В самом деле? Ну-как, расскажи, как все было…

— Первый раз я его видел в церкви. Молодая графиня отправилась туда одна, рано утром, как бы на исповедь. Вдруг пошел дождь. Модеста, ее горничная, сказала мне, чтобы я отнес графине ее дождевой зонтик. Я пришел и вижу: стоит наша графиня у аналоя и разговаривает с молодым человеком. Конечно же, я стал наблюдать…

— И ты вообразил, будто это что-то значит?

— Ну, конечно же! Посмотрели бы вы, какими глазами они глядели друг на друга, прощаясь…

— Ну, а как выглядел этот молодой человек?

— Очень красив: моего роста, отлично одетый и лицо такое необыкновенное…

— А где ты видел его потом?

— О, это целая история: как-то велели мне провожать молодую графиню к одной приятельнице. На углу одной из улиц графиня делает мне знак приблизиться. «Возьмите это письмо, Флористан, — говорит она мне, — отнесите его на почту, а я вас здесь подожду».

— И ты, конечно, прочел это письмо?

— Я? Никогда! Я тотчас же понял, что меня хотят просто удалить, и потому решил остаться и понаблюдать. Вместо того, чтобы бежать на почту, я спрятался за дерево и стал ждать. И что же вы думаете — опять все тот же молодой человек, который был в церкви! Однако на сей раз он был так замаскирован, что я едва узнал его: в ремесленной блузе, широких панталонах и полотняной куртке. Говорили они между собой минут десять. Графиня передала ему что-то. Кажется, свою фотографию.

Бутылка между тем опустела, и Флористан уже надеялся потребовать новую, но Маскаро движением руки его остановил.

— Нет, нет, достаточно. Я хочу знать, дома ли сейчас граф Мюсидан?

— Вторые сутки не выходит из дому.

— В таком случае мне необходима твоя помощь. Боюсь, что, увидев мою визитную карточку, он не согласится принять меня. Так что ты уж, будь добр, проводи меня к нему.

Флористан несколько минут помолчал.

— Это опасно, — заметил он, — граф не любит неожиданностей и за такую штуку может, пожалуй, выгнать меня со службы. Но, так как я сам хотел бы уйти, то почему не рискнуть? Извольте, рискну!

— Тогда поспешим. Беги скорее, через пять минут после тебя и я появлюсь, но ты никак не должен показывать, что знаком со мной.

— Уж, будьте покойны, но в благодарность найдите мне хорошее место…

Вскоре Маскаро, попрощавшись с хозяином винной лавки, направился к кофейне, чтобы подать знак доктору, что все устроено как нельзя лучше.

А еще через небольшое время Флористан объявил графу Мюсидану:

— Господин Маскаро, ваше сиятельство!

Нет никакого сомнения в том, что Маскаро пользовался среди своих товарищей репутацией человека смелого, всегда готового к опасным и эксцентричным предприятиям. Его тонкий и дерзкий ум обдумывал ситуации, в которых он выигрывал, подчас даже удивляясь самому себе.

Так, впоследствии, рассказывая о своем посещении дома Мюсиданов, он вспомнил, что голова его кружилась, а ноги дрожали, когда он встретился с Флористаном, и тот повел его в библиотеку, мрачную, узкую комнату, убранную в самом строгом стиле.

Даже само имя его — «Маскаро» — звучало в этих стенах, как уличная брань пьяницы в комнате молодой невинной девушки.

Когда Маскаро появился в библиотеке, граф Мюсидан приподнял голову. Отложив газету и надев пенсне, он с глубочайшим изумлением стал разглядывать неизвестно откуда взявшегося незнакомого человека, бормотавшего на ходу какие-то бессвязные извинения, которые, разумеется, ничего не поясняли.

Приподнявшись в кресле, граф произнес:

— Кто вам нужен, милостивый государь?

— Господин граф, прошу покорно извинить меня, что я, не будучи представлен, осмелился…

Резким движением головы граф оборвал дальнейшие извинения.

— А вот погодите! — произнес он, резко дергая шнурок сонетки.

Маскаро решил пока не реагировать, и стоял посередине библиотеки, пока минут через пять не явился слуга.

— Флористан, — довольно мягко произнес граф, — в первый раз за все время службы вы позволили себе впустить ко мне незнакомого человека. Если это повторится, считайте себя от службы в моем доме свободным.

— Смею заверить, ваша светлость…

— Вы, надеюсь, не сговорились?

В это время Маскаро изучал графа с внимательностью игрока, поставившего последнюю карту.

Граф Октавий Мюсидан нимало не походил на портрет, незадолго до того описанный Флористаном.

В это время ему едва минуло пятьдесят лет, но на вид он казался весьма старше. Среднего роста, сухощавый, лысоватый, с седыми бакенбардами. Глубокие морщины, изрезавшие его сухое лицо с беспокойным выражением глаз, выдавали в нем человека, подверженного глубоким страстям, испытавшего много страданий. Общее выражение его лица было даже скорбным, как бы говоря окружающим, что этот человек уже испил до дна свою горькую чашу страданий и теперь помышляет только о покое в затянувшейся, с его точки зрения, жизни.

Он весьма походил на английских лордов, которые живут не ради жизни вообще, а ради исполняемых ими общественных обязанностей.

Флористан, разумеется, тотчас же исчез, а граф, повернувшись к вошедшему, произнес:

— Извольте объяснить, милостивый государь…

Маскаро, за свою жизнь побывавший в различных положениях, еще никогда не был столь откровенно плохо принят. Его залила волна злости.

«Посмотрим, как тебе дальше удастся сохранять свое спокойствие и важность, жалкий аристократишка», — подумал он про себя.

Сохраняя униженную позу, он пролепетал:

— Конечно, ваша светлость меня не знает, но фамилия вам моя теперь известна, а что касается моего положения в обществе, то я имею контору частных сделок и комиссионерства…

— А, так вы комиссионер, — заметил граф с оттенком скуки в голосе, — вероятно, мои кредиторы распорядились прислать вас ко мне? Но, послушайте, господин… господин…

— Маскаро. ваша светлость, — подсказал тот.

— Маскаро?.. Послушайте, господин Маскаро, ведь это же глупо с их стороны; я всегда в срок плачу по своим векселям, ведь это им известно, как и то, насколько я обеспечен. И если я иногда и прибегаю к займам, то только потому, что все мое состояние — земля, доходы с которой иногда задерживаются. Если бы мне потребовался серьезный кредит, то любой торговый дом в Европе счастлив был бы оказать мне эту услугу. Передайте это тем, кто послал вас сюда!

— Прошу прощения, ваша светлость, но я вовсе…

— Какое еще там «но»?..

— Позвольте мне…

— Знаете что? Не рассчитывайте ни на что, заранее предупреждаю, все будет бесполезно! Могу вам сообщить, что в тот день, как моя дочь выйдет замуж за барона Брюле-Фаверлея, я закрываю все свои дела. Я все сказал, милостивый государь.

Это «я все сказал» было так выразительно, что равнялось тому, как если бы граф просто сказал — «убирайтесь».

Маскаро, однако, не трогался с места.

— По поводу этого брака я и нахожусь тут, — заявил он решительно.

Мюсидану показалось, что он ослышался.

— Что вы сказали? — переспросил он.

— Я сказал, что прислан к вам именно по делу о браке вашей дочери и барона Брюле-Фаверлея, — твердо повторил Маскаро.

Услышав это из уст какого-то комиссионера, граф покраснел от злости и отвращения.

— Вон! — произнес он, задыхаясь.

Такого оборота дела Маскаро не предполагал.

— Не думайте, ваша светлость, что я обеспокоил бы вас из-за пустяков. Дело в том, что этот брак грозит многими неприятными последствиями всему вашему семейству.

— А, так вы решили все-таки остаться! — вскричал граф, пытаясь дотянуться до шнура звонка.

— Не вздумайте звонить, — быстро предупредил Маскаро, — вы можете поплатиться жизнью!

Эта угроза окончательно вывела графа из себя. Схватив трость, стоявшую возле камина, он кинулся к Маскаро.

— Остановитесь, граф, вспомните о Монлуи… — произнес плут, даже не моргнув. В эту минуту он вспомнил слова Ортебиза: «Будь покоен, у меня есть средство обуздать его».

Слова эти произвели магическое действие. Граф побледнел, трость выпала у него из рук.

— Монлуи! Монлуи… — бормотал он, словно в бреду.

А Маскаро, насладившись произведенным эффектом, тихо произнес:

— Будьте уверены, ваша светлость, что только опасения за вашу семью вынудили меня прибегнуть к столь крайнему средству, вызвавшему у вас столь тяжелые воспоминания…

Мюсидан вряд ли был в состоянии расслышать эту тираду. Шатаясь, он опустился в кресло.

— Конечно, я не должен был вызывать в вас эти воспоминания о несчастном эпизоде, но прошу вас, будьте снисходительны ко мне. Я, правда, занимаюсь мелкими делами разной швали, но, поймите, я глубоко презираю их интересы и мелочные заботы…

Усилием воли граф придал своему лицу выражение спокойствия.

— Милостивый государь, — проговорил он тоном, которому тщетно старался придать оттенок равнодушия, — вы намекаете на тот несчастный случай, который приключился со мной на охоте, когда я нечаянно выстрелил в своего секретаря, но следствие пришло к выводу о полной моей невиновности, так как несчастный молодой человек сам подставился под мой выстрел.

В ответ на это Маскаро иронично улыбнулся.

— Тем, кто меня послал, граф, известны все подробности следствия. Три весьма важных лица поручились за вас, дав друг другу клятву вечно молчать об этом.

При этих словах граф задрожал.

Но Маскаро счел нужным этого не заметить и продолжал далее:

— Поверьте мне, что благородные свидетели вашего преступления не по своей воле изменили данной клятве, а само Провидение всегда справедливо…

— Ради Бога, говорите только дело, милостивый государь, одно дело!

До сих пор Маскаро стоял перед графом. Теперь же, будучи вполне уверен, что его не выгонят, он подошел ближе и непринужденно расселся в кресле.

При виде столь дерзкой выходки граф прямо-таки задохнулся от злости, но, увы, он был бессилен, и это смирение окончательно развязало язык Маскаро.

— Извольте, я буду краток, — согласился он. — Итак, у вас было два свидетеля: один из них ваш друг, барон Кленшан, другой — ваш лакей, некий Людовик Трофю, служащий в настоящее время егерем при дворе графа Камарена.

— Мне не известно, что сталось с Людовиком…

— Но, к сожалению, это хорошо известно другим, граф. Этот самый Людовик, в то время, как клялся вам молчать, не был еще женат. Спустя несколько лет он женился на молодой и красивой женщине и все рассказал ей. Все, понимаете? А у этой женщины, впоследствии разлюбившей его, были потом любовники, которым она, в свою очередь, тоже рассказала все; таким образом, в конце концов, эта истина дошла до ушей того, кто послал меня к вам…

— И на основании сплетен лакея и развратной женщины вы, милостивый государь, осмеливаетесь обвинять меня!

— Имеются факты более важные, чем слова Людовика, — ответил Маскаро.

— Неужели? Вы, пожалуй, скажете, что и барон Кленшан говорил то же самое, — уверенный в клятве последнего, произнес Мюсидан.

— Нет, — отвечал комиссионер, — он ничего не говорил по этому поводу, он сделал лучше, он описал этот случай.

— Это ложь!

Маскаро, у которого не было никаких вещественных доказательств, ничего не возразил, но продолжал:

— Барон Кленшан описал все. Делал он это для себя, но вышло иначе. Вам, конечно, известно, как методичен и аккуратен был барон даже в своей повседневной жизни?

— Известно, но что из этого следует?

— А то, что барон очень исправно, с самой юности, вел дневник, куда записывал, и очень подробно, каждый прожитый день.

Действительно, графу была хорошо известна эта привычка его друга и он теперь только стал догадываться, какая опасность нависла над ним.

— Таким образом, не доверяя рассказам Людовика, эти люди, благодаря ловкости своих агентов, на целый день получили в распоряжение дневник барона, который заключал в себе описание всего сорок второго года…

— Какая подлость, — проворчал граф.

— Стали искать и нашли на целых трех страницах…

При этих словах Мюсидан так быстро повернулся в своем кресле, что Маскаро немного оторопел и поспешно отодвинулся.

— Да, это доказательство, — вновь цепенея от ужаса, пробормотал граф.

— Прежде, чем отправить дневник на прежнее место, эти три страницы были из него вырваны.

— Но где же, где же они, эти страницы?

Маскаро принял очень серьезный вид.

— Мне их не доверили, граф, я мог настолько проникнуться вашим отчаянием и горем, что отдать их вам. У меня есть только фотографии этих страниц, которые я и предоставляю вам, чтобы вы могли судить, написаны ли они знакомой вам рукой барона…

И Маскаро подал графу снимок, сделанный очень искусно и отчетливо.

Граф пристально вглядывался в него и, наконец, взволнованным голосом заметил:

— Да, это, несомненно, рука барона Кленшана.

Меж тем ни один мускул лица досточтимого комиссионера не дрогнул и не обнаружил той бешеной радости, которую он испытывал.

— После этого, я полагаю, необходимо познакомиться, граф, с тем, что написано этой рукой, — подхватил он. — Не угодно ли вашей светлости самому пробежать эти страницы или прикажете это сделать мне?

— Читайте вы, — отвечал Мюсидан, — сам я ничего бы не увидел там!

Комиссионер придвинул свое кресло ближе к столу, где стояли свечи.

— Судя по слогу, — заметил Маскаро, готовясь к чтению, — это было написано в день происшествия, вечером. Итак, я начинаю:

«Год 1842, 26 октября. Сегодня рано утром мы отправились на охоту с графом Октавием Мюсиданом, сопровождаемые егерем Людовиком и юношей по имени Монлуи, которого Октавий готовил к себе в управляющие.

Утро обещало прекрасный день. К полудню мы уже убили трех зайцев. Октавий был очень весел и доволен.

Мы стали переходить во владения Беврона, я шел шагов за пятьдесят впереди с Людовиком, как вдруг за нами раздались голоса, зовущие нас обратно. Подходя, мы услышали спор между Октавием и Монлуи, спор до того острый, что граф даже занес руку на своего любимца, будущего управляющего.

Я уже хотел было подбежать к спорящим, как увидел, что Монлуи стремительно бежит к нам. Я крикнул ему: «Что случилось?», но вместо того, чтобы отвечать мне, несчастный обернулся к своему господину и бросил ему в лицо несколько угроз, прибавив еще одно выражение, которое для Октавия, недавно женившегося, было несправедливым и нестерпимым оскорблением.

Оскорбление это, к несчастью, было услышано Октавием.

В руках у него находилось заряженное ружье, он прицелился и выстрелил в обидчика.

Монлуи упал. Мы подбежали, но несчастный был уже мертв, пуля прошла навылет.

Я был глубоко возмущен столь необузданной горячностью, но, видя страшное отчаяние Октавия, его полное раскаяние, не мог не сжалиться.

Он рвал на себе волосы, обнимал бездыханное тело, рыдал.

Из всех троих только один Людовик сохранял спокойствие и присутствие духа.

— Это происшествие, — заметил он нам, — нужно скрыть и представить как несчастный случай на охоте.

Затем мы договорились все вместе, каких показаний следует держаться во время следствия. Я давал показания мировому судье Бевронского округа, который нисколько не сомневался в моей искренности.

Но, Господи, зачем выдаются такие дни! Я боюсь серьезных последствий.

Пульс мой бьется до сих пор лихорадочно, я чувствую, что буду спать плохо.

Октавий — совсем как потерянный… Чем же все это кончится?»

Опустившись в кресло, граф Мюсидан выслушал все это чрезвычайно спокойно и, взглянув в глаза Маскаро, тихо сказал:

— Все это, в сущности, огромная глупость!

— Глупость, имеющая весьма важные последствия для вашей светлости. В подлинности доказательств невозможно сомневаться.

— Что вы говорите!.. А если я вам скажу, что все ваши доказательства — лишь плод чьих-то галлюцинаций и умственного расстройства?

Маскаро грустно покачал головой.

— Не будем обманываться иллюзиями, ваша светлость, — улыбаясь, сказал он, — чем больше мы будем им предаваться, тем ужаснее предстанет перед нами действительность.

Этим «мы» Маскаро хотел отождествить свою личность с личностью графа и тем самым спровоцировать какую-нибудь вспышку. Но тот ответил на эту дерзость лишь презрительной улыбкой.

— К большому несчастью для вашей светлости, барон не ограничивается тем признанием, которое вы только что выслушали. Но вот что изложил он далее… Не хотите ли послушать?

— Читайте, пожалуй!

— Через три дня, когда барон уже мог прийти в себя, он, в частности, писал:

«Год 1842. 29 октября. Здоровье мое меня беспокоит. Меня не покидает мысль о деле, связанном с Октавием Мюсиданом.

Я был вынужден тогда давать ложные показания судьям. Это крайне неприятно. Эти люди видят нас насквозь.

Я с ужасом замечаю только теперь, как необдуман и легкомыслен мой поступок. Чтобы не сорваться, необходимо вызубрить свои показания назубок.

Людовик — вот кто хорошо и умно себя держит. Он весьма крепкий малый… Было бы недурно и мне обзавестись таким слугой.

Я едва смею выходить из дома, до того меня мучит мысль, что все люди будут расспрашивать меня о случившемся.

Я ужасно скучаю…»

— Ну, и как вам нравятся эти размышления, ваша светлость? — спросил Маскаро, все так же дерзко улыбаясь.

Граф промолчал.

— Оканчивайте ваши чтения, милостивый государь, — заметил он совершенно спокойно.

— О, с огромным удовольствием! Третий параграф, хотя и короток, однако довольно важен… Вот что он пишет месяц спустя после совершившегося преступления:

«1842 год, 23 ноября. Я только что вернулся из суда. Октавий освобожден и оправдан.

А Людовик был воистину замечателен: он так ловко и правдоподобно объяснял все случившееся, что никто даже не заподозрил подлога и лжи. Нет, как бы то ни было, но я не рискну взять его к себе в услужение — он чересчур уж хитер и смел…

…Затем наступила моя очередь говорить. Я должен был поднять руку и произнести клятву, что буду говорить одну правду, однако, не мог преодолеть своего душевного волнения.

Что такое клятвопреступник — надо испытать на самом себе. Я едва мог поднять руку: она казалась мне тяжелее свинца. Возвращаясь на свое место, я задыхался — так, будто взошел на высокую гору, пульс мой едва ли делал сорок ударов в минуту. Вот до чего могут довести злоба и невоздержанность. Нет, никогда не следует уступать первому порыву страстей».

— Действительно, барон Кленшан свято исполнил эту обязанность. В течение целого года он писал об этом в своем дневнике. Мне рассказывали это люди, в руках которых находился этот дневник…

Уже в который раз Маскаро старался дать заметить графу выражение «эти люди», но тот все никак не хотел поинтересоваться, что это были за люди и какова их роль в этом деле. Это было непостижимо и отчасти беспокоило даже Маскаро.

Граф, между тем, поднявшись со своего места, принялся ходить взад и вперед по комнате. То ли он хотел обдумать свою мысль, то ли хотел показать Маскаро, насколько свободен от волновавших его воспоминаний.

— Вы закончили? — спросил он после некоторого молчания.

— Да, ваша светлость.

— Так позвольте вам заметить, на что годны ваши показания, с точки зрения справедливого суда присяжных…

— Сделайте милость, мне было бы весьма приятно услышать!

— Суд скажет вам: возможно ли, чтобы человек в здравом уме мог писать подобные вещи? Ведь подобную тайну каждый стремится как можно скорее забыть, а не доверять бумаге, которая может попасть в чужие или даже враждебные руки. Ведь записав такую вещь, если только это не сделано сумасшедшим, этот человек сознается, что виновен, как минимум, в двух преступлениях, за каждое из которых ему грозят, по крайней мере, галеры.

Достойный комиссионер не мог отказать себе в удовольствии выразить некоторого рода сожаление.

— Мне кажется, ваша светлость, что вряд ли вам стоит искать защиты с этой стороны. Ни один адвокат не взялся бы развивать подобного рода защиту. Хотя бы потому, что если эта запись — плод больного воображения, то за тридцать лет в дневниках барона должно было накопиться еще хотя бы несколько подобных нелепостей.

Мюсидан задумался. Но лицо его по-прежнему сохраняло спокойствие; казалось, что он нашел ту точку опоры, которая ему нужна, и спорит он из одного только желания поспорить.

— Хорошо, допустим, что эта система не годится…

— Последнее будет логичнее.

— И все-таки из этого еще ничего не следует. Кто меня уверит, что эти бумажки — не грубый подлог? В наше время подделывают даже банковские билеты, а уж подделать почерк, я думаю, не составит особого труда.

— Ваша светлость, видимо, забывает, что последнее обстоятельство всегда можно проверить. Дневники барона Кленшана существуют на самом деле. И в них не хватает именно этих страниц.

— Это еще не доказательство!

— Это именно доказательство, непреложное, как конторская книга. Люди, которые это делали, позаботились о том, чтобы при сверке было видно, что листы эти могут быть пригнаны один к одному.

Граф только улыбнулся.

— Так вы в самом деле вообразили, что я в ваших руках? — спросил он, продолжая иронично улыбаться.

— По совести сказать, да.

— В таком случае, извольте, я сам сознаюсь: я убил Монлуи именно так, как здесь описано. Я имел с ним ссору, причина которой Кленшану тоже известна. И, тем не менее, глупцы те, кто хотят сделать сенсацию из этого несчастного случая.

И, произнеся эти слова, он направился к одному из шкафов, достал с верхней полки том уголовного кодекса и, развернув его на нужной странице, положил его перед глазами Маскаро.

— Читайте, — с едва скрываемым торжеством произнес он.

Маскаро прочел следующее:

Маскаро прочел эти строки и вздохнул с большим облегчением. Он было и в самом деле смутился вначале, увидев насмешку графа.

— Э, ваша светлость, — отвечал он, ничуть не удивленный тем, что ему пришлось прочесть, — неужели вы думаете, что я не знал о существовании этого закона? Ха, ха! Да после этого надо мной куры бы стали смеяться! Я знал его отлично и указал на него тем, кто меня послал.

— Ну и что?

— Смеялись, ваша светлость! Мои доверители — ловкие и смышленые люди; если бы не существовало этой статьи, им было бы достаточно явиться к вам и потребовать половину вашего состояния, которую вы с удовольствием им бы отдали. В том-то и все дело, что даже при существовании этой статьи она все-таки не защитит вас…

Мюсидан смутно, но все сильнее и сильнее сознавал, что попал в руки шайки мошенников сильных и умных, которые используют те законы, которые дала им цивилизация. Он ясно это видел, и его сердце сжималось от горя за тот поступок в юности, который столько лет спустя принес такие ужасные последствия. Но внешне он сохранял хладнокровие.

— Так вы говорите, что эта статья не может служить мне защитой?.. Какими же источниками вы пользуетесь? Продолжайте, говорите…

— С большим удовольствием, извольте! По смыслу этой статьи никакому юридическому суду вы, конечно, не подлежите, никто не станет вас преследовать за преступление, совершенное двадцать три года назад… Но разве это все? Разве не существует других вещей?

— А, понимаю, вы хотите натравить на меня прессу, ну, что ж, начинайте, я даже не стану преследовать вас по суду за клевету, как мне разрешает тот же закон.

— Скажите на милость, — изумился Маскаро, — ведь и это предвидели мои клиенты! Они знали, что вы лично не обратите на такие вещи никакого внимания, и придумали другое средство, которое будет чувствительно не только для вас, но и для барона Кленшана.

— Говорите, что за средство?

— За этим я, собственно, и был к вам прислан.

Он приостановился немного, как бы соображая, как вернее и понятнее изложить перед графом свой проект, затем продолжал:

— Предположим, граф, что вы отвергли тот доклад, который я имел честь вам представить.

— Очень мило, вы называете докладом все то, что я от вас услышал!

— Дело не в названии, граф. Итак, предположим, что я проиграл. Что мне остается делать? Завтра же я отправляюсь к своим клиентам, и вся эта история попадает в газеты. Вы были правы, к прессе мы прибегнем, только не к той, что вы думаете. Мы печатаем небольшой рассказ под названием «Случай на охоте», в который войдут слышанные вами выдержки из дневника барона, с той небольшой разницей, что вместо четырех действующих лиц там будет пятеро. И на другой же день пятое лицо подаст в суд за клевету, это, безусловно, будет наш человек. Суд вынужден будет поднять дневники барона. После чего тысячи людей кинутся читать эти листки, перечитывать и обсуждать их. Я достаточно ясно выражаюсь, граф? Действительно, махинация, довольно сложная.

Граф не сказал ни слова.

Он подумал о будущем и увидел в нем позор и скандал на всю оставшуюся жизнь. Вся Франция будет судачить об этом скандале долгие годы. Он — граф Мюсидан на скамье подсудимых! И кто же может довести его до этого? Шайка висельников, которым потребовались деньги, и они прямо и открыто заявили ему об этом! Золото или бесчестие и позор, они не оставили ему другого выхода.

Если бы дело касалось его одного, то можно было бы выгнать этого презренного комиссионера, но дело касалось и его старинного друга, участью которого он не имеет права рисковать. Ведь, как человек тихий и робкий, он мог и не вынести такого удара.

Так думал бедный граф, меряя шагами свою библиотеку. Он не знал, на что решиться. Он даже готов был пережить позор и понести заслуженное наказание, наброситься на этого подлеца Маскаро и заставить его раскаяться в том, что он к нему пришел. Но эта решимость графа продолжалась недолго. Он начал постепенно склоняться к благоразумию, к необходимости щадить других, замешанных в его судьбе лиц. Наконец, поборов злость, какой он еще ни разу в жизни не испытывал, он быстрыми шагами приблизился к Маскаро и, нисколько не скрывая презрительного отношения к нему, произнес:

— Довольно, окончим это! Больше я с вами не хочу говорить. Скажите, за сколько вы продаете ваши документы?

Маскаро скорчил обиженную гримасу честного человека.

— Ваша светлость предполагает во мне только бесчестные намерения, — начал было он.

Но граф прервал его, нетерпеливо пожав плечами:

— Прошу вас — назначьте сумму, какая вам нужна за это дело, — продолжал он, не меняя тона.

Впервые Маскаро несколько затруднялся ответить немедленно.

— Деньгами не возьмут ничего! — произнес он наконец после некоторого раздумья.

— Не возьмут деньгами?! — повторил граф, глубоко удивленный. — Но чего же большего они могут от меня требовать?

— О, от вас требуют вещи ничтожной, ничтожной для вас, однако весьма важной для тех, кто меня прислал: мне поручено сообщить вам, что вы можете спать спокойно и быть уверенным, что ваше дело с Монлуи навеки кануло в Лету, если только вы согласитесь отказать барону Брюле-Фаверлею в руке вашей дочери. Тогда вырванные листы тетради Кленшана будут вам представлены в день брака мадемуазель Сабины со всяким другим претендентом на ее руку, которого вам угодно будет для нее избрать.

Это оригинальное требование было до того неожиданным для графа, что он в первую минуту даже не нашелся, что на него ответить.

— Черт возьми, что это за безумие? — проворчал он. — Уж не насмешка ли это?

— Нисколько, ваше сиятельство, я говорю совершенно серьезно.

Неожиданно графа как бы осенила некая мысль свыше, от которой он даже вздрогнул.

— Возможно, вы уже имеете и даже осмелитесь предложить мне кого-нибудь в зятья?

Ловкий комиссионер отступил при этом вопросе на несколько шагов.

— Помилуйте, граф, я достаточно опытен, чтобы понимать: ничто не заставит вас вверить судьбу вашей дочери в руки вашего покорнейшего слуги.

— Естественно!

— Дело в том, что вы слишком плохо думаете о моих клиентах. Действительно, они вам угрожают. Но их целью было сделать вред не вам, а барону Брюле-Фаверлею! Они его ненавидят и поклялись не допустить его брака на той невесте, у которой окажется около миллиона приданого…

Граф был настолько удивлен, что, оставив всякую осторожность, совершенно изменил тон своего разговора с Маскаро и начал рассеянно отвечать ему, предавшись собственным размышлениям.

— Но ведь барону Брюлю я уже дал слово, — заметил он.

— Ну, можно найти какой-нибудь мелкий предлог…

— Да, но графиня Мюсидан почему-то очень хочет этой свадьбы. С ее стороны я могу встретить немало препятствий…

Комиссионер счел для себя удобным не отвечать на это замечание.

— К тому же мне жаль огорчать дочь: возможно, мой отказ ей будет трудно перенести…

Благодаря Флористану Маскаро уже знал лучше графа, насколько его дочери будет трудно перенести этот отказ.

— О, молодая особа того круга и воспитания, к которому принадлежит мадемуазель Сабина, вряд ли позволит себе глубоко привязаться к кому-либо!

Некоторое время граф еще колебался. Его бесила мысль о необходимости уступить желаниям каких-то темных личностей, которым удалось узнать его тайну. И все-таки он уступил.

— Хорошо, я согласен, моя дочь не будет женой барона Брюле, — произнес он наконец, садясь на свое прежнее место.

Маскаро внутренне ликовал, хотя внешне был совершенно непроницаем. С таким видом он и вышел от графа, отвесив низкий поклон и уверив его в своем глубочайшем почтении.

Зато, выйдя на лестницу, он, с наслаждением потирая руки, громко воскликнул:

— Ну, если у Ортебиза все так же благополучно сошло с рук, то, надо признать, наше дело в шляпе.

Чтобы добиться чести быть представленным графине Мюсидан, доктору Ортебизу не пришлось прилагать столько усилий, как его другу Маскаро.

Едва он вошел, как двое лакеев, зевавших от скуки в громадной прихожей графини, начали поспешно стаскивать с него пальто, узнав в нем привычного гостя.

— Графиня у себя? — спросил Ортебиз.

Лакеи с улыбкой переглянулись между собой и ответили утвердительно.

Действительно, этот вопрос не был лишним, графини с утра до ночи не было дома, и редко кто из ее друзей отваживался позвонить у дверей ее квартиры, зная наперед, что скорее всего ее можно встретить утром, например, на какой-нибудь выставке или публичной лекции, а вечером — в опере, в ресторане или на балу. Словом, ее можно было видеть везде, только не у себя дома.

Короче, это была одна из тех женских натур, которые не терпят даже минутного застоя. И все чего-то жаждут, куда-то спешат…

Собственная семья, муж и дочь, никогда особенно не занимали ее. У нее было много других забот: то она устраивала какую-нибудь лотерею в пользу бедных, то организовывала приют для падших девушек, то участвовала в хозяйственных делах разных богаделен для призрения стариков и старух. Добавьте ко всему этому полный беспорядок в денежных делах, беспорядок, способный разорить какое-угодно состояние: франки и луидоры, проходя через ее руки, таяли, как снег в жару. Куда и на что она их тратила, не мог объяснить никто, в том числе и она сама.

Отношение ее к мужу было весьма прохладным, так что несчастный граф, неся на плечах все тяготы брака, не получал взамен ни одной его радости.

Рассказывают, что в течение нескольких лет он ежедневно вынужден был ждать свою жену к обеду. Иногда она приезжала, а иногда — нет. Кончилось тем, что он начал обедать в клубе и вообще повел жизнь холостяка.

Все это было прекрасно известно доктору, так что он без малейшего смущения шел впереди лакея, сопровождавшего его затем, чтобы, распахнув двери в приемную гостиной, сообщить о его приходе. Приемная была огромна и высока, роскошно убрана, стены и потолки украшала живопись первоклассных художников. И все-таки эта приемная была как-то до странности холодна. В ней чувствовалось, что здесь никто не живет и не дышит счастьем, тем домашним уютом, который может создать у себя в доме только его хозяйка.

Полулежа на мягкой вычурной кушетке перед жарко натопленным камином, графиня читала роман.

Увидев доктора, она грациозно приподнялась со своего места.

— Как это мило с вашей стороны, доктор, что вам вздумалось рассеять мое одиночество, — сказала она и сделала знак лакею — придвинуть доктору кресло.

Высокая и стройная, графиня, несмотря на свои сорок пять лет, держалась как молоденькая девушка. Ее роскошные волосы, благодаря их природному пепельному оттенку, скрывали пробивающиеся там и сям седые нити.

От нее пахло весьма изысканными духами, а светлые голубые глаза сверкали высокомерным и ледяным равнодушием ко всему на свете, кроме собственной персоны.

— Только вы, доктор, способны так угадывать момент, когда приходить… Я умираю от скуки. Книги мне уже надоели; кажется, все уже читано-перечитано… Нужно иметь воистину тонкое чутье, чтобы знать, когда приходить!

Редкое чутье доктора, как мы уже знаем, заключалось в особе Маскаро, пославшего его сюда.

— Я так редко кого-нибудь у себя принимаю, — продолжала графиня, — что все решительно позабыли о моем существовании. Надо будет выбрать какое-нибудь утро среди недели, когда мои друзья наверняка могли бы застать меня дома. А то поневоле начнешь с ума сходить от скуки… Последние три дня я постоянно нахожусь дома по случаю болезни графа, которого не желаю оставлять одного.

Это заявление было выдумкой, и довольно дерзкой, но кто в большом свете обращает внимание на подобные мелочи?

— Да, — продолжала графиня, — третьего дня граф, спускаясь по лестнице, нечаянно оступился и сильно ушиб ногу. Хотя наш доктор уверяет, что это пустяки, но я не очень верю ему.

— Должен согласиться с вами, имея собственный печальный опыт общения с докторами.

— О, вы, доктор, — совсем другое дело! Клянусь, что вашим советам я всегда доверяю. Только после ваших брошюр о гомеопатии я немного, признаюсь, начала бояться…

Ортебиз беззаботно махнул рукой.

— А. Бог с ней. с этой глупой книгой! Есть немало других на свете, не хуже ее.

— Вы так думаете?

— Не только думаю, но уверен.

Графиня снисходительно улыбнулась.

— Ну. если это так, то я попрошу у вас маленького совета.

— Вы плохо себя чувствуете, графиня?

— О, благодарение Богу, нет. Недоставало мне еще только заболеть. Нет, нет… Но меня весьма беспокоит состояние здоровья моей дочери…

— Гм!

— Надо вам сказать, что при моих делах, я довольно редко вижусь со своей дочерью. Последний раз, представьте себе, я виделась с ней месяц назад! И, по-моему, за этот месяц она очень переменилась.

— Вы, конечно, спросили ее, не чувствует ли она какого-нибудь недомогания?

— Разумеется, но она ответила, что чувствует себя как нельзя лучше.

— Может быть, она была чем-нибудь огорчена или раздосадована?

— Она?! Моя Сабина?! Бог с вами, доктор, неужели вам неизвестно, что моя дочь — одна из самых счастливых девушек Парижа! Впрочем, не хотите ли увидеть ее?

Графиня позвонила. Вошел слуга.

— Попросите мадемуазель Сабину спуститься на минуту ко мне.

— Мадемуазель Сабины нет дома, ваша светлость.

— Давно ли?

— Часа три, ваша светлость.

— Кто пошел ее провожать?

— Их горничная — мадемуазель Модеста.

— Госпожа Сабина говорила, куда она направляется?

— Никак нет, ваша светлость.

— Хорошо, ступайте.

Слуга поклонился и вышел.

Невозмутимый доктор Ортебиз не мог, однако, не удивиться. Как? Дочь графа и графини Мюсидан, восемнадцатилетняя девушка, пользуется такой свободой, что может уходить из дому в любое время, не ставя об этом в известность родителей, и они находят это естественным.

— Досадно, право, — произнесла графиня, — ну, будем надеяться, что то небольшое расстройство, которое я у нее заметила, все-таки не помешает ее свадьбе.

Ортебиз был счастлив, когда сам собою всплыл вопрос, к которому он не знал как подступиться.

— Вы выдаете дочь замуж, графиня? — спросил он.

Госпожа Мюсидан таинственно приложила палец к губам.

— Тсс! Это пока еще тайна! — ответила она, — ничего еще окончательно не решено. Но вам, как доктору, который по положению в обществе может быть приравнен к священнику, я уж так и быть сообщу по секрету, что в конце этого года Сабина будет супругой барона Брюле-Фаверлея.

Доктор Ортебиз не обладал отвагой Маскаро, но надо признать, что, взявшись за какое-нибудь дело, он всегда старался довести его до конца. И шел тогда напролом, не признавая никаких условностей.

— Я должен вам признаться, графиня, — произнес он с улыбкой, — что кое-что, краем уха, я уже слышал об этом браке.

— Вот как?! Стало быть, об этом уже говорят?

— Да, и довольно много. Должен вам признаться, что не случай, а именно слухи об этом браке заставили меня нанести вам этот утренний визит.

Надо сказать, что графиня Мюсидан ценила злое остроумие доктора, но только тогда, когда это касалось кого угодно. Но услышать из его уст рассказ о своей собственной дочери… Это было уже слишком!

— Не кажется ли вам, доктор, что вы оказываете слишком большую честь нам с графом, интересуясь свадьбой нашей дочери? — надменно произнесла графиня.

Но доктор явился сюда не для того, чтобы считаться с чьим бы то ни было самолюбием.

— Будьте уверены, графиня, — продолжал он самым беспечным тоном, — что мною руководит одна лишь глубокая преданность вашему дому.

— Вот как, — удивилась графиня, — вы, оказывается, так преданы нашему дому?

— Я действительно предан ему, графиня. И, выслушав меня, вы сами убедитесь в этом…

Последние слова он произнес серьезно и достаточно сухо. Графиня, уловив что-то в его тоне, встревожилась и оставила свой насмешливый тон.

— Стало быть, вы действительно хотите мне сообщить что-то очень серьезное?

— Возможно. Видите ли, если кому-то выгодно притворяться идиотом, а на самом деле он владеет определенными доказательствами…

— Так что из этого следует, доктор?

— Только то, что вам не следует отвергать некоторых услуг, потому что я связан с человеком, который, к сожалению может иметь над вами огромную власть вследствие того, что владеет вашими тайнами.

Графиня расхохоталась.

— Нет, доктор, ваша торжественная физиономия и этот зловещий тон способны уморить меня со смеху!

«Ба, — подумал доктор, — для того, чтобы это было правдой, ты, милая моя, слишком громко смеешься. Пожалуй, Батистен прав, нужно быть осторожнее.» — Затем он продолжал уже вслух:

— Дай Бог, графиня, чтобы ваш смех имел основания. Позвольте вам напомнить ваши собственные слова, что доктора и духовники имеют право на семейные тайны. Но докторам следует доверять все-таки больше, так как они, как ни взгляните, все-таки ближе к реальной жизни.

— Вы забыли прибавить, что доктора, так же, как и священнослужители, склонны читать проповеди и нравоучения.

На этот раз графиня постаралась смягчить свой ответ забавной гримаской. Но Ортебиз даже не улыбнулся в ответ. Напротив — произнес сухо и совершенно серьезно:

— Тем лучше, если я кажусь вам забавным, пусть это будет бальзамом для вашей израненной души, хотя вы и отрицаете эти раны.

— Не надо беспокоиться обо мне, доктор.

— В таком случае я начинаю. Помните ли вы, графиня, молодого человека, который в первые годы вашего замужества играл столь блестящую роль в свете и пользовался при этом такой завидной репутацией в Париже, словом, я говорю о маркизе Жорже Круазеноа…

Графиня Мюсидан, уставившись в потолок, усиленно делала вид, что напряженно вспоминает что-то.

— Вы говорите: Жорж Круазеноа? Нет, при всем желании не могу припомнить…

— Это тот самый Круазеноа, графиня, у которого есть брат Генрих, а его вы не можете не знать, так как я сам видел его танцующим на балу с мадемуазель Сабиной.

— Ах, да, теперь я точно что-то припоминаю…

— История с Жоржем Круазеноа в свое время наделала много шума и чуть было не привела к смене кабинета министров. С тех пор прошло уже больше двадцати лет…

— Что-то подобное я припоминаю…

— В последний раз перед исчезновением его видели в одной из парижских кофеен обедающим в кругу нескольких друзей. Рассказывают, что к девяти часам он поспешно встал и на вопрос, увидятся ли с ним вечером, ответил, чтобы на него не рассчитывали. После его ухода все решили, что у него свидание…

— Почему же они так решили?

— Да просто потому, что он был одет изысканнее, чем обычно. Впрочем, это уже не важно. Важно другое — с тех пор его никто никогда не встречал… Дня три это казалось весьма странным, но через неделю забеспокоились…

— Послушайте, доктор, к чему эти воспоминания, нельзя ли о деле?

— Извольте. Друзья Круазеноа начали его поиски, заявили даже в полицию. На ноги подняли всю префектуру. Первое, что пришло в голову, — самоубийство. Но его дела были в порядке, он был весел, богат… Так что мысль о самоубийстве сменилась мыслью о преступлении. Однако все поиски ничего не дали. Круазеноа исчез, как исчезают сказочные герои…

Графиня подавила нервный зевок, а доктор продолжал:

— Но в одно прекрасное утро один из его друзей вдруг получает письмо из Каира, в котором Жорж его уверяет, что, бросив парижскую жизнь, он решил заняться научными изысканиями в Африке. Разумеется, письму этому никто не поверил, хотя бы потому, что все знали: у Жоржа с собой не было денег, а со счетов ничего не снималось. Разумеется, немедленно были посланы в Каир сыщики, но никаких следов таинственного беглеца и там обнаружено не было. До сих пор…

Доктор нарочно говорил медленно, но графиня застыла словно бронзовое изваяние.

— Ну и чем это все кончилось? — небрежным тоном спросила она.

Прежде, чем ответить на этот вопрос, Ортебиз постарался поймать взгляд графини и, когда ему это удалось, сказал:

— Вчера поутру ко мне зашел один человек, который заявляет, что знает настоящую причину исчезновения маркиза.

Однако графиня упорно не желала замечать намеков доктора. Заливаясь смехом, она отвечала:

— Вы рассказываете какие-то удивительные вещи, друг мой! Ваш знакомый через меня хочет узнать, где находится маркиз? Увы, я так же, как и все остальные, не имею никакого понятия об этом! По-моему, если полиция отказалась от этого дела, лучше всего вам направиться к гадалке, — насмешливо закончила графиня.

— Ну, что ж, — произнес Ортебиз с видом человека, свалившего с себя тяжелую ношу, — в таком случае я рад, что для вас и для меня тоже все так благополучно завершилось.

— Прекрасно. Но мне все-таки хотелось бы знать, кто этот дерзкий негодяй, который смеет каким-то образом связывать мое имя с этой непонятной историей?

— Зачем вам это? — грустно спросил Ортебиз, — ведь он, видимо, посмеялся не над вами, а надо мной. Я рисковал навсегда лишиться вашего расположения. Но, если бы вы захотели, графиня, я готов даже подать в суд на него…

— Ну, об этом следовало бы еще хорошенько подумать, так как история может получить нежелательную огласку и над вами же смеяться будут… Скажите мне только имя этого болтуна, вполне возможно, что я его знаю!

— Вы, графиня?! Нет, этого не может быть! Он слишком далек от вас, это старик, служащий привратником в церкви, я как-то лечил его. Зовут его — Тантен.

— Тантен?

— Да, надо думать, что скорее это и не имя даже, а так, прозвище, данное ему в насмешку, ибо этот старикашка являет собой сочетание самой страшной нищеты в сочетании с философией цинизма. Я подумал, а не служит ли он орудием в чьих-то руках?

В ответ на это графиня заметила, что доктор — трус и легковерен, как ребенок.

— Вы наговорили мне столько угроз, столь ясно намекали на какие-то неопровержимые доказательства, обвиняющие меня…

— Простите, графиня, но все это со слов старого Тантена, — перебил ее Ортебиз, опуская голову, — он прямо сказал мне: «Графиня Мюсидан знает судьбу маркиза Жоржа, что явствует из писем, которые она получала, как от самого маркиза, так и от герцога Шандоса».

На этот раз стрела попала в цель.

— Из писем, которые я получала? Кто читал мои письма? — взгляд ее помутнел, губы дрожали.

— Все тот же проклятый Тантен, — вроде бы испуганно, отвечал Ортебиз со слезами на глазах, — он говорит, что эти письма находятся в его руках.

— О, Боже! — и графиня стремительно кинулась из гостиной.

— М-да, рыбка клюнула, — еле слышно проговорил Ортебиз, подойдя к окну и барабаня пальцами по стеклу. — Ну, Маскаро! Сколько пользы мог бы он принести людям, займись чем-нибудь полезным! Такова наша судьба. Двадцать пять лет подобной жизни… Нет, редко, конечно, но выдаются дни, когда мне кажется, что я плачу слишком дорогую цену за свой комфорт, не говоря уже о том…

При этом он задумчиво вертел в руках свой золотой медальон.

— Не говоря уже о том, что в один, далеко не прекрасный день, все наши дела могут открыться и что за конец ожидает нас тогда…

Тут в гостиную опять вошла графиня.

— У меня их украли, — произнесла она с отчаянием, едва успев войти в дверь.

— Что у вас украли, графиня? — осведомился Ортебиз.

— Мои письма! И совершенно непонятно, как могло это произойти, если они были спрятаны в железный ящик с потайным замком, а ключ находится только у меня! Следовательно, и обвинять мне практически некого…

— Стало быть, все-таки Тантен говорил правду? — печально спросил Ортебиз.

— Чистую правду, — отвечала графиня, — и с этой минуты я действительно знаю, что есть люди, которые могут распоряжаться моей волей, желаниями и у меня нет никакой возможности противостоять им! — Сказав это, она закрыла лицо руками. То был последний остаток гордости сломленной женщины, не желавшей иметь свидетелей своего отчаяния.

— Стало быть, эти письма могут быть обвинением против вас?

— Еще бы, я погибла теперь! Тогда я чувствовала только страшную отчаянную ненависть. Все то, что я готовила к отмщению, обратилось против меня! Я вырыла пропасть, чтобы столкнуть туда своих врагов — и вот лечу в нее сама!

Ортебиз не мешал излияниям графини.

— Я скорее умру, чем переживу ту минуту, когда эти письма попадут в руки моего мужа. Бедный Октав! Как поздно я тебя оценила! Он и без того столько страдал из-за меня. Говорите, доктор, они, наверное, хотят денег, те, кто послал вас, сколько они хотят?

Доктор сделал отрицательный жест.

— Нет? Стало быть, они просто хотят погубить меня, говорите же скорей!

Наедине со своей совестью Ортебиз гнушался своего ремесла, но когда он был уже в деле, да еще если шла крупная игра, он становился безжалостным по отношению к своим жертвам.

— То, чего от вас требуют, графиня, одновременно и ничтожно мало, и много, — начал он.

— Говорите же!

— Эти письма будут вам возвращены именно в тот день, когда мадемуазель Сабина будет обвенчана с братом Жоржа Круазеноа, маркизом Генрихом Круазеноа.

Изумление графини Мюсидан было столь велико, что она не могла произнести ни слова.

— Меня уполномочили передать, что вы получите любые льготы, чтобы смягчить весь ужас подобного родства, и в то же время, если вы его отвергнете, — ваши письма немедленно будут переданы графу Мюсидану.

— Итак, значит, все кончено, — произнесла она, — ибо то, чего от меня требуют, я сделать не могу. Тем лучше: у меня остается право покончить с собой. Ступайте и передайте тем людям, что они могут отдавать эти письма графу Мюсидану. Я и раньше слыхала, что есть люди, готовые торговать несчастьем и заблуждениями других, но я считала, что это случается только в плохих романах. Теперь я, к сожалению, убедилась, что это не так. Но надо мной у них не будет полной власти!

— Графиня, графиня! — умолял струсивший не на шутку медик, — что вы намерены с собой сделать?!

Графиня не слышала его.

— Как я могла жить после стольких лет страданий? Нет, действительно, я должна быть благодарна этим людям: сегодня первый раз за столько лет я усну спокойно, без тревожных снов, я никуда не буду бежать из своего дома, боясь одиночества…

— Ради всего святого, графиня! Ради вашей же собственной дочери, ведите себя благоразумно! Весь мой жизненный опыт и преданность к вашим услугам! Сядьте и успокойтесь, может быть, мы что-нибудь придумаем. Собственно говоря, что лично вы, графиня, имеете против маркиза Генриха Круазеноа?

— Я лично ничего…

— Он из прекрасной семьи, богат, ему всего тридцать четыре года, чем он не подходящая партия для мадемуазель Сабины?

— Да, я ничего не имею против него, но граф никогда не согласится взять назад слово, данное барону…

— Ну, это пустяки! Вы все можете сделать с графом, стоит вам только захотеть!

— Да, в былое время это было действительно так, но это было давно, в то время он любил меня, теперь я для него не более, чем любая другая женщина. Можно, конечно, попробовать, чтобы выиграть время. Пожалуй, я попробую, но Сабина… Кто поручится нам за то, что она уже не любит барона?!

— О, такого рода обстоятельства, если они и существуют, ничего не стоят! Вы — мать, а матери всегда имеют влияние на своих детей.

Неожиданно графиня схватила за руки Ортебиза и, судорожно сжимая их, произнесла:

— Нужно ли раскрывать еще одну тайну? Если я чужая для своего мужа, то для дочери — я просто посторонний человек, она меня ненавидит и презирает!

Доктор, однако, поспешил откланяться, наскоро заверив графиню, что она ни в коем случае не может быть чужой для мужа и дочери и что она должна успокоиться, а назавтра они вместе придумают, как им действовать дальше.

— Ах, доктор, только в беде и познаются друзья, — сказала ему на прощанье графиня, в уме уже прикидывая возможности выдвижения на сцену Генриха Круазеноа.

Воздух после двухчасового разговора с графиней показался Ортебизу свежим и чистым. Медленными шагами, наслаждаясь чудесным вечером, приближался он к кофейне.

Его достойный соратник уже был там и ждал его, сгорая от мучительного нетерпения. Наконец, доктор появился за стеклом витрины.

— Ну, что?! — вскричал Маскаро, задыхаясь от волнения, едва тот подошел к нему.

— Победа! — кротко, с обычной своей улыбкой бросил Ортебиз и, упав в кресло, добавил: — Уф, черт ее возьми, мне было нелегко!

Маскаро расцеловал его.

Распростившись с Маскаро, Поль Виолен чувствовал, что соприкоснулся с чем-то таким, чего он еще никогда в жизни не испытывал.

Быстрая перемена, происшедшая с ним, окончательно опьянила его и так не слишком закаленную душу.

Как произошла эта метаморфоза — от желания броситься в Сену до предложенных ему Маскаро двенадцати тысяч в год, он сообразить не мог.

Двенадцать тысяч в год! Тысяча франков в месяц, причем за первый он уже получил вперед! Да, тут было от чего сойти с ума!

Он был до того потрясен этой внезапной переменой, что даже стал находить ее естественной и даже какой-то законной. Собственно говоря, почему бы старому Тантену и не дать ему взаймы эти пятьсот франков, почему бы и не предложить Маскаро ему такую фантастическую плату? Он, безусловно, способен на многое. Может, со временем он даже станет министром или, во всяком случае, государственным деятелем…

Единственное, что не пришло ему в голову, — это направиться в отель «Перу», где его ждала Роза. Он вообще позабыл о ней. Как видим, предположения доктора Ортебиза начали сбываться.

Он чувствовал, что должен разделить с кем-то свою радость. Но кто был у него в Париже? Перебирая в памяти свои знакомства, он вспомнил об одном молодом человеке, таком же бедняке, как и он сам, у которого в минуту отчаяния он занял ничтожную сумму в двадцать франков.

В карманах Поля оставалась еще половина денег, взятых им у Тантена, а у самого сердца, в боковом кармане нового пальто, лежала тысяча, выданная в виде задатка Маскаро. Так не справедливо ли было немедленно вернуть бедняку долг?

Жил этот знакомый в отдаленной части Парижа, но теперь это не имело значения, так как можно было воспользоваться омнибусом или даже фиакром.

Удобно устроившись в экипаже, он принялся размышлять о благородстве и великодушии своего знакомого. Андре не был даже его другом, последний раз Поль видел его восемь месяцев тому назад…

Между тем фиакр, где сидел Поль, размышляя о суете жизни, остановился на улице Тур д'Оверн.

Поль, выскочив на тротуар, бросил два франка кучеру и направился к одному из подъездов.

Его встретила полная женщина в опрятном чепчике, из-под которого виднелись тщательно убранные волосы.

— Господин Андре дома? — спросил Поль.

— Он у себя, милостивый государь, — ответила женщина, — поднимитесь на самый верх, а там вам любой покажет его дверь. Такого мастера у нас знают все.

— Сударыня…

— И какой прекрасный жилец — аккуратный, честный, никому не должен ни копейки, всегда трезв. За это время, что он здесь живет, к нему один раз поднималась дама, да и то — знатная госпожа со своей горничной, которую саму можно было принять за госпожу…

— Черт возьми! Может, вы назовете мне, наконец, номер его квартиры, сударыня!

Эта дерзкая выходка ужасно обидела привратницу.

— Четвертый направо! — отвечала она ему сухо, и пока Поль шел по указанной лестнице, обиженно ворчала себе под нос:

— Погоди же, невежа, придешь еще раз, так я тебе и отвечу…

Поднявшись на самый верх, Поль увидел указанную дверь и, так как звонка на ней не было, постучал.

— Войдите, — громко ответил ему молодой, густой бас.

Поль отворил дверь и вошел в комнату художника.

Андре жил в очень маленькой, но чистой, скромно и со вкусом убранной квартирке.

Главное убранство ее составляли картины, эскизы, модели из глины. Прекрасное зеркало над камином в резной ореховой раме и низкий диван, покрытый тунисским ковром, были единственной роскошью в этом жилище.

Возле дивана, лицом к окну стоял мольберт с начатым портретом, наполовину задернутым зеленой тафтой, а перед мольбертом с кистью и палитрой в руках стоял сам Андре.

Превосходно сложенный высокий, с коротко остриженными волосами, черноглазый и черноволосый, с очень смуглой кожей, в сравнении с Полем он, конечно, проигрывал, но зато в чертах его лица читалось то, чего недоставало Полю — огромная сила воли. Встретив это лицо, не скоро забудешь его. В нем было то, что редко встречается в среде художников — естественность и простота манер, аккуратная строгость, даже некоторая изысканность костюма.

При виде Поля он отложил в сторону палитру и краски и, сделав несколько шагов навстречу, радушно протянул ему руку.

— А, наконец-то! — пробасил он, — что это вас так давно не видно нигде?

Столь дружеская встреча несколько смутила нового ученика школы Маскаро, и он поспешно ответил:

— Так ведь все неудачи были, заботы…

— А Роза? Надеюсь, о ней вы сообщите более приятные вести? Что она, все такая же хорошенькая?

— Такая же, — рассеянно отвечал Поль. — Вы меня извините за то, что я с таким опозданием пришел заплатить вам свой долг…

Художник беспечно махнул рукой:

— Стоит ли говорить о таких пустяках! Будьте, пожалуйста, без церемоний, и, если для вас это обременительно, то я могу подождать.

Эта простая дружеская фраза показалась Полю обидной, он почему-то услышал в ней не дружеское участие, а оскорбительное сострадание к его бедственному положению, но главное — эта фраза служила очень удобным поводом для рассказа о том, что прямо-таки рвалось наружу из Поля.

— О, в настоящее время, — начал он тоном заправского фата, — для меня это не обременительно. Правда, одно время мне было очень тяжело, но сейчас я получил место на двенадцать тысяч в год!

Он воображал, что такая цифра непременно ошеломит бедного художника, вызовет у него восклицания зависти и изумления, но, не встретив с его стороны ничего подобного, добавил:

— В мои годы — это недурно.

— По-моему, так даже превосходно! Но в чем же состоят ваши обязанности, надеюсь, это не секрет? — самым обычным тоном осведомился художник.

Но Поль счел такую обыденность тона желанием чуть ли не унизить его.

— Работаю, — ответил он, откидываясь на спинку предложенного ему стула.

При этом выражение его голоса было настолько странным, что Андре взглянул на него с удивлениемт

— Я тоже довольно редко сижу сложа руки, — произнес он, — а между тем…

— Да, но вы совсем другое дело! Я, я обязан работать в два раза больше других, так как у меня нет никого, кто бы позаботился о моем будущем, я не имею ни родственников, ни друзей-покровителей.

Неблагодарный, он уже забыл о господине Маскаро, столь много сделавшем для его будущего…

В конце концов художник, видя, что глупости и хвастовству его приятеля конца не будет, явно стал над ним подсмеиваться.

— Ей-Богу, забавно! — проговорил он, — вы, кажется, вообразили себе, что совет воспитательных домов может выпускать заодно с воспитанниками и кучу необходимых для них покровителей!

При этом вопросе Поль окончательно счел себя оскорбленным.

— Как вы изволили выразиться, сударь?

— Точно и ясно, мне кажется, и прибавлю к этому, что подчас эта подробность бывает весьма прискорбна для нашего брата. Я, по крайней мере, испытал это на себе, да и многие из моих товарищей тоже…

— Как, милостивый государь, вы откровенно сознаетесь, что…

— Что я сын Вандомского воспитательного дома, — с комическим горем подхватил Андре, — да, сознаюсь, что же в этом ужасного? Я оставил там по себе прескверную память, как самый отъявленный шалун из всех мальчишек… Все мы немало испытали в этой жизни. Я, однако же, удивлен, что вы ничего не знали об этом факте моей биографии. Хотите, я расскажу вам пару эпизодов из моей жизни, может быть, вам они пригодятся как наглядный пример, а мне не так скучно будет работать…

— Я весь внимание, — отвечал Поль, так и не решив, продолжать ли ему обижаться.

— Видите ли, до двенадцати лет я чувствовал себя абсолютно счастливым: днем развлекался в громадном саду в Лувре, выполняя посильные детские работы, а по вечерам изводил огромное количество бумаги, желая написать и нарисовать что-нибудь совершенно чудесное. Я с самого раннего детства хотел стать художником. Профессор мой — одна сестра милосердия, занимавшая в моем отделении должность преподавателя живописи, всегда приходила в восторг от моих талантов. Но, увы, ничто не вечно под луной… Мое блаженство продолжалось только до двенадцати лет… Едва минуло мне двенадцать, как наша директриса решила отдать меня в ученики кожевнику.

Поль собрался было закурить. Очень внимательно, впрочем, слушая историю детства своего приятеля, он потянулся, чтобы достать спички, но Андре поспешно остановил его:

— Вы меня очень обяжете, если не будете курить, — с вежливой бесцеремонностью произнес он.

— Хорошо, — отвечал Поль, — только продолжайте свой рассказ.

— С большим удовольствием, тем более, что он весьма короток. Ну вот, волей-неволей, перебрался я к кожевнику. Ремесло это я возненавидел с первой же секунды. Так получилось, что только я поступил туда, как кто-то из рабочих поручил мне принести целый ушат кипятка, необходимый для работы. Не сумев поднять его, я полетел вместе с ушатом и так обварился, что едва не умер от ран, следы которых до сих пор на моем теле…

Не в силах побороть отвращения к делу, следы которого остались на моем теле, обваренный и больной, я дотащился до приюта и на коленях принялся умолять директрису, жуткую бабу в синих очках и с огромным носом, чтобы она забрала меня от кожевника и отдала в учебу кому-нибудь другому. Но все мои просьбы были тщетны — она поклялась, что я стану кожевником.

— Ужасное варварство!

— Да, а вы и не подозревали о чем-нибудь подобном? Ну, так вот, видя подобную непреклонность со стороны директрисы, решился я бежать, как только смогу раздобыть хоть немного денег… Для этого стал я себя вести самым почтительным образом, и в конце года, благодаря обилию заказов, которые я разносил, в течение целого года не потратив ни одного су на лакомства, я собрал сорок франков! Тогда я решил, что этого будет достаточно и в одно прекрасное утро в одной рубашке и тоненькой блузе направился прямо сюда — в Париж.

— Как, и вам в ту пору было не более тринадцати лет?!

— Даже и тех не было… Только и было, что сорок франков в кармане, да, благодарение небу — сила воли и характер — вот качества, которые только одни лентяи называют отчаянностью. Я поклялся себе, что буду художником…

— И вы им стали!

— Да, стал. Через трудности нищеты и голода, разумеется, а все-таки я добился своего. Как сейчас стоит перед моими глазами тот бедный паршивый трактирчик, где я уснул в свою первую ночь в Париже. Я был до того усталым, что проспал шестнадцать часов. Проснувшись, я поел — и поел, надо признать, хорошо. После этого я сосчитал весь свой наличный капитал и понял, что если я немедленно не найду работу, дело кончится плохо.

При последних словах на губах Поля заиграла сардоническая улыбка.

Он вспомнил и сравнил свое положение, когда он попал в Париж, с положением товарища. Ему было не тринадцать, а двадцать два года, и в кармане у него находилось не сорок, а три тысячи франков.

— Ну, и что же, вы надеялись сразу найти работу? — со злорадством спросил он Андре.

— Нет, — отвечал художник без тени хвастовства и со спокойной улыбкой, — я был благоразумен, я понимал, что для того, чтобы получить работу, надо уметь ее делать. Следовательно, сначала надо научиться этому. И копил я свои сорок франков для того, чтобы было чем на первых порах заплатить за уроки.

В этом было столько логики и смысла, что Поль невольно прикусил свой язык.

— По счастью, — продолжал художник, — в то время, когда я завтракал, рядом со мной за одним столом расположился какой-то толстый господин.

— Милостивый государь, — обратился я к нему, — хотя мне только тринадцать лет, но я здоров, силен, умею читать и писать. Я пришел издалека, не могли бы вы указать мне место, где я мог бы научиться какой-либо профессии?

Он пристально посмотрел на меня, затем произнес угрюмо:

— Ступай завтра утром на Гревскую площадь, там какой-нибудь каменщик возьмет тебя в артель…

— И вы пошли?

— Разумеется! С четырех часов утра я прогуливался по площади, приставал то к одной, то к другой группе ремесленников, как вдруг мне показалось, что толстый господин, завтракавший со мной накануне, находится между этими людьми. Он тоже меня заметил и обратился ко мне:

— Мальчуган, у меня артель скульпторов, если хочешь, можешь идти ко мне работать. Сначала будешь помогать декораторам и в то же время учиться…

Учиться скульптуре! Да мне показалось, что небеса разверзлись от счастья…

— Но как же вы перешли к живописи?

— О, живопись пришла позже, сначала надо было хоть немного получить знаний. Днем я работал, а по вечерам посещал различные художественные школы, в основном, учился рисунку. На заработанные деньги покупал различные книги и руководства по искусству, а в воскресенье брал уроки у профессора, которому недорого платил…

— И все это вам пришлось делать, отрывая деньги от пропитания?

— Вот именно. Много лет я не мог себе позволить даже кружки пива. Но я добился-таки того, что стал получать на равных со своими товарищами — восемьдесят франков в неделю. После этого я уже всерьез занялся живописью, и с тех пор уже не бедствую.

— И вас никогда не тянуло вернуться в Вандом?

— Что вы! Но я никогда не позволю себе вернуться туда раньше, чем у меня будет пятьсот свободных франков в год, чтобы дать возможность пробить себе дорогу такому же горемыке, каким был я.

Если бы даже Андре знал, что Поль по рождению принадлежит к тем же «горемыкам», то все равно не сказал бы иначе. Каждое его слово действовало на Поля, как оплеуха.

Кусая ногти со злости, Поль еще раз оглядел жилье своего товарища и с горьким сознанием своего бессилия увидел, что его друга окружает не только довольство, но даже некоторая роскошь. Он готов был разрыдаться от злости и отчаяния.

Одновременно ему показалось странным, что неоконченная картина на мольберте так тщательно укрыта от посторонних глаз, да еще эта просьба не курить, когда сам Андре курит… Он вспомнил, что привратница болтала ему о какой-то даме, посетившей Андре в сопровождении горничной.

Все ясно! За тафтой непременно должен скрываться портрет таинственной незнакомки…

Ему смертельно захотелось посмотреть на портрет. И он попытался открыть картину. Однако Андре быстрым и резким движением помешал ему.

— Если я прячу эту картину, значит, не хочу, чтобы ее видели! — произнес он с заметным волнением.

— О, извините! — ответил Поль, делая вид, что с уважением относится к тайне товарища, а на самом деле весьма шокированный таким поворотом дела.

«Ну, погоди же, — подумал он, — если тебе жаль показать портрет, то я дождусь оригинала, недаром ты все время поглядываешь на часы и не хочешь даже курить в комнате, где ждешь даму!»

Действительно, последние пятнадцать минут Андре несколько раз украдкой бросал взгляд на часы и явно начинал проявлять признаки волнения.

Поль же делал вид, что ничего не замечает. Он уселся на диван и стал рассматривать рисунки, среди которых лежала фотография очень молодой и красивой девушки.

— Клянусь небом! Вот прелестное личико, — воскликнул Поль.

При этом восклицании молодой художник окончательно вышел из себя, дрожащей рукой он вырвал из рук Поля фотографию и вложил ее в книгу.

Поль вскочил в недоумении и посмотрел на товарища. Несколько секунд они мерили друг друга взглядами, которые не предвещали ничего хорошего.

Едва знакомые друг другу, они явно чувствовали, что Его Величество Случай недаром свел их вместе и что это, несмотря ни на что, не последняя их встреча.

Андре, как более сдержанный, первым пришел в себя.

— Прошу извинить меня, — произнес он, — это, конечно, моя вина, что вещи, которые не должны быть выставлены на всеобщее обозрение, лежат у меня сверху, но ведь ко мне, кроме друзей, никто не заходит…

Поль жестом остановил художника.

— Будьте уверены, милостивый государь, что без необходимости я бы не посмел явиться к вам…

Сказав это, Поль театрально повернулся на своих новых каблуках и вышел, громко хлопнув дверью.

— А, чтоб ты провалился, идиот, — проворчал ему вслед Андре, — по крайней мере, мне не пришлось его выгонять силой.

Что касается Поля, то, выскочив на лестницу, он чуть не взревел от злости и унижения.

Ну, не ужасно ли? Он явился с самым благородным намерением — облагодетельствовать бедняка, воздать, так сказать, сторицей за ту ничтожную услугу, какую он оказал ему, и вдруг — уходит морально уничтоженный и разбитый!

К тому же он явно сознавал, насколько Андре нравственно выше его, и это заставляло еще больше ненавидеть приятеля.

— Ничего, теперь я назло тебе увижу твою тайну. — проворчал он.

И, даже не задумываясь о порядочности своего поступка, Поль перешел на другую сторону улицы и присел на скамью у ворот.

Минут через тридцать возле дома остановился наемный экипаж, из которого вышли две женщины. Одна — очень молоденькая, безусловно, из высшего общества, вторая — явно ее компаньонка.

Поль подошел к ним поближе и, несмотря на густую вуаль на лице молодой дамы, узнал в ней ту самую девушку, фотографией которой он недавно любовался.

— Сказать по правде, моя Роза нравится мне гораздо больше, — произнес он вслух, — в доказательство чего я сейчас же отправляюсь к ней, расплачиваюсь с противной Лупиас, и мы навсегда покидаем отель «Перу»!

Таким образом, падение Поля началось…

Ученик Маскаро был не единственным, кто наблюдал за таинственной незнакомкой, посетившей молодого художника. На стук кареты выскочила мадам Пуальве, знакомая уже нам привратница, и принялась рассматривать женщин безо всякого стеснения.

Обе женщины прошли мимо нее, не справившись ни о номере квартиры, ни о том, дома ли жилец, к которому они направлялись.

Тогда мадам Пуальве решила поболтать с кучером:

— Скверное время настало, — начала она, с участием поглядывая на кучера, — козлы — плохое убежище от холода.

— Уж и не говорите, ног совершенно не чувствую!

— Значит, издалека привезли этих…

— С края света, с конца Елисейских полей.

— А дамочка не из простых…

— Вроде бы… Хотя на водку всего четыре сантима отвалила. Ну да эти уловки нам известны, это все для того, чтобы не приняли за тех. кто без счету дает! Вот и утверждай после этого, что есть в наше время честные женщины!

Мадам Пуальве только грустно покачала головой. Эта достойная женщина и не подозревала, что стала чуть ли не кровным врагом для спутницы благородной незнакомки, слышавшей их последние слова.

Андре этого визита ждал с тем трепетом, который возможен только в двадцать лет. Он нервно вздрагивал от каждого стука. Дверь свою он оставил открытой и поминутно выскакивал на лестницу. Наконец он услышал шелест платья и шаги обожаемого существа.

Не помня себя от счастья, он выскочил на лестничную клетку.

— Здравствуйте, Андре! — произнесла девушка, протягивая ему руку, — видите, как я аккуратна.

— Вы очень добры, Сабина, — едва выговорил он.

Да, это действительно была Сабина, единственная дочь и наследница древней фамилии графов Мюсиданов. Как она могла очутиться в этой квартире? Как могла полюбить человека в простой блузе ремесленника, с руками в глине и краске?

Андре первое время находился в сладком плену своих чувств к этой девушке. Но когда он обстоятельно подумал о том, какая бездна отделяет его от наследницы замка, при котором он состоял чуть ли не простым рабочим, волосы на его голове встали дыбом.

— Бежать, бежать скорее, пока еще есть силы и время, — воскликнул он решительно.

Но кому не известно, что подобные фразы произносятся чуть ли не с сотворения мира, а много ли их приводится в исполнение?

Андре остался, но перестал приходить в общую столовую.

— Отчего это господин Андре не обедает с нами? — спросила Сабина у своей тетки в первый же день, как тот не явился к столу, — ведь он так хорошо развлекает тебя…

Тетушка, хотя и достаточно древняя, сначала находила весьма неприличным сидеть за одним столом с человеком, который чуть ли не таскает по ее лестницам известь и кирпичи (старая дама не делала большой разницы между скульптором и каменщиком), но, впрочем, рассудила она, это ведь не Париж, а деревня, тут рад каждому живому существу… Андре был немедленно приглашен.

Разглядев его более подробно, древняя тетушка только вздохнула про себя.

— Положительно, мы идем к концу света! Поглядите только на этого каменщика — он ведь держится с графским достоинством! Действительно, мне пора умирать! — заметила она после обеда племяннице.

Несмотря на это, Андре сумел расположить тетушку к себе тем, что бессовестно льстил ее морщинам и седине.

Сабина только улыбалась, глядя на это, она-то знала причину этой лести…

После этого Андре стал своим человеком как при молодой графине, так и при тетушке.

Как-то раз, когда Сабина болела, Андре повторил ей свою историю, рассказанную им Полю. С той только разницей, что на сей раз он не вдавался в подробности.

С этой минуты Сабина призналась себе, что полюбила. Она была очарована тайной его рождения, его непреклонной волей и благородством.

— Так вот в чем секрет его благородства и изящества! Кто знает, может, в его жилах течет кровь не менее благородная, чем моя!

Короче говоря, воображение Сабины рисовало Андре героем.

Таким образом преграда, разделявшая их, рушилась.

Вообще же положения их во многом были сходны. Сабина, выросшая с отцом и матерью, в сущности не имела их с детства и, подобно Андре, не видела родительской ласки.

Оба впервые полюбили, чему немало способствовали деревенская тишина и простор.

Древняя тетушка мешать им не могла.

Каждое утро Андре являлся к ней читать газету, на десятой странице она начинала дремать, а на пятнадцатой засыпала. Молодые люди оставались наедине.

После обеда все повторялось сначала.

Вечером тетушка в гостиную вообще не являлась.

Андре долго боролся со своей страстью. Как человек умный, он понимал всю бессмысленность происходящего. Сабина же любила без всяких оговорок и размышлений. Время для нее проходило в беспрерывном блаженстве, и она не хотела думать о завтрашнем дне.

Но Андре знал и предугадывал развязку. Ждал удара почти ежеминутно и готовился встретить его достойно.

Предчувствие и рассудок не обманули его.

В одно прекрасное утро, когда он, по обыкновению, собирался приветствовать тетушку и поискать еще какой работы вокруг замка (заказанную он давно выполнил), явился лакей и странным голосом сообщил, что его ждут у старой дуэньи.

— Мне приказано привести вас в любом виде, — сообщил он.

Кровь прилила к сердцу Андре. Он ни на минуту не усомнился в том, что настал конец его блаженству. Кто-то в замке проведал о его любви и по своему лакейскому усмотрению, безусловно, донес на него. Как приговоренный, следовал он за старым лакеем.

Старуха была не похожа на саму себя, она не сидела в кресле, как всегда, а буквально металась по нему. Увидев Андре, она закинула голову назад и буквально зарычала на него, как раненая львица.

— Ты что это, дружок, затеял! — воскликнула она. — Тебе взбрело в голову ухаживать за моей племянницей? Да сознаешь ли ты разницу между урожденной графиней и проходимцем?! Откуда взялось в тебе столько смелости, чтобы поднять на нее глаза — глаза плебея!

Андре не мог пошевелиться, из бледного он стал пунцовым. И, если бы не Сабина, он бы кинулся на графиню.

— Молите Бога, графиня, что вы — женщина, иначе я убил бы вас на месте, — задыхаясь, произнес он.

Казалось, что тетушка сошла с ума.

— Ах, ты дерзкий мальчишка! — закричала она, потрясая палкой, — обиделся, видите ли! Чем не аристократ! Был бы жив старый граф, тебе бы обломали ребра палками, я же ограничусь тем, что велю тебя выгнать немедленно! Собери свой скарб и убирайся таскать свои кирпичи, где-нибудь в другом месте!

Андре не трогался с места. На оскорбительные тирады старухи он уже не обращал внимания, он понимал только одно — его гонят от Сабины, и он не сможет больше видеть ее.

Он стоял, как каменный, едва сдерживая рыдания.

Древняя тетушка еще не настолько выжила из ума, чтобы не заметить этого жгучего страдания. Она смолкла и через минуту заговорила совсем в другом тоне:

— Пожалуй, я несколько круто обошлась с вами, монсеньор Андре, простите мне это, я несколько горяча от природы. Сделайте для нее единственное, что в вашей власти — избавьте ее от грязи злых языков, уезжайте скорее и позабудьте о ней!

Андре вышел шатаясь. Зачем и куда шел, он и сам еще не знал. В большом зале чья-то холодная маленькая рука остановила его. Белая, как мрамор, стояла перед ним Сабина.

— Я все знаю, Андре, — произнесла она, — куда вы направляетесь и что намерены дальше делать?

— Право, не знаю. Дайте мне немного опомниться. Я думаю, что прежде всего мне надо уехать, а там увижу…

На лице Сабины появился румянец.

— Так вы не отчаиваетесь? — воскликнула она так, что испугала Андре.

Тот медлил с ответом, голос Сабины вернул его к жизни.

— Что, если впереди я бы указала вам надежду… — продолжала она, — что бы вы сделали?

— Что бы я сделал? Все! — воскликнул он, мигом оживая, — если вы согласитесь ждать… Не разлюбите меня… Сабина, я уверен, что добьюсь всего! Вашим родным нужно богатство — у меня будет богатство! Понадобятся почести и слава взамен аристократического имени — у меня будет все!

— В таком случае, — отвечала Сабина, подавая Андре руку, а другую подняв вверх, — в таком случае клянусь вам, что я буду вашей женой или умру, не выходя ни за кого! Я настолько люблю вас, что готова даже притворяться, пока это будет нужно. Итак, работайте и надейтесь — я ваша!

Через несколько часов Андре уехал.

Что происходило затем в замке между племянницей и древней тетушкой никому не было известно. Известно только, что после долгой и продолжительной беседы обе не пошли даже к столу, а молча разошлись по своим комнатам, каждая с красными от слез глазами.

Через два месяца тетушки не стало. Она умерла, держа Сабину за руку и все свое огромное состояние двести тысяч ливров, завещав одной Сабине. В завещании был выделен пункт, в котором значилось, что племянница наследует все, даже если выйдет замуж против воли родителей.

Последний пункт весьма потешал графиню Мюсидан. Она говорила, улыбаясь:

— Перед смертью наша тетушка, видимо, рехнулась.

Но древняя старушка не только не «рехнулась», как считала графиня Мюсидан, а скорее прозрела, потрясенная юной любовью.

Возвратясь на зиму в Париж, Сабина стала совсем свободной: прислуга в отелях, положим, подсматривает не меньше, чем лакеи, но по части доносов родителям… Такого в Париже не водится!

Еще не начав посещать Андре, Сабина обрела глубочайшую уверенность в его благородстве, чести и уважении к ней. Без этого она никогда бы не решилась на подобный шаг…

После приветствия Сабина поспешила развязать широкие ленты своей шляпы и передала ее своей горничной Модесте.

— Как вы меня находите, мой друг? — спросила она у молодого живописца.

Восторженное восклицание было ей ответом.

— Вы меня не поняли, Андре! Я хотела сказать, что для портрета без шляпы, пожалуй, лучше, — краснея, заметила Сабина.

Сабина Мюсидан была красавицей в полном смысле этого слова, но красота ее была полной противоположностью красоте Розы, и сравнивать их мог только Поль в злую минуту… Красота первой напоминала о рафаэлевских мадоннах, красота второй — о вакханках.

Выражение лица Сабины свидетельствовало о живости ее ума и вместе с тем было полно детской прелести и обаяния, что действовало на душу возвышающе.

Глаза Розы пылали огнем и будили лишь земные страсти.

К тому же, чтобы оценить всю прелесть Сабины Мюсидан, надо было непременно знать ее: с первого взгляда она не поражала и не блистала ничем, и долго могла оставаться незамеченной, как драгоценная картина в скромной раме на чердаке деревенской церкви.

Но зато, если кто-нибудь замечал ее, то не было сил оторваться от созерцания ее высокой красоты: строгий профиль, полузакрытые бархатные глаза, в которых, как в зеркале, отражалась вся ясность возвышенной души…

Сабина была брюнеткой, но не той жгучей, смуглой, а с самым прозрачным, матовым цветом лица. Для портрета она избрала самую простую, давно вышедшую из моды прическу, которая ей шла как нельзя лучше. И вот касательно этой прически и задала она Андре свой вопрос.

— Увы, — отвечал он, — когда вы тут, я начинаю сознавать свое бессилие, как живописец. Нередко целыми часами я сижу над вашим портретом, но не могу передать нюансы характера…

Сказав это, он резко сорвал с портрета зеленую тафту, покрывающую мольберт, и образ Сабины предстал во всем своем блеске.

Безусловно, это не была гениальная вещь, но на ней уже присутствовала та печать совершенства, которая свойственна всем великим мастерам.

С минуту Сабина стояла молча, затем с беспредельной нежностью и уважением взглянула на молодого живописца и произнесла:

— Боже мой, ваша работа прекрасна!

Но тот был недоволен, его не ободрило даже это восторженное признание.

— Да, он похож, если хотите… но все это не то! Фотография, которую вы мне подарили — тоже похожа, но разве этого достаточно? Я мечтал выразить вашу душу, я пытался, но кроме ваших черт у меня ничего не выходит, я ожидал, что вы придете, и я попытаюсь еще раз… Жестом руки Сабина остановила его:

— Не надо ничего переделывать, мой друг. Обстоятельства складываются иначе. Мой визит к вам сегодня — последний, — проговорила она нежно, но твердо.

Это неожиданное известие, а также тон, которым оно было произнесено, как громом поразило Андре.

— Что же случилось, Сабина? Какие обстоятельства?

— Их много, мой друг, но главное то, что вы не должны отказываться от своей цели — стать великим художником… Вы хотели иметь мой портрет, и я уступила вашему желанию, лучше вы его не сделаете. Вы не достигли еще той вершины таланта, что ждет вас. Чтобы достичь ее, нужно много учиться и работать…

— Но я ведь учусь и работаю, Сабина!

— Да, я вам верю, но вы могли бы быть более настойчивы в достижении своей цели. Видимо, я мешаю вам, Андре. Простите меня, но я так люблю вас, что не могу скрыть от вас правды…

— Какой, какой правды? — с испугом спросил Андре.

— С тех пор, как я стала приходить к вам, Андре, вы успокоились и перестали идти вперед, а я этого не хочу! Я не хочу и не могу любить посредственного художника, я хочу, чтобы вы стали первоклассным мастером! И когда это случится, приходите в дом моего отца, графа Мюсидана, и мы вместе будем просить его согласия на наш брак. До той поры нам не следует видеться…

Андре был побежден. Он чувствовал всю неотразимую правду этих слов. Он понял жертву Сабины. Для нее, вечно забытой и одинокой, свидание с близким человеком было единственной отдушиной, но она сказала себе, что если у Андре не хватает сил отказаться от этих посещений, то у нее должно хватить любви, чтобы прекратить их.

Во время этой беседы Сабина сидела в кресле, а Андре — на скамеечке возле ее ног.

— Итак, мой дорогой, значит, мы пришли к нужному соглашению? — говорила Сабина, не выпуская его руки. — Следовательно, пока есть время поговорить о наших делах…

Дела эти заключались для нее в успехах Андре, который и подробно рассказывал ей все о своей работе, о своих замыслах и еще неясных образах, которые еще только появлялись в его голове. Таким образом они то спорили, то советовались…

— Я сейчас в большом затруднении, — сказал Андре,— позавчера барон Сильвереаль, знаешь, этот известный любитель и знаток живописи, зашел ко мне и просмотрел мои эскизы. Один ему понравился, и он сказал, что хотел бы заказать мне картину, за которую пообещал заплатить шесть тысяч.

— Ого! Да это начало целого состояния!

— Пожалуй! Скверно только то, что ему хочется иметь ее как можно скорее…

— В чем же затруднение?

— Дело в том, что у меня есть еще один заказ по декору, а он тысяч на семь, на восемь…

— Я бы на твоем месте выбрала картину, — заметила Сабина после некоторого размышления.

— Мне тоже так кажется, но только, видишь ли…

— И не стыдно тебе, — тихонько прошептала она, — чем брать там задаток, возьми лучше у меня, я ведь угадала твои трудности?

Но Андре возмутился.

— Этого мне только не хватало!

Сабина вздохнула, но настаивать не стала.

— В таком случае, делать нечего, бери работу по декору.

Пробило пять часов. Сабина поднялась со своего кресла.

— Перед уходом, мой друг, я хочу сообщить еще одну новость: ведутся переговоры о моем браке с бароном Брюле-Фаверлеем.

— Это тем миллионером, за которым гоняются все невесты?

— Именно. Противиться желанию отца я не смею, и потому я решила рассказать всю правду самому барону, я его немного знаю; мне кажется, что он настолько честен, что не будет требовать моей руки. Как ты оценишь мою мысль, Андре?

Андре грустно пожал плечами.

— Она мне нравится, только вряд ли это поможет: откажется один, найдется другой…

— Весьма может статься, но тогда я повторю все сначала. Надо же, чтобы и у меня были трудности и препятствия!

Но именно эти препятствия были явно не по вкусу молодому художнику.

— На что же станет похожа твоя жизнь, Сабина, если ты все время будешь бороться против своей семьи?

Сабина просто ответила ему:

— Я не сомневаюсь, Андре, ни в себе, ни в тебе, а это главное.

Через минуту она уже была готова уходить. Андре собрался отправиться за каретой, но она твердо отклонила его намерение, объявив, что они с Модестой справятся с этим сами. Она подала Андре руку и уже в дверях сказала:

— Завтра я поговорю с бароном, а послезавтра жди от меня письма.

Андре остался один.

Ужас овладел им при мысли, что он так нескоро увидит Сабину. С минуту он еще постоял в нерешительности, потом бросился за своим пальто и шляпой, наскоро, как попало, оделся и стремглав выскочил на лестницу.

— Всего один раз увидеть хотя бы издали… — бормотал он себе под нос, перескакивая через ступеньки.

Через пять минут он был на углу улицы и почти догнал Сабину, идущую рядом с Модестой. Они, по счастью, еще не успели нанять фиакр.

Андре шел сзади, шагах в двадцати. Он любовался походкой, манерой придерживать платье, гордым профилем…

«Господи, когда же наступит день, когда я открыто пойду рядом с ней рука об руку…»

Одна лишь эта мысль была способна удвоить его энергию.

В эту минуту Сабина с Модестой остановили экипаж и, усевшись в него, приказали кучеру ехать как можно скорее.

Фиакр тронулся и тут же скрылся из виду.

Взглянув еще раз в ту сторону, куда укатил фиакр, Андре повернул было домой, но тут его окликнул чей-то звонкий, молодой голос.

Он обернулся и увидел, как из новенькой коляски, запряженной парой прекрасных лошадей, вышла молодая дама, одетая самым роскошным образом и сделала ему знак подойти к ней.

Андре напряг свою память…

— Мадемуазель Роза, если не ошибаюсь?

— Скажите лучше, мадемуазель Зора де Шантемиль, — услышал он мужской голос над самым ухом.

Андре обернулся и чуть не столкнулся нос к носу с господином, который только что отдавал какие-то приказания кучеру.

— Извините, — проговорил он очень удивленный и отступил на два шага.

— Да, милостивый государь, — продолжал господин, по виду очень смешной и недалекий. — Шантемиль — поместье, которое я ей подарю на следующий же день по смерти моего папа!

Андре чуть не прыснул со смеху, до того забавна была фигура господина, заговорившего с ним. Черты этого лица можно было определить одним словом: «гусь», что же касается его туалета, то это был гибрид шута и попугая.

Тото-Шупен, передавая его приметы Тантену, забыл почему-то столь выдающееся свойство.

— Мое имя не имеет значения, — продолжал между тем господин, — поехали лучше к нам обедать!

И, не дожидаясь согласия со стороны Андре, Роза живо схватила его за руку и втолкнула в дверцу шикарного экипажа.

— А ведь она добра, как вы считаете, а? — заговорил опять чудак в красных перчатках, — я, по крайней мере, так ее понимаю. Видно, делать нечего: друзья наших друзей — наши друзья! Пойдемте, я должен исполнить ее желание! О, мы приехали!

— Да-да! Я этого хочу, хочу! — повторяла Роза, направляясь к дому и таща за руку Андре.

Он подумал, что ему не помешает развлечься, а эта парочка обещала много интересного. В особенности этот гусь весьма занимал Андре. Он подумал еще минуту и согласился.

— Пусть будет так! Пойду посмотрю на этого дурака. Какие фигуры лепит из него этот красивый чертенок! — подумал он про себя, но не счел нужным рекомендоваться ему.

Об этом, впрочем, позаботилась Роза.

— Господин Гастон де Ганделю! — представила она своего «гуся», дергая его за рукав, и он при этом смешно шаркнул тоненькой ножкой.

Андре едва удержался от смеха.

— А это монсеньор Андре, великий художник! — продолжала она, хватая Андре за рукав.

— Монсеньор Андре — художник? — удивился гусь, — погодите, я что-то такое слышал от папа! Не тот ли это Андре, который будет отделывать дом, построенный папа на Елисейских полях?

— Тот самый, — ответил Андре, едва сдерживая улыбку.

— В таком случае — очень приятно, очень приятно! Теперь вы совсем наш!

Радости его, казалось, не было пределов.

— Идемте же, — крикнула Роза, взбегая по лестнице, убранной цветами.

Андре уже хотел подниматься следом за ней, когда Ганделю догнал его и с самым таинственным видом зашептал на ухо:

— А? Какова? Не женщина, а восторг, — шептал он, подмигивая при этом самым вульгарным образом, — погодите, ведь в умении держать себя, правду говоря, равных себе я здесь не знаю, так что учитель у нее будет превосходный!

— Это уже заметно, — серьезнейшим тоном отвечал ему Андре.

— Да придете ли вы наконец? — крикнула Роза, топая ножкой.

— Сию минуту, — отвечал Ганделю, поспешно взбегая по лестнице и увлекая за собой Андре.

— Твердый характер, не правда ли, — успел он еще шепнуть Андре с тем же таинственно-вульгарным видом.

Пройдя в комнату, Роза мгновенно сбросила верхнюю одежду и схватив Андре за руку, повела его по квартире, показывая ему свои апартаменты.

Бедный художник вынужден был обозревать и хвалить все это нелепое нагромождение мебели, золота, лазури, подобранное самым нелепым образом. Причем, от него требовали, чтобы он по достоинству оценил толщину и богатство тканей, стоимость всего этого бедлама и вкус, с которым он создавался.

Впереди шествовал «гусь» с торжествующим, полным счастья лицом, указывая на все предметы и называя их цену.

Причем Розе не приходило в голову, что все это — цена ее позора, ее доброго имени, которое куплено этим шутом.

В это время послышался шум в зале.

— А вот и наши гости, — воскликнул «гусь», окончательно пришел в восторг и побежал в зал.

Роза и Андре остались одни.

— Как видите, я решилась оставить Поля, — заметила она, переходя от веселого тона к несколько грустному. — Ему не всегда хватало даже на хлеб, к тому же он стал мне надоедать…

— Ему не на что купить хлеба? — удивился Андре, — как же так, два часа назад он был у меня и хвастал, что получил место на двенадцать тысяч франков в год!

— Скажите лучше — на двенадцать тысяч лжи и пустяков, — со смехом бросила Роза, — все, что он умеет, это занимать деньги подчас даже у незнакомых людей!

При этом она сделала знак Андре, что ей еще много чего надо рассказать ему, но не сейчас.

В это время сияющий Ганделю вел гостей, которые явно были достойны тех, кто их принимал.

Едва только Андре успел себя поздравить с приобретением столь «приятного» знакомства, как в дверях показался огромного роста лакей в перчатках и белом жилете и громогласно объявил:

— Кушать подано!

Когда у Маскаро спрашивали, что нужно для успешного выполнения его замыслов, он отвечал:

— Быть достаточно деятельным и обладать огромной энергией.

У Маскаро было одно прекрасное правило: раз приняв решение, он следовал ему всю жизнь.

На следующий день, после посещения графа Мюсидана, в семь утра Маскаро уже был за письменным столом и занимался работой.

Первая комната агентства уже была заполнена людьми; но выслушивать их должен был достойный Бомаршеф. Если оказывалось что-нибудь очень важное, он препровождал такого клиента к шефу.

Таким образом, совершенно не вникая в шум и сутолоку первого помещения, Маскаро полностью сосредоточил свои мысли на новом агенте — Поле Виолене, который должен был сыграть довольно важную роль.

— Какова игра! — мысленно восклицал он, — сколько риска и какие громадные результаты, если все удастся! И только в моих руках соединены нити стольких судеб!..

Перевернув страницу, которую он только что дописал, Маскаро продолжал:

— Конечно, я могу сорваться и тогда… Этот болван Мюсидан вообразил, что я могу не знать законов своей страны! Глупец! Он не понимает, что для меня Кодекс то же, что «Отче наш»! Том третий, статья триста четвертая — да, Маскаро, тебе давно грозит каторга, не говоря уже о триста пятой статье, где прямо сказано — «пожизненная»…

Видимо, последняя мысль прозвучала слишком уж явно, так как он вздрогнул и даже закрыл глаза руками. Но это длилось одно мгновение. Улыбка вновь заиграла на его лице, Маскаро опять углубился в свои мысли.

— Да-да, чтобы отправить Маскаро дышать воздухом Тулонских галер — надо сначала поймать его! А это нелегко сделать! В случае чего, если я почувствую, что почва под ногами колеблется, я исчезну, как дым… Н-да, ну и сотруднички у меня! Этот жалкий скряга Катен! Или эпикуреец Ортебиз, которого, как ребенка, может утешить тысяча франков! На что они годны?! Им даже во сне не приснится крупное дело — Круазеноа!

При этом он настолько забылся, что даже засмеялся, проговорив громко:

— Да, это дело стоит четырех миллионов! А Поль? Поль женится на Флавии и, кроме того, что она будет счастлива, станет еще герцогиней с тремястами тысячами годового дохода!..

Закончив свои размышления таким предположением, Маскаро закончил писать, поднял на лоб синие очки, отворил средний ящик стола и спрятал в него написанное.

— Все вы здесь у меня, мои милые, — сказал он, постукивая пальцами по бумагам, лежавшим на столе. — И стоит только мне, простому комиссионеру, захотеть, я могу растоптать вас всех, как каких-нибудь мошек… Впрочем, на сегодня довольно, есть и другие дела…

Захлопнув ящик, он откинулся на спинку кресла, чтобы немного отдохнуть.

Через некоторое время в дверь постучали.

В комнату вошел Бомаршеф.

— Невероятно! — воскликнул он, едва переступив порог, — вы приказали мне собрать бумаги о деле молодого Ганделю…

— Да, когда будет время.

— Там кухарка одной дамы, нанятая через нашу контору, принесла необыкновенно важные известия, это просто счастливый случай!..

Маскаро пожал плечами.

— Ты дурак, Бомаршеф, — произнес он недовольно, — что там может быть такого, чтобы приходить в телячий восторг? Сколько раз тебе твердить, что любой случай — это только поле для игры, где можно и выиграть, и проиграть. Я играю уже двадцать пять лет, и было бы странно, если бы под конец мне перестало везти!

Бомаршеф слушал с умилением, приоткрыв рот, стараясь не пропустить ни слова.

— Ну, так какие же известия принесла эта кухарка? — мягко продолжал патрон.

— О, по одному ее виду заметно, что их у нее пропасть! Она — давнишняя наша клиентка, которую я отметил буквой Д, для того, чтобы знать, к каким именно хозяйкам ее определять…

Но Маскаро его уже не слушал, явно думая о чем-то другом.

— Зови, — произнес он.

И пока Бомаршеф ходил за кухаркой, произнес назидательным тоном:

— Как показывает мой двадцатипятилетний опыт, нельзя пренебрегать в делах даже самым малым…

Кухарка, зашифрованная буквой Д, вошла в кабинет.

Надо отдать должное Бомаршефу; стоило только глянуть на нее, как тут же становилось ясно, что известия, которые она принесла, просто взорвут ее, если она их не выскажет.

— Что скажете, моя милая? Как вам служится на новом месте, довольны ли вы тем, как мы подыскали вам место?

— О, превосходно, сударь! Хотя я знаю мадам Зору де Шантемиль всего один день…

— А, так она называет себя Зорой де Шантемиль?

— Именно, сударь! Хотя вы понимаете, что это не настоящее ее имя, по этому поводу мадам и монсеньор даже спорили. Она все хотела назваться Рахилью, ну, а монсеньор был за Зору…

— Ну, Зора так Зора, — серьезно заметил хозяин агентства, — ну, и что же дальше?

— Ну, должна сказать вам, хозяин, таких, как она, даже я не много видела! На моих глазах она уже спустила тысяч тридцать, если не больше!

— Экий чертенок!

— Да, уж надо отдать должное, денежки спускать она умеет, и ведь все в кредит! У самого-то ни гроша за душой, а туда же, без отцова ведома задал такой обед, что он один обошелся более тысячи франков!

До сих пор Маскаро не видел для себя в этой болтовне ничего интересного и уже готов был послать к черту и кухарку, и Бомаршефа, который ее привел.

Ловкая особа это почувствовала и заспешила:

— Одну минуту, сударь, так вот, когда обед стал заканчиваться, все уже перепились и стали выбрасывать посуду в окно, один из гостей, который и не пил-то вовсе, уединился с мадам, и они разговаривали о…

— И вы слышали их разговор?

— Так точно, сударь! Они говорили о том господине, с которым раньше жила мадам. Его имя — Поль Виолен!

Маскаро поднял глаза.

— Ну, мадам рассказывала, что ей от него следовало отвязаться, потому что он вроде украл у кого-то двенадцать тысяч франков.

— Удалось ли вам узнать, кто был этот господин, с которым так откровенничала ваша хозяйка?

— О, нет, сударь, я слышала только, как другие называют его «артистом».

Но этих данных для Маскаро было явно недостаточно.

— Послушайте, моя милая, — обратился он к кухарке. — Не хотите ли вы сослужить мне службу?

— Еще бы, сударь, я готова в огонь и в воду для вас…

— Так много мне не надо, мне просто необходимы фамилия и имя этого «артиста», судя по вашему описанию, он может оказаться одним из моих должников.

— Извольте, сударь, вы всегда можете положиться на меня! Сегодня мне будет некогда, у меня много работы, но завтра либо послезавтра вы будете иметь и его адрес впридачу!

Затем она вышла, и Маскаро ударил кулаком по столу и воскликнул:

— Предсказания этого Ортебиза сбываются, будто он ворон! Слава Богу, что я еще могу не упускать из виду эту комедиантку Розу и ее дурака, кажется, решившего окончательно разориться!

— Ну, что ты там вздыхаешь и кашляешь, — обратился Маскаро к Бомаршефу, — иди сюда и слушай: эта шельма, Роза, хоть и говорит, что ей всего девятнадцать лет, хотя в самом деле ей давно за двадцать, сумеет вконец обчистить этого идиота Ганделю, которого бы я на месте его отца просто запер бы подальше…

— Вы хотите сказать, патрон…

— Я хочу сказать, что через двое суток мне нужны все сведения о положении этого недоростка, его отношениях с отцом, характере самого отца и положении его в свете!

— Слушаюсь, для этого дела возьму Канделя с компанией.

— И еще. Так как он везде и всюду занимает деньги, нужно будет познакомить его с нашим почтенным другом Вермине, директором «Общества взаимного кредита».

— Ну, уж это дело Тантена, — осмелился напомнить Бомаршеф.

Маскаро был слишком озабочен, чтобы рассердиться за эту вольность.

— Что же касается этого нового «артиста», — шептал он про себя, — то, храни его господь, если он встанет мне поперек дороги!

Через некоторое время он мирно заметил Бомаршефу:

— Друг мой, я слышу, там много народу, займись-ка своим непосредственным делом.

Но бывший кавалерист, не двигаясь с места, заявил:

— Прошу извинить меня, патрон, но есть основания считать, что Кандель берет и с другой стороны…

— Вот как! Возьми стул и рассказывай!

Подобная честь — разговаривать с патроном сидя, восхитила Бомаршефа.

— Еще вчера я решительно ни в чем не был уверен, — начал он свой рассказ, — но сегодня, когда я еще спал, ко мне в дверь постучали. Отворив, я увидел Тото-Шупена…

— Он еще не пропал после поисков Каролины Шимель?

— Ничуть не бывало, патрон, он даже имел с ней разговор за чашкой кофе!

— Гм, это недурно!

— О, этот негодяй Тото — смышленый малый! Если бы он только был немного честнее!.. Ну, так послушайте: он предполагает, что эта девка пьет оттого, что у нее на душе какой-то грех, ей все время что-то чудится, и она до того напугана, что боится квартировать одна. Сейчас, например, она нашла приют в семье каких-то ремесленников, которые ее кормят, одевают, обувают и укладывают спать, когда она является пьяная. Она, в свою очередь, помогает им, так как деньги у нее водятся…

Лицо Маскаро омрачилось.

— Не очень-то это удачно, что она все время не одна. То есть, к ней невозможно прийти незаметно. Впрочем… Где проживает это семейство?

— На самом верху Монмартра, еще выше, чем Красный замок. По улице Меркаде…

— Прекрасно. Тантен навестит их. А пока пусть Тото старается не упустить эту дуру.

— Будьте уверены! Он даже сообщил о своем намерении узнать и другие ее привычки, связи и источник, из которого она черпает деньги!

Тут он ненадолго остановился, но потом так многозначительно стал подкручивать свои нафарбленные усы, что Маскаро, хорошо знавший своего подручного, прямо спросил его:

— Ты еще не все сказал, Бомар?

— Да, патрон! Только, пожалуйста, не сердитесь. Я бы вам советовал не слишком доверять Тото-Шупену. Я узнал, что нередко он заботится больше о своей выгоде, чем о нашей. К тому же обкрадывает нас и учит новичков набавлять цену!

— Ты бредишь, Бомар!

— Никак нет, патрон! Дело в том, что узнал я об этом совершенно случайно от его же приятеля, который зашел к нам в контору, разыскивая его.

— Ну, хорошо, — произнес Маскаро, — я разберусь с этим делом и, если окажется, что ты прав, то он у меня еще напляшется…

На этот раз Бомаршеф, наконец-то, удалился из кабинета, но тут же был вынужден вернуться.

— Патрон! Человек от маркиза Круазеноа с письмом!

— Дьявольски спешит что-то маркиз, — недовольно заметил Маскаро, — но, впрочем, зовите его человека сюда.

Лицо вошедшего не выражало абсолютно ничего.

— Мне поручено доставить вам письмо от маркиза Круазеноа, — ровно и медленно произнес он.

— Я думаю, любезный, что твой господин поднялся сегодня до зари, — шутливо обратился к нему Маскаро.

— Господин маркиз, — отвечал тот, — платит мне пятнадцать луидоров в год за удовольствие говорить мне «ты», следовательно, он может считать себя вправе делать все, что ему вздумается.

— Так, так, так, — озадаченно пробормотал Маскаро, — значит, нужен ответ, ну, что ж, в таком случае вам придется подождать…

Распечатав письмо, Маскаро прочел следующее:

Достойный комиссионер, не стесняясь слуги, пожав плечами, насмешливо произнес:

— Извольте радоваться! Его честь требует! Честное слово, тут не соскучишься… Его честь!

На лице лакея не дрогнул ни один мускул.

Маскаро снова взялся за письмо:

— Вот тебе на! — проворчал комиссионер, — пять тысяч франков ни за что, ни про что! Раскошеливайся, Маскаро, выкладывай свою кассу для болвана, у которого только и есть, что имя, доставшееся ему даром от благородных родителей. Не будь мне так нужно твое имя. ты бы дождался от меня этого «пустяка»!

Медленно и с видимой неохотой Маскаро встал и подошел к бюро, из кассы которого незадолго до того обещал выдать тысячу-другую Ортебизу. Теперь он вынужден был отказаться от этого намерения, посылая деньги Круазеноа.

— Вам, конечно, потребуется расписка, — заметил слуга.

— Нет, не потребуется, письмо маркиза вполне заменит ее. Впрочем, погодите…

Маскаро заторопился, отыскивая в своей кассе двадцатифранковую монету.

— А это твоя доля, мой друг, — заметил он, вручая монету слуге.

Но тот вместо того, чтобы ловко схватить монету, резко отдернул руку.

— Извините меня, сударь, но, если я кому-то служу, то служу за жалованье и притом довольно высокое, так что в подачках не нуждаюсь, — отвечал тот с достоинством и, поклонившись, словно чистокровный квакер, медленным шагом вышел из кабинета.

Маскаро только руками развел от этого невиданного зрелища.

— И откуда только добыл себе Круазеноа такого редкого зверя, — проворчал он с некоторым беспокойством. Какое-то темное предчувствие не давало ему покоя. И все из-за того, что встретил порядочность и честность в обыкновенном слуге…

— Уж не подлог ли тут? Черт возьми! Вот был бы сюрприз! И как раз тогда, когда дело близится к завершению и остается только протянуть руку и взять искомое! Да, видимо, со мной сегодня что-то не в порядке!

Действительно, чем ближе наш герой приближался к цели своей удивительной игры, тем опасливей он становился. Он уже пугался собственной тени…

В эту минуту в кабинет снова вошел Бомаршеф.

— Опять ты здесь, — вскричал Маскаро, окончательно теряя терпение, — кто тебя звал? Будет у меня хоть минута покоя?!

— Но я же ни в чем…

— Убирайся вон!

Но смиренный и преданный кавалерист не трогался с места.

— Там пришел этот новенький!..

— Поль?

— Он самый!

— Черт бы его побрал, что он шляется не в свое время, я ему назначил в час, чего же он суется раньше?!

Далее он вынужден был сдерживаться, ибо Бомаршеф забыл запереть дверь. Поль, весь какой-то потерянный и истерзанный, в страшном волнении вошел в кабинет, было заметно, что с ним случилось нечто ужасное, чего его слабая, бесхарактерная натура вынести не могла.

— Ах, милостивый государь! — воскликнул он.

Маскаро знаком заставил его замолчать.

— Оставьте нас, Бомар, — заметил он своему помощнику. — А вы садитесь в кресло, — прибавил он, обращаясь к взволнованному Полю.

Тот не сел, а прямо-таки упал в него.

— Конец, всему конец, — пробормотал он, — я пропал, я опозорен и обесчещен!

Достойный старец скорчил участливую мину, хотя причина, убивавшая в настоящую минуту Поля, была ему как нельзя лучше известна. Но такова была его профессия, что он был обязан лгать, и лгать ежеминутно.

Нежным голосом, поистине с родительским участием, он стал расспрашивать Поля, в чем дело, умоляя доверить ему свое горе.

Поль, с невыносимой болью в груди и с неподдельным трагизмом, встал и объявил ему:

— Роза! Роза меня бросила!

При этом Маскаро вскинул обе руки к небу, как бы призывая его в свидетели того, какие пустяки могут тревожить его молодого друга.

— И такие пустяки вас тревожат, — с неподдельным изумлением вскричал он, — и когда же, когда! В дни, когда перед вами открылось столь славное будущее!

— Ах, сударь, я любил ее, любил мою Розу. Но это еще не все! Кроме этого несчастья судьбе было угодно подкинуть мне еще одно! Можете себе представить, меня обвиняют в воровстве!

— Вас?! — переспросил Маскаро, — каким же это образом?

Между тем, как мысленно добавил: «Ага, начинается!»

— Да, меня, милостивый государь! И вы один только можете меня оправдать, доказав, что я невиновен!

— Что же я могу сделать?

— О, все! Бога ради, позвольте только мне объяснить вам, как случились оба эти несчастья…

— Говорите!

— Вчера, милостивый государь, после нашей беседы, отправился в свой отель «Перу», чтобы там, в своей семье, со своей Розой разделить радость, как вдруг вместо нее нахожу там одну лишь записку, лежащую на камине! Вот она!

Поль протянул было ему записку, но тот уклонился от удовольствия читать ее.

— В этой записке она признается, что разлюбила меня, а потому, не желая более делить со мной нищету и голод, решилась принять одно предложение, доставившее ей бриллианты, карету и все остальное…

— Погодите, довольно. Неужто вас это так поражает?

— Ах, сударь, мог ли я ожидать столь низкой измены, когда еще вчера она оказывала мне столь явные знаки своей любви… И вдруг… Более часу пробыл я в своей комнате, стыдясь смотреть самому себе в лицо, рыдая как ребенок от одной только мысли, что не увижу ее больше…

Маскаро внимательно слушал своего протеже.

«Ну, ты слишком много говоришь, друг мой, для того, чтобы горе твое было поистине так велико, как ты силишься его изобразить» — подумал он про себя, вслух же произнес:

— Но где же воровство? До сих пор я вижу только отчаяние, а не причины, вызвавшие его.

— Погодите, сейчас увидите, — всхлипывая, продолжал Поль, — следуя вашему совету, я решился навсегда оставить отель «Перу»…

— В добрый час, давно пора!

— С этой целью я спустился, чтобы проститься и отдать свой долг этой мадам Лупиас, как вдруг она заявила, при этом смеясь мне в лицо, будто бы я вместе с Розой обокрал старого Тантена!

— Ну, и что же, вы не пытались как-нибудь оправдаться?

— Помилуйте, я потерял голову от такого унижения и горя! Лупиас была так уверена, что я вор и мошенник, что, по всей вероятности, не стала бы и слушать меня! Она говорит, что еще накануне спрашивала денег у Розы и видела меня настоящим оборвышем, но вдруг я превратился во франта, а Роза и совсем исчезла!

— Что же тут странного, что бедная женщина потеряла голову, ее и винить-то в этом нельзя!

— Нет, нет, дело совсем не в этом! Вся беда произошла от фруктовщика Мелюзена, у которого Роза меняла пятисотенный билет, занятый нами у Тантена! Он-то и трубит на весь квартал, что мы с Розой — воры и что агент тайной полиции и жандармы уже следят за нами. О, это ужасно! Я умру от стыда и позора!

— Но, скажите на милость, кто мешал вам сказать правду?

— Много ли бы это помогло? Лупиас известно, что я не знаком с Тантеном, следовательно, она рассмеялась бы мне в лицо, если бы я сказал, что занял эти деньги у него!

У достойного старца лицо стало еще серьезнее, он как бы пытался решить труднейшую в мире задачу.

— Мне кажется, я начинаю понимать, что именно доставило вам столько горя, молодой человек!

Поль слушал его с таким видом, словно вся его жизнь зависела от Маскаро.

— Слушайте! Тантен, имея в своем распоряжении чужие деньги, по доброте (он очень добр и честен, этот Тантен!), видя вашу крайнюю бедность, предложил вам известные пятьсот франков. Затем, к вечеру, когда ему было нужно идти отдавать отчет, он, не зная, что сказать, вообще потерял голову и не придумал ничего лучшего, как объявить, что недостающую сумму украли. Начали строить догадки, а так как бедственное ваше положение было известно всем в доме, то его резкое изменение к лучшему не могло не вызвать подозрения.

Поля из страшного горя бросило в неменьший ужас, холодный пот выступил у него на лбу, губы посинели, он видел себя уже арестованным, судимым и приговоренным к суровому наказанию.

Маскаро едва сдерживал себя, боясь расхохотаться, в душе похваливая ловкость Тантена, с которой тот запустил эту утку.

— Но, милостивый государь, вам ведь известна истина, вы же можете подтвердить ее суду, — отчаянно хватался Поль за возможность найти спасение.

— Увы, вряд ли вам поможет мое заявление, — печально сказал Маскаро, — суд состоит из таких же людей, как и мы, и для того, чтобы оправдать человека, ему потребуются более веские доказательства, чем мое заявление. В настоящем же случае, посудите сами, все улики и доказательства — против вас.

Последний довод добил Поля.

— Стало быть, ничего, кроме смерти, мне не остается, — пробормотал он, — или придется смириться с бесчестьем…

Безусловно, доводы достойного старца могли смутить только такого наивного человека, как Поль. Жалкий и напуганный, он был уже готов на все, лишь бы отдалить день своей катастрофы. Именно этого и добивался знаменитый аферист. Желанный момент настал, и он уже готовил последний удар…

— Зачем же так отчаиваться? Подумаем, поговорим, может, еще найдем способ спастись, — произнес он с истинно родительским участием, ободряюще улыбаясь несчастному.

Поль ничего не ответил. Вряд ли он даже расслышал эти слова.

Но Маскаро надо было, чтобы его слышали. Он бесцеремонно ухватил его за рукав и начал трясти.

— Где же ваша энергия, где бодрость духа? Почему вы при первой же опасности приходите в такое отчаяние? Вы же мужчина, в конце концов!

— К чему мне теперь все, — жалобно простонал Поль.

— Как, к чему?! Вы же не дали мне досказать! Пока что я нарисовал только мрачную сторону картины, но существует же и другая! Положим, Тантен, если он в настоящее время арестован, сваливает беду на вас, но ведь можно попытаться убедить его сказать правду…

— Действительно, — проговорил Поль, оживая по мере того, как со словами Маскаро в него вливалась надежда.

Натуры, подобные Полю, при малейшем несчастье сразу же падают духом, зато при первом же проблеске надежды считают себя уже спасенными.

То же самое случилось с Полем и теперь. Минуту назад он считал себя погибшим, а при последних словах Маскаро видел себя уже спасенным.

— Благодетель! — вскричал он, едва не кидаясь ему на шею, — когда же я смогу отплатить вам за все, что вы для меня делаете!

Маскаро опять загадочно улыбнулся.

— Сможете, сможете, — ласково заметил благодетель, — пока же, прошу вас, забудьте о своем прошлом, станьте другим человеком, вам надо полностью переродиться!

Поль глубоко вздохнул.

— И Розу забыть прикажете? — пробормотал он печально.

Маскаро нахмурился.

— Опять вы за старое, — укоризненно сказал он, — правда, я знал довольно многих, которыми крутили женщины, но никак не предполагал, что и вы окажетесь из их числа. Что ж, если вам угодно, бегите за ней, бросьтесь перед ней на колени и умоляйте простить вам вашу нищету и бедность!

Перед этой насмешкой Поль не устоял.

— Вы меня не поняли, я хочу мести для этой…

— И это излишне! Самое лучшее — позабудьте о ней навсегда!

Вопреки сказанному в глазах у Поля все еще явно читалось страдание, что явно не нравилось Маскаро.

— Ну вот, вы человек с самолюбием, а не можете отделаться от таких пустяков, как связь с женщиной!.. Ну, далеко ли вы пойдете с такими убеждениями? Нет, мой друг, для того, чтобы начать ту жизнь, которую я вам предлагаю, надо иметь свободные руки…

— Постараюсь следовать вашим советам! — произнес Поль, на этот раз уже гораздо тверже.

— Наконец-то услыхал от вас что-то дельное! И, поверьте мне, что скоро вы сами начнете благодарить судьбу за то, что она разлучила вас с Розой! Вы достойны более высокой партии…

Много лет играл Маскаро на человеческих слабостях, ему ли было не совладать с Полем!

— Значит, милостивый государь, я могу рассчитывать на это место с двенадцатью тысячами?

— Э, бросьте, мой любезный, никакого места никогда я не имел в виду…

Поль побледнел, он вдруг увидел себя опять без гроша, опять в отеле «Перу», вдобавок совершенно одинокого…

— Однако… как же это… вы подали мне столь большую надежду… — бормотал он бессвязно.

— Что вы будете иметь двенадцать тысяч в год? Я и не отрекаюсь от своих обещаний! Вы будете их иметь всегда, если не больше, если только согласитесь не расставаться со мной. Я, как видите, стар, детей не имею, вы будете мне вместо сына…

При этом неожиданном предложении лицо Поля сильно омрачилось. Мысль, что он будет гнуть спину в конторе агентства, вписывая и отмечая лишь одни имена да заказы, далеко не соответствовала ни его ожиданиям, ни его честолюбию.

Маскаро хорошо видел, что с ним происходило.

«И подобное ничтожество с таким-то честолюбием, — удивился он про себя, — ну, если бы не Флавия, да не дело герцога Шандоса, я бы показал этому идиоту, что значит задирать передо мной нос!»

Однако вслух он произнес совершенно иное:

— Не воображайте только, дитя мое, что я задумал закабалить вас скучной конторской работой! Ничуть не бывало! Вы мне нужны для совершенно других целей, более достойных вас!

У Поля отлегло от сердца.

— С самого первого нашего свидания вы мне очень понравились, и я дал себе слово подумать о вашем блестящем будущем. Конечно, — думал я, — в настоящую минуту он беден и мало знаком с жизнью, но при его красоте, воспитании и уме, почему бы ему и не жениться на одной из тех богатых наследниц, которые приносят миллионы тем, кто сумеет овладеть их сердцем?

— Увы, я не представляю, чтобы это было возможно!

— Отчего же «увы»? Разве вы не отказались от надежды снова обладать Розой?

— О, нет, нет! Я хотел сказать…

— А я, в свою очередь, хотел сказать, что имею на примете богатейшую наследницу, которая, если и не так хороша, как Роза, зато превосходной фамилии, умна и образованна. Она при мне не раз выражала мнение, что готова разделить свою жизнь и богатство с человеком бедным, лишь бы он имел талант и был хорошо образован…

Поль покраснел. Когда-то он сам мечтал о счастье жениться на какой-нибудь сказочной принцессе, прельстившейся его красотой и талантом композитора.

— И, кто знает, какая судьба еще ждет вас впереди, — продолжал Маскаро, — слыхали ли вы о законе девяносто третьего года? По нему все незаконнорожденные дети приписывались дворянам. Вам не известно имя вашего отца? Нет? Ну, так знайте, что он может носить одно из великих имен Франции и в настоящую минуту, может быть, ищет вас повсюду, чтобы отдать вам и свое имя, и свое богатство! Хочется вам быть герцогом?

— Что вы говорите, милостивый государь, — бормотал Поль.

Маскаро рассмеялся.

— Вы не подумайте только, что все это уже совершилось, — прибавил он наставительно.

— Да, но что же вы требуете от меня?

Достойный мошенник скорчил суровую мину.

— Чего я требую? — переспросил он, — я требую одного — послушания, но послушания полного и безусловного!

— Извольте, я буду вас слушаться во всем! — вскричал Поль почти в экстазе, — но Бога ради, скажите мне, не смеетесь ли вы надо мной?!

Вместо ответа Маскаро позвонил. Вошел Бомар.

— Бомар, ты останешься пока в конторе один. А мы по дороге зайдем позавтракать в ресторан, где мне еще нужно переговорить кое о чем… Потом, Поль, я вам покажу девушку, которую назначаю вам в невесты — нужно же, в самом деле, выяснить, понравится ли она вам.

Ван-Клопен, знаменитый в Париже дамский портной, после многих крушений встал, наконец, на вершине парижской моды, а, значит, и славы. Родом из Роттердама, отличавшийся недурным вкусом, однажды он поймал удачу в образе двух известнейших щеголих нашего времени — герцогини де Сермез и прелестной Женни Фанси.

Первая из них, столь же знаменитая своей эксцентричностью, сколько древностью своего рода и положением в свете, до безумия любила наряды и, надо отдать ей должное, умела ценить тех, кто ей угождал по этой части. Другая, бывшая в то время содержанкой графа Треморела, не знала счета своим деньгам, целиком спуская их на те же наряды.

Эти две законодательницы мод, одна — большого света, другая — так называемого полусвета, вывели в люди Ван-Клопена, и с их легкой руки успех его стал расти с изумительной силой и быстротой. В настоящее время у Ван-Клопена не было никаких конкурентов. Низенький, толстенький человечек, он не отличался ни красотой, ни достоинством, зато в его взгляде явно светились наглость и цинизм. Таков был еще один приятель и компаньон Маскаро! Еще бы, все аристократы и знаменитые кокотки, все одеваются у Ван-Клопена, называя его с милой бесцеремонностью: наш прелестный, обожаемый Клопен! Как же после всего этого Маскаро мог не быть с ним в самых дружеских отношениях!

Надо отдать должное, Клопен умел держать своих почитательниц в руках. Горе той, которая ему задолжает! Он, как вампир, все равно высосет из нее нужную ему сумму.

Подкрепившись в ресторане, Маскаро повел Поля к своему другу, объяснив предварительно, что в залах его огромного заведения они легко могут встретить ту, которую Маскаро назначил Полю в спутницы жизни.

Через пять минут они уже входили в роскошный подъезд с богато убранной лестницей, по которой поднялись в великолепный зал, задрапированный богатыми тканями, убранный бронзой и зеркалами. Лакеи бросились снимать с них пальто.

— Господин Ван-Клопен в настоящую минуту занят с одной русской княгиней, — сообщил один из них, — но если монсеньору угодно, я пойду ему доложить, и он примет его в своем кабинете.

По этому разговору вполне можно было судить, каким почетным посетителем и в то же время близким человеком был Маскаро во владениях Ван-Клопена.

— Не надо, пусть работает, мы не спешим, — отвечал он со скромным достоинством. — А в общей приемной много народу?

— Дам двенадцать, по крайней мере. Теперь время балов…

— Прекрасно. Идемте Поль, посмотрим на этих дам, нас это, кстати, развлечет в ожидании хозяина.

И, не спрашивая ничего больше, он, как у себя дома, направился к одной из бархатных портьер зала, откинув ее, вошел в следующую комнату, пропустив впереди себя Поля.

Маскаро улыбался.

«Ну, теперь ты у меня не вырвешься, — решил он про себя, — можешь любить, что хочешь: ее или приданое, но я из тебя сделаю то, что мне надо!»

Остановившись на этом «родительском» решении, он обратился к своему названому сыну с новым вопросом:

— Хотите знать ее имя?

— О, да!

— Флавия!..

…Поль не мог насмотреться на обольстительную смуглянку, она стояла к нему в профиль и, как он считал, забыв об игре зеркал, не замечала его.

Он так усердно был занят этим, что не слыхал, как отворилась дверь и Ван-Клопен вошел в комнату. В жабо и манжетах из дорогих брабантских кружев, с огромным солитером на пальце… Дамы бросились к своему кумиру.

Но законодатель мод заметил в углу на диване сидящего Маскаро и с самой сладкой улыбкой попросил обождать любезных заказчиц.

— Как, это вы, мой любезный Маскаро! — воскликнул он и поспешил к нему, — тысяча извинений, что заставил вас ждать!

Это было сказано вслух и довольно громко, затем он что-то шепнул Маскаро, а затем опять вслух:

— Будьте так добры, перейдите с месье в мой кабинет и подождите меня там.

Едва Ван-Клопен проводил своего друга, как к нему кинулась одна из заказчиц. Лицо ее было озабочено, дрожащей рукой она прикоснулась к руке знаменитого портного, увлекая его в небольшой коридорчик, прилегающий к приемной.

— Ради Бога, уделите мне минуту времени, — проговорила она рыдающим голосом.

Ван-Клопен рассеяно взглянул на нее.

— Что с вами?

— Ах, вы не можете себе представить, в каком я отчаянии! Завтра кончается срок моего векселя на три тысячи, подписанный мною для вас.

— Такое вполне может быть.

— Да, но у меня нет денег, чтобы оплатить его!

— А у меня тем более.

— Я приехала умолять вас отсрочить мне срок уплаты, переписать его на два месяца, на каких угодно условиях…

Дамский портной пожал плечами.

— Через два месяца вы его точно так же будете не в состоянии оплатить. Поэтому я прямо вас предупреждаю: если вексель завтра не будет оплачен — его опротестуют.

— Но, Боже мой, ведь тогда узнает мой муж…

— Я на это и рассчитываю, я знаю, что он заплатит по нему.

Несчастную женщину бросило в дрожь.

— Да, он заплатит, но тогда я пропала!

— Ничем не могу вам помочь, у меня ведь есть компаньоны.

— О, умоляю вас, не говорите со мной так! Спасите меня! Муж уже трижды оплатил мои долги и заявил мне, что если я задолжаю еще раз… Впрочем, дело даже не во мне, если бы я была одна… но у меня дети, а мой муж может отнять их, рассердившись на меня! Имейте же сострадание к ним, мой добрый, любезный Клопен!

В отчаянии дама ломала руки, готовая, казалось, упасть к его ногам.

Но знаменитый портной был холоден, как мрамор.

— Напрасно вы, имея детей, делали долги! Матери семейств берут себе портных на дом поденно, среди них встречаются весьма недурные мастерицы, — заметил он спокойно.

Бедная жертва роскоши и тщеславия, пытаясь смягчить сердце Ван-Клопена, схватила его руку и прижала к своим губам.

— Если бы вы знали! Я не смею показаться домой, у меня не хватает смелости признаться мужу…

Громкий смех был ей ответом.

— Если вы так боитесь своего мужа, обратитесь к чужому, — бесцеремонно ответил он ей, оттолкнул от себя рыдавшую женщину и пошел в кабинет, где его ожидали Маскаро с Полем.

— Слышали? — воскликнул он, с сердцем захлопнув за собой дверь, — слышали вы эту трогательную сцену? Черт возьми, она всего меня намочила своими слезами!

Поль был глубоко взволнован. Если бы у него были эти три тысячи, он бы, не задумываясь, сейчас же отдал бы их этой несчастной.

— Это ужасно, — заметил он.

Замечание Поля задело хозяина.

— Во-первых, в данном случае страдают не только мои интересы, но и интересы моих компаньонов, а во-вторых, знаете ли вы, что это за существа, которых я одеваю? Мать, отца, мужа и детей впридачу они променяют на возможность блеснуть в обществе, на возможность затмить хотя бы роскошью туалета своих соперниц… Случаи, подобные этому, — единственное средство, заставляющее их вспомнить, наконец, о своей семье!

— Вы понапрасну теряете время, — сказал Маскаро, — между тем я хотел просмотреть счета. Но в зале еще так много народа…

— И это обстоятельство вас смущает? — искренне удивился знаменитый портной, — погодите минуту!

С этими словами он вышел и за дверью раздался его голос:

— Я в отчаянии, что заставляю вас ждать, но, видите ли, я должен привести в порядок свои расчеты с одним из моих поставщиков, которые, к сожалению, нельзя отложить. Но, чтобы не заставлять вас ждать, я попросил бы…

— Мы подождем! — дружно ответил ему хор женских голосов.

Ван-Клопен вернулся с торжествующим и гордым видом.

— Как видите, дело сделано! Бедные кошечки готовы ждать своего портного хоть до полуночи. И прождут, будьте уверены! Таковы уж характеры парижанок! Будьте с ними вежливы и добросовестны — и они начнут вами пренебрегать. Смейтесь над ними — они только сильнее станут гоняться за вами! Если бы меня вдруг оставило счастье, и я вынужден был бы закрыть свой салон, то над дверью я сделал бы надпись: «Для публики вход закрыт». Уверяю вас, что на другой же день заказчицы выломали бы дверь!

Маскаро кивнул головой в знак согласия, меж тем, как его приятель уже вынимал книги из шкафа.

— Никогда еще у нас не шли дела так хорошо, как сейчас, — заметил он, достав толстую книгу и раскрывая ее перед Маскаро. — Сезон в полном разгаре и за девять прошедших дней, пока вы не были здесь, сумма заказов достигла восьмидесяти семи тысяч франков.

— Превосходно! Но оставим все это до более свободного времени, мне некогда, я спешу…

Ван-Клопен начал перелистывать книгу.

— Вот, — начал он, — четвертого февраля мадемуазель Виргиния Клюш заказала пять костюмов: два домино и три городских костюма.

— Это много.

— Она должна безделицу: тысячу восемьсот франков.

— И это уже много, если, как я слышал, ее покровитель разорился. Не отказывайте, но и не делайте ничего до нового приказа.

Вместо ответа Клопен сделал какую-то пометку и перевернул лист.

— К шестому того же месяца, — читал он, — графине Мюсидан сделано: платья для нее самой и для дочери, для последней белое, без всякой отделки! Послушайте, ее долг очень уж высок — не прекратить ли? Граф ведь ничего не заплатит, он предупредил заранее.

— Не беда, делайте! Ее надо затянуть покрепче…

Новая пометка в книге.

— Седьмое… Мадемуазель Флавия Мартен-Ригал, — новая заказчица, надо полагать, дочь банкира, просит открыть ей кредит.

При этом имени Поль задрожал, но достойный его учитель, намеренно не заметив этого, заговорил громче:

— Подчеркните хорошенько и запомните эту фамилию — Мартен-Ригал. Все, чего бы ни пожелала эта молодая особа, даже если это будет весь ваш салон, должно быть сделано как можно лучше и с глубочайшим уважением и почтительностью. Малейшее невнимание с вашей стороны доставит вам кучу неприятностей. Начните с того, что после моего ухода, пригласите ее первой, слышите?

Знаменитый портной уставился на своего друга с заметным удивлением, но, получив взамен не менее красноречивый взгляд, понял и покорно кивнул.

— Будет исполнено. Теперь, восьмого появляется новый заказчик, молодой человек, какой-то Гастон Ганделю, рекомендованный мне, впрочем, ювелиром Лупереном. Сам-то он ненадежен, но, говорят, что его отец очень богат и, кроме того, ему лично достанется очень значительное наследство. Он просит открыть кредит на пятнадцать-двадцать тысяч его содержанке.

При последних словах Маскаро с улыбкой глянул на своего протеже. Но Поль был совершенно спокоен. Имя Ганделю ему ни о чем не говорило.

— Вчера я видел эту госпожу, — продолжал, ничего не понимая, знаменитый портной, — она назвалась вымышленным именем — Зора де Шантемиль. Ах, черт возьми, какая хорошенькая!

Маскаро соображал некоторое время.

— Послушайте, дорогой, этот молодой человек меня очень стесняет, и я дорого бы дал, чтобы на время его удалить из Парижа. Придумайте что-нибудь…

Спустя миг Ван-Клопен радостно воскликнул:

— Придумал!.. Есть выход… Он для своей красавицы пойдет на все, что угодно…

— Еще бы!

— В таком случае мы будем действовать следующим образом. Сначала я открою ему небольшой кредит, потом, как только от нее поступит срочный заказ, я сошью, примерю, но когда надо будет отдавать, скажу, что без некоторых гарантий от нашего общего друга Вермине отдать заказ не могу. А тот уже сумеет придумать такое, что из него можно будет вить веревки!.

— Прекрасно, но только тут есть одна неудобная вещь…

— Какая же?

Вместо ответа Маскаро взял его под руку и отошел с ним к окну. Там они о чем-то шептались…

Побледневший Поль пугливо озирался. О чем могли шептаться эти два человека? После всего увиденного и услышанного Поль стал догадываться, что его благодетель далеко не так чист и бескорыстен, как пытался это представить ему.

Он попытался проанализировать все услышанное: графиня Мюсидан, которую требовалось пустить по миру; Флавия — дочь богатого банкира, которой он предназначался в мужья; несчастный Ганделю — страстью которого пытались воспользоваться в каких-то темных целях… Значит, и сам он не более, чем орудие в преступных руках!

Только теперь, пожалуй, слишком поздно, для него стала ясна картина с Тантеном, давшим ему первые пятьсот франков!

Он ужаснулся. Правда, не так, как ужасается честный человек, столкнувшийся со злодейством, а как мелкий мошенник, дрожащий за свою шкуру.

Поняв, что Маскаро не просто мошенник, а, пожалуй, еще и преступник, Поль принялся успокаивать себя тем, что он настолько опытен, что вряд ли попадется.

В его голове еще свежо было сообщение о том, чьим сыном он может быть и обладателем какого состояния станет, женившись на этой обольстительной девочке, показанной ему Маскаро.

Меж тем опытный искуситель нарочно потихоньку приоткрывал перед ним истинное свое лицо прежде, чем прямо сказать, для чего тот ему нужен. Он находил, что наглядный способ обучения самый эффективный.

Читая в душе Поля, как в раскрытой книге, он нарочно продолжал разговор в том же направлении…

— Ну, а под конец, — главное, для чего я стремился к вам: как обстоят наши дела в отношении виконтессы Буа д' Ардон?

Дамский портной всем своим видом изобразил удовлетворение, а потом уже произнес:

— Готовим ей целую серию изумительных нарядов.

— А сколько за ней?

— Больше двадцати пяти тысяч, правда, она бывала должна и больше!

Маскаро тер свои очки.

— Поистине эту женщину оклеветали! Действительно, она расточительна и тщеславна, возможно, несколько больше нормы кокетлива, но… и только! В течение пятнадцати дней я самым тщательным образом следил за ней, но не нашел ни одного грешка, способного подчинить ее нам. Слава Богу, что хотя бы долги держат ее в наших руках. Знает ли ее муж о том, что она у нас имеет кредит?

— Разумеется, нет! Он ей дает такую бездну денег на расходы, что если бы он узнал еще и о кредитах…

— Отлично, значит, следует ему открыть глаза!

— Бог с вами! — удивился Ван-Клопен, — да она только на прошлой неделе рассчиталась полностью!

Но эти слова, казалось, не возымели на Маскаро никакого действия.

— Я бы попросил раз и навсегда избавить меня от ваших советов и замечаний, скажите -ка лучше, знакомы ли вы с домом виконтессы?

— Еще бы!

— Прекрасно! Значит, послезавтра, ровно в три часа, извольте быть у нее. Вначале вам откажут на том основании, что у нее посетитель, но вы назовете мое имя, и вас примут.

— Не надо, у меня хватит оснований, чтобы меня приняли.

— Ну, как знаете. Войдя, вы застанете виконтессу с маркизом Круазеноа. Надеюсь, вы его знаете?

— Чисто визуально…

— Этого вполне достаточно. Он вас не касается. Вы, едва войдя в комнату и увидев виконтессу, начинайте требовать деньги.

— Разве не понятно, что она просто прикажет выбросить меня за дверь!

— Все возможно, но, во избежание этого, вам надо успеть пригрозить ей передать счета ее супругу. Если же и это не поможет, смело усаживайтесь в кресло и заявляйте, что не уйдете до тех пор, пока не получите деньги.

— Легко сказать…

— Я думаю, что маркиз Круазеноа, желая прекратить подобную сцену, вытащит свой бумажник и предложит вам убираться вон.

— И что же я должен буду после этого делать?

— Разумеется, убраться, но прежде — взять с него расписку, что он заплатил по счетам виконтессы.

— Хоть убейте, но я ничего не понимаю!

— От вас этого и не требуется. Вы поняли, что я вам сказал?

— Понял. Все будет сделано, но учтите, что этой заказчицы я. разумеется, лишусь!

— Это абсолютно ничего не значит!

В эту минуту из зала послышался визгливый мужской голос.

— Что? Он занят? Его нельзя видеть?! Целый час она должна ждать его?! Я ему покажу, что значит заставлять меня ждать! Для меня у него найдется время!

Приятели переглянулись.

— Опять он, — проворчал Маскаро.

Ван-Клопен утвердительно кивнул головой. Дверь распахнулась, и молодой Гастон Ганделю, весь красный от волнения и злости, влетел в комнату. Короткий жилет, светлые панталоны, убийственный галстук и плоская физиономия, которая, казалось, прямо-таки нарывалась на оплеуху.

— Как вы смеете заставлять меня ждать целых двадцать минут! — заорал он с порога.

Если юный идиот думал ошеломить знаменитого портного, так он ошибся. Тот поспешно встал со своего места и. приложив руку к сердцу, произнес:

— Милостивый государь, если бы я знал, что именно вы ждете меня, я никогда не позволил бы себе…

Эта мелкая лесть восхитила Ганделю.

— Ну, если уж вы приносите свои извинения, то тогда… Внизу стоят мои лошади, вы их никогда не видели; дело в том, что они способны разнести все вокруг. Да и Зора тоже… Она просто не может ждать при ее темпераменте.

При этих словах он выскочил из комнаты, крича:

— Зора, мадам Шантемиль, обожаемая…

Портной вертелся, как на горячих углях. Он потерянно глядел на Маскаро, ожидая его помощи и поддержки, но тот, как ни в чем не бывало, отошел к лестнице и смотрел, чем же окончится эта сцена.

Поль же воспринял бестолковость и обезьяньи манеры этого идиота за образец изящного обращения великосветской молодежи и бросился к Маскаро, чтобы скорей узнать его имя.

Язвительно улыбаясь, Маскаро прервал Поля:

— Чепуха, лучше приготовьтесь спокойно перенести то, что вас сейчас ожидает, в противном случае, сударь, я вынужден буду навсегда с вами расстаться.

Поль, не зная, что именно его ожидает, приготовился к худшему и правильно сделал, потому что при виде женщины, поднимавшейся по лестнице, он едва сдержал крик злобы и отчаяния.

Виконтесса Зора, или его обожаемая и сбежавшая любовница! Роза, та самая Роза, с которой еще два дня назад он делил любовь и нищету! Теперь она входила роскошная и сияющая, в изумительном туалете.

Она вовсе не выглядела застенчивой, и только одному Ганделю могло прийти в голову ободрять ее.

Но Роза и не слушала его. С надменным видом она уселась в кресло и небрежно повернула голову в сторону знаменитого портного.

— Что бы вы могли предложить госпоже Шантемиль из того, что соответствовало бы ее красоте? — произнес Ганделю, обращаясь к Ван-Клопену.

Тот медлил с ответом, заметив, что госпоже Шантемиль сейчас явно не до туалетов.

Нечаянно обернувшись в сторону, она увидела Поля и, как ни велика была ее дерзость, в первую минуту она до того испугалась, что чуть не упала в обморок.

Внешне спокойного Поля выдавали лишь глаза, готовые испепелить госпожу Шантемиль на месте.

Смущение Розы, однако, было настолько заметно, что даже Ганделю не смог его не увидеть. Не подозревая истинной причины, он решил, что это от радости.

Маскаро же, наблюдая эту сцену, решил, что для первого раза, пожалуй, достаточно и, взяв Поля за руку, поспешил откланяться.

— Ну, и каковы ваши впечатления? — спросил он, выходя на улицу.

Но самолюбие Поля было столь уязвлено, что он ответил проклятьем. Он был бледен, его пошатывало.

«Ничего, это тебе наука» — думал его наставник. — Для первого раза ученик держался недурно» — Ладно, завернем-ка в кондитерскую: надо чего-нибудь выпить.

И, действительно, после двух стаканов пунша лицо Поля порозовело.

— Полегчало? — спросил наставник и, получив утвердительный ответ, решил, что железо надо ковать, пока оно горячо.

— Пятнадцать минут тому назад вы, кажется, были расположены несколько иначе по отношению к этому молодому человеку, Ганделю… — начал он издалека.

Но Поль только умолял оставить его в покое.

Маскаро грустно улыбнулся.

— Однако, как быстро у людей меняются взгляды! С каким тактом и благоразумием вели вы себя сегодня!

— Да, я стал благоразумным, — с грустью отвечал Поль. — Но это не утешает меня. Вы были правы. Я решил стать богатым, и вам не понадобится больше подталкивать меня к этому. Наоборот, теперь я стану торопить вас. Я не хочу больше повторения сегодняшней сцены.

— Следовательно, вы озлобились?

— Нет. Что такое злоба? Она может пройти, а решение я менять не намерен…

Теперь, когда Поль столь настойчиво шел к намеченной Маскаро цели, тот решил несколько попридержать его. Такова тактика почти всех, кто пытается развращать молодые умы.

— Не стоит так стремительно бросаться в жизнь, сейчас вы еще вправе выбрать тот или иной путь, но завтра вы должны будете твердо заявить себе — то ли вы подчиняетесь мне безоговорочно, то ли выбираете себе что-либо иное…

— Уверяю вас, теперь я готов на все!

Маскаро торжествовал.

— Хорошо, — ответил он холодно. — В таком случае, завтра доктор Ортебиз представит вас Мартен-Ригалу, отцу Флавии, а я через неделю после вашего брака с нею, добуду вам герцогство и герб, который вы сможете поместить на своем экипаже!

Когда Сабина заявила Андре, что сама поговорит со своим женихом-бароном, она больше считалась со своей любовью, чем с наличными возможностями.

И лишь наедине с собой она представила, как трудно ей будет выполнить собственное решение.

Она пришла в ужас от мысли, что ей придется назначить свидание мужчине, которому к тому же придется открыть душу.

Ей легче было бы говорить даже с незнакомым человеком, чем с бароном, которого она знала с детства.

Приехав домой, она прошла к обеденному столу, терзаемая страхом.

Обед прошел в мрачном и торжественном молчании. Если Сабину терзал страх предыдущего решения, то граф и графиня подавно не могли быть веселы и разговорчивы, — он — после визита Маскаро, она — после разговора с Ортебизом.

В великолепной столовой неслышно скользила вокруг стола вымуштрованная прислуга…

В девять часов Сабина вернулась в свою комнату, все еще приучая себя к мысли о необходимости разговора с бароном Брюле.

В эту ночь она не смогла заснуть. Ей даже не пришло в голову избежать этого разговора или хотя бы отдалить его на некоторое время. Она дала Андре обещание и должна была выполнить его, зная, с каким нетерпением он ждет от нее известий.

Разумеется, и ей самой хотелось покончить с этим состоянием неуверенности и страдания.

Положим, никто не мог принудить ее к замужеству, но, откровенно говоря, Сабина не знала многого. Отцу она не доверяла, а матери — тем более.

Никогда не участвовавшая в их жизни, она, тем не менее, чувствовала, что над ними тяготеют какие-то нравственные муки.

Кроме того, выйдя из монастыря, где она воспитывалась, она чуть ли не с первых дней поняла, что является единственным связующим звеном между ними, что не будь ее — они давно разъехались бы в разные стороны. И, может быть, поэтому она у обоих вызывала чувство сильнейшей неприязни, если не ненависти.

Вот это, разумеется, послужило тому, что в ней развилась какая-то мрачная мечтательность, но в то же время она была самостоятельна и энергична.

Она взвешивала различные варианты: тайком оставить родительский дом, или вынести пытку откровенного разговора с бароном, или решиться напрямик заявить родителям об Андре и своем выборе.

До двенадцати часов мучилась она различными предположениями, у нее даже возникла мысль написать барону откровенное письмо, но, поразмыслив, она пришла в ужас от того, что ей придется доверить бумаге то, что она не решалась высказать вслух.

А время шло. Сабина понимала, что пора действовать, упрекала себя в безволии и бесхарактерности, но принять решение не могла.

Вдруг послышался шум подъезжающего экипажа.

Машинально подойдя к окну, она увидела фаэтон барона Брюле!

Таким образом, самая трудная часть ее задачи была решена.

— Неужели вы решитесь говорить с бароном в собственном доме? — воскликнула Модеста.

— Что ж в этом удивительного? Мать еще не одета, отца без его приказания никто не побеспокоит, так что, встретив барона у входа и попросив его пройти в зал, я смогу свободно поговорить с ним.

Собрав всю свою волю, она сошла вниз, радуясь, что все так удачно складывается.

Поистине было чем гордиться бедному незаконнорожденному живописцу! Ведь именно его предпочла единственная наследница старинного имени всем известнейшим молодым людям Франции!

Барон Брюле-Фаверлей, во всяком случае, был из тех людей, на которых государство смотрит с уважением и надеждой.

Ему еще не было сорока лет. Прекрасная наружность, замечательный ум и редкие нравственные качества; к тому же — один из богатейших людей Франции.

Никто не мог понять, почему он держится в стороне от государственных дел. На вопросы любопытных он отвечал:

— У меня достаточно дел в своих владениях.

Было ли это скромностью или пренебрежением и гордостью, никто ответить не мог.

Но все хорошо знали, что барон Брюле-Фаверлей сумел сохранить в себе то, что испокон веков считалось лучшим во французском дворянстве: храбрость и рыцарское благородство, тонкий и великодушный ум, страсть к различного рода приключениям и опасности, без которых зачастую сама жизнь ни во что не ценится.

Говорили, что он имел огромный успех у женщин, но в то же время ни одна женская репутация не пострадала из-за него.

Поговаривали также о некой романтической истории, приключившейся с ним в молодости, но в чем именно она состояла, никто толком не знал.

Еще знали о том, что одно время барон был очень беден, не владея ничем, кроме своего древнего имени. Рано лишившись родителей, а с ними — привязанности и надежд, он отправился путешествовать по Северной Америке. Прожив там двенадцать лет, вернулся во Францию не богаче, чем был перед отъездом. Но в год его возвращения умер его дядя, маркиз Фаверлей, один из самых богатых людей Франции, сделав его единственным наследником громадного состояния с правом наследования его имени. Таким образом, из двух древних фамилий — барона Брюле и маркиза Фаверлея сложилась одна. Из страстей его всем была известна только одна — неистовая любовь к кровным лошадям. Каждый год он участвовал в скачках, но, естественно, как любитель, а не как продавец-заводчик.

Вот и все, что было известно о человеке, который держал сейчас в руках судьбу Андре и Сабины де Мюсидан.

Войдя в переднюю, он уже собирался задать прислуге стандартный вопрос: «Дома ли…», когда заметил взволнованную Сабину, спускавшуюся по лестнице. Обернувшись к ней, он почтительно поклонился.

Подойдя ближе, она обратилась взволнованным голосом:

— Барон, уделите мне, пожалуйста, несколько минут и желательно наедине.

Барон почтительно склонил голову, стараясь не дать ей заметить, насколько он поражен подобной просьбой.

— Я считаю за честь выслушать все, что вы захотите мне сообщить.

По знаку Сабины слуга распахнул дверь как раз в ту самую комнату, где накануне доктор Ортебиз вел беседу с ее матерью.

Девушка вошла туда первой, вовсе не заботясь о том, что придет в голову слугам. Она предложила барону сесть и, преодолевая сильное волнение, начала:

— Моя просьба, барон, лучше всего доказывает то глубокое уважение и доверие, которое я к вам испытываю.

На лице барона не дрогнул ни один мускул, хотя подобное вступление могло заронить в его голову любые предположения.

— Как друг нашего дома, — продолжала она, — вы легко должны были заметить, что я в собственном доме, при живых родителях, тем не менее подобна сироте…

Стыд за то, что ей приходилось жаловаться чужому человеку, буквально душил ее и она, скомкав конец фразы, которую так тщательно обдумывала, почти скороговоркой окончила:

— Я умоляю вас взять назад слово относительно ваших намерений по поводу меня.

Эта просьба была для барона настолько неожиданной, что, невзирая на все свое умение держать себя в руках, он никак не смог скрыть своего удивления и горечи.

— Сударыня, — начал было он.

Но Сабина живо прервала его:

— Я прошу вас об этом, как о громадной и великодушной услуге, в ваших руках — возможность избавить меня от горя и неприятностей, тем более, что с вашей стороны это небольшая жертва, мы ведь не настолько знаем друг друга, чтобы я в ваших глазах заслужила что-нибудь больше равнодушия…

Лицо барона, однако, выражало совсем иные чувства.

— В последнем вы ошибаетесь, графиня, если вы думаете, что в моем возрасте я способен жениться без серьезного чувства, внушенного вашими достоинствами.

Сабина хотела что-то сказать, но барон продолжал:

— Мне не известно, чем я мог заслужить ваш отказ, но уверяю, что это такой удар, от которого нелегко оправиться.

Искренность, с которой все это было высказано, глубоко тронула Сабину.

— Поверьте, что мое состояние еще тяжелее вашего, вы ничем не заслужили отказа, и я была бы рада стать вашей женой, если бы…

— Если бы?.. — повторил он, ожидая продолжения.

Сабина опустила глаза, чтобы скрыть смущение, и тихо произнесла:

— Если бы мое сердце и рука не были обещаны другому.

Услыхав эту новость, барон многозначительно хмыкнул.

Сабина была возмущена подобной реакцией собеседника. Куда девалось ее смущение!

— Да, милостивый государь, — заговорила она твердо,— сердце мое избрало другого, избрало свободно, без согласия моих родителей, и этот другой заключает в себе весь мир для меня, так же, как и я для него!

Барон молчал.

А она горячо продолжала:

— Мне безразлично, что вы — чистокровный аристократ, а он стоит в самом низу этой лестницы, но этот человек, во-первых, необыкновенно талантлив, во-вторых, сам победил все свои беды и трудности, выпавшие на его долю в детстве и юности. Для того, чтобы добиться известности, он работает подчас как простой ремесленник, так что, если когда-нибудь вам придется пожать ему руку, то вы почувствуете мозоли на ней. А общественное мнение не волнует меня, потому что я люблю его!

Выговорив последнее слово, она умолкла.

Бледная, взволнованная, с пылающими глазами, она была сейчас удивительно хороша.

Барон слушал ее невозмутимый и холодный. На самом деле в нем клокотала страсть, соединенная с ревностью. Он давно любил Сабину. Да, он аристократ, богач… С какой радостью он поменялся бы всем этим с избранником Сабины!

Любой другой на его месте назвал бы все это романтической чепухой, но он понимал ее.

В наше время поголовных интрижек и замужеств, в которых нотариус представляет всю поэзию брака, барон Брюле увидел женщину, способную на истинное чувство.

Эту женщину он уже считал почти своей, но она ускользала от него.

И он решил испить свою горькую чашу до дна.

— Где же вы видитесь с ним?

— Мы встречаемся иногда на улице, во время моих прогулок, но иногда я захожу к нему, — просто отвечала она.

— Приходите к нему?!

— Да, я нанесла ему пятнадцать визитов, за которые он сделал мой портрет. Мне кажется, что я могу посещать человека, которого я люблю, и не краснея заявить об этом любому.

Барон сконфуженно умолк.

— Теперь, когда вы знаете то, что я не решилась доверить даже матери, я спрашиваю вас, в какой степени я могу рассчитывать на вашу помощь?

Если бы барон узнал о Сабине что-либо подобное со стороны, он мог бы бороться с соперником, но когда она сама прибегла к его помощи… У него не оставалось путей к отступлению.

— Ну, что ж, я поступлю так, как вы того желаете, — произнес он с горечью, — сегодня же вечером я пошлю вашему отцу письмо, в котором возвращу ему данное мне слово. И первый раз в жизни я не сдержу своего собственного… Я, зная нрав вашего отца, даже предположить не могу, какие это повлечет последствия для меня, но вы желаете этого…

Но Сабина уже горячо благодарила барона за ту жертву, которую он собирался принести.

— Вы избавляете меня от таких минут, которые я даже вряд ли смогла бы перенести! Идти против воли моих родителей… Тогда, как с вашей помощью…

Но барон Брюле не разделял ее уверенности, смотрел на дело глубже.

— Хочу спросить, графиня: своевременна ли будет моя жертва? Позвольте мне объяснить вам… До тех пор, пока все уверены, что я ваш жених, мало кто отваживается ухаживать за вами, но как только станет известно, что вы свободны, масса претендентов кинется на мое место.

Сабина только вздохнула. То же самое ей говорил Андре.

— Обдумайте хорошенько, ведь дело не только в ваших личных качествах, вы наследница огромного состояния, оно может соблазнить не одного искателя приданого…

Она грустно заметила:

— Да, к несчастью, говорят, я богата.

— Так что же тогда вы станете говорить новым претендентам?

— Пока еще не знаю, вероятно, найду способ отказать им.

— Если вы позволите, я бы осмелился дать вам дружеский совет.

— Говорите, барон, я прошу вас…

— В таком случае, почему бы нам не оставаться в прежнем положении? До тех пор, пока наш разрыв никому не известен, ваше спокойствие обеспечено. Я же, верьте моему слову, по первому вашему знаку уйду со сцены.

Сабина не дала себе труда задуматься над тем, что скрывалось за этим предложением.

— Нет, нет, барон, это будет слишком, нельзя ведь так злоупотреблять вашим чувством, это будет недостойно меня и вас…

Барон не настаивал. После рыцарского порыва обычное человеческое едкое горе заливало его.

— По крайней мере, позвольте узнать имя счастливца, — грустно произнес он.

— Отчего ж нет, его зовут Андре, он живописец и живет на улице Тур-Доверн…

Имя и адрес живописца тут же впечатались в память барона.

— Будьте уверены, что мной руководит не только любопытство, я мог бы быть полезен не только вам, но и ему, у меня достаточно влиятельных знакомых…

Бедный барон, он не знал, что женщина, как бы благоразумна она ни была, никогда не потерпит покровительства тому, кого она любит!

— Позвольте поблагодарить вас, барон, но Андре не нуждается в покровительстве, он сам добьется всего…

Сказав это, она тронула шнурок сонетки.

Вошел лакей.

— Докладывали ли вы графине о приезде барона?

— Никак нет, мы получили приказ графини, что сегодня она барона принять не сможет.

— Почему же вы мне этого не сказали в самом начале, — резко спросил тот и, поклонившись Сабине, вышел очень недовольный собой.

«Этот тоже достоин любви», — подумала Сабина, провожая его глазами.

Она поспешила к себе наверх, чтобы, как можно скорее написать Андре, как вдруг в передней раздался голос другого посетителя, который непременно требовал, чтобы его пропустили к графу.

— Черт бы вас побрал, — кричал он, — мне нет дела до его приказания вам, мне необходимо его видеть, и я увижу его! Сию минуту доложите обо мне или я обойдусь без ваших дурацких докладов!

Посетитель был не кто иной, как сам барон Кленшан, друг юности графа, единственный свидетель трагического случая. Тот самый барон, который имел забавную привычку доверять ежедневно бумаге все, что происходило с ним в жизни. Он был среднего роста, обычного сложения, обычной внешности. Словом, в нем не было ничего выдающегося или даже просто заметного. Одет он был тоже сообразно.

В молодости он был очень методичен, к старости почти помешался. Двадцать лет ежедневно он проверял, так ли бьется у него пульс, в сорок надоедал всем и каждому рассказами о переменах в своем здоровье…

Сейчас он был так взволнован, что забыл даже поздороваться с Сабиной.

— Столько душевных переживаний! — кричал он, — и в довершение я еще и съел сегодня больше, чем мне положено! Разумеется, мне понадобится полгода, чтобы прийти в себя!

При виде графа, который вышел ему навстречу, он бросился к нему и закричал еще громче:

— Октав! Ты должен спасти себя и меня! Если ты не уничтожишь договор о браке своей дочери с…

Быстрым движением руки граф Мюсидан зажал ему рот.

— Ты что, не видишь, Сабина здесь?

Девушка, встретив мрачный взгляд отца, поспешила скрыться.

Но барон Кленшан сказал достаточно, чтобы она инстинктивно почувствовала страх. Уничтожения какого договора требовал этот чудак? С кем? И почему ее союз с кем бы то ни было может мешать ему?

Тут явно крылось что-то недоброе. Иначе с чего бы ее отцу зажимать рот этому добродушному человеку?

Сердце ее сжалось от нехорошего предчувствия, она была почти уверена, что имя, которое не успел произнести Кленшан, сыграет в ее судьбе еще не известную ей, но определенную роль. Она поняла, что просто не сможет оставаться в неведении, она должна была узнать, в чем же тут дело…

Оставалось одно: забиться в угол столовой, которая была отделена от комнаты, где остались мужчины, только тяжелой портьерой.

Удостоверившись в том, что обнаружить ее будет непросто, а она сможет слышать все, что ее интересует, она прислушалась.

Кленшан продолжал жаловаться на здоровье и говорил о том, что волнения могут привести к непоправимому ущербу…

— Ну и денек! — ворчал он, — и ты тоже хорош, встретил меня таким образом, после того, что я перенес! Подумай только, завтрак не в меру, душевное потрясение, быстрая езда, перебранка с твоими лакеями, а затем подобный прием со стороны друга! Да, тут есть от чего расхвораться в мои-то годы!

Но граф Мюсидан, которому давным-давно были известны причуды его приятеля, не собирался его выслушивать.

— Говори прямо, что привело тебя ко мне, — коротко и сухо произнес он.

— Сделай же одолжение, выслушай меня, — завопил Кленшан, — история охоты в Бевронском лесу каким-то образом вылезла наружу! Сегодня я получил анонимное письмо, которым меня предупреждают, что, если я не уговорю тебя нарушить договор о браке твоей дочери с бароном Брюле-Фаверлеем, то мне грозит куча неприятностей!

— Письмо у тебя с собой?

Кленшан полез в карман и достал письмо. Оно действительно было полно угроз, но не открыло ничего нового для Мюсидана.

— Проверял ты свои идиотские записи? Там действительно не хватает страниц?

— Именно тех самых, трех!

— Как же ты так опростоволосился в собственном доме!

— Как! Если ты такой умный, так расскажи мне — «как»!

— А прислуга? Надежная?

— Господи, да ты же знаешь моего камердинера! Лорен у меня с шестнадцати лет! Журнал лежал в дубовом шкафу, ключ от которого всегда при мне!

— Тем не менее, каким-то образом его открыли.

Кленшан думал, затем вдруг хлопнул себя ладонью по лбу и заорал:

— Проклятье! Ведь я понял, кто и каким образом мог украсть их!

— А именно?

— Слушай! Несколько месяцев тому назад мой Лорен опасно заболел, и я вынужден был положить его на несколько месяцев в больницу!

— И кто же служил у тебя в это время?

— А черт его знает, какой-то молодой парень, которого мой кучер нашел через какую-то контору!

Граф вспомнил о карточке, которую Маскаро имел дерзость оставить у него и на которой значился адрес его конторы.

— Тебе известна эта контора?

— Конечно, на улице Дофина, почти напротив моего дома!

Граф схватился за голову.

— А, висельники, сильны…

Затем он обратился к Кленшану:

— Если бы ты мог быть тверже и не боялся скандала, я бы мог с ними потягаться…

Этого замечания было достаточно, чтобы барона затрясло.

— Ради Бога, если ты не можешь им уступить, предупреди меня заранее, я немедленно покончу с этой жизнью!

Граф с мрачным сожалением смотрел на своего друга.

— В таком случае, что же мне остается, как не уступить, — горько заметил он.

У барона отлегло от сердца.

— Ну и слава Богу, — произнес он, переведя дух, — хоть раз в жизни ты оказался благоразумным!

— То есть, короче говоря, трусом! Будь проклят и твой дневник, и твоя дурацкая привычка все фиксировать на бумаге!

Но что касалось дневника барона, то тут он был неизлечим.

— Да чем же виноват мой дневник? Если бы ты не совершил преступления, я бы не смог его записать!

Это наивный, но вместе с тем роковой для графа ответ заставил обоих надолго умолкнуть.

Сабина, которая все отчетливо слышала, перевела дух. Скованная ужасом, дрожащая, посиневшими губами она повторяла: «преступление». Итак, в начале жизни ее отца лежало преступление!

Спустя некоторое время граф возобновил разговор.

— Однако, довольно, — произнес он, тяжело вздохнув, — упреки тут действительно ни к чему, успокойся, мой друг, я согласен покориться. Сегодня же барон Брюле получит отказ.

Для Кленшана это оказалось слишком. После пережитого ужаса такое скорое облегчение обессилило его. Он повалился на диван и затянул свои жалобы:

— Завтрак не в меру, душевное потрясение…

Граф, видя, что его друг улегся, позвонил и попросил принести ему одеколон. Услышав это, сбежалось человек пять слуг, а следом за ними и графиня.

Потребовалось немало времени, чтобы привести барона в чувство.

— Мне необходимо принять мое лекарство, — слабым голосом стонал тот, — проводи меня до кареты, Октав. Смотри же. не забудь свое обещание и вообще будь осторожен…

Наконец барон был водворен в свой экипаж, а Сабина все еще стояла там, где ее застало это страшное известие.

С того времени, как граф намеревался обломать свою трость о спину Маскаро, положение его стало достойным сожаления.

Забыв о боли в ноге, он провел ночь, шагая по своему кабинету, тщетно отыскивая выход из создавшегося положения. Он прекрасно понимал, что, однажды поддавшись шантажу, он ничем не может быть застрахован в будущем.

Тысячи проектов возникали в его мозгу, среди которых, кстати, был визит к префекту полиции.

А вдруг тот поможет ему разоблачить эту шайку мошенников, в сети которой он был так ловко пойман?

Но все это было не то. Как бы там ни было, скандала избежать не удавалось, и ударил бы он не только по нему…

Двадцать часов терзаний души, не привыкшей никому подчиняться! Странно ли, что после этой пытки он грубо встретил друга? Визит этого блаженного, хотя и не принес ему новых огорчений, ибо все, что ему поведал барон, он знал и раньше, но и облегчения тоже не дал.

Проводив его, он зашагал по комнате, не заботясь и даже не замечая того, что в комнате, кроме него, находилась еще и жена.

Это хождение взад-вперед и явное невнимание к ней со стороны супруга до крайности раздражали графиню. К тому же последние слова чудака-барона возбудили в ней любопытство.

— Вас что-то тревожит, Октав? — спросила она, — неужели мнимые страдания Кленшана могли так разволновать вас?

Граф слишком хорошо знал свою жену, чтобы поверить ее заботливости. Улыбка, которая при этом вопросе появилась на ее губах, напоминала ему змею. Обычно в таких случаях он отделывался молчанием от ее назойливых вопросов. Но сегодня он был слишком потрясен, чтобы выдержать равнодушно еще и эту пытку.

— У меня нет сегодня ни малейшего желания разговаривать с вами, — холодно отозвался он.

— Господи, Боже мой! Какой тон, уж не захворали ли вы той же болезнью, что и ваш друг?!

— Послушайте…

— Удостоите ли вы, наконец, меня ответом, что с вами происходит?

Лицо графа онемело от злобы. Остановившись возле кресла графини, он, задыхаясь от сдерживаемого раздражения, произнес:

— А то, что ваша дочь не может выйти замуж за барона Фаверлея!

При столь неожиданном ответе сердце графини вздрогнуло от радости. Половина задачи, заданной Ортебизом, и притом самая трудная, разрешилась сама собой! Остальную половину она надеялась преодолеть сама и к тому же без особых усилий. Однако обнаружить свою радость графиня вовсе не сочла нужным.

— Вы шутите? Отказать Брюле? Где же вы найдете более блестящую партию?

— Пусть это вас не заботит. Ваша помощь здесь не потребуется!

При этом замечании, сорвавшемся с языка графа, графиня похолодела. Уж не маркиза ли Круазеноа имел он в виду? Но тогда он знает, что она дала слово устроить брак своей дочери с ним, а, значит, и знает — почему!

Но графиня не растерялась. Встречая опасность, она всегда предпочитала смотреть ей в глаза.

— О какой другой партии вы говорите? — храбро начала она, — хотела бы я посмотреть на того, кто собирается распоряжаться судьбой моего ребенка, не спросясь у меня!

— Я осмеливаюсь!

Графиня засмеялась. Этот смех переполнил чашу терпения Мюсидана. Лицо его перекосилось от злобы, он забылся окончательно:

— Что? Я уже не глава семьи, — орал он, — мне это надо доказывать вам, сударыня! Довольно и того, что я нахожусь во власти висельников, проникших в тайну моего преступления!..

Графиня шагнула к нему.

— Вы сказали «преступления», — бормотала она в полной уверенности, что граф сошел с ума.

— Да, мое преступление! Вас это удивляет? Ну, так узнайте же наконец, что убийство, совершенное мной в Бевронском лесу, в первые месяцы нашего несчастного брака, — преднамеренное! Теперь это открыто и может быть подтверждено неопровержимыми уликами!

Графиня протянула руки, как бы желая отогнать призрак.

— А, так вы испугались, я вам внушаю ужас и отвращение? А кто был причиной? Вы, сударыня! Двадцать три года я пытался забыть слова этого несчастного, за которые я его убил! Он сказал, что жена моя, на которую я молился, имеет любовника!

Графиня подняла-голову и гордо посмотрела на мужа.

— И то была истинная правда, которая легко подтверждалась, — устало добавил граф.

Она молча опустилась в кресло и закрыла лицо руками.

— Бедный Монлуи, — продолжал граф, обращаясь скорее к себе, чем к ней, — он был любим! У него была скромная и любящая подруга, живущая своим трудом, сердце которой в тысячу раз благороднее и честнее гордой и надменной наследницы древней фамилии Совебургов, на которой я был женат!

— Октав!

— Она доказала это! Он хотел жениться на ней. После его смерти, оставшись беременной, потеряв доброе имя, она жила в маленьком местечке, а там не прощают такого… не потерялась, не пошла по кривой дорожке, а сосредоточила всю свою любовь на ребенке, с которым осталась. Я считал своей обязанностью помогать ей иногда деньгами… Так, мелкие крохи, но она смогла на эти крохи воспитать сына! Теперь этот ребенок взрослый и, учитывая то, что у него есть образование, будущность его обеспечена…

Если бы граф с женой меньше были заняты своими переживаниями, они бы давно услышали сдерживаемые рыдания буквально рядом с ними.

Графиня часто видела мужа мрачным, но таким еще никогда.

— Так вот, постарайтесь сравнить себя с этой бедной девушкой, — продолжал граф, — я знаю, что совесть вас еще ни разу в жизни не беспокоила, но обернитесь на свою жизнь! Вы были развращены еще девушкой, были преступной женой и недостойной матерью!

Никогда прежде графиня Мюсидан не стала бы покорно выслушивать подобные упреки, но сегодня она впервые испугалась.

— Вместе с вами, — продолжал граф, — в мой дом вошли позор и несчастье, а между тем любой на моем месте мог бы предвидеть это. Но я был настолько влюблен в вас, что попросту не замечал, какую глупую роль играю в вашей комедии!

— Вы говорите неправду, вас обманули!

Мюсидан рассмеялся.

— Да нет, я располагаю фактами, только вы почему-то всегда считали, что я из тех мужей, у которых на глаза надета повязка! А все было очень просто! Я так любил вас, что это было выше моей гордости и самолюбия…

Он говорил в каком-то забытьи.

Графиня молча слушала.

— Я молчал, потому что знал: день, когда я открою вам, что мне все известно, станет последним днем моего счастья, вы умрете для меня навсегда. Я мог убить вас, но жить без вас я не мог. До сих пор вам и в голову, верно, не приходило, сколько раз жизнь ваша висела буквально на волоске! В минуты самых жарких ласк мне чудились на вас чужие поцелуи, и я делал титанические усилия, чтобы не задушить вас. В эти минуты я сам не знал — люблю я вас или ненавижу…

— Пощадите, Октав!

— К чему это теперь, я давно мог подчинить вас своей власти, но… довольно.

Графиня задрожала. Знал ли муж о переписке? Сейчас в этом вопросе заключалась вся ее жизнь.

— Позвольте мне сказать вам, — начала она.

— Незачем, — коротко и грубо перебил ее граф.

— Клянусь вам…

— Бесполезно. Если я говорил с вами сегодня, то совсем не затем, чтобы слушать ваши лживые клятвы. Я настолько разбит, что мне просто необходимо было высказаться. Раньше я еще рассчитывал, что вы раскаетесь и оцените всю огромность моей любви, но этому не суждено было случиться.

Графиня пыталась сказать что-то в свое оправдание, но граф не дал ей сказать ни слова, продолжая свою исповедь.

— Разлюбив вас, я стал жить с вами под одной крышей единственно ради того, чтобы спасти хоть часть состояния, потому что ваше мотовство вошло в парижские поговорки. Тысячи в ваших руках летели, как щепки. Я отказался платить по вашим счетам, и это хоть немного сдерживает ваших поставщиков. Эти деньги я решил сохранить для Сабины, которой нужно будет приданое, и оно будет у нее, достойное ее имени. Хотя…

— Что вы хотите сказать этим «хотя»? — резко спросила графиня.

— То, что вам прекрасно известно: Сабина — не моя дочь!

Этого графиня вынести не смогла.

— Довольно, Октав, довольно! — закричала она, — я во многом виновата перед вами, но не позволю оскорблять мою дочь!

— К чему эта комедия, тем более, что и дочь вы тоже никогда не любили? Вы ведь только номинально считаетесь ее матерью, а на самом деле никогда не занимались ею!

— Ах, Октав, почему вы раньше никогда не говорили со мной так, я давно хотела вам во всем, буквально во всем признаться, но…

Граф безнадежно махнул рукой.

— Поздно, что бы вы теперь ни сказали, меня не может тронуть и вернуть вам мое уважение.

Графиня Мюсидан, совершенно разбитая, упала на диван. Все надежды возродить свое былое влияние на графа были разбиты вдребезги.

Рыдания в соседней комнате утихли. Сабина собралась с силами и добралась до своих апартаментов.

Граф только собирался выйти из своего кабинета, как вошел слуга и подал ему письмо, в котором барон Брюле освобождал его от слова по поводу руки Сабины.

Последний удар сразил графа, ему даже стало казаться, что письмо написано тем типом, во власти которого он теперь оказался.

Впрочем у него не оказалось времени для длительного отчаяния. В кабинет вбежала бледная и перепуганная Модеста.

— Помогите, помогите! — кричала она, — барышня умирает!

Ван-Клопен знал Париж, как свои пять пальцев. На вопрос своего друга Маскаро об отце Флавии, которая так очаровала Поля, он без малейшей запинки ответил:

— Мартен-Ригал? Он — банкир.

Мартен-Ригал действительно был банкиром и занимал контору в два этажа на улице Монмартр. На первом этаже помещалась контора, а на втором жил он со своей дочерью, уже известной нам Флавией.

Дела его шли превосходно, тех, кто имел с ним дело, он умел держать в руках, извлекая из любых сделок выгоду для себя в первую очередь.

Одним словом, это был человек, который из всего мог извлечь доход.

В течение дня его мало кто видел, с самого утра он уже сидел в своем кабинете, и те, кто приходил к нему по делу, сталкивались, в основном, с его служащими. Сам же он, пожалуй, не вышел бы из своего кабинета даже в случае пожара.

Будучи уже далеко не молодым вдовцом, он всю свою жизнь, кроме дел, посвятил дочери. Она была его любовью, его идолом, его богом. Для нее он готов был на любые жертвы.

И хотя его дом не был поставлен на широкую ногу, в квартале ходили слухи, что зубки его дочери вполне могут сгрызть миллионы. Сам он всегда и всюду ходил пешком, заявляя, что это полезно для его здоровья, но у Флавии имелась великолепная карета и парочка чистокровных лошадей, на которых она ежедневно выезжала на прогулку в Булонский лес в сопровождении компаньонки, которую капризы Флавии давно превратили в идиотку. Ведь за всю жизнь отец ни разу ни в чем не отказал ей, как бы дики и неуместны ни были ее прихоти.

Друзья не раз пытались предупредить его, что своим безрассудным баловством он губит будущее своей дочери, но… он был неисправим.

— Если я работаю, как лошадь, то только затем, чтобы иметь наслаждение видеть, что мой ребенок ни в чем не знает отказа, — отвечал он всем, кто пытался его вразумить.

На следующий день, после того, как Поль впервые увидел этого маленького деспота, Мартен-Ригал, по обыкновению, с раннего утра сидел за цифрами. На этот раз он был, однако, не один. Перед ним стояла прехорошенькая женщина. С первого взгляда было видно, что она коренная парижанка, по-видимому, конторщица или продавщица. Она бойко разговаривала с ним, ничуть не смущаясь ни его богатством, ни известностью.

— Если вы, монсеньор, опять не примете наше вино, то мне придется заложить все мои золотые вещицы!

— Бедняжка, но чем же я могу помочь вам, — промурлыкал банкир, чувствуя, что тает под огненными взглядами клиентки.

— Я, конечно, могу рискнуть и поверить на этот раз вам, но только вам, — добавил он многозначительно.

— Помилуйте, монсеньор, почему же мне, когда у нас есть имущество, торговля наша идет хорошо, у нас на тридцать тысяч товара в лавке…

Парижанка явно была из тех, которые за уши тянут своих мужей в дело и в конце концов таки вытягивают их на дорогу достатка.

— Я, видимо, не так выразился. Я хотел сказать, что вы сами — уже капитал, который бы я…

Он не успел закончить свою мысль, так как к нему в кабинет вошла горничная Флавии и громко объявила, что барышня требует его немедленно к себе.

— Иду! Иду! — заторопился новоявленный Дон-Жуан, напоследок кидая еще один взгляд на хорошенькую клиентку.

— Зайдите ко мне завтра и не отчаивайтесь, все еще можно уладить…

Парижанка хотела его поблагодарить, но банкир был уже на лестнице, понукаемый горничной, повторившей ему еще раз приказание своей госпожи.

Флавия посылала за отцом затем, чтобы показаться ему в новом туалете из мастерской знаменитого Ван-Клопена.

Верный своим принципам, Ван-Клопен содрал за него баснословную цену, но Флавию это нисколько не заботило.

Стоя перед громадным зеркалом, она приказала зажечь все люстры, несмотря на то, что было еще довольно светло, и изучала позы, которые, ей казалось, подошли бы к этому наряду.

На самом деле она была настолько хороша и грациозна, что даже произведение Ван-Клопена не могло испортить ее. В зеркале она увидела запыхавшегося отца.

— Как ты долго! Кто у тебя там был? Опять какой-нибудь противный клиент, и ты не мог его выгнать?

Мартен-Ригал, который появился буквально через минуту после того, как его позвали, тем не менее стал просить прощения.

— Посмотри на меня, нет, сперва закрой глаза, а потом уже посмотри и скажи, как ты меня находишь?

Можно было и не спрашивать. На его физиономии светилось восхищение.

— Очаровательно, божественно, — проговорил Он.

Несмотря на привычку к похвалам, Флавии Понравилось замечание отца.

— Значит, и ему я понравлюсь в этом наряде? — спросила она.

Он — был Поль Виолен. Бедный Мартен-Ригал уже хорошо знал его.

— Конечно, понравишься, — произнес он, глубоко вздыхая.

Флавия с сомнением покачала головкой. Через минуту она усадила отца к камину, сама, как котенок, забралась к нему на колени, и стала ему шептать о своей любви к Полю.

— Знаешь, папа, — шептала она, — если он не станет за мной ухаживать, если я не понравлюсь ему, я умру от горя!..

Банкир отвернулся, чтобы скрыть свою горечь.

— Стало быть, ты очень любишь его?

— О!..

— Больше, чем меня?

— Ну, что ты говоришь, папочка! Ты же знаешь, как я тебя люблю, — говорила она, покрывая звонкими поцелуями его голову, — но это совсем, совсем другое! Его я люблю просто потому, что люблю!

Тон, которым это было произнесено, вызвал в отце гнев, который он оказался не в силах сдержать.

Заметив, какое впечатление на отца произвело ее признание, Флавия залилась звонким смехом.

— Старый ревнивец! Ревнивец! — дразнила она его, как маленького ребенка. — Как тебе только не стыдно. Стыдно, сударь! Как нехорошо!

— Я очень люблю это окошко, — продолжала Флавия. Как-то раз я смотрела отсюда на улицу и увидела его! Жизнь моя была решена! Знаешь, прежде я никогда не чувствовала, где у меня сердце, а тут у меня было чувство, что до меня дотронулись раскаленным железом! Я не спала всю ночь, меня било как в лихорадке, я все чего-то боялась и дрожала…

Банкир еще ниже склонил голову.

— Отчего же, бедное мое дитя, ты мне сразу ничего не сказала? — тихо спросил он у нее.

— Я хотела… но я боялась…

Мартен-Ригал поднял руки кверху, как бы призывая Бога в свидетели того, что уж его-то ей бояться никак не следовало.

— Ты этого не можешь понять. Ведь ты мужчина, хотя ты и лучший из отцов! Если бы у меня была мать…

— Ну, вряд ли, друг мой, даже мать могла бы сделать для тебя больше, чем готов сделать я…

— Нет, я не спорю, но понять она смогла бы больше. Ну, слушай! Целых два месяца я глядела на него издали, изучая в нем все: походку, костюм, привычки… Он почти всегда был грустен, занимался почти одной музыкой и был, по-видимому, очень беден. Тогда мне становилось противным наше богатство. Как это, — думала я, — у него, может, нет хлеба, а у нас столько денег… Затем он вдруг куда-то пропал, целую неделю я простояла у окна, а его все не было. Вот тогда я и решила, что именно он станет моим мужем, что только его я смогу любить и ценить.

Бедный отец страдал невыносимо, даже слезы показались у него на глазах.

— Ты знаешь, где, как и когда мы увиделись с ним ближе? Пусть после этого кто-нибудь скажет, что нет судьбы! Она есть! Я уже думала, что никогда не увижу его, а между тем, сегодня он к нам приедет…

— Да, Ортебиз хотел сегодня представить его нам, — произнес бедняга, сам не зная, зачем он говорит это дочери, когда она и сама это знает.

— Будут же и другие гости? Надо, чтобы все было хорошо. Ты обо всем распорядился? — продолжала она.

— Все будет хорошо, — успокаивал ее отец.

— Я хочу, чтобы он увидел все в полном блеске, тогда, может быть, он и меня полюбит, как ты думаешь?

В это время Поль Виолен, разодетый, напомаженный и надушенный, входил в квартиру доктора Ортебиза. Достойный врач должен был ввести его в то общество, где вращался сам.

Это был далеко уже не прежний Поль. Он только что вышел от искуснейшего портного, отчего даже запоздал к доктору.

Костюм оттенял и без того великолепную наружность. Однако в нем еще была видна некая неловкость, правда, столь незначительная, что даже Ортебиз, увидев его, воскликнул:

— Что и говорить, у этой плутовки Флавии губа не дура! Сейчас я повяжу галстук и мы отправимся!

Поль тяжело опустился в кресло.

Тело ломило. Он не спал уже пятую ночь.

Он не успел еще забыть, что его честность и порядочность, о которых он только пять дней назад толковал Розе, подвергшись испытанию, не выдержали и рухнули, как гнилое дерево.

Выйдя от Ван-Клопена и сказав Маскаро: «Я ваш…», Поль понимал, что сказал это под влиянием оскорбленного самолюбия и частично — миллионов Флавии.

К вечеру он очнулся и понял весь ужас предстоящего пути. Но отступать было некуда, да он и не желал этого.

На следующее утро он отправился к Ортебизу, тем самым заглушив последние угрызения совести. Осталось чувство тяжести и чисто физической усталости.

Видя, с какой роскошью устроился этот эпикуреец, он, лениво позевывая, говорил себе: «У меня будет не хуже».

Сидя в уютном фаэтоне доктора, он повторял про себя: «У меня будет такой же!»

Но если Поль мог успокаивать себя подобными пустяками, то Ортебиз в данную минуту размышлял по поводу предстоящего, обдумывая возможные варианты.

— Ну, поговорим о наших делах, — приступил он к разговору, пока фаэтон мягко катил по гладкой дороге. — вам предлагают вариант, о котором может только мечтать любой молодой человек знатного рода. Надо только суметь им воспользоваться…

— Я и воспользуюсь, — отвечал Поль с немалым оттенком фатовства.

Доктор взглянул на него сбоку.

— Браво!.. Мне нравится ваша смелость, но разрешите мне добавить к ней некоторую долю моего житейского опыта. Разрешите задать вам вопрос: имеете ли вы хоть малейшее представление о том, что такое богатая невеста?

— Я думаю…

— Дайте мне досказать. Богатая наследница, в особенности единственная дочь, это в сущности пренеприятное создание — капризная, своевольная, очень эгоистичная, требующая вечного ухаживания и восхищения, которыми была окружена с детства, она привыкла к ним, как к воздуху. Уверенная, что со своим приданым она всегда будет иметь мужа, она позволяет себе все…

— М-да, — произнес Поль, — уж не портрет ли Флавии вы мне нарисовали?

Ортебиз тихо рассмеялся.

— Не совсем, — отвечал он, — впрочем, должен вас предупредить, что очень похоже. Чтобы вскружить голову своему обожателю, она, пожалуй, готова притихнуть на время, но потом… она наверстает свое.

— Если все это так, то зачем же вы везете меня к ней, — спросил Поль, явно поостыв.

До сих пор он видел только блестящую сторону медали, когда же перед ним открыли изнанку, он, по примеру всех слабых натур, испугался.

— Как, почему? Разве вы не можете сделать так, чтобы в свою очередь, взять верх над маленьким деспотом? Я для того и рассказываю вам все, чтобы вы могли действовать сообразно. Если вы поведете дело толково, то она сама кинется вам на шею! Не отвечайте ей сразу взаимностью, говорите, что должны поразмыслить над столь ответственным жизненным шагом, взвесить свое чувство. Богатой девочке непременно захочется знать — любите вы ее или только ее деньги.

Едва Ортебиз окончил свои сентенции, как экипаж остановился у подъезда дома банкира.

Поль был до того взвинчен, что не мог натянуть перчатки. У него дрожали руки.

Доктор, преспокойно отдал приказание кучеру приехать за ними после полуночи, затем весело потащил Поля за собой.

Человек пятнадцать собрались в зале, когда слуга доложил о докторе Ортебизе и монсеньоре Поле Виолене.

Как ни противилась душа старого Ригала человеку, которому его дочь отдала свое крохотное сердечко, вида он не подал. Пожав руку доктору, своему старинному приятелю, он в самых изысканных выражениях поблагодарил того за знакомство со столь изящным молодым человеком.

Доброжелательный прием несколько ободрил Поля. Его смущало только одно — он нигде не видел Флавии.

Обед был назначен на семь часов. Ровно за пять минут до семи Флавия появилась в столовой и сейчас же была окружена гостями. Ей представили Поля. Что творилось у нее на сердце, никто не знал. По виду ее ничего сказать было нельзя, она была спокойна и даже несколько равнодушна. Сам Мартен-Ригал мог быть доволен ею.

За столом она сидела от Поля довольно далеко. После обеда она попросила его сыграть что-нибудь из композиций, причем голосок ее чуть дрогнул.

Поль был очень посредственным исполнителем, тем не менее влюбленный ребенок слушал с таким умилением и чувством, с каким можно слушать только великих творцов музыки.

Мартен-Ригал и Ортебиз ни на минуту не упускали их из виду.

— Бог мой, до чего она его любит! — с грустью заметил отец. — Как бы я хотел узнать, что творится в его душе! Может, ему нет никакого дела до ее чувства. Это ужасно!

— Погоди, завтра Маскаро все узнает.

Банкир молчал, опустив голову.

— Впрочем, завтра ему будет некогда, — добавил доктор, — завтра в десять часов назначено общее генеральное совещание. Интересно будет, наконец, узнать состояние кошелька нашего общего друга Катена! Ну, и физиономия маркиза Круазеноа тоже возбуждает во мне некоторое любопытство. Увидим, какую рожу он скорчит, когда ему объявят завтра все условия!

К часу гости разъехались.

Флавия держала себя так, что Поль, выходя от нее, невольно спросил себя, есть ли ему на что надеяться.

Когда Маскаро собирал у себя очередной конгресс своих достойных союзников, Бомаршеф обновлял все, начиная с одежды и кончая манерой держаться.

Обыкновенно по таким дням он натягивал на себя кавалерийские штаны с лампасами, темную венгерку со шнурами на груди, которые составляли для него предмет известной гордости и, наконец, — громадные ботфорты с гремящими шпорами.

Его усы, заставлявшие в молодости сильнее биться не одно женское сердце, в эти дни нафарбливались совсем уж немилосердно.

Предупрежденный еще накануне о предстоящем совете, к девяти часам утра он все еще был в своем обычном наряде.

Он был крайне огорчен, что из-за обилия работы не успевал переодеться. Он встал задолго до зари для того, чтобы направить по местам двух кухарок, потом ему, как снег на голову, свалился Тото-Шупен, пришедший раньше обычного со своим рапортом.

Бомаршеф рассчитывал побыстрее отделаться от него сегодня, но когда он попросил Тото изъясняться покороче, он скорчил гримасу и заявил:

— Сделайте одолжение, занимайтесь своим делом, я пришел сказать вам, что сегодня намерен говорить не с вами, а с ним самим! Я открыл такие вещи, о которых, прежде, чем сказать, намерен сначала договориться!

Услыхав, что Тото пришел ставить свои условия его патрону, наивный служака разинул рот от удивления.

— Договориться? — переспросил он, вытаращив глаза.

— Да, что же в этом удивительного? Не воображаешь ли ты, что я всегда буду служить ему за одно спасибо? Ну, нет! Цену я себе знаю!

Бомаршеф не верил своим ушам.

— Мне известно, что ты и собачьей цепи не стоишь! — ответил он наконец.

— Посмотрим.

— И как ты смеешь рассуждать подобным образом после всего сделанного для тебя патроном?

— Ничего себе, благодетели! Вы, наверное, разорились, облагодетельствовав меня?!

— А кто поднял тебя на улице, валявшегося в снегу и умирающего от голода? Теперь у тебя, во всяком случае, теплое жилье!

— Эта конура?

— Каждый день у тебя есть завтрак и обед!

— Как же, как же… прибавьте еще и бутылку вина, которым невозможно даже запачкать скатерть, так оно разбавлено водой!

— Этого мало, — продолжал вычитывать Бомаршеф, рассерженный столь черной неблагодарностью Тото-Шупена, — тебе выстроили лавочку для торговли устрицами!

— Что и говорить, целый магазин под воротами, в котором надо сидеть, как в клетке, и мерзнуть с утра до ночи, чтобы заработать двадцать су! Эх, вы, благодетели! Нечего сказать, завидное занятие!

— Да чем же, наконец, ты хотел бы заняться? — спросил у него окончательно вышедший из терпения Бомаршеф.

— Ничем! Я чувствую в себе все задатки для того, чтобы жить не работой, а доходами!

Отставной кавалерист решил тогда, что малый, стоящий перед ним, сошел с ума.

— Вот обожди, проснется патрон, я ему все доложу, — только и смог он произнести.

Но эта угроза нимало не смутила Тото-Шупена.

— Плевать я хотел на твоего патрона, — как ни в чем не бывало заявил он, — что он мне может сделать? Прогнать? Так только себе хуже сделает!

— Дурак, ты дурак!

— Нечего ругаться. Скажи на милость, я что, до тех пор. пока узнал твоего патрона, не ел, что ли? Еще в десять раз лучше, а уж жил-то куда интереснее. Не так уж сложно просить милостыню по дворам, что я и делал до знакомства с вами, а между тем, мне это занятие приносило три франка в день! Так что жил я тогда припеваючи, а вот, связавшись с вами…

— Ты начинаешь жаловаться? Да ведь ты получаешь иногда сразу и по сто су, если следишь за кем-нибудь.

— Совершенно справедливо, а все же я нахожу, что мне мало!

— Сколько же ты хотел бы получать?

— Ну, об этом с тобой я говорить не стану. К чему тебя злить понапрасну? О прибавке я буду говорить с хозяином. И если он мне откажет, я сумею постоять за себя!

Бомаршеф был готов заплатить из своего кармана за то, чтобы Маскаро сейчас это услышал.

— Ты — уличный воришка! — закричал он, покраснев от гнева, — недаром и знакомства у тебя такие. Тут недавно был один из твоих приятелей, Политом назвался, сразу видно из каких…

— А какое вам дело до моих приятелей?

— Да я же жалею тебя, глупый, тебе же придется отвечать за всех них…

— Что, что вы сказали? Мне придется отвечать за мои знакомства? Кто ж это пойдет доносить на меня? Уж не ваш ли патрон? Ну, я бы посоветовал ему лучше не беспокоиться, — бросил он, бледнея от злости.

Последние слова показались Бомаршефу серьезной угрозой.

— Тото!

— Подите вы! Надоели мне все! Скажите на милость, и дурак я, и шалопай, и мошенник! Да сами-то вы с вашим патроном далеко ушли? Вы что думаете, я не понимаю ваших поручений? Да они ясны, как день! Когда вы поручаете мне следить за кем-нибудь в течение целых недель, дурак я что ли думать, что все это делается из добрых побуждений! Еще вздумали пугать меня! Ну, пусть меня поймают за мои знакомства, я найду, что сказать комиссару полиции о знакомстве с вами! Вот тогда вы почувствуете, что такое Тото-Шупен и рассудите, сколько он стоит!

Бомаршеф был слишком прост для таких рассуждений, к тому же, не имея инструкций и не полагаясь на тонкость своего чутья, он решил спросить прямо:

— Какой смысл в нашей ссоре? Скажи прямо, сколько тебе требуется?

— Сколько? Я так полагаю, что франков семь в день меня бы пока устроило.

— Немало. Впрочем, деньги не мои и не мне решать такие вопросы. Пожелание твое я патрону передам. Пока можешь взять из моих собственных и сказать, что ты там открыл…

Но Тото самым обидным образом прыснул.

— Неплохо рассчитано, — сказал он смеясь, — за сорок су купить такое открытие! Нет, время, когда я довольствовался такой суммой, прошло! Пока я не получу ста франков я и рта не раскрою!

— Сотню франков? — переспросил Бомаршеф.

— Ни более, ни менее!

— Да с какой радости тебе столько отвалят?

— А с такой, что я их вполне заслужил!

Бомаршеф только плечами пожал.

— Ты просто глуп! — произнес он спокойно, — что ты с ними станешь делать, к чему они тебе?

— Найду, что делать! Уж помаду покупать не стану, усов не ношу…

Ах, если бы Тото знал, что значит задеть усы почтенного служаки!

Бомаршеф был готов растерзать его на месте, но тут кто-то постучал в дверь. Обернувшись, они увидели входившего Тантена. Честного и достойного дядюшку Тантена, каким он показался нашему Полю в трущобе «Перу».

Он ничуть не переменился: тот же черный плащ, сальный и оборванный, тот же блин на голове, который он именовал шляпой. Та же улыбка на бледных губах…

— Это еще что? Кажется, вы ссоритесь да еще при открытых дверях! — произнес он шутливо, — нехорошо, нехорошо, нехорошо…

Бомаршеф внутренне благодарил Бога за ниспосланное ему подкрепление.

— Да вот Тото очень уж развоевался! Предъявляет такие требования… — начал было он.

— Молчите, я все слышал! — сказал дядюшка Тантен.

Тото сразу же изменил тон разговора. Маскаро он знал слишком мало, чтобы бояться, Бомаршефа презирал, видя в нем преданного дурака, но старикашку Тантена, этого веселого, милого дядюшку Тантена, он боялся, как огня, инстинктивно чувствуя, что безнаказанно противиться ему невозможно.

В ту же минуту, как тот вошел, он поджал хвост и стал поспешно просить прощения.

— Выслушайте меня, сударь, — скромно попросил он.

— Чего мне тебя выслушивать? — перебил его тот, — то, что ты себе на уме, я давно знаю, что кончишь ты весьма дурно, я тебе тоже не раз говорил…

— Видите, сударь, мне хотелось…

— Денег? Естественное желание. Впрочем, ты ценный малый, и лишиться твоих услуг было бы неблагоразумно. Ну-ка, Бомаршеф, выдайте этому молодцу билетик в сто франков!

Отставной кавалерист, ошеломленный такой щедростью, хотел было возразить, но, заметив нетерпеливый жест Тантена, ускользнувший от внимания Тото, быстро достал из кармана сто франков и подал Шупену.

Тот растерялся и не решался взять деньги, которые только что так нагло требовал. Возможно, он думал, что над ним насмехаются? Видел ли в этом расставленную ловушку?

— Бери, — настаивал Тантен, — если твоих сведений окажется недостаточно, ты возвратишь мне часть этой суммы. Теперь, надеюсь, твой язык развяжется?

— О, да, милостивый государь! — воскликнул Тото.

— Ну, так следуй за мной в кабинет. Там нас никто не побеспокоит.

В кабинете был полумрак, свет едва проникал сквозь зеленые шторы. Мебель, состоявшая из кресла, двух стульев и стола, была проста, но очень удобна.

В качестве домашнего друга Тантен завладел креслом и, обратясь к Шупену, смущенно вертевшему свою шляпу, сказал ему спокойно:

— Я слушаю.

Опустив руку в карман, Тото нащупал монету в пять луидоров, и привычная наглость вернулась к нему.

— Вот уже пять дней, как я слежу за Каролиной Шимель и знаю ее образ жизни не хуже, чем своей родной тётки. Она — как часы, если рюмки, которые она выпивает, считать минутами…

Тантен одобрительно улыбнулся.

— Она встает в Десять, — продолжал Тото, — завтракает у первого продавца вина, пьет кофе, играет в карты с кем попало — таким образом проходит ее утро. В шесть Она едет к «Турку», остается там до полуночи и затем отправляется спать.

— К турку? — с удивлением спросил Тантен.

— Да, это гостиница на улице Пуасонье. Неужели вы не слышали об этом заведении? Там обедают, пьют, танцуют, развлекаются, не сходя с места. Должно быть, там очень весело…

— Что значит «должно быть»… Ты что, не был там?

Тото критически осмотрел себя.

— В таком виде?! Кто б меня туда впустил! Я, правда, придумал кое-что…

Тантен меж тем записал адрес этого Эльдорадо и снова обратился к Тото:

— Неужели тебе только для этого понадобились сто франков?

Шупен лукаво усмехнулся и скорчил рожицу.

— Сударь, — начал он, — чтобы жить подобно Каролине, надо иметь деньги, не правда ли? У нее, насколько мне известно, капитала нет, но я узнал, откуда она берет деньги!

Царивший в комнате полумрак помешал Тото разглядеть на лице Тантена довольное выражение при этом известии.

— А… а… и это тебе известно, — произнес он будничным тоном.

— Частично, сударь. Вы только меня выслушайте. Вчера после завтрака Каролина села играть в карты с двумя господами, обедавшими за соседним столом. Пройдохи, в полном смысле этого слова, между прочим. После первой же игры я подумал: «Ну и очистят они твои карманы, милая». Я не ошибся. Меньше, чем за полчаса у нее не осталось ни гроша. Желая заплатить проигрыш, она предложила в залог виноторговцу одно из своих колец. Тот ответил, что верит ей на слово. Тогда она сказала: «Хорошо, я съезжу домой и скоро вернусь». Я слышал это собственными ушами, потому что зашел в кафе пропустить рюмку.

— И вместо того, чтобы поехать домой, она поехала совсем в другое место?

— Именно так, сударь! Она полетела на другой конец города, на улицу Варенн, где остановилась перед роскошным домом, похожим на дворец. Ей отворили дверь, она вошла, а я остался поджидать ее на улице.

— Я надеюсь, что ты догадался узнать, чей это дом?

— Конечно! Мелкий торговец сообщил мне, что дом принадлежит герцогу Шандосу! Да, именно Шандос, известный богач, подвалы дома которого заполнены золотом, как в государственном банке!

Тантен умел владеть собой. Чем интереснее становился рассказ, тем равнодушнее становились его физиономия и голос.

— Что же дальше, Тото? Не тяни так, мой милый!

Шупен, рассчитывавший на эффект, был разочарован.

— Не перебивайте и не торопите меня, — недовольно произнес он, — через полчаса Каролина выпорхнула из дома, довольная и веселая, как бабочка. Она села в карету и все время подгоняла кучера. Чертовы лошади, они неслись, как бешеные! Но ноги у меня здоровые! Когда я добежал до Пале-Рояля, Каролина входила в магазин, чтобы разменять два билета по двести луидоров!

— Как ты об этом узнал?

— Билеты были желтого цвета, а я еще не жалуюсь на зрение!

Тантен покровительственно улыбнулся.

— Вот как, ты, оказывается, разбираешься в банковских билетах!

— Конечно, я довольно часто прогуливаюсь возле меняльных лавок. Я, правда, никогда еще не держал их в руках, но говорят, что они нежны и гладки, как атлас! Чтобы убедиться в этом, я как-то зашел к меняле и попросил его дать мне пощупать один. О, только пощупать! Но он дал мне по шее и прогнал. Для чего, спрашивается, тогда он выставляет их за стеклом! Чтобы злить людей?!

Тантен прервал его рассуждения.

— Это все, что ты хотел сказать?

— Имейте терпение, — возразил ему Шупен, — самое интересное я оставил на закуску. Я должен вам сообщить, что за Каролиной следим не только мы!

На этот раз Тото остался доволен. Тантен подскочил в кресле так, что с его головы свалилась шляпа.

— Не одни! — вскричал он, — что ты болтаешь!

— Я болтаю, сударь, то, что видел! Вот уже три дня, как за нашей дичью охотится какой-то верзила с арфой на спине!

Старый Тантен погрузился в размышления.

— Верзила, — бормотал он, — музыкант… хм… если я не ошибаюсь, так это шутки Перпиньяна. Увидим…

Затем снова обратился к Тото:

— Брось Каролину и следи за арфистом. Но прежде всего — будь осторожен. Ступай, ты заслужил сто франков.

Тото вышел. Тантен печально опустил голову.

— Необыкновенно умен и сметлив, — прошептал он, — беда, если он изменит нам.

Бомаршеф уже открыл рот, чтобы попросить Тантена принять гостей, пока он переоденется, но тот остановил его:

— Несмотря на то, что директор не любит, когда его беспокоят, — проговорил он, — я отправлюсь к нему. И когда эти господа соберутся, веди их к нам, потому что, видите ли, Бомар, когда плоды созрели, их необходимо сорвать, иначе они опадут…

Доктор Ортебиз первым пришел на собрание, назначенное Маскаро и его товарищами.

Встать раньше десяти часов для него было трагедией, но когда речь шла о деле, он был пунктуален.

Вскоре комната, к величайшей радости Бомаршефа, наполнилась людьми. Во-первых, никто не обращал внимания на его костюм, во-вторых, доктор не приставал к нему с обычным: «Бомар, вы слишком часто прикладываетесь к рюмке…»

— Маскаро у себя, — сказал отставной кавалерист доктору, — он ждет вас с нетерпением. У него — Тантен.

Ортебиз скорчил кислую гримасу и проговорил серьезным голосом:

— Отлично! Я буду очень рад видеть Тантена!

Но, войдя в кабинет, он застал там лишь одного Маскаро, разбиравшего бумаги.

— Здравствуй, — приветствовал он друга, — что нового?

— Ничего.

— Ты не видал Поля?

— Нет.

— Придет ли он, по крайней мере?

— Да.

Почтенный коммерсант был лаконичнее, чем обычно.

— Что с тобой, черт возьми! — сказал доктор, — ты очень мрачен, уж здоров ли ты?

— Я серьезен, это естественно накануне решительной битвы.

Но, честно говоря, у Маскаро было достаточно оснований для грусти, которые он постарался скрыть от своего друга.

Его беспокоил Тото-Шупен. Ничтожная песчинка — и самая крепкая стальная ось может сломаться! Тото был песчинкой, которая, попав в колесо, могла остановить весь ход машины. Маскаро искал средство обезопасить себя от него.

— Ба! — вскричал доктор, любуясь своим медальоном, — дела наши идут, как по маслу! Чего ты боишься? Сопротивления Поля?

Маскаро презрительно пожал плечами.

— Я так мало опасаюсь его, что пригласил на сегодняшнее заседание. Его так же легко привлечь на нашу сторону, как больного заставить принять лекарство.

— Черт возьми! Но вдруг он струсит и сбежит, а ведь он посвящен в нашу тайну!

— Он не сбежит, во всяком случае не дальше, чем жук, привязанный за лапку, — произнес Маскаро. — Плохо же ты знаешь эти мягкие натуры. Его можно сравнить с перчаткой, надетой на твердую руку, которая и под лайкой сохраняет свою силу.

— Аминь, — заключил доктор.

— Если мы и встретим сопротивление, так скорее со стороны Катена. Он, пожалуй, сделает вид, что согласен с нами, но…

— Катена, — вскричал Ортебиз, — но ты, кажется, хотел действовать без него?

— Да, я так действительно хотел.

— Ну и почему же ты изменил решение?

— Убедился, что мы не можем обойтись без его помощи.

Он вдруг прислушался:

— Слышишь?

В коридоре послышался голос.

— Это он, — проговорил Ортебиз.

Дверь отворилась. Это был действительно Катен.

Достаточно было одного взгляда на него, чтобы сказать, что он вне подозрений.

Взглянув в это умное, доброе лицо каждый, не колеблясь, вверил бы ему свои деньги.

Всем своим видом он располагал к себе.

Голос его был мягок и приятен. Он отличался подвижностью, которая скорее притягивала, чем отталкивала.

Это был уважаемый парижский адвокат, который, однако, в суде выступал довольно редко.

Его специальность ежегодно приносила ему тридцать тысяч франков.

Все разбираемые им споры он оканчивал миром, стараясь не доводить их до Верховного суда по той простой причине, что защита его клиентов там могла бы оказаться весьма проблематичной и скорее окончилась бы поражением. Скорее всего они были бы сосланы и во всяком случае обесчещены.

Ежедневно распутывал он подобные истории и устранял пагубные последствия для своих клиентов.

Противники нападают друг на друга, представляют суду доказательства, публика мечтает о скандале, ждет… и — ничего!

Противники, хорошенько поразмыслив и ужаснувшись своих же действий, идут к Катену и… дело улажено.

Какое множество воров и разбойников довел он до раскаяния!

Он мирил убийц, споривших о добыче и готовых начать процесс в высшем суде.

И ошибкой было бы назвать его поступки бесчестными.

Сам он о себе говорил так: «Я всю жизнь рылся в грязи и нашел там немало хорошего».

Человек, открывшийся ему, принадлежал ему всецело, как принадлежит врачу больной, который пришел к нему лечиться.

Он был по-адвокатски красноречив и многословен.

Войдя в кабинет Маскаро, он воскликнул:

— Вот и я, мой друг Батистен! Ты звал меня? Как видишь, я явился! Так что ты хотел?

— Возьми кресло и садись для начала, — перебил его Маскаро.

— Спасибо, весьма благодарен, только ведь мне, брат, засиживаться некогда. Сам знаешь, как меня рвут на части…

— Все же садись, — присоединился и Ортебиз, — то, что хочет сообщить тебе Маскаро, стоит любого из твоих дел!

Катен мягко улыбнулся, чертыхаясь про себя. Он прекрасно знал, на что способна эта парочка, и снова спросил:

— Так что вы хотели? В чем именно дело?

При этом вопросе Маскаро встал и запер дверь на задвижку. Вернувшись на свое место, он сказал:

— Так вот, мы с Ортебизом взялись за дело, участвовать в котором я тебя уговаривал в свое время. Для этого мы подыскали очень недурную кандидатуру — маркиза Круазеноа.

— Друг мой… — попытался перебить его адвокат.

— Погоди, возражать будешь после…

Катен вскочил со стула.

— Довольно, с меня довольно, — проговорил он резко, — если бы ты действительно занялся тем делом, о котором писал, я бы не отказался тебе помочь, но тут я тебе не помощник! Да и тебе не советую, тем более, что я не раз доказывал…

Он уже повернулся, чтобы уйти, но тут между ним и дверью возник Ортебиз.

Катен был не из пугливых, но то, как вел себя уважаемый врач, и улыбка белых губ Маскаро таили в себе нечто странное и даже опасное.

— Что все это значит и что вам от меня нужно?!

— Во-первых, мы хотим, чтобы ты сел на место и внимательно выслушал то, что тебе говорят, — произнес врач, четко выговаривая каждое слово.

— Кажется, я довольно вас слушал!..

— Нет, не довольно. Садись и слушай!..

По лицу Катена нельзя было заметить того бешенства, которое клокотало у него внутри. Его бледное лицо сохраняло достоинство.

Он сел.

— Ну, так я вас слушаю…

Достойный поставщик прислуги, ощупав на носу очки, продолжал:

— Прежде, чем вдаваться в подробности самого дела, я хотел бы спросить нашего друга: считает ли он себя по-прежнему близким нам человеком?

— Это не вопрос. Это скорее утверждение того, что вы мне не доверяете, а между тем все, что я когда-либо делал, приносило вам только пользу!

— Дело не в словах. Нам нужна твоя помощь, совет…

— Я уже вам дал один.

— Да, не зная наших шансов и будучи неуверен в успехе нашего предприятия. Пойми, что если мы доведем это дело до конца, то у каждого из нас к окончанию будет минимум по миллиону.

А Ортебиз про себя лихорадочно требовал:

— Решайся же, Катен! Говори — да или нет?

По лицу Катена было заметно, что мысль его усиленно работает.

— Нет! — произнес он решительно. — Повторяю, я хорошо все просчитывал, и я никогда не скажу «да».

— А! — произнесли Маскаро и Ортебиз вместе. В этом восклицании не было удивления или досады, в нем ясно слышалась вражда на всю жизнь.

— Если хотите, Я вам еще раз объясню, почему я не считаю возможным согласиться на ваше предложение…

— Скажи лучше, что ты попросту изменил нам!

— А хоть бы и так! Дело не в том, как это называется! Можно подумать, вы не знаете, как я к таким вещам отношусь. Разве я не твержу вам целых десять лет, что подобные занятия при настоящем положении дел не имеют никакого смысла?

— Что и говорить, ты всегда был осторожен, правда, это не мешает тебе делить с нами прибыль, когда дело выгорает, — зло проворчал Маскаро.

— Конечно, довольно выгодно получать, ничего не вкладывая, — добавил Ортебиз.

Но эти аргументы нимало не смутили Катена.

— Правда, я беру то, что мне положено. Но разве я совместно с вами не создавал эту контору? И разве она не пользуется известностью, разве она не работает, как хорошо отлаженная машина? Да, с нее одной мы имеем, пусть не очень большой, но зато верный доход, и если вы согласитесь этим довольствоваться — я в вашем распоряжении!

— Нечего сказать, лестное предложение!..

— Ну, как хотите, только на меня не рассчитывайте. Дай Бог, чтобы вам не пришлось раскаиваться, но я хочу вам напомнить, что двадцать лет, в течение которых Фортуна была к вам благосклонна, — слишком большой срок! В любой момент она может повернуться к вам спиной, что довольно обычно в делах такого рода…

— Пожалуйста, без предсказаний, — раздраженно заметил Маскаро.

— Пожалуйста. Я могу и замолчать, но время у вас еще есть для того, чтобы остановиться. Безнаказанность, как и все на земле, имеет свои пределы… И учтите, нужно совсем немного, чтобы все полетело в пропасть.

Ортебизу от всех этих предсказаний было явно не по себе.

— Легко тебе говорить, — заметил он Катену, — ты богат!

— То есть у меня есть на что жить; кроме заработка я имею двести тысяч капитала. И если бы вы сегодня дали мне слово покончить со старым, клянусь, я бы разделил его поровну!

Маскаро, который до сих пор едва прислушивался к разговору, понял, что пришло время говорить серьезно.

— Бедный друг, так у тебя всего двести тысяч?

— Может, немного больше.

— И две трети ты предлагаешь нам? Благородно! Поистине мы были бы неблагодарными скотами, если бы нас это не тронуло… Только мне кажется…

Он поправил очки.

— Мне кажется, что если ты дашь нам по пятьдесят тысяч, то у тебя останется ровно миллион сто тысяч!

Катен залился смехом.

— Ведь что только не придумает человек, — проговорил он, продолжая смеяться.

— А если я это смогу доказать? — спросил Маскаро.

— Любопытно было бы послушать, как ты станешь доказывать?

Достойный Маскаро порылся в столе, достал лист бумаги с какими-то расчетами и подал товарищу:

— Проверь, тут подробная запись всего, что у тебя есть.

Катен заглянул в бумагу, и глаза его загорелись злостью.

— Ну, что же, даже если это и так! Тем более глупо было бы с моей стороны идти на риск. Вам завидно? Я же не виноват, что родился не таким, как вы. Мы начинали вместе с мелочей. Но я всю жизнь собирал, а вы транжирили. Теперь, когда у меня есть состояние, а вы по-прежнему нищие, я должен плясать под вашу дудку? Да вы сошли с ума! Если вам так хочется, продолжайте идти своей дорогой и не мешайте мне идти своей. Между нами все кончено!

Катен потянулся к своей шляпе… но взгляд Маскаро остановил его.

— Послушай, если я говорю, что ты нам нужен, значит, это действительно так.

— Очень жаль…

— А если я, действительно, очень захочу этого?

— Кажется, ты мне угрожаешь? Ты не забыл, что мы одинаково в руках друг друга?

— Ты уверен в этом?

— Настолько, что еще раз могу повторить: «Между нами все кончено».

— Да, ну! Сдается мне, что ты все-таки несколько ошибаешься. Ну, например, что можешь сказать по поводу того, что я уже больше года содержу некую девицу, которую зовут Клариссой?

Катен вздрогнул. И перешел на шепот:

— Кларисса! Как ты догадался, как?!

Маскаро улыбался.

— Боже, какой я дурак, будто я не знаю ваших способов!

— Да, пожалуй, ты прав, — заметил Маскаро, — но согласись, что я хорошо рассчитал, понимая, что рано или поздно ты захочешь порвать с нами. Я вынужден был принять меры предосторожности.

Доктор от удовольствия потирал руки.

— Да, именно это и доказывает, что судьбу предугадать невозможно, — заметил он весело.

— Нечего греха таить, ты слишком успокоился, Катен. Не думал я, что так легко поймаю тебя. Целый год воротишь от нас нос и вдруг так легко попадаешься. Прямо невероятно!

Невероятно, — как эхо повторил доктор.

— Впрочем, все это вполне естественно… Ты давно перестал читать «Судебный вестник»? Вчера я прочел в нем интересную историю, очень смахивает на твою. Буржуа, сластолюбивый и сытый, известный своей неподкупностью — выписал себе из деревни молоденькую, красивую служанку. Девушка была здоровья отменного. И вот через несколько месяцев к ужасу этого порядочного человека она оказалась беременна. Что делать? Представляешь? Ведь его честное имя будет трепаться соседями, дворником, кухаркой… Подумали и решили — ребенка умертвить, а мать выгнать.

— Батистен! Хватит!

— И ведь какая неосторожность! Ведь еще не было случая, чтобы такие вещи не открылись! Представь себе: твоему садовнику в Шампиньи пришла в голову фантазия окопать землю как раз возле того куста, под которым…

— Довольно, — произнес Катен, — я сдаюсь.

Маскаро, поправив очки, задумчиво произнес:

— Ты сдаешься? Еще не совсем… Ты просто пока хочешь отвести руку, которая может нанести тебе удар.

— Уверяю тебя…

— Избавь себя от этого труда. Впрочем, твой собственный садовник в настоящую минуту не найдет там уже ничего.

Адвокат стал бледен, как мел. Только теперь он понял, в какую жуткую западню он попал.

— Не найдет ничего, — приятель продолжал говорить, — а между тем не подлежит никакому сомнению, что в январе прошлого года одной темной ночью ты сам выкопал под этим кустом небольшую яму и опустил в нее труп младенца, завернутый в шаль. Да-да, в ту самую шаль, которой и соблазнил его бедную мать. Куплена эта шаль в магазине у Пигмаленка, что могут засвидетельствовать служащие этого магазина. Но и ее там уже нет…

— Значит, ты ее вынул? Она у тебя?

— Нет, не я, — спокойно отвечал приятель, — Тантен. За кого ты меня принимаешь? Я осторожен. Но где скрыт труп, я знаю. И будь спокоен, он цел и схоронен в надежном месте. Малейшая твоя попытка изменить вызовет появление в газетах статьи следующего содержания: «Вчера землекопы, работающие там-то, нашли в земле труп новорожденного младенца. Комиссар полиции, прибывший к месту происшествия, принял все меры к розыску виновных».

Злость сменилась унынием. Катен, который все и всегда в своей жизни взвешивал и, казалось, никогда не мог позволить застать себя врасплох, потерял голову и не мог найти ни одного выхода. Отчаяние его было безгранично.

— Вы меня режете, — бормотал он, — убиваете в ту самую минуту, когда я, наконец, хотел воспользоваться плодами своего труда, ведь двадцать лет лишений и труда…

— Хороши труды, слышите, Ортебиз! — издевательски заметил Маскаро.

Но время шло. Издеваться над разбитым наголову врагом было уже некогда. С минуты на минуту могли прийти Поль и маркиз Круазеноа.

— Это мы хотим тебя зарезать? С какой это стати? Мы, напротив, приглашаем тебя принять участие в деле, которое имеет все шансы на успех. Ортебиз сначала, как и ты, упирался, но когда я разъяснил ему весь механизм, согласился.

— Это верно, — подтвердил доктор.

— Стало быть, тебе нечего бояться, тем более, что мы знаем тебя, ты ведь великолепно играешь в подобные игры и наверняка принесешь выгоду и нам и себе.

Катен заставил себя улыбнуться.

— У меня нет выбора, валяйте, рассказывайте, — произнес он глухим голосом.

Маскаро на минуту задумался.

— Самое интересное, что нам нужна от тебя услуга, которая ни в коем случае не может тебя скомпрометировать. Нам надо, чтобы ты составил договор, о пунктах которого я тебе сейчас расскажу, а потом, если захочешь, можешь вести это дело сам.

— Хорошо.

— Теперь слушай. Ты получил от герцога Шандоса одно весьма трудное и вместе с тем щекотливое поручение, которое состоит в том, что ты должен разыскать некое лицо, но так, чтобы об этом никто не узнал?

— Ты и об этом знаешь? — с ужасом вскричал Катен.

— Я всегда интересуюсь тем, что может быть полезным для нас. Я не понимаю только одного, почему ты вместо нас обратился к Перпиньяну, человеку весьма и весьма скомпрометировавшему себя…

— Что именно тебя интересует в этом деле?

— Совсем немного. Дай мне слово, что ты ничего не сообщишь герцогу раньше меня.

— Хорошо.

Примирение состоялось. Ортебиз был в восторге. Было ли оно искренним, кто знает? Во всяком случае взгляды, которыми обменивались Маскаро с Ортебизом, вряд ли свидетельствовали об этом.

Между тем в двери постучали, и Ортебиз, ходивший открывать, вернулся с Полем.

— Позволь тебе представить моего нового друга, — произнес Маскаро как ни в чем не бывало, дружески обращаясь к Катену, — этот парень остался без родителей, и я решил взять его под свое крылышко.

При этой рекомендации Катен подпрыгнул на стуле. Все стало понятно.

— Черт возьми! Давно бы сказал мне обо всем, — чуть не вырвалось у него.

Маркиз де Круазеноа всегда заставлял себя ждать. Это его правило. Но ведь известно, что деловой человек должен являться точно в срок. К сожалению, не многие понимают это.

Маркиз де Круазеноа был приглашен Батистеном Маскаро к одиннадцати часам. Было уже далеко за полдень, когда он вошел к нему. В новых перчатках, с лорнетом, помахивая тросточкой, с видом того лицемерного, дерзкого и развязного добродушия, которое свойственно глупцам, оказывающим кому бы то ни было снисхождение. С их точки зрения, конечно.

В свои тридцать пять лет Генрих Круазеноа казался беспечным двадцатилетним ребенком. Эта ветреная манера служила ему неплохой защитой. Ему легко прощали его «шалости».

Многие, зная его далеко не детские поступки, тем не менее говорили:

— Он ветреник, большой шалун, но ему можно все простить, он так добр, у него превосходное сердце!..

Сам же он, вероятно, смеялся, выслушивая о себе подобные мнения света.

В высшей степени расчетливый, этот любезный джентльмен имел только одно хорошее качество: он никогда не верил первому впечатлению.

Под маской легкой непринужденности и легкомыслия, этот человек скрывал редкую жестокость; сплетни, разносимые им, больно жалили, а в хитрости он превосходил даже своих ростовщиков, которых нередко надувал.

Если он был разорен, то только из-за того, что стремился подражать некоторым своим друзьям в роскоши, а те были раз в десять богаче его.

Вращаясь в самом блестящем обществе, Круазеноа также решил участвовать в пари на скачках.

Из всех способов спустить свое состояние этот — самый быстрый и верный.

Легкомысленный маркиз разорился. Он испробовал все способы поправить свои дела и уже готов был куда-нибудь скрыться, как вдруг Маскаро протянул ему руку помощи.

Тот с отчаяния ухватился за нее. Утопающий готов ухватиться и за раскаленное железо…

Испытывая определенное беспокойство по поводу, этого знакомства, он вида не подавал, и сейчас заявил Маскаро самым непринужденным тоном:

— Я, возможно, заставил вас подождать, мне очень жаль, но у меня были дела… Теперь я к вашим услугам, и если вам угодно поговорить со мной, то я с удовольствием подожду, пока вы закончите с этими господами…

Фраза была в высшей степени дерзка, но достойный Батистен не был этим оскорблен…

Сильные долготерпеливы. Всегда следует простить все какому-нибудь фату, когда знаешь, что он полностью за-' висит от тебя.

К тому же Маскаро нуждался в Генрихе Круазеноа, пешке в своей игре.

— Мы уже почти отчаялись вас увидеть, — отвечал он, — я говорю — «мы», потому что эти господа здесь — для вас, для вашего дела.

Маркиз не потрудился скрыть своей досады.

— Эти господа, — продолжал Маскаро, — мои компаньоны. Это — доктор Ортебиз, это — господин Катен — принадлежит к сословию адвокатов Парижа; этот господин, — и он указал на Поля, — наш секретарь.

Эта рекомендация имела какую-то комическую важность.

Если де Круазеноа было досадно увидеть четырех поверенных вместо одного, то Катена раздражало то, что их товарищество стало известно какому-то незнакомцу.

Секрет — вещь легкая, нежная, он более летуч, чем эфир, который испаряется из наглухо закрытых банок:

Ортебиз, во всем слишком доверчивый, выразил удивление.

Что касается Поля, то он просто ничего не понимал.

И лишь один Маскаро был абсолютно хладнокровен. У него была цель, и он шел к ней с непоколебимостью пушечного ядра, выпущенного по неприятелю.

— Маркиз, — продолжал он, когда Круазеноа уселся, — я не хочу оставлять вас в недоумении. Дипломатия между нами ни к чему…

Маркиз заметил с насмешкой:

— Вы мне льстите, любезный хозяин.

Если бы ветреный маркиз был более внимателен, то заметил бы легкое движение очков почтенного Маскаро. Очки эти будто говорили:

— Ты же просто жалок!

Ортебиз предполагал, что очки почтенного Маскаро «умели говорить», и в этом он был прав.

Напрасно плуты, страшась, что глаза могут их выдать, прячутся под очками. Очки составляют как бы часть того, кто их носит. Они могут высказать то, что пытаются спрятать под ними глаза.

— Я могу откровенно сказать, — говорил Маскаро, — господин маркиз, что свадьба ваша состоится, когда мы этого захотим, то есть, мои товарищи и я. Мы можем вам поручиться за деятельное содействие графа и графини де Мюсидан. Остается только получить согласие невесты…

Круазеноа сделал движение…

— О! Я получу это согласие, — бросил он, — в этом я ручаюсь! Есть тысячи приемов обольщения женщин, я изучил их все! Я пообещаю ей самых лучших лошадей, ложу в итальянской опере, неограниченный кредит у Ван-Клопена и полную свободу… Какая молоденькая девушка устоит против такого обольщения? Да, я буду иметь успех… Ах! Еще одно условие. Я желал бы иметь покровительство особы, пользующейся некоторым влиянием в доме…

— Вы полагаете, что виконтесса де Буа-Ардон будет приличной свахой?

— Черт возьми!.. Я думаю, что да, ведь она — родственница графа!..

— Итак… Значит, мадам де Буа-Ардон будет поощрять вас и восхвалять до небес.

Маркиз выпрямился с торжествующим видом.

— В таком случае, — сказал он, — в таком случае, дело в кармане!

Поль растерялся. Не спит ли он? Ему обещали богатую невесту, да, ему! А теперь вот хотят женить и другого…

«Эти люди, — думал он, — не только поставляют в дома прислугу обоего пола, но еще, кажется, получают деньги, занимаясь «брачным промыслом»…

Между тем маркиз, вопросительно глядя на Маскаро, думал — высказывать ли ему все.

— О!.. Говорите, — ободрил его этот достойный человек,— здесь нет чужих!

— Остается только, — начал Круазеноа, — назначить, как бы это сказать, куртаж, плату за комиссию.

— Я только что хотел приступить к этому вопросу.

— Итак, мой милый хозяин, мне остается немного сказать. Я уже говорил, что дам вам четверть приданого. На другой день после свадьбы я подпишу вексель ценой в эту обещанную четверть.

На этот раз Поль, казалось, все понял.

«Наконец, главное слово произнесено, — подумал он. — Если я и женюсь на Флавии, то должен буду разделить приданое с этими честными господами. Теперь я понял их внимание ко мне и их ласку.»

Но предложение маркиза не удовлетворило Маскаро.

— Мы далеко не сходимся в расчетах, — произнес он.

— Ну, так я согласен заплатить чистыми деньгами, включая и то, что я вам должен.

Маскаро покачал головой, к великому отчаянию Круазеноа, который продолжал:

— Вы хотите третью часть?.. Хорошо, я согласен и на это.

Холодное лицо Маскаро не изменилось.

— Нам не нужно трети, — заговорил он, — ни даже половины. Всего приданого нам не достаточно. Вы все оставите себе, как и то, что вы мне задолжали… Если только мы с вами договоримся…

— Что вы хотите? Говорите… говорите.

Маскаро поправил свои очки.

— Я вам скажу, — отвечал он, — но сперва необходимо рассказать вам историю нашего общества, главой которого я являюсь.

До сих пор Катен и Ортебиз слушали почти не двигаясь, молча и важно, точно римские сенаторы. Они, казалось, присутствовали на одной из тех комедий, которые часто разыгрывал перед ними Батист Маскаро. Комедии эти были разнообразны, но развязка — всегда роковая.

Слушая разговор Маскаро с Круазеноа, они испытывали злое удовольствие, подобное тому, которое чувствуют некоторые люди, наблюдая игру кошки с мышью.

Но когда Батист Маскаро объявил, что откроет их тайну, оба вдруг привстали с негодованием и испугом.

— Ты сошел с ума?!

Маскаро пожал плечами.

— Нет еще, — ответил он спокойным тоном, — и я прошу вас разрешить мне продолжить.

— Черт возьми! Однако же, — начал Катен, — мы тоже имеем здесь право голоса.

— Довольно! — жестко сказал Маскаро, — я здесь хозяин, не правда ли?

И с горькой иронией он прибавил:

— Разве нельзя все говорить в присутствии этого господина?

Доктор и адвокат сели на свои места.

Круазеноа подумал, что надо бы успокоить их.

— Между честными людьми, — начал он…

— Мы — не честные люди, — прервал его Маскаро.

Потом, как бы в ответ на полнейшее смущение маркиза, он прибавил с особым ударением:

— Впрочем, вы ведь также?

От этого грубого замечания кровь прилила к лицу маркиза. В высшем свете неприлично, да и вообще не принято говорить правду в глаза.

Он готов был рассердиться, но боялся все потерять. Маркиз решил перенести это оскорбление, превратив его в шутку.

— Ну, по-моему, это мнение слишком жестоко, — произнес он.

Но почтенный хозяин сделал вид, что не заметил его трусости, которая заставила улыбнуться Ортебиза.

— Я вас попрошу, маркиз, слушать меня внимательно.

Потом обратился к Полю:

— И вас также, мой милый.

Наступила тишина, только из соседней комнаты доносились голоса клиенток, которые толпились вокруг Бомаршефа.

Ортебиз и Катен казались смущенными.

Круазеноа остолбенел и потушил сигару. Поль дрожал от страха.

Батистен Маскаро совершенно преобразился.

Это уже не был благосклонный хозяин. Чувство собственного могущества переполняло его, очки сверкали.

— Такими, какими вы нас видите, маркиз, — начал он, — мы были далеко не всегда.

— Двадцать пять лет тому назад мы были молоды, честны, полны юношеских мечтаний и веры, поддерживающих человека во всех испытаниях; нам была свойственна смелость, поддерживающая солдат, идущих в атаку. Мы жили в бедной квартирке на улице де ла Гарп и любили друг друга как братья.

— Как давно это было! — прошептал Ортебиз. — Как давно…

— Да, давно, — продолжал Маскаро, — а между тем, это было самое светлое время для меня. Сердце мое сжимается, когда я сравниваю наши надежды и теперешнюю действительность. Мне кажется, друзья мои, что это было только вчера… Мы были бедны тогда, маркиз, и свет манил нас самыми обманчивыми красками. Хозяева всех теплиц, предназначенных для выращивания молодежи, нашептывали на ухо каждому из нас: «Ты будешь иметь успех…»

Круазеноа сдержал улыбку, рассказ казался ему мало интересным.

— Так вы много учились? — начал он.

— Да, и упорно… Я должен вам сказать, что каждый из нас подавал блестящие надежды. Катен в ожидании места адвоката, получил награду за свою диссертацию «О передаче имущества». Ортебиз был награжден за сочинение «Анализ подозреваемых веществ», которое потом было приведено в сочинении знаменитого Орфилы, в его «Трактате о ядах». Я сам довольно успешно писал стихи и был магистром словесности.

— К несчастью, Ортебиз поссорился с родными, родители Катена были крайне бедны, а у меня семьи не было. Мы почти умирали от голода. Из нас троих я один зарабатывал немного денег репетиторством…

— Получая тридцать пять су в неделю, половину заработка ремесленника, я должен был вбивать в головы своих учеников знание алгебры и геометрии, а их родители смеялись над моей худобой и поношенным платьем…

Тридцать пять су! На них надо было накормить трех человек, да еще у меня была возлюбленная, которую я любил до безумия, а она умирала от чахотки…

Кто бы мог подумать, что это говорит человек по имени Батист Маскаро!

— Я буду краток, — продолжал он, — однажды у нас не было ни сантима, а Ортебиз объявил мне, что моя возлюбленная умрет от недостатка в питании, ей необходимо мясо, вино, жиры…

— Хорошо же!.. — сказал я, — ждите меня, друзья, я сумею достать денег!

…Не зная еще, что делать, я выскочил на улицу в совершеннейшем бешенстве. Я не знал — стать ли мне с протянутой рукой или задушить кого-нибудь из-за кошелька. Я бежал по набережной Сены и вдруг, как молния, меня озарила мысль…

Я вспомнил, что сегодня среда, день, когда воспитанники политехнической школы отпускаются по домам. Я подумал, что если я пойду в Пале-Рояль и там зайду в кафе Лемблена… Там я смогу встретить кого-нибудь из своих бывших учеников, которые не откажутся занять мне монету в сто су… Сто су! Это совсем немного, не правда ли, маркиз?.. Увы!.. В тот день от этих ста су зависела моя жизнь. Жизнь моих друзей и моей возлюбленной… Были ли вы когда-нибудь голодны, маркиз?

Круазеноа вздрогнул. Нет, он никогда не испытывал голода. Но знал ли он, что ожидает его в будущем, его, у которого нет средств, и завтра он может с высоты своего кажущегося величия упасть прямо на мостовые Парижа, в грязь…

— Когда я пришел в кафе Лемблена, — продолжал Маскаро, — то не увидел там никого из своих знакомых. Слуга, к которому я обратился, сперва презрительно оглядел меня с ног до головы…Моя одежда состояла из лохмотьев… Но потом, узнав, что я — репетитор, он ответил мне, что эти господа уже здесь были и, вероятно, скоро вернутся. Он спросил, что мне подать, я ответил, что мне ничего не надо, и сел в уголке…

С тех пор, как я вышел из дому, голова моя горела огнем, теперь же я почувствовал небольшое облегчение. У меня появилась надежда. Я прождал минут пятнадцать, как вдруг в кафе вошел человек, лицо которого мне никогда не забыть. Он был бледен, как полотно. Черты лица искажены. С блуждающими глазами и полуоткрытым ртом он был похож на умирающего.

У него было какое-то горе, это было видно сразу.

Но он был богат.

Когда он опустился на диван, к нему подбежали слуги, спрашивая, чего бы он хотел.

Хриплым голосом, едва шевеля губами, он приказал:

— Бутылку водки и перо с бумагой!

История, которую рассказывал Маскаро, явно не могла быть им выдумана, слишком он волновался. Маскаро остановился. Никто не произнес ни слова…

Даже бравый, всегда улыбающийся Ортебиз, сидел, нахмурившись.

— Вид этого человека, — продолжал Маскаро, — утешил меня. Так уж мы устроены, что несчастье другого человека как бы уменьшает наше собственное. Для меня было ясно, что незнакомец нестерпимо страдал и внутренне я радовался этому.

Мучения испытывают не только отверженные! Им подвержены богачи!

Между тем ему принесли водку, бумагу и чернила.

Незнакомец налил большой стакан водки и выпил, как воду.

Результат был поистине жутким. Он весь побагровел и, казалось, потерял сознание.

Я наблюдал за ним с каким-то странным чувством. Мне казалось, что между нами возникала какая-то тайная связь. Я вдруг почувствовал, что этот человек станет мне полезен, но вместе с тем я почему-то испугался этого. Я уже собирался уйти, но меня мучило любопытство.

Наконец, незнакомец пришел в себя.

Он схватил перо, написал несколько строк, потом, видимо, остался недоволен написанным, вынул из кармана огниво и сжег лист.

Второе письмо также его не устраивало, как и первое. В сердцах он смял его и положил в карман жилетки.

Третье письмо он начал писать, сначала приготовив черновик. Я наблюдал, как он то мучительно задумывался, то зачеркивал написанное. Было ясно: он не осознает, что с ним и где он. Размахивая руками, он произносил какие-то глухие, отрывочные фразы, будто он был наедине с собой и никто его не мог слышать.

Прочитав еще раз написанное, он остался им доволен. Еще раз переписал и разорвал черновик в мелкие клочья, которые бросил под стол.

Аккуратно запечатав письмо, он позвал слугу:

— Вот вам двадцать франков, — сказал он, — отнесите это письмо по адресу. Ответ принесете мне домой. Вот моя карточка. Поторопитесь…

Слуга быстро скрылся, а незнакомец сразу же поднялся и, расплатившись, ушел.

Что же за драма разворачивалась передо мной? Должно быть, одна из тех мрачных интриг, что потрясают домашнюю жизнь. Этот человек — вероятно, обманутый муж, разорившийся игрок или несчастный отец, которого обесчестил любимый сын.

Меня смущали эти клочки бумаги, что он бросил под стол. Я очень хотел их поднять и узнать, что в них.

Однако я уже говорил вам, что я человек чести, и все мое естество противилось этому.

Наверное, я победил бы это искушение, если бы не появление одного из тех ничтожных существ, которые иногда решают нашу судьбу…

Слуги сновали взад и вперед, из открывшихся дверей потянуло сквозняком. Это вошел один из них. Я решился. Подняв узкую полоску бумаги, прочел слова: «Застрелюсь.»

Значит, я не ошибся? Передо мной предстала ужасная загадка, и от меня зависело ее разгадать! Впервые я не мог преодолеть свое навязчивое, гадкое любопытство. Я будто попал в руки неведомой силы и более уже не думал, что делаю…

Слуги не обращали на меня ни малейшего внимания, и я развернул еще два обрывка. На первом было всего два слова: «Стыда и ужаса», на втором: «Сто тысяч франков».

Я замер. Меня мучила жажда узнать секрет. И вот я его почти знаю. Ведь эти три фразы, вернее, обрывки фраз, говорили все!

Подобрав все клочки и составив их воедино, я прочел эту коротенькую записку:

«Шарль, сегодня вечером мне нужны, необходимы сто тысяч франков. Только у тебя я могу их просить, чтобы избежать стыда и ужаса. Можешь ли ты собрать эту сумму через два часа? Смотря по тому, каков будет ответ, я спасен или застрелюсь».

Вы, верно, удивляетесь моей хорошей памяти, маркиз, однако вы должны знать: есть вещи, которые не забываются! Сейчас я будто вижу этот черновик, я могу указать в нем все запятые и все зачеркнутые слова…

Несколько строчек и подпись одного богатого промышленника, весьма известного, почти знаменитого, что пользовался всеобщим уважением. Однако с ним случился один из тех ужасных кризисов, когда разом лишаешься всего — состояния, чести и даже жизни.

Маскаро на минуту остановился: слишком тягостны были для него эти давнишние воспоминания. Никто не осмелился сказать хотя бы слово. Блестящий Круазеноа бросил свою сигару…

— Должен вам сказать, — продолжал Маскаро, — мое открытие меня очень заинтересовало. Я уже не думал о собственном горе, я думал о горе этого незнакомца. Не испытываем ли мы с ним нечто сходное: он страдал из-за ста тысяч франков, я — из-за ста су!

Адская мысль пришла мне в голову. А нельзя ли извлечь выгоду из украденного мною секрета? Мысль вдохновила меня. Поднявшись, я спросил «Парижский адрес-календарь». Выписав адрес промышленника, я ушел. Несчастный жил на улице Шоссе-д' Антен.

С полчаса ходил я мимо прекрасного дома, где он жил. Меня не покидала мысль: что с ним?

Наконец, я решился войти. Слуга в ливрее грубо ответил мне, что господин не примет меня. Сейчас он обедает со своим семейством.

— Ах, если так! — закричал я, — то скажите своему господину, что некий бедняк принес ему тот черновик, что он писал в кафе Лемблена! — Я был так возмущен, что говорил очень резко, и лакей тотчас же повиновался.

Однако он вскоре вернулся и испуганно сказал мне:

— Поторопитесь — господин вас ждет.

Я вошел в обширный кабинет и увидел промышленника с бледным, искаженным лицом. Я растерялся.

— Вы подняли тот черновик, что я разорвал? — спросил он.

Я кивнул и показал лист бумаги, где были наклеены собранные клочки.

— Что вы хотите за это письмо? — произнес он, — я предлагаю вам тысячу франков.

— Клянусь, господа, я вовсе не намерен был продавать этот секрет, мои желания были скромнее. Я хотел сказать этому человеку: «Иной на моем месте, найдя письмо, употребил бы его во зло. Я же возвращаю его вам. Услуга за услугу: одолжите мне пятьдесят — сто франков…»

Однако увидев, как он смотрит на меня, я пришел в ярость и сказал:

— Хочу две тысячи франков!

Он открыл ящик и вынул из огромной пачки банковских билетов два. Скомкав их, он бросил их мне прямо в лицо, сказав:

— Возьми, несчастный!

Поль и Круазеноа были настолько потрясены, будто каждый из них получил по кинжалу для совершения убийства.

— Передать вам не могу, — продолжал Маскаро, — что я почувствовал, получив столь незаслуженное оскорбление. Я был способен в эту минуту совершить преступление. Этот человек, что стоял передо мной, в тот миг видел смерть, как никогда, близко. Рядом на бюро лежал каталонский нож, я схватил его и хотел зарезать обидчика.

Однако, вспомнив свою возлюбленную, умирающую от чахотки, я остановился. Бросив на пол нож, я вышел…

В этот проклятый дом я входил бедным, но полным гордости, я входил честным… но вышел обесчещенным!

Присутствующие, за исключением Поля, хорошо знали изнанку жизни. Однако и они не остались равнодушными, слушая этот рассказ.

— Когда я выбежал на улицу, — продолжал Маскаро, — то конвульсивно сжимал два банковских билета, которые все-таки поднял… Мне казалось, что у меня в руках раскаленное железо. Поспешил к меняле, который, наверное, принял меня за сумасшедшего или за убийцу. Наверное, он не задержал меня потому, что побоялся. Вместо двух билетов он дал мне два мешка серебра — по тысяче франков в каждом. С этой ношей я возвратился в нашу бедную квартиру. Ортебиз и Катен ждали меня с огромным нетерпением. Помните ли вы это, друзья мои? Чувствовали вы, как я страдал?

— Вы бросились ко мне, но я грубо оттолкнул вас.

— Отстаньте, — закричал я, — я ничтожество, но нуждаться мы больше не будем!

Я бросил мешки на пол, один из них развязался, серебро высыпалось, и монеты покатились по полу.

Друзья смотрели на меня с ужасом. Им казалось, что я пошел на преступление.

Я успокоил их:

— Нет. Это не преступление. Закон к этому не имеет никакого отношения. Но эти деньги — цена моей чести.

Мы не спали всю ночь.

И когда день застал нас за столом, уставленным бутылками и едой, мы — жалкие, разбитые этой жизнью, объявили обществу войну, поклялись всеми средствами добиться богатства, не отступая ни перед чем. И эту клятву мы сдержали…

Если Маскаро хотел вызвать чувство ужаса у Поля и Круазеноа, то план его вполне удался. Они были раздавлены.

Ортебиз и Катен, которые считали, что хорошо знают своего друга, беспокойно и удивленно поглядывали друг на друга. Они никак не могли понять: говорит он от чистого сердца или разыгрывает комедию, смысл которой им не был ясен.

Да, всегда было непросто понять Маскаро.

Сам он нисколько не заботился о том, какое впечатление произвел на своих слушателей. Лицо его приняло обычное спокойное выражение. Он поправил очки.

— Надеюсь, маркиз, вы не рассердились за это предисловие? Это была, так сказать, сторона романтическая, теперь перейдем к практической…

— Итак, в ту ночь мои товарищи и я решили отказаться от той морали, которая, как утверждают, правит жизнью. План наш основывался на том, что в нашем утонченном обществе нет ни одной семьи, у которой не было бы своей тайны — смешной или печальной. Теперь представьте себе человека, владеющего этими секретами!

И вот я сказал себе, что стану этим человеком.

Круазеноа был знаком с Маскаро несколько месяцев, но никогда не задумывался, чем тот занимается.

— Но это же… шантаж, торговля чужими тайнами, — прошептал он.

Маскаро иронически улыбнулся.

— Совершенно верно, — ответил он. — И ничего нового тут нет. Торговля чужими тайнами стара, как мир, ее породивший. И если все, что старо, достойно уважения, значит и шантаж тоже!

Как вы думаете, чем жил «божественный Аретен»? Этот непристойный поэт, который величал себя «бичом королей»? Он получал деньги за неразглашение королевских тайн! Но все со временем становятся демократами, маркиз. И мы довольствуемся получением подобной платы с народа, конечно, только с богатых людей.

Это признание показалось Круазеноа таким циничным, что кровь прилила к его лицу.

— Но, месье, — запротестовал он, — месье…

— Ба, — вскричал Маскаро, — как вы стыдливы! Вы так не можете? Ну так вспомните, как в клубе, зимой, вы поймали молодого иностранца на явном шулерстве! Что вы тогда ему сказали? Вы на другой день пошли к нему занять десять тысяч. И заняли! Вы собираетесь их ему возвращать?

Круазеноа чуть не упал со стула.

— Изумительно, — бормотал он, — ужасно…

— Мне известно, — продолжал Маскаро, — в одном только Париже около двух тысяч человек, которые живут именно такой торговлей.

Случалось ли вам видеть, как на бульваре принц С. встречается с Г., с человеком, которому даже я не подам руки? Принц, этот гордый вельможа, дружески пожимает руку известному негодяю. Почему? Я пока не смог узнать, но уверен, что эта тайна потянет на сто тысяч!

Я знаю порядочное, честное общество, которое за то, что однажды поступило не так, как должно, вынуждено платить пенсию в двадцать пять тысяч франков одному подлецу, увешанному иностранными орденами, потому что он может раскрыть это дело и представить несомненные доказательства!

Конечно, тут нужна осторожность. Ведь французский суд не любит шутить с теми, кто живет за счет шантажа, да и полиция довольно бдительна…

К счастью, занятия Катена и Ортебиза, — один адвокат, а другой врач, — как нельзя лучше подходят для нашего дела. Недолго думая, я нанял вот эту квартиру и завел агентство по найму прислуги. Выбор был хорош! Результаты доказали это. Никто лучше прислуги не знает тайн своих господ. Мои товарищи могут это подтвердить.

— Знаю, — улыбнулся Круазеноа.

— В самом деле, маркиз, вы никогда не хотели взять прислугу из нашего агентства, но разве я из-за этого знаю о вас меньше? Моя контора, такая ничтожная с виду, на самом деле — центр той огромной паутины, которая опутывает весь Париж. Я потратил на это двадцать лет. И теперь у меня везде есть глаза и уши. Полиция тратит миллионы на содержание своих агентов, а у меня же целая армия, бесплатная и надежная! Каждый день сюда, в контору, приходят около пятидесяти человек. А за год?

Полицейские агенты украдкой ходят вокруг домов, которые их интересуют. Мои же агенты живут в этих домах, знают все интриги, все страсти, которые волнуют их господ. И это не все. Конторщики, казначеи, бухгалтеры — те, кто обязаны мне своим местом, аккуратно извещают меня о торговых делах своих хозяев. А официанты в ресторанах?

Но не думайте, что все эти люди знают, что являются моим орудием. Нет! Большинство из них делает это просто в силу своей природной склонности. Каждый из них приносит мне буквально по волоску, а я сплетаю из них веревку! Обычно слуги, приходя сюда, разговаривают между собой. Нам остается только слушать. Вечером перебираем все услышанное и почти всегда что-нибудь вылавливаем!

Вот, маркиз, чем мы занимаемся…

— И бывали годы, — вмешался Ортебиз, — когда наш доход превышал двести пятьдесят тысяч франков!

С самым любезным выражением лица, но откровенно насмешливым тоном задал Круазеноа свой вопрос:

— За какие же заслуги я удостоен вашей протекции?

Маскаро заметил насмешку, но не забыл то, ради чего начинался весь этот разговор.

Поль же, который вначале приходил в ужас, сейчас был в восторге от этой мудрой философии.

— Итак, — сказал Маскаро, — я приступаю к делу. Все эти годы мы торговали тайнами и были неплохо обеспечены. Не всегда мы торговали за деньги. Иногда надо было кого-то устроить на хорошее место. Иногда сделать уступку своему самолюбию… Но все на свете, в конце концов, надоедает. Мы состарились. Нам пора отдохнуть. Мы решили удалиться от дел. Но сперва нам необходимо получить долги и, по возможности, выгодно продать товары нашей лавки.

— Это вполне справедливо, — заметил Круазеноа.

— У меня в руках, — продолжал Маскаро, — есть множество документов. И хотя они весьма важны, извлечь из них выгоду не так-то легко. Я рассчитывал на вас, чтоб получить значительные суммы, которые следует взять на эти документы.

При этих словах лицо Круазеноа побледнело.

Как! Он пойдет с этими документами! И будет ставить человека перед выбором: деньги или честь?!

Он с удовольствием бы согласился участвовать в этом постыдном торге и иметь в нем свою долю… Но… чужими руками…

— Никогда! — вскричал он, — никогда! На меня не рассчитывайте!

Негодование маркиза казалось столь искренним, решимость столь твердой, что Катен и Ортебиз беспокойно посмотрели на Маскаро. Но тот был спокоен.

— Хорошо, — сказал он, — довольно ребячиться. Я слишком много сказал. Подождите прежде, чем кричать. Я вам говорил, что документы эти особой важности. Самые большие затруднения встречаются в семейных делах. Мужья говорят: «Я не могу взять деньги без ведома жены». Жены отвечают то же. И эти люди искренни. Сколько раз было такое, что многие из них бросались передо мной на колени и говорили: «Пощадите!.. Я сделаю все, что вы хотите, вы получите больше, чем просите, только найдите предлог…» Предлог я искал и нашел. Предлог таков: промышленное общество, о котором вы объявите в течение месяца!

— Клянусь вам… — начал маркиз, — я не понимаю…

— Извините! Вы все хорошо поняли! Тот, кто, боясь семейной ссоры, не мог дать и пяти тысяч, даст теперь с удовольствием десять и скажет дома: «Я вложил деньги в общество…» Что вы на это скажете?

— Идея превосходна. Но неужели нельзя обойтись без меня?

— Но во главе кампании должен быть человек…

— Но, вы…

— Вы шутите, маркиз? Кто я такой, чтобы стать во главе компании? Ортебиз — врач, Катен по своему положению не может заниматься спекуляцией, он хорош как советник, а у вас есть имя и титул.

— Имя? Титул?!

— Это по-вашему они ничего не значат. А многие компании платят, и очень дорого, только за то, что в начале их объявлений стоят имена титулованных особ.

— Но вы же знаете мое финансовое положение…

— Ну, и прекрасно! До объявления предполагаемой кампании вы расплатитесь со всеми своими долгами. И все сразу поймут, что вы располагаете крупными средствами. Наконец, станет известно о вашем браке с графиней Мюсидан. Чего ж еще!

— Но у меня плохая репутация. Меня считают легкомысленным и расточительным.

— Великолепно! В тот день, когда вы объявите о ликвидации общества, все скажут, смеясь: «Господи, этот Круазеноа… Какой черт его занес в промышленность!» Но так как вы получите свою долю да еще приданое за мадемуазель Мюсидан, то спокойно все это перенесете.

Для человека, растратившего состояние, перспектива была крайне заманчивой.

— Предположим, что я согласен, — произнес Круазеноа, — чем закончится эта комедия?

— Чем и все комедии. Когда мы получим все долги, вы просто прекратите принимать всех, и дело кончится!

Маркиз не выдержал:

— Это значит, — закричал он, — я должен пожертвовать собой, чтобы в конце концов меня засадили в тюрьму!

Пришла очередь Катена.

— Вы забываете, маркиз, — вмешался он, — что всякая компания имеет ограниченную ответственность. Вы являетесь к нотариусу и объясняете ему, что хотите собрать капитал для… Ну, найдем для чего. Показываете лист подписчиков, где будут вписаны имена акционеров-должников Маскаро. Что мы будем делать, собрав капитал? Спокойно расплатимся с незнакомыми подписчиками, а другим напишем, что дело не удалось, что обстоятельства были против, короче, что капитал пропал. А так как Батист от каждого потребует не больше того, что следует, то никто ни слова не скажет! Это же ясно, как день…

Маркиз задумался.

— Но, господа, — начал он, — все эти люди будут меня презирать…

— Вероятно, но никто вам об этом не скажет.

— Ох!..

— Что «ох»? Вы что, считаете, что в наше время кто-то кого-то уважает? Очнитесь! Делают вид, вот и все! Даже выдумали новое слово для этого: «почтение». Почтение к власти, соединенной с ловкостью. Вас будут почитать!

Маркиз смутился.

— А вы уверены в ваших… акционерах? Вы в самом деле надеетесь с них получить столько, чтобы покрыть значительные издержки?

— Почтенный Маскаро только и ждал этого вопроса.

Он взял с бюро пакет с карточками и, перебирая их в руках, заявил:

— Здесь у меня триста пятьдесят человек, каждый из которых с удовольствием даст десять тысяч франков!

— Три миллиона пятьсот тысяч франков!

— Это итог, если Бомар не лжет. Не хотите ли взглянуть хотя бы на некоторые? Я не стану выбирать специально. Возьму первые попавшиеся…

Н. — инженер. Пять решительных писем, написанных жене покровителя. Благодаря этому получил место, которое легко может потерять. Даст пятнадцать тысяч франков.

П. — торговец. Записная книжка, доказывающая, что последнее его банкротство — подложное и что он скрыл капитал в двести тысяч франков. Конечно, внесет двадцать тысяч.

Б. — Фотография в слишком легком костюме. Не богата, но три тысячи даст.

Г. — три коротенькие записки, подтверждающие неприятное обстоятельство, случившееся с ней до замужества. В доказательствах — письмо акушерки. Десять тысяч франков.

Л. — Непристойная, богохульная песня, написанная его рукой и подписанная. Может дать две тысячи.

Этих доказательств вполне хватило, чтобы Круазеноа решился.

— Довольно, — прервал он, — сдаюсь, ваша власть страшнее полицейской.

— Не вступайте в противоречия с законом, и вам не придется платить, — добавил Ортебиз, — итак, шантаж — средство для поддержания нравственности!

Маркиз Круазеноа был слишком взволнован, чтобы отреагировать на шутку, он повернулся к Маскаро и отрывисто сказал:

— Жду ваших указаний.

Маскаро вновь одержал победу. Граф Мюсидан, Поль Виолен, Катен… Теперь вот Круазеноа… Они сдавались один за другим…

Маркиз стоял перед ним побежденный, жалкий, готовый к сотрудничеству. Его тщеславие было подавлено.

Маскаро хорошо знал, что побежденный может забыть свое поражение, но никогда не забудет оскорбления. Поэтому на фразу Круазеноа он ответил утонченно вежливо.

— Я не могу давать вам указания, маркиз, мы можем только совместно обдумывать наши дела и совместно же принимать решения.

Круазеноа был тронут этой поддержкой после всех грубостей, которые он тут услышал.

— Надеюсь, — продолжал Маскаро, — мне не надо объяснять вам всю выгодность принятого решения? На днях вы писали мне, и я понял, что у вас нет средств к существованию и вы не знаете, что предпринять на будущее.

— Но… я надеюсь на наследство после моего брата, скрывшегося таким непонятным образом…

Маскаро дружески погрозил ему пальцем.

— Вы теперь наш, и позвольте вам заметить, что откровенность у нас на первом плане, можете спросить об этом у Катена.

— Это правда, — ответил адвокат. На его губах от этой тонкой иронии появилась гримаса, которая должна была изображать улыбку.

Маркиз казался удивленным.

— Не понял, — начал он, — разве я не откровенен?

— Так при чем тогда это наследство?

— Но ведь оно существует, и довольно большое!

— Довольно, довольно! Мы все знаем. Учитывая множество сомнительных векселей, его можно оценить от ста двадцати до ста сорока тысяч франков.

— Пусть даже так! Но, возможно, я могу наложить арест на имущество…

Он остановился, заметив, что Ортебиз сейчас расхохочется.

— Не надо нам рассказывать сказки, — бросил Маскаро, — когда дело дошло до наложения ареста на имущество, вы засуетились, но когда выяснилось, что этой суммы не хватит, чтобы погасить ваши долги, вы сделали все, чтобы отменить этот арест. Вы правы, если ваши ростовщики узнают о настоящем положении дел, они откажут вам в кредите. Сейчас же это наследство существует для того, чтобы водить ваших поставщиков за нос.

Круазеноа был неплохим игроком. Увидя, что тут выкручиваться невозможно, он громко расхохотался.

— Каждый делает, что может!

Почтенный Маскаро уселся в кресло. Воодушевление у него пропало. Он казался ужасно утомленным.

— Не смею больше вас задерживать, маркиз, — проговорил он. — На днях мы еще увидимся с вами. Катен разработает план и расскажет вам, как действовать дальше.

Катен и Круазеноа вышли.

Как только за ними закрылась дверь, Маскаро обратился к Полю:

— Как вам понравился наш рассказ?

Поль, как все мягкие и податливые натуры, вначале был потрясен. Но когда ему удалось заглушить в себе голос совести, его природное тщеславие обернулось цинизмом.

— Я думаю, — отвечал он, — даже уверен, что вы во мне нуждаетесь. Это хорошо! Я ведь не маркиз и буду повиноваться вам без всяких уловок.

Что подумал по поводу этой тирады Маскаро, неизвестно. По лицу его, как всегда, прочитать это было невозможно.

Что касается доктора Ортебиза, то он был явно удивлен смелостью своего ученика.

— Я глуп! — подумал он. — Это же ясно, как день. Весь этот спектакль Батист затеял из-за этого мальчика, такого слабого и тщеславного…

— Я жду, сударь, — настаивал тот.

— Чего?

— Чтобы вы мне сказали условия, на которых я могу получить титул, стать миллионером и жениться на мадемуазель Флавии, которую я так люблю…

Маскаро горько, почти зло усмехнулся.

— Приданое которой вы так любите, — прервал он, — не будем это смешивать.

— Извините меня, но я действительно сказал правду!

Доктор не мог скрыть иронической улыбки.

— Уже! — произнес он. — А как же Роза?

— Для меня она больше не существует!

Поль действительно говорил правду. И совершенно искренне добавил:

— Честно говоря, я готов проклинать состояние мадемуазель Ригал, которое нас разделяет!

Это заявление развеселило Маскаро, очки запрыгали от удовольствия.

— Успокойтесь,— добавил он весело, — разницу в состояниях мы закроем. Не так ли, Ортебиз? Только, Поль, учтите, ваша роль и труднее и опаснее, чем у Круазеноа.

— Тем лучше! Пользуясь вашими советами и покровительством, я смогу добиться всего!

— Вам, возможно, придется отказаться даже от самого себя…

— С удовольствием!

— Вы должны будете зваться другим именем, иметь другое прошлое. Другие привычки и идеи, достоинства и пороки. Одним словом, вы должны стать другим человеком и самому поверить в это. Только так вы заставите других поверить в это. Ваша прожитая жизнь должна стать жизнью другого человека. Это очень трудно!

— Ах, сударь, — сказал Поль, — кто же считается с препятствиями, когда перед глазами такая цель!

Доктор захлопал в ладоши.

— Это превосходно, — заявил он.

— Если так, — продолжал Маскаро, — то скоро вам все объяснят. А пока что постарайтесь, чтобы ваши глаза не выдавали вас. Побольше хладнокровия. Вам все ясно, герцог…

Он вдруг остановился.

На пороге стоял Бомаршеф. Воспользовавшись минутой, когда в агенстве никого не было, он сходил домой, переоделся и теперь предстал во всем блеске.

— Что такое? — спросил Маскаро.

— Патрон, во время вашего совещания принесли два письма…

— Спасибо, Бомар, можешь быть свободен…

Маскаро взглянул на письма.

— Это известие от Ван-Клопена, посмотрим, что у него…

Маскаро открыл другое письмо.

Маскаро ударил кулаком по бюро:

— Хороши мы будем с Круазеноа на шее, если эта дура умрет!

Он стал быстро ходить по кабинету.

— Возможно, Флористан ошибся. С чего бы ей так разболеться из-за того, что свадьба расстроилась? Тут что-то не так…

— Может, мне сходить туда, — предложил доктор.

— Да, это неплохая идея. Ты врач и сможешь увидеть Сабину. А впрочем, нет… Ни ты, ни я не должны показываться в этом доме. Видимо, у графа с графиней было объяснение, а дочь оказалась меж двух огней…

— Так как же узнать?

— Увижу Флористана, и все станет ясно.

Маскаро кинулся в спальню переодеваться. Дверь была открыта, и он продолжал разговор.

— Это все ничего бы, если бы я мог заниматься только Круазеноа. Но я думаю о Поле. Дело Шандоса не терпит… А Катен? Этот изменник, который свел Перпиньяна с герцогом! Мне обязательно надо увидеть Перпиньяна. Я должен знать, что ему известно о деле, и что он сумел разгадать. Обязательно надо увидеть Каролину Шимель и узнать до конца ее секрет. Ах, время, время!

Он оделся, попросил Поля выйти и сказал доктору:

— Я ухожу, а ты не оставляй Поля одного. Мы не настолько уверены в нем, чтобы оставлять его наедине с нашими тайнами. Сходи с ним пообедать к Мартен-Ригалу. Оставь его ночевать у нас…

Он был так озабочен, что даже не услышал пожеланий успеха от Ортебиза.

Выйдя от Мюсиданов, Брюле-Фаверлей отпустил карету, которая ожидала его у подъезда.

Как всегда, когда у него возникали неприятности, он ощущал желание пройтись. Он думал, что, устав до изнеможения, он, придя домой, сразу же уснет, и встанет, как обычно, спокойным и хладнокровным.

Он был растроган и ошеломлен. Уже давно он решил, что настоящего чувства нет и быть не может. Никто из его знакомых не признал бы сейчас в этом человеке, почти бегущем по Елисейским Полям, нелепо размахивающим на ходу руками и что-то бормочущим себе под нос, того спокойного, выдержанного, чуть насмешливого Брюле-Фаверлея, каким привыкли его видеть в обществе.

— Черт возьми, — бормотал он, — тебе кажется, что все в тебе умерло, что ты почти старик, а тут — взгляд прекрасных глаз… И ты уже волнуешься, как мальчишка, краснеешь… И даже, кажется, слезы на глазах…

Конечно, когда он просил руки Сабины, она была не безразлична ему. Но сейчас… Когда, по сути, ему отказали, он находил в ней все новые и новые достоинства.

— Ах! — шептал он, — кто из всех этих разряженных светских кукол может сравниться с ней. Ведь они выбирают себе мужа, словно партнера для вальса, лишь потому, что одной танцевать неудобно!

Все женщины, кроме Сабины, стали ему ненавистны.

— Ах, эти глаза, когда она говорила о нем! Она видит в нем гения и старается воспринять его идеи. А с какой гордостью она говорила о его бедности и отсутствии титула…

— Довольно, — сказал он, — что ж, постараюсь найти другие радости в жизни!

Нервно рассмеявшись, он добавил:

— Все равно, жизнь кончена.

К чести Брюле-Фаверлея, надо сказать, что он не желал зла ни Сабине, ни ее возлюбленному.

Надменный в высшей степени, он, тем не менее, не был тщеславен и не находил ничего странного в том, что любимая женщина предпочла другого. Но горевал он по этому поводу вполне искренне. Сабина оценила барона. Недаром ей пришло в голову:

«Этот тоже достоин любви…»

Брюле-Фаверлей, действительно, был намного выше того мнения, которое сложилось о нем в свете.

После смерти дяди он завертелся в шумном вихре удовольствий, но скоро ему надоело это пустое и тревожное состояние.

Ему для счастья мало было прекрасных скаковых лошадей, побеждающих на скачках, актрисы-любовницы, стоящей двести луидоров в месяц и обманывающей его… Все это была мишура.

Легкомысленный с виду, он скучал по настоящему делу, которое высвободило бы его честолюбие, ум и энергию.

Он дал себе слово сразу же после свадьбы изменить образ жизни… И вот брак, которого он так сильно желал, стал невозможен!

В клубе все тут же заметили, что он взволнован. Это было так необычно, что несколько молодых людей, игравших в карты, подошли к нему, чтобы справиться о его здоровье. Справлялись также о здоровье его любимой лошади, готовившейся к скачкам.

— Шамборан совершенно здоров, — отвечал он и поспешил в маленькую комнату, где были письменный прибор и бумага.

— Что случилось с Брюле? — спросил один из игравших.

— Кто знает, он что-то пишет…

Действительно, он писал графу Мюсидану о невозможности своей женитьбы. И ему не так легко это было сделать.

Перечитав письмо, Брюле вынужден был признать, что в каждой его фразе сквозит ирония, в общем тоне сквозит досада, о причине которой его непременно спросят. Хорошо быть великодушным, когда великодушие не доставляет тебе столько боли!

— Нет, это письмо недостойно меня, — подумал Брюле и заставил себя переписать письмо, в котором основательно порассуждал о своих закоренелых холостяцких привычках и т. д.

Окончив этот образчик дипломатичности, он отдал его одному из клубных слуг, попросив его доставить письмо по адресу.

Брюле думал, что, выполнив этот долг чести, он вскоре обо всем позабудет и сердце его станет свободным. Но он ошибся. За картами он провел ровно четверть часа. За обедом, не чувствуя вкуса еды, не смог есть… Поехал в оперу. Музыка раздражала и действовала на нервы. Он поехал домой. Уже около года не возвращался он домой так рано…

Все время мысли о Сабине преследовали его. Каким должен был быть человек, чтобы она полюбила его? Он слишком уважал ее, чтобы дурно думать о том, кого она могла избрать. С другой стороны, он так много видел в жизни необъяснимых страстей… Даже очень опытные люди не застрахованы от ошибок, а что же можно сказать о молодой девушке!

— А если она ошибается? — думал барон. — Тогда я должен найти ошибку и открыть ей глаза.

Потом, как бы оправдываясь перед собой, добавил:

— А если он достоин ее, то… я могу помочь им…

Эта мысль ему понравилась.

Возможно, тут невольно примешивалось желание показать свое превосходство в глазах Сабины.

Во всяком случае, в четыре часа утра он все еще сидел в кресле перед погасшим камином и почти решил пойти взглянуть на Андре. Богатый человек всегда найдет повод посетить мастерскую художника. Что он там будет делать и о чем говорить, его мало заботило. Он доверял своему жизненному опыту. Решив так, он лег спать.

Проснувшись на другой день, он заколебался. Зачем ему вмешиваться? Но любопытство было сильнее его.

Наконец, в два часа он приказал подать экипаж и через несколько минут оказался на улице Тур де Оверн.

Мадам Пуальве стояла у ворот, облокотившись на метлу, когда его экипаж остановился у подъезда.

Достойная женщина была ослеплена.

— Вероятно, кто-то ошибся адресом, — подумала она.

Каково же было ее изумление, когда Брюле, выйдя из экипажа, обратился к ней:

— Господин Андре, художник, здесь…

— Да, он живет здесь, вот уже два года. Если бы все жильцы походили на него… Платит всегда вовремя… вежлив, любезен… Только вот барышня с Елисейских Полей… ах, молодость…

Она несла все подряд, стараясь получше рассмотреть обладателя столь чудесного экипажа.

— Покажите мне его мастерскую, — прервал ее барон.

— Конечно, конечно. Это на четвертом этаже — и направо, на дверях есть вывеска, но все равно я провожу…

— Не беспокойтесь, любезнейшая, я найду.

Брюле пошел по лестнице, а мадам Пуальве осталась на пороге с открытым ртом.

— Вот так история, — думала она, — такие блестящие господа приезжают к нему, а он сейчас какой-то странный. Вот уже четыре дня ему не носят обед, а он даже не спросил. Это не может так продолжаться. Надо заботиться о человеке, имеющем таких знакомых! Он ведь такой добрый и может помочь нам открыть табачную лавочку. Но что же это за знатный незнакомец?..

Она поставила метлу у двери, решив пойти расспросить лакеев.

Брюле-Фаверлей неторопливо взбирался по лестнице.

Добравшись до последнего этажа, он собрался постучать в дверь, на которой прочел имя Андре, но обернулся, услышав позади легкие шаги.

Он увидел молодого, очень смуглого человека высокого роста. Одет тот был в длинную белую блузу, какие носят орнаментщики во время работы. В руке тот держал оцинкованное ведро с водой.

— Господин Андре… здесь? — спросил его Брюле.

— Это я, милостивый государь.

— Я хотел бы с вами поговорить.

— Что ж, пожалуйста.

Сказав это, молодой человек открыл дверь и пригласил Брюле войти.

Первое впечатление было благоприятным. Брюле понравилось открытое лицо, блестящие глаза, звучный голос.

С другой стороны, ему показался несколько странным костюм Андре.

— Во всяком случае, — подумал он про себя, — это безусловно порядочный человек.

Он, правда, никогда не предполагал, что избранник Сабины де Мюсидан может оказаться в блузе и с ведром воды в руках.

— Я должен попросить у вас прощения, — начал Андре, — что принимаю вас таким образом. Но, что поделаешь, я не богат и мне приходится самому обслуживать себя.

Все это было высказано спокойно, без иронии или хвастовства. Тон этот понравился Брюле, он улыбнулся и дружески произнес:

— Скорее это мне следует просить извинения, ведь это я вас побеспокоил. Мне рекомендовал вас один из моих друзей…

Он запнулся, не зная, что сказать дальше.

— Может быть, принц Креченци? — спросил Андре.

Едва ли Брюле знал этого известного любителя живописи, но он ухватился за это имя.

— Кажется, да. Он с таким энтузиазмом говорил о вашем таланте… Зная его отменный вкус, я захотел иметь вашу вещь…

Андре покраснел, словно незадачливый ученик.

— Я не знаю, как вас благодарить за то, что вы поверили словам принца, но, к сожалению, боюсь, что вы напрасно беспокоились…

— Почему?

— У меня в последнее время было так много работы, что сейчас нет ничего оконченного, ничего хорошего…

Брюле перебил его:

— Но это ровным счетом ничего не значит, разве в нашем распоряжении нет больше времени? Вы сможете закончить то, что у вас есть…

— Если вы мне доверяете…

— Как, если я вам доверяю! У вас же прекрасный поручитель!

— Если так, мы можем договориться…

— Странно, — думал Брюле, — я должен презирать этого мальчика, а между тем, никто не казался еще мне более симпатичным, чем он.

Так как он продолжал молчать, заговорил Андре.

— У меня более тридцати эскизов к будущим работам, возможно, какой-нибудь вам понравится…

— Давайте посмотрим, — поспешно согласился Брюле.

Ему хотелось сопоставить характер художника с его работами, поэтому он внимательно стал рассматривать наброски, развешанные по стенам.

Андре молчал, предоставив ему возможность осмотреть работы.

— Этот заказ, — думал Андре, — был бы как нельзя кстати. Ведь одного слова принца достаточно, чтобы купили даже плохую вещь не менее, чем за десять тысяч франков…

Но, как ни странно, эта перспектива не радовала его.

Он думал о том, что Сабина пообещала прислать письмо. Прошло три дня, а письма все еще не было. Он не сомневался в Сабине, но, кто знает, что могло случиться в доме Мюсиданов…

Как всякий сильный человек, он мучился от сознания своей отстраненности от решения собственной судьбы.

Тем временем Брюле окончил свой осмотр.

Да, безусловно, это был талант! Нельзя сказать, что он совсем не мучился ревностью, но он сумел победить в себе это чувство. И руку художнику он пожал с искренним чувством.

— Я пришел к вам с желанием купить картину, и я не передумал, увидев ваши работы, но мне хотелось бы, чтобы вы сами выбрали мне ее.

Андре молчал.

— Я, в принципе, выбрал эскиз, но я хотел бы знать ваше мнение.

Андре начал объяснять содержание картины, соразмерность, величину холста…

Брюле хотелось скорей закончить все это. Он чувствовал неловкость этого посещения. Доверие Андре стесняло его. Он терял чувство уверенности. К тому же он боялся попасть в неловкое положение, если Андре начнет снижать цену картины в силу ложной скромности. Но он ошибся…

— Цена картины, — начал Андре, — чисто условная. Полотно этого размера, чистое, стоит восемьдесят франков, покрытое красками, оно может не стоить ничего или…

— Десять тысяч франков будет хорошей ценой, — прервал его Брюле.

— Много, — произнес Андре.

— Так как же…

— Сейчас я почти не известен. Так что четыре тысячи — вполне хорошая цена. Но если вещь выйдет очень удачной, то я попрошу у вас шесть тысяч.

— Хорошо, — согласился барон, — считайте, что мы договорились.

Он вынул из бумажника две тысячи франков и положил их на стол.

— Вот вам аванс.

Андре покраснел.

— Вы шутите?

— Нисколько. У меня есть правила, от которых я никогда не отступаю. А, вообще-то, я бы очень хотел подружиться с вами.

— Но ведь я не смогу закончить картину раньше чем через пять, шесть месяцев! Дело в том, что у меня есть работа для господина Ганделю. Я должен сделать скульптурные украшения для дома…

— Ну и что! Я никогда не беру своих слов назад.

Андре наклонил голову в знак согласия, в душе сознавая, что эти деньги как нельзя кстати.

Брюле собрался уходить.

— У меня в собрании есть неплохая картина Мурильо, — произнес он, — если бы вы захотели, то могли бы посмотреть ее. — С этими словами он подал свою визитную карточку и вышел.

Оставшись один, Андре взглянул на нее и остолбенел. С ним сыграли довольно злую шутку, оскорбили, унизили…

Он выскочил на лестницу и, перегнувшись через перила, закричал:

— Вернитесь, милостивый государь!

Брюле сперва остановился в нерешительности, но потом быстро поднялся наверх в мастерскую.

Андре кинулся к нему:

— Немедленно возьмите назад ваши деньги!

— Но что случилось?

— Я не могу, не хочу писать для вас!

— Почему?

Брюле прекрасно понял, «почему». Он догадался, что Сабина делилась своими мыслями о нем с Андре.

— Потому, — отрезал Андре.

— Но у вас нет никаких причин для этого!

Андре растерялся. Действительно, объяснить разумно причину было невозможно. Он бы скорее умер, чем назвал имя Сабины.

— Просто мне не нравится ваша физиономия!

— Вы хотите разозлить меня, господин Андре?

— Да какая разница?

Брюле побледнел.

— Примите мои искренние извинения, господин Андре. Возможно, я, не желая того, сыграл не очень-то красивую роль. Мне надо было сразу назваться и предупредить вас о том, что мне все известно…

— Я не понимаю вас, сударь, — холодно заметил Андре.

— Прекрасно вы все понимаете. Просто вы не доверяете мне. Но мадемуазель Сабина мне все рассказала.

Андре молчал. Барон печально улыбнулся.

— Вчера, по просьбе мадемуазель Сабины, я отправил ее отцу отказ жениться на ней.

Андре понемногу приходил в себя.

— Я очень благодарен вам, — начал он.

— Не могу сказать, что мне это было приятно, но думаю, что вы поступили бы точно так же, оказавшись на моем месте.

— Безусловно.

— Так я могу надеяться, что мы — друзья?

— Да, — подтвердил Андре, — да, безусловно!

— Но, в таком случае, я должен рассказать все по порядку. Картина — только предлог, конечно. Услышав от мадемуазель Сабины о вас, я решил, что, если человек, которого она полюбила, достоин ее, я должен сделать все, чтобы ее родители приняли его. Я повторяю, что я готов предоставить в ваше распоряжение свое влияние и влияние своих друзей.

Андре слушал, слегка наклонив голову.

— Я очень благодарен вам, — произнес он, — но… я не могу это принять.

— Почему?

— Видите ли, пожалуйста, не обижайтесь только, я действительно бесконечно люблю Сабину, но я скорее откажусь от нее, чем приму вашу помощь.

— Да вы сошли с ума!..

— Поймите же меня! Я — бедняк без имени, без положения, без средств. Вы — один из самых богатых и блестящих людей Парижа…

— Но еще вчера я был беднее вас! В вашем возрасте я знатный дворянин, зачастую умирал с голоду. Одевал шерстяную блузу и шел работать погонщиком быков. Так что, вы считаете, что тогда я был ниже, чем теперь?!

— Так тем более вы должны понять меня! Дело вовсе не в том, что я считаю себя ниже вас. Этого нет. Просто я унижу себя, если обращусь к вам за помощью. Я обещал мадемуазель Мюсидан всего добиться самому. Я не хочу, чтобы кто-нибудь мог сказать: «Своим счастьем он обязан моему великодушию…»

— Но, милостивый государь…

— Безусловно, — продолжал Андре, — вы не заявите об этом громогласно, вы слишком деликатны для этого. Но мне достаточно, что вы сможете подумать об этом. Для Сабины этого тоже будет достаточно. Это станет ее первым разочарованием после свадьбы. Невольно она станет сравнивать нас, ваша тень будет стоять между нами…

Он вдруг подумал, что его, кажется, заносит.

— Впрочем, я уже и сам не знаю, что говорю. Ну, конечно же, я сочту за честь быть вашим другом.

— Я понимаю вас. Но запомните: что бы с вами ни случилось, вы всегда можете рассчитывать на Брюле-Фаверлея. Прощайте…

Оставшись один, Андре успокоился. Благодаря Брюле-Фаверлею он знал, что одна опасность устранена. Но он был удивлен тем, что от Сабины так долго нет никаких известий.

Он уселся в кресло и стал вспоминать подробности недавней встречи. Вероятно, он опять забыл бы об обеде, если бы не мадам Пуальве.

— Почтальон принес письмо для вас… — сказала она.

Это было достаточно необычно, мадам совсем не должна была разносить почту жильцам. Но Андре даже не заметил этой любезности. Все его мысли были заняты Сабиной.

— Письмо! Давайте же скорее, — закричал он.

Но что это?! Это же явно не ее почерк! Разорвав конверт, Андре прочел подпись: «Модеста». Горничная Сабины!

— Она больна, — в отчаянии повторил Андре. — Так больна, что не в состоянии написать мне. А вдруг она умерла?.. — бормотал он, совершенно забыв о мадам Пуальве.

— Умерла… — еще раз произнес он и, как был, в рабочей одежде, кинулся вниз по лестнице.

— Однако, — пробормотала пораженная мадам Пуальве, — однако, это надо иметь в виду…

Однако, ее ждала еще одна нечаянная радость. Собравшись уходить, она увидела на полу скомканную записку, оброненную Андре. Она подняла ее и прочла.

— Ба-а! Так дамочку зовут Сабиной! Отлично! Она больна. Значит, оттого он и взбесился. Ну, кажется, я смогу порадовать этого оборванца-старика, который так горячо интересуется нашим художником. Да и мне, конечно, мелочь на расходы не помешает…

Когда мадам Пуальве сказала, что художник взбесился, она не была так уж далека от истины.

Все, кто в это время видел высокого молодого человека, стремглав несущегося через Елисейские Поля, наверняка были бы с нею согласны.

Черты его лица были искажены выражением ужаса и страдания, так что прохожие невольно оглядывались на него.

Добежав до угла улицы Матиньон, в двух шагах от дома Мюсиданов, Андре остановился. На улице было уже темно. Тускло светил уличный фонарь.

Улица Матиньон, застроенная домами аристократов, и днем была пустынна, а сейчас там не было видно ни души.

Андре был в отчаянии. Надо было узнать хоть что-нибудь о любимой и не скомпрометировать ее при этом.

Он стал прохаживаться вдоль решетки со смутной надеждой что, может быть, удастся увидеть Модесту.

Промерзнув на февральском ветру, он совсем уже было отчаялся, но тут вспомнил о бароне. Ведь то, что представлялось невозможным для бедного художника, было легко достижимым для барона Брюле-Фаверлея.

К счастью, визитная карточка барона оказалась в кармане, и Андре полетел на другой конец города.

Поспешно войдя в прихожую огромного, ярко освещенного особняка, он обратился к лакею:

— Мне необходимо видеть…

— Барона нет и скоро не будет, — с презрением оглядев его, ответил лакей.

Андре догадался. Вынув из кармана визитку, написал прямо на ней карандашом: «Нужна ваша помощь. Андре».

— Передайте вашему господину, когда он вернется.

Андре не сомневался, что он не успеет дойти до ограды, как его вернут.

Через минуту его проводили в кабинет барона.

При одном взгляде на него тот догадался, что случилось несчастье.

— Что?..

— Сабина умирает!

Задыхаясь, он рассказал о записке.

Лицо барона становилось все мрачнее.

— Я понимая ваше положение. Неизвестность мучительна. Но, к сожалению, должен вас огорчить. Я сейчас не знаю, чем бы мог вам помочь. Ведь я вчера послал ее отцу отказ от женитьбы, что само по себе равносильно оскорблению. Ведь он может посчитать, что она умирает от горя.

— Черт! Я и не подумал об этом!

Брюле не меньше Андре был потрясен известием о болезни Сабины. Лихорадочно перебирал разные варианты… Наконец, он вспомнил о существовании одной общей с Мюсиданами родственницы, виконтессы Буа-д'Ардон.

— Придумал! — воскликнул он. — Сейчас мы с вами поедем к моей кузине, она будет рада оказать нам услугу и пошлет кого-нибудь узнать о здоровье Сабины! Она достаточно глупа, но сердце у нее доброе. Кстати, карета стоит у подъезда.

Когда барон сел в карету с этим «проходимцем», лакеи были буквально ошеломлены. И сошлись на мысли, что случилось что-то из ряда вон выходящее.

Молча они доехали до дома виконтессы. Барон; попросив Андре подождать его, кинулся в переднюю.

— Виконтесса у себя? — спросил он у слуги, отлично его знавшего.

— Принимают…

Розовая, пухленькая, с белокурой головкой и прелестными глазками, виконтесса Буа-д'Ардон слыла самой обольстительной женщиной Парижа. В свои тридцать лет она жила легко и независимо, никогда ни о чем не задумывалась, вызывая безумную зависть у своих приятельниц, которые, конечно же, обливали ее за глаза всевозможной грязью.

На свои туалеты она тратила более сорока тысяч в год и постоянно плакалась мужу на то, что ей буквально нечего надеть,

Готовая на любые безрассудства, допуская множество промахов с точки зрения света, приписывавшего ей десятки любовников, на самом деле она была просто невинным ребенком, обожавшим удовольствия.

Она была безумно влюблена в своего мужа, позволявшего ей прыгать и кружиться в этом вихре удовольствий, но так, что она всегда ощущала его сильную, властную руку, и, что греха таить, побаивалась.

Такова была виконтесса Буа-д'Ардон, ее родственница барона Брюле-Фаверлея.

Сидя в маленькой гостиной, она рассматривала туалет, только что присланный от Ван-Клопена. Она собиралась надеть его после возвращения из оперы, чтобы поехать на бал к австрийскому посланнику. При виде барона она захлопала в ладоши. Она очень любила кузена. В детстве они вместе целыми месяцами гостили у дяди — барона Фаверлея.

— Ах, это вы, Гонтран! — закричала она, так как они привыкли называть друг друга по имени. — В такой час? Что с вами? У вас такой расстроенный вид!..

— Я очень обеспокоен. Дело в том, что, как я узнал, мадемуазель Мюсидан опасно больна!

— Боже мой! Представляю, каково вам! Но что же с бедняжкой?

— Я затем и приехал к вам. Клотильда, дорогая, пошлите, пожалуйста, кого-нибудь узнать, что там случилось…

Виконтесса широко открыла свои огромные глаза.

— Вы шутите? Что же мешает сделать это вам самому?

— Я не могу. И, ради Бога, не спрашивайте у меня, почему. Иначе я вам вынужден буду солгать. И, умоляю, сделайте так, чтобы Мюсидан не узнал, что это делается по моей просьбе.

Виконтессу съедало любопытство. Но тем не менее она промолчала.

— Пусть будет так, как вы хотите. Но мне кажется, что лучше уж самой мне отправиться туда. Дайте мне только пообедать. Муж терпеть не может сидеть за столом один.

— Весьма благодарен. Итак, я возвращаюсь к себе в надежде сегодня же получить от вас ответ.

— К себе? Нет, нет и нет! Вы пообедаете вместе с нами!

— Это невозможно. Я не один. В карете меня ожидает товарищ.

По тону барона виконтесса поняла, что настаивать бесполезно. А потому заявила, что уж в другой раз она его не выпустит.

— Сегодня вечером вы получите от меня записку, а сейчас можете отправляться к своему противному товарищу!

Брюле крепко сжал ее маленькую ручку и бросился к карете.

— Ну, что? — воскликнул Андре, едва завидя его.

— Терпение, — отвечал барон. Мы получим от нее ответ сегодня же. Но о болезни Сабины ей ничего не известно, что само по себе — добрый знак.

— Господи! — простонал Андре так, будто ему предстояло ждать не часы, а века.

— Согласен, что не так срочно, как хотелось бы, но что делать? Я надеюсь, вы не откажетесь побыть со мной, пока нам принесут ответ. Отобедаем вместе…

Андре молча кивнул головой. Ему сейчас все было безразлично. Где быть, с кем, все это сейчас не имело значения.

Когда барон появился у подъезда опять в сопровождении этого блузника, прислуга пришла в смятение.

Увидев же их за одним столом, да еще после того, как барон выгнал всех из столовой, они решили, что их господин сошел с ума.

Сами они так и не смогли есть. Разговор, едва начавшись, прервался. Положение обоих было таким тягостным, что они даже не замечали всех странностей ситуации и реакции на них окружающих.

После обеда Андре уселся на стул в уголке. Он не сводил глаз с часов.

Барон расположился у камина, яростно ворочая в нем уголья.

К десяти чесам в передней послышался шорох шелкового платья, и в двери, как вихрь, ворвалась виконтесса Буа-д'Ардон.

Приход ее в такое время был более, чем странен, но для нее не существовало странностей.

— Послушайте, Гонтран! — начала она своим звонким голосом, — я приехала к вам только потому, что не могла не сказать, что вы недостойны имени честного человека по отношению к Сабине!

— Клотильда!

— Молчите! Вы изверг! Теперь я понимаю, почему вы не смели поехать сами… Вы отлично знали, как будет воспринято ваше письмо!

Брюле с улыбкой обернулся к Андре.

— Видите, я был прав, — грустно заметил он.

Увидев незнакомого человека, виконтесса смутилась.

— Как? Вы не один? — вскрикнула она, — я предполагала, что тут никого нет…

— Предполагайте то же самое, — серьезно проговорил барон, — этот человек из числа друзей, от которых я не имею тайн.

Взяв за руку Андре, он подвел его к виконтессе.

— Дорогая Клотильда, позволь рекомендовать тебе господина Андре, художника и наверняка будущую знаменитость.

Андре поклонился виконтессе, которая была до того растеряна, что решительно не знала, что предпринять. Его костюм, ситуация, сама эта встреча — все приводило ее в недоумение.

— Итак, нас не обманули, — делая ударение на слове «нас», — поспешил начать Брюле, — мадемуазель Мюсидан действительно больна…

— Увы, очень опасно!

— Вы ее видели?

— Конечно! И это все — последствия вашего отказа! Бедная Сабина! Она даже не узнала меня. Глаза воспаленные, ни одного движения, ни одного слова за целые сутки! Ее можно принять за мертвую, если бы не слезы!

Андре не выдержал и закрыл лицо руками.

— Она не встанет! Я чувствую, она не встанет!

Он задыхался от слез.

Взрыв этого горя тронул даже, эту беззаботную и ветреную женщину.

— Право, сударь, — с участием обернулась она к нему, — вы преувеличиваете! Я просто еще не успела всего рассказать. Доктора находят, что положение тяжелое только с виду. Но фактически это не опасно. Это бывает с чересчур нервными девицами после какого-нибудь нервного потрясения.

— Но что же с ней произошло? — допытывался Андре.

Мадам Буа-д'Ардон вместо ответа с негодованием посмотрела на кузена. И в то же время она с любопытством взглянула на Андре. Она никак не могла понять, кто это такой и почему так трагично воспринимает все, что происходит с Сабиной.

— В принципе, мне никто не говорил, что ее болезнь вызвана размолвкой вот с ним, — погрозила она пальцем барону, — это мое предположение…

— Нет, — вскинулся барон, — этого не может быть!

— Однако…

— В этом я совершенно уверен. Потому я и обеспокоен. Отчего могла произойти такая болезнь? Вы не спрашивали? Вам ни о чем не говорили?

— Меня сильно насторожило то, что если Сабина выглядит полумертвой, то Октав с женой выглядят не лучше. Они обмениваются такими взглядами, что мне, глядя на них, стало страшно. У меня такое впечатление, что там явно что-то случилось…

Барон нетерпеливо смотрел на хорошенькую болтунью.

— Что они ответили на ваш вопрос о Сабине?

— Мать рассказывала, что все утро Сабина была чем-то очень взволнована…

— Мы знаем, чем она была взволнована! Что дальше? — торопил барон.

— Знаете! Ну, тогда я могу передать только то, что услышала дальше. После обеда она пришла к себе в комнату и упала на руки Модесты, это ее горничная. В бреду бормотала какие-то бессвязные слова, а потом упала в обморок, из которого ее никак не могут вывести…

Андре смотрел на виконтессу так, будто от ее слов зависела его жизнь.

Барон владел собой лучше. Он тщательно вслушивался в слова, пытаясь понять, что же произошло на самом деле.

— И это все? — спросил он.

— Конечно…

— Честное слово?

Молодая женщина опустила глаза.

— Послушайте, Клотильда! Я вас знаю намного лучше других. Свет считает вас ветреной и легкомысленной. Но я-то знаю, что вы всего-навсего беззаботны. И я глубоко уверен в том, что вы добры и благородны…

Виконтесса подняла голову.

— Что же на самом деле кроется за вашими комплиментами? — смеясь, спросила она.

— Кузина! Я же вижу, что вы не вполне искренни! Вы что-то узнали. И если вы поделитесь своим секретом, мы поделимся своим! Вы вполне достойны узнать его…

— Благодарю вас, Гонтран. Благодарю, вы действительно хорошо меня знаете.

Но Андре подошел к графу и еле слышно спросил:

— Вы не боитесь, что раскрыв нашу тайну…

— Моя честь настолько в этом деле связана с вашей, что вам нечего опасаться.

И, повернувшись к виконтессе, настойчиво повторил:

— Смелее, кузина!

— Насколько я вас знаю, вы никогда не причините зла невинному человеку, поэтому я могу говорить смело. Модеста сказала мне, что после вас к графу приезжал барон Кленшан.

— Этот старый сумасброд?

— Именно он. Они с Октавом так кричали друг на друга, что старика в карету пришлось потом нести на руках. После его ухода Октав устроил графине такую сцену, что во всем доме стекла тряслись. Как раз в то время Сабина вернулась в комнату. Модеста подозревает, что она узнала что-то очень неприятное…

Это сообщение вполне совпадало с подозрением Брюле.

Он, в свою очередь, объяснил Клотильде, кто такой Андре и в чем состоит его, барона Брюле-Фаверлея, роль в этой истории.

Виконтесса была в восторге от столь романтической и благородной истории.

Как только рассказ был окончен, она протянула барону руку.

— Простите меня, Гонтран, за те несправедливые упреки… Зато теперь я всецело на вашей стороне и готова помогать вам во всем!

— Но, зачем вам это? — грустно спросил Андре.

— Как это-зачем? — возмутился Гонтран. — Раз уж я отказался от брака с Сабиной, так это только ради вашего счастья, а совсем не для того, чтобы она попала в беду! Прежде всего мы должны узнать, что именно так потрясло Сабину в разговоре родителей. И Клотильда, безусловно, нам в этом поможет.

— Это будет нелегко! — произнесла виконтесса.

— Лишь бы вы, милая, были с нами заодно!

Виконтесса была очень довольна. Роль покровительницы влюбленных льстила ей.

— С Сабиной нельзя хитрить, — продолжал барон, — пусть Андре напишет ей письмо с предложением выйти за него замуж. Ей сразу же станет лучше.

— Ну, мой милый кузен, — насмешливо проговорила виконтесса, — ваш план никуда не годится!

— Вы действительно так считаете?

— Пусть Андре нас рассудит.

— Мне кажется, виконтесса права. Как мы смеем предпринимать что-либо без согласия самой Сабины? Единственное, о чем я бы хотел попросить виконтессу, чтобы она передала Модесте, что завтра я буду ее ждать около двенадцати часов на углу улицы Матиньон. Мне будет вполне удобно держать связь с Сабиной через нее.

— Согласна, — отозвалась виконтесса, — завтра утром я передам вашу просьбу.

Она взглянула на часы и всплеснула руками.

— Мне уже надо быть у австрийского посланника, а я еще не одета!

Кокетливо накинув шаль, она заторопилась.

— До завтра, до завтра! По дороге в лес я к вам заеду!

Успокоенные ею барон и Андре еще долго сидели у камина. Барон предложил ему свой экипаж, чтобы добраться домой, но Андре отказался, попросив его дать набросить что-нибудь сверху, так как впопыхах забыл свое пальто.

— Завтра я увижу Модесту, и она расскажет, что там случилось, — думал он.

Виконтесса сдержала свое обещание. К двенадцати часам Модеста ждала его. К сожалению, ничего нового он не узнал, так как Сабина все еще не пришла в себя. А Модеста знала только то, что передала виконтесса.

Еще два дня Сабина не приходила в себя. Эти два дня Андре фактически провел у барона Брюле-Фаверлея.

Наконец, на третий день Модеста сообщила, что Сабина очнулась, но у нее сильнейшая нервная горячка.

Модеста и Андре так были заняты разговором, что совершенно не обратили внимания на Флористана, который как раз отправлял письмо господину Маскаро.

Андре до того потерял голову, что барон Фаверлей вынужден был провожать его до дома.

Наконец, как-то вечером, прийдя по обыкновению на свидание с Модестой, они увидели ее бегущей к ним навстречу. Она кричала:

— Уснула, уснула! Доктора сказали, что она спасена!

У Андре все поплыло перед глазами. И он обязательно бы грохнулся прямо на мостовую, если бы не сильная рука барона. Тот буквально дотащил его до ближайшей скамейки.

Всю эту сцену с живейшим интересом наблюдали Маскаро и Флористан.

— Так этот длинный дылда и есть любовник твоей молодой госпожи? — спросил Маскаро.

— Я же вам говорил…

— Послушай, Флористан, ты знаешь, я хорошо плачу за услуги. Мне нужно знать его имя…

Флористан ухмыльнулся.

— Еще три дня назад я выследил его. Он художник. Зовут его Андре. Живет на улице Оверн, на четвертом этаже.

Маскаро сравнил то, что ему сказал Флористан и то, что он узнал от кухарки, служившей у Розы… Получалось, что Андре знал прошлое и Розы и Поля. Значит, он мог стать опасным свидетелем. Тантен тоже докладывал ему об Андре…

Маскаро стал наблюдать за художником.

Молодой человек пришел в себя и с жаром что-то доказывал Модесте.

— А кто это с ним? — обратился Маскаро к Флористану.

— Как, кто? Вы разве не знакомы? Это барон Брюле-Фаверлей!

— Тот самый, что должен был жениться на твоей госпоже? Силы небесные! Так они что, друзья?

Для того, чтобы вывести из себя Маскаро, нужно было что-то сверхъестественное. Но сейчас он был испуган и изумлен.

Чем больше он наблюдал за этой группой на углу улицы Матиньон, тем пасмурнее становилось его лицо. Было ясно, что Андре и барон — друзья.

— Быстро, однако, Брюле утешился после отказа, — заметил Маскаро.

— Да кто ему отказывал? — удивился Флористан. — Это он сам отказался еще четыре дня тому назад! Я просто забыл вам сообщить об этом!

На этот раз Маскаро даже не нашелся что ответить.

Он молча сжимал кулаки, и в голове его билась одна мысль:

— Он стал мне поперек дороги. Ну, погоди же… Тем хуже для него…

Доктор Ортебиз давным-давно перестал спорить с Маскаро. Он привык подчиняться Маскаро и считал, что так и должно быть.

Маскаро приказал ему не спускать глаз с Поля. Свозив его к Мартен-Ригалу пообедать, он на обратном пути привез Поля к себе, предложил переночевать у него, вместе скоротать время.

Утром доктор встал часов в одиннадцать и уже предвкушал роскошный завтрак, который их ожидал, как слуга доложил, что пришел дядюшка Тантен.

Поль покраснел от злости и выскочил в приемную к старику.

— А-а, наконец-то я смогу с вами посчитаться! — закричал он.

— Посчитаться? — удивился тот.

— Не станете же вы утверждать, что не по вашей вине эта сумасшедшая Лупиас посчитала меня вором?!

Тантен пожал плечами, а Ортебиз расхохотался.

Поль смутился. Он понял, что теперь, когда он стал своим человеком в этой милой кампании, его выходка была явно неуместна. Он отвернулся и замолчал.

— Даже если мой приход вам и не по вкусу, то я должен сообщить, что меня прислал патрон, — заговорил Тантен.

— Значит есть новости? — спросил Ортебиз.

— Мадемуазель Мюсидан лучше, маркиз Круазеноа может приступать к выполнению своих намерений, но появилось обстоятельство, заставляющее ускорить наши действия.

Да, еще… Патрон просит Поля не покидать вас. Взять свои вещи из гостиницы и перебраться пока к вам.

При этом доктор скривился. Тантен, заметив это, поспешно добавил:

— Разумеется, на время. Мне приказано подобрать ему квартирку и меблировать ее соответственно. Чтобы молодому человеку можно было жить в ней, не компрометируя себя.

Поль не подал виду, что это предложение доставило ему удовольствие. Иметь свою квартиру, свою обстановку!..

— Надеюсь, дорогой Тантен, вы выполнили все поручения? Садитесь с нами завтракать, — предложил доктор.

Но старик покачал головой.

— Спасибо, но я уже позавтракал. А дело герцога Шандоса не терпит… Мне необходимо увидеть Перпиньяна.

Незаметно для Поля он сделал знак Ортебизу выйти. В передней он тихонько сказал ему:

— Не спускай глаз с этого молодчика. Завтра я сменю тебя. И главное, продолжай его накручивать.

— Будь спокоен, все будет в порядке.

Перпиньян, к которому так спешил Тантен, был довольно популярен в Париже.

При рождении он получил имя Исидора Крошто. Но почему-то присоединил к нему название города, в котором родился. В сорок пять лет, будучи главным поваром довольно большого ресторана, он был пойман на мошенничестве и осужден на три года.

Сидя в тюрьме, он не терял время попусту, и обдумал план, который на воле привел в исполнение.

Через неделю после возвращения из тюрьмы, он дал объявления во все дешевые газеты и листки Парижа:

Таким образом, он открыл частное бюро. Главным занятием его было сообщение сведений ревнивым мужьям.

Предприятие это оказалось выгодным, и к концу первого года у него было на службе уже восемь человек, набранных из всевозможного сброда.

Будучи человеком свободным от всякой нравственности, он, получив заказ от какого-нибудь мужа на слежку за женой, первым делом шел к ней и объявлял:

— Мне предлагают кругленькую сумму, чтобы я собрал компрометирующие вас доказательства. Сколько вы мне заплатите, чтобы я дал сведения в вашу пользу?

Немудрено, что пути Перпиньяна и Маскаро часто переплетались.

Правда, служащие Маскаро, будучи выше уровнем, легко переигрывали Перпиньяна.

Маскаро подозревал, что у того есть и другие источники дохода. Очень уж он сорил деньгами и любил драгоценные украшения.

— Перпиньян обычный мошенник, — рассуждал сам с собой Тантен, — если бы не боязнь каторги, он бы грабил на дорогах. Знакомство с ним весьма компрометирует человека, а Катен обратился к нему за помощью. Надо будет обоих привести к повиновению…

Дойдя до нужного дома, Тантен позвонил в дверь. Ему открыла необыкновенно толстая женщина, очень грязно одетая.

— Месье Перпиньян…

— Его нет дома.

— А когда он будет?

— Не знаю. Думаю, не раньше вечера.

— Это я и сам знаю. Но, может, вы подскажете, где я смогу увидеть его раньше?

— Он мне не докладывает, куда идет. Но если вы хотите обратиться в агентство…

— Может, он на фабрике?

— Вам и это известно?

— Конечно. Он там?

— Возможно.

— Спасибо, побегу…

И, поклонившись хозяйке, он ушел.

— Нечего сказать, очень приятно в моем возрасте отмахать целую милю! Правда, сооблазнительно застать его врасплох. Спеши, Тантен!

Едва не сломав себе шею, обходя какие-то развалины трущоб, он вышел на улицу де Алуэт и, глубоко вдохнув, с удовольствием сказал:

— Здесь!

Он стоял перед трехэтажным домом. Двор был завален мусором. Забор наполовину сгнил. Дом казался необитаемым. Место было подозрительным настолько, что даже опытный и бесстрашный Тантен задумался.

Заблеяла привязанная к забору коза. Тантен решил все-таки войти. Внутренний вид дома вполне соответствовал его мрачной наружности.

Перед очагом стояла отвратительная грязная мегера. Лицо ее явно свидетельствовало об употреблении горячительных напитков в количестве, явно превышающем ее возможности. В руке ее была палка, которой она мешала угли. На очаге кипел горшок с какой-то снедью.

Тут же, возле очага, стояла железная кровать, на которой лежал худенький ребенок лет десяти. Ребенок был болен и стонал. Личико его резко выделялось среди грязных лохмотьев своей бледностью. Глаза горели лихорадочным огнем.

— Больно, больно… — плакал ребенок.

Старуха грозила ему палкой.

— Надо было больше приносить, тогда бы не били, — прошипела она.

— Отведите меня к маме, — плакал ребенок, — зачем вы меня забрали…

Тантен предупреждающе кашлянул.

— Кого вам? — зло крикнула она.

— Хозяина. Я хотел бы знать, когда он придет.

— Да почем я знаю! Это зависит только от него! Если вы по делу, обратитесь к Полюшу!

— Это кто такой?

— Учитель, — объяснила она.

— Где мне его найти?

— О, Господи! Наверху, в консерватории, — и глянув на кипящий горшок, грязно выругалась.

Тантен отправился искать лестницу, ведущую в «консерваторию». Одно название приводило в недоумение и вызывало смех.

Вскоре он нашел лестницу. Правда, безопасно по ней могли бы ходить только кошки. Старик сплюнул и пошел, старательно балансируя.

Чем выше он поднимался, тем явственнее слышались какие-то странные звуки. Скорее всего это походило на кошачий концерт или скрип несмазанной телеги.

Поднявшись, наконец, наверх, Тантен остановился перед дверью, висевшей на одной петле. Отворив ее, он очутился в комнате, которую старуха именовала «консерваторией». Громадный зал с пятью окнами. В трех стекла еще были. Два других были заколочены досками. Никакой мебели, кроме одного стула, на котором лежал хлыст, в комнате не было. Здесь стоял отвратительный запах.

Тантен увидел больше двух десятков детей. Страшно худые и оборванные, в возрасте от семи до двенадцати лет, забитые, запуганные, в лохмотьях, едва прикрывавших тело. Несчастные дети держали в руках жалкие подобия инструментов — скрипок, флейт, кларнетов…

Посередине зала стоял человек лет тридцати, длинный, худой и уродливый. Одет он был в шинель оливкового цвета и держал в руках скрипку.

Это и был Полюш, учитель музыки.

— Внимательно слушайте, — кричал он этой оборванной шеренге маленьких страдальцев, — и повторяйте за мной! Тебе начинать, Асканио!.. Ну, все за мной!

И он запел, аккомпанируя себе на скрипке.

— Проклятие! — заорал он вдруг, — сколько раз говорил я тебе, чертенок…

Но чертенок указывал учителю грязным пальцем на постороннего в зале.

Быстро обернувшись назад, Полюш нос к носу столкнулся с Тантеном.

— Что вам нужно? Кого вы ищете? — спросил он довольно смущенно.

— Успокойтесь и продолжайте занятия. Мне нужен ваш хозяин. Я — один из его друзей. Мне надо ему кое-что передать по делу…

Полюш облегченно вздохнул.

— Присядьте, сударь, — обратился он к Тантену, придвигая ему единственный стул. — Хозяин скоро будет.

Но Тантен решительно отказался от стула и сказал, что он с удовольствием послушает урок стоя.

— О, — живо отозвался учитель, — урок уже закончен! Теперь старая Бютор даст перекусить моим пострелятам…

И, обернувшись к своей оборванной армии, закричал:

— Кладите инструменты и марш завтракать!

Дети кинулись к лестнице. Они надеялись, что занятый беседой учитель забудет о наказанных.

Но тот крикнул во все горло:

— Тетушка Бютор! Мореля не кормить! Ревулье — только полпорции!

Отдав эти приказания, он с чувством выполненного долга повернулся лицом к гостю.

— Я на сегодня свободен, — объявил он. — Беда с этими иностранцами! Приходится наказывать. А их с некоторого времени стали приводить все чаще. Хозяин считает, что они обходятся дешевле.

Хорош, что лицо Тантена наполовину было скрыто очками, иначе было бы заметно, как он был изумлен.

Эта отрасль «промышленности», построенная на страданиях детей, была для него новостью.

— Представляю, как вам тяжело, — обратился он к учителю.

— Одному Богу известно, — пожаловался учитель. — Патрон требует, чтобы я обучал их без нот, с голоса, как чижиков!

Тантен слушал со все возраставшим любопытством.

— Представьте! Приводят к вам оцепеневшего от страха, голодного ребенка, который в жизни не видел инструмента, а патрон требует, чтобы через две недели он уже что-то пиликал! Вот и приходится прибегать к помощи этого, — указал учитель на хлыст.

Тантен задумался. За свою жизнь он немало перевидал всякого, но то, что он увидел здесь, ему явно не нравилось.

— Вы думаете, я не понимаю, что здесь делается, — продолжал учитель, — да, все я понимаю! Но что мне оставалось? В Париже нет ни одного театра, где бы не лежали мои оперы, а я умирал с голоду! Да еще моя наружность… А он платит мне ежедневно пять франков да еще два су за каждого ученика…

Тут он вдруг замолчал, прислушался и испуганно произнес:

— Идет! Я знаю его шаги. Если вам надо с ним переговорить, так спуститесь вниз. Он сюда не поднимается, боится лестницы…

Достаточно было взглянуть на Перпиньяна один раз, чтобы испытывать крайнее отвращение. Маленького роста, толстый, с лицом красно-синего цвета, с отвисшей нижней губой, с вульгарной физиономией и наглым, циничным взглядом.

Узнав Тантена, которого он не раз видел с Маскаро, Перпиньян пришел в смятение.

— Дьяволы! И как только они разнюхали, — пронеслось у него в голове.

Вслух же он сказал:

— Я в восторге, дорогой Тантен, что вижу вас у себя! Чем могу быть полезен? Не просто так же вы забрались сюда!

— О, не беспокойтесь, сущие пустяки…

— Нет-нет, я очень уважаю и даже люблю господина Маскаро! Я был бы счастлив…

Снизу слышались чьи-то рыдания.

— Черт возьми! — заорал Перпиньян, — в чем дело?

— Я оставил двоих без завтрака, — отозвался Полюш.

— Что! Да как вы посмели?

— Но вы же сами…

— Сейчас же накормите детей!

С этими словами хозяин взял Тантена за руку и увлек в небольшую комнату, которая служила конторой «фабрики бродячих артистов».

В конторе стоял стол и три стула. Белая полка с канцелярскими принадлежностями была единственным украшением.

Гость и хозяин уселись на стулья, и каждый стал размышлять, с чего бы начать.

— Как вы меня разыскали? — начал Перпиньян.

— О, совершенно случайно, — беспечно ответил Тантен. — я столько бегаю по городу, что вполне естественно, если время от времени и набредаю на что-нибудь интересное. К примеру, я даже узнал, совершенно случайно, конечно, что вы приняли меры предосторожности, чтобы ваше заведение не могло вас скомпрометировать.

— Вы о чем?

— Ну, хотя бы о том, что ваше предприятие зарегистрировано на имя мужа вашей экономки. В случае неприятностей вы исчезнете, растаете как дым, а добродушный Бютор будет отчитываться перед полицией. Знаете, как идея — это может быть и неплохо, но вот на практике…

Подумав, он добавил:

— Когда я говорю о «практике», то имею в виду, что до тех пор, пока у вас нет умного врага — вы в безопасности.

Бывший повар был достаточно умен, чтобы понять, куда гнул Тантен.

— Тысяча чертей! — выругался он про себя. — они что-то пронюхали.

Вслух он сказал совсем другое.

— Ко мне все это не имеет никакого отношения. Моя совесть чиста. Сами понимаете, я с удовольствием имел бы другое дело, но средства мои ограничены. А в городе квартиры неудобны и дороги…

— Настолько неудобны, — подхватил Тантен, — что вполне могло бы статься, что кто-нибудь из соседей мог услышать, как вы обращаетесь с детьми…

Перпиньян сделал вид, что не понял.

— Опять же журналисты. Пронюхав о моих занятиях, они бы не дали мне покоя. Можно подумать, что у меня такие уж барыши…

— Ну, барыши у вас порядочные, — заметил Тантен.

— Разумеется, мне хватает на жизнь, но посчитайте, какие расходы!

— Скажите на милость!

Тон посетителя, наконец, вывел хозяина из себя.

— Черт возьми, — заорал он, — если вы считаете, что это так выгодно, так почему вы с Маскаро не займетесь? Сразу узнаете, чего стоит добыть этих пострелят! Нужно ехать в Италию! Сманить! Рискуя, контрабандой вывезти сюда! Половина их в дороге заболеет! А теперь можете посмотреть на того чертенка на кухне, который изволит болеть, вместо того, чтобы приносить те самые барыши!

Перпиньян остановился, чтобы перевести дух. Он уже пожалел о своей горячности, понял, что хватил через край.

— Ну, и сколько же у вас таких? — невозмутимо продолжал спрашивать Тантен.

— От сорока до пятидесяти.

— Гм, неплохо, вы играете по-крупному. Если считать, что каждый из них должен в день принести три франка, получается совсем неплохо!

— Вы всерьез считаете, что они каждый день мне столько приносят?

— Даже и не сомневаюсь. А если кто из них не сможет выплакать нужную сумму, то у вас есть способ объяснить ему, что он должен сделать завтра…

— Что вы хотите этим сказать? — забеспокоился бывший повар.

— Ровным счетом ничего обидного для вас. Я хотел вас только спросить, читаете ли вы иногда «Судебный Вестник»? Если нет — то напрасно. Он очень нехорошо относится к таким, как вы. Например, недавно один хозяин таких же, как у вас, учеников получил пять лет тюрьмы за жестокое обращение с ними. Только за жестокое обращение… — старик захихикал.

Перпиньян из пунцового стал белым. Руки у него затряслись.

— Чтоб меня поразила молния, если я понимаю, о чем речь! — крикнул он.

Но испугать Тантена было трудно. Не повышая голоса, он продолжал с прежним хладнокровием.

— Не понимаете? Сейчас я вам объясню. Например, вы остались недовольны кем-нибудь из своих маленьких невольников и в наказание заперли его в подвал, а сами отправились спать. Ночью в подвале лопнула труба. Вы приходите утром, чтобы выпустить маленького невольника, а вместо него вынимаете трупик, ребенок утонул…

Перпиньян едва держался на ногах.

— Дальше, — задыхаясь, произнес он, — дальше…

— А дальше возникает вопрос… что делать с несчастным? Ну, не полицию же звать! Копай дыру, затолкай туда труп, много ли ему надо места? А за то, что никто не слышит и не видит, можно поручиться.

Перпиньян ничего не ответил. Шатаясь, он дошел до двери, запер ее и остановился перед Тантеном.

— Поистине вы слишком много знаете, сударь, — произнес он. Вид его был страшен. Но Тантен был спокоен и весел.

— Это еще что, — продолжал он, — за это вам могут дать пять лет каторги, но я знаю нечто получше! Мне известно ваше путешествие в окрестности Нанси! Что вы скажете об этом?

Тот рванулся и зарычал, как зверь, которого ранили.

— Скажете ли вы, наконец, что вам от меня нужно?!

— Небольшой услуги! Самой маленькой услуги…

— В самом деле? Но если она так мала, так что заставляет вас говорить мне такие вещи?

Вместо ответа старик пожал плечами.

— Ну, что же, в таком случае я тоже найду, что вам сказать…

— Не стесняйтесь, пожалуйста, — сказал Тантен.

— Для того, чтобы говорить мне в лицо подобные вещи, сударь, вы должны были быть вдвое моложе, ясно?

Что-то блестящее, острое сверкнуло в его руке.

Но Тантен неуловимым кошачьим прыжком оказался рядом и схватил Перпиньяна за горло. Тот посинел. Одним рывком Тантен свалил его на пол. Потом достал из кармана ремень и туго стянул толстяка.

— Неужели ты считал, что я не знаю, с кем имею дело? — обратился Тантен к лежащему. — Дурак, ты думал, со мной так легко справиться даже с помощью ножа? Да посмотри, если бы я хотел, тебя бы уже не было!

С этими словами Тантен достал из кармана револьвер, сунул его под нос толстяку и снова спрятал.

— Неужели ты мог подумать, что я пойду к тебе в вертеп, не предупредив никого из наших? Да если бы со мною что-то случилось, Маскаро поднял бы на ноги всю полицию вместе с прокуратурой. Ты Богу за меня молиться должен, болван! И не вздумай сопротивляться воле Маскаро. У него и так достаточно улик против тебя. Надеюсь, ты это понимаешь?

— Твой Маскаро — дьявол! А с дьяволом, видимо, бороться бесполезно…

— Я всегда знал, что ты дурак. Но не думал, что настолько. Ведь я пришел к тебе с предложением довольно выгодного дела. И если ты успокоился, мы можем поговорить с тобой по-приятельски.

— Хороши приятели, выдавите из меня все, что сможете, и бросите…

— Хватит чушь пороть! Давай-ка я тебя развяжу. Вот так… А теперь начнем разговор сначала. Первое — ты уже несколько дней следишь за Каролиной Шимель…

— Кто? Я?!

— Ты, ты. Не сам, конечно. Один из твоих бродяг, под именем Амброзио, хотя сам дьявол не дал бы ему такое имя. Ну, да мне известно и настоящее…

— Ну, а если и так?

— Будем говорить, что он прескверно исполняет свои обязанности. Он пьет по-черному. Два дня назад наши люди напоили его и все узнали, пусть скажет спасибо, что еще и доставили его сюда.

— А, так это были ваши? Значит, и за Каролиной тоже ваши следят?

— Какой ты догадливый!

— Гм, ну, кто мог знать… Сам понимаешь, своя шкура мне дороже… — он явно тянул время.

— Ладно, ладно. Ты мне не ответил: зачем тебе нужна Каролина?

— По правде говоря, мне не хотелось бы говорить об этом. Девиз моего агентства «Скромность и глубокая тайна».

Тантен дернулся на стуле.

— Послушай! Ты, видимо, решил, что я пришел поиграть с тобой в карты?

— Нет…

— В таком случае, чего же ты мне говоришь глупости? Я ведь знаю даже, от кого ты получил это поручение.

— Ты уверен?

— Как в самом себе! Клиент был от адвоката Катена.

Перпиньян был разбит наголову. Он пришел в ужас.

— И после этого ты станешь меня убеждать, что ваш Маскаро не сам Сатана?

Тантен поправил очки.

— Если бы мы знали все, ты не был бы сейчас нужен. Ты должен объяснить, каковы отношения между клиентом и Катеном. В этом и заключается твоя услуга нам.

— Да ради Бога, — вскричал обрадованный Перпиньян. Он ожидал чего-то похуже. — Три недели тому назад ко мне пришел адвокат Катен и спросил, смогу ли я разыскать одно лицо, следы которого давно потеряны. Я, конечно, ответил, что да, ибо в том и состоит моя специальность. «В таком случае, — говорит мне он, — будьте завтра к десяти часам дома, к вам придет человек, который сообщит все остальное».

И, действительно, на другое утро приходит старик, бедно одетый, в ветхой шинели и поношенном платье. Но только тут такая неувязка, у старика под этой бедной одеждой — великолепное белоснежное белье, превосходная обувь и маленькие аристократические руки с очень ухоженными ногтями. Я предложил ему кресло, так как меня не интересовало, зачем ему нужна была эта комедия с переодеванием. И предложил изложить суть дела.

— «Милостивый государь, — начал он, — двадцать четыре года тому назад, по независящим от меня обстоятельствам, я сдал в воспитательный дом ребенка от женщины, которую страстно любил. Ее уже нет в живых. Я стар. Мне хотелось бы отыскать этого ребенка. Тому, кто его отыщет, я предлагаю половину своего состояния, а я богат. Не можете ли вы мне сказать, насколько это выполнимо?»

— Конечно, я стал заверять старика, что невыполнимых задач не бывает, но он перебил меня…

— «Катен говорил мне о ваших способностях. Но дело в том, что в тринадцать лет он сбежал из воспитательного дома и больше о нем ничего не известно. Я даже не знаю — жив ли он».

— Неразрешимых задач действительно нет, — засмеялся Тантен.

Перпиньян подозрительно посмотрел на него. Ему пришла в голову мысль, что то же задание получил и Маскаро. И что тот уверен в успехе…

— Я не могу соперничать с Маскаро, — добавил толстяк, — но кроме сведений, которые вы получите из воспитательного дома, я бы мог добавить еще кое-что. Старик обещал мне это.

— И вы получили эти сведения?

— Нет. Мне даже показалось, что старик пришел больше за советом, чем с предложением передать это дело в мои руки…

Дело в том, что когда мы закончили разговор, он попросил дать ему ответ через Катена. Потом вручил мне пятьсот франков, сказав, что не хочет даром отнимать время.

Больше мне действительно ничего не известно об отношениях этого старика с Катеном.

Тантен видел, что на этот раз Перпиньян не врет.

— И вас не заинтересовало, кто был ваш таинственный посетитель?

— Я шел за ним до самого дома. Это был сам герцог Шандос.

— Ну, это не является для меня тайной, — улыбнулся Тантен. — А вот какая связь тут с Каролиной Шимель, вы мне так и не сказали.

Перпиньян насмешливо улыбнулся.

— Неужели? Когда я столкнулся с этим делом, то, разумеется, занялся прислугой. Но оказалось, что самые старые слуги работают в замке не больше пятнадцати лет. А дело-то было двадцать четыре года тому назад! Я случайно услышал в одном из винных погребков о служанке, которая работала у герцога двадцать пять лет тому назад и до сих пор получает от него пенсию. Ею и оказалась Каролина Шимель.

— Очень недурно. Но что же вы думали от нее узнать?

— Ну… Я считал, что пенсию дают за какую-нибудь услугу. Возможно, ей были известны какие-нибудь подробности рождения этого «сына любви».

— Предположение, не имеющее под собой никакого основания, — заметил Тантен.

— Весьма вероятно, потому что герцога я у себя больше не видел.

— Но Катен у вас был…

— Даже три раза.

— И сообщил вам номер дома, куда был доставлен малютка?

— В том-то и дело, что нет! Когда я, в последний его визит, сказал, что попусту теряю время, то он сознался мне, что, видимо, вообще напрасно ввязался в это дело.

Тантен превосходно понял, чья это была работа, но внешне он сделал вид, что разделяет досаду и удивление Перпиньяна.

— Видите ли… Вероятнее всего, что герцог одумался. Он ведь не хуже нас с вами знает судьбу большинства из этих детей. Кто может поручиться, что наследник короны Шандосов не кончает своего образования в одной из тюрем?!

Перпиньян понимал, что Тантен недалек от истины. Он прекрасно знал, до чего может довести ребенка отчаяние и одиночество.

— А досадно, — продолжал он, — что дело сорвалось! Я уже и план действий выработал. Я подумал, что обойду все крупные и мелкие города, все приюты, и буду рассказывать об особых приметах мальчугана. И, естественно, что кто-нибудь вспомнит его…

Тантен рассмеялся. Такая идея была довольно забавна. Правда, она отдавала египетскими пирамидами, но иногда могла оказаться действенной.

— Недурно придумано, — заметил он.

— Наконец-то вы признали, что я не дурак! Мне вообще-то пришла в голову еще одна неплохая идея. Если я не найду настоящего сына герцога, то вполне можно подсунуть ему чужого. Надо только обставить дело похитрее и потуманнее.

Тантен даже подскочил на стуле.

— Мне кажется, это будет чересчур уж смело! — проговорил он.

Перпиньян, заметив, какое впечатление произвело на Тантена его признание, решил, что Тантен в восторге от его ума.

— Да, вы правы, дело довольно рискованное, — продолжал он, — и я решил забросить его.

— Поди, испугались?

— Я! Я испугался?! Вот это забавно!

— В таком случае, почему же вы его оставили?

— Почему? Ха! Рад бы в рай, да грехи не пускают. Значит, есть тому причины!

— До сих пор я их не замечал.

— Есть, Тантен, есть! Дело в том, что у ребенка есть особая примета, по которой его можно узнать из тысяч. Но приметы этой герцог мне не сказал.

Узнав все, что его интересовало, дядюшка Тантен собрался уходить.

— Мне весьма жаль, дорогой Перпиньян, что я нарушил ваше уединение. Я ошибся. Мы с вами охотимся не на одного зверя. А потому — удачи вам…

Скажу вам откровенно: вряд ли вы найдете ребенка таким способом, но если вы поведете себя с герцогом правильно, то часть его кредитных билетов станет вашими. До свидания. Прошу простить…

— Есть особые приметы, — бурчал он себе под нос. — А я и не подозревал об этом. И Катен промолчал. Каков разбойник!

К любому новому человеку, появлявшемуся на небосклоне Маскаро, он сейчас же приставлял, на всякий случай, соглядатая. Не избежал этого и Андре.

Едва он расстался с Модестой, как один из шпионов уже шел за ним по пятам.

Шпионом был приятель Бомаршефа, Кандель. Весьма надежный малый. Он получил задание следить за Андре так, чтобы тот ни в коем случае не обнаружил слежку. Правда, эта предосторожность была пока излишней.

Андре так был погружен в мысли о Сабине, так радовался, что ей наконец-то лучше, что не видел и не слышал ничего вокруг себя. Никогда еще его надежды не казались столь осуществимыми, как сейчас. У него появились друзья: барон Брюле и виконтесса Буа-д' Ардон!

Он ни минуты не сомневался в благожелательности и благородстве барона.

Теперь, когда жизнь улыбнулась ему, он решил работать с удвоенной энергией, чтобы наверстать упущенное.

Ему надо было систематизировать рисунки лепных работ, которые он взялся сделать для великолепного нового дворца старика Ганделю. Он взялся за оформительские работы во всем здании от верха до низа.

Поднявшись на другой день рано утром и взглянув лишь одним глазом на портрет Сабины, он засел за свои картоны. К десяти часам он должен был отнести их заказчику, отцу известного нам Гастона Ганделю.

Закончив работу, Андре вышел из дому.

Знаменитый подрядчик (отец пустоголового и жалкого Гастона Ганделю) жил на роскошной улице Шоссе-д' Антен, неподалеку от прелестного здания театра Парижской комедии, выстроенного им же.

Когда Андре вошел в переднюю респектабельного дома, навстречу ему вышел прилично одетый слуга и, извинившись, спросил:

— Не могли бы вы избрать другое время для посещения? Дело в том, что он в таком состоянии, что… За все пять лет, которые я прослужил в этом доме, я впервые такое вижу! Он переломал в кабинете половину мебели. И все это началось после ухода его адвоката, Катена!

— Ко мне это не относится, — улыбнулся Андре, — прошу вас — доложите.

Слуга нерешительно отправился к господину, а Андре остался в приемной.

Из кабинета доносились крики и проклятия, голос был далеко еще не старческий…

— А, это вы?.. Берите кресло, если еще осталось целое, и садитесь! Вы мне нравитесь, — серьезно продолжал старик, — у вас хорошая голова, доброе сердце и вы никогда не скучаете на работе. И самое главное, вы всего добились сами!

— Это не совсем так. Ваш друг и мой покровитель, господин Лантье, был первым, кого я встретил в Париже и кто сделал мне так много добра…

— Может быть. Лантье хороший человек. Но, если бы в вас ничего не было заложено, то и доброе семя не принесло бы никаких плодов.

Андре не мог понять, что стряслось с этим весьма достойным человеком.

— Ведь вот вышел же из вас такой прекрасный человек, что, клянусь, если бы у меня была дочь, я не желал бы лучшего зятя! Но, что поделаешь, — с горечью продолжал он, — у меня нет дочери. И мне не на кого рассчитывать, кроме самого себя…

Андре все еще ничего не мог понять.

Старику Ганделю никто не давал больше пятидесяти лет, хотя на самом деле ему было уже около семидесяти. Высокий, мощный, с массивными, крепкими руками… Казалось, что он тоскует по блузе мастерового, которую он носил в молодости. Этому человеку было чем гордиться. Он составил свое трехмиллионное состояние, ничем и никак не замарав себя.

— Да, — продолжал он, — не на кого! А между тем, ведь у меня есть сын.

Лицо его исказилось.

— Вы знаете моего сына?

Вот теперь Андре все понял. Он вспомнил обед у Розы, обезьяньи ухватки Ганделю-младшего, и искренне пожалел старика.

— Да… я имел честь раза два быть в его обществе… Месье Гастон…

Старик вздрогнул.

— Ради Бога, неужели вы думаете, что я мог дать своему сыну такое имя?! Я окрестил его Пьером! В честь его деда, простого землекопа. Но этот болван стыдится носить это имя честного человека. Ему, видите ли, надо что-то типа конфеты! «Гастон» — звучит, как банка из под помады! Если бы только это! Он заказал себе визитные карточки. Он теперь — маркиз де Ганделю. Маркиз!!! Сын того самого Ганделю, у которого мозоли на спине еще не сошли от ящиков с кирпичами и известкой! Хорош «де»!..

— Ну, это еще не преступление, — заметил Андре, желая утешить старика, — молодые люди любят подчас щегольнуть…

Но старый Ганделю считал, что такие вещи задевают его честь.

— Получается, что он стыдится своего отца! Меня, который обожает его. Ведь я ни разу, с самого детства, не сказал ему «нет». Ему милее общество плутов и пропащих женщин, которые его обирают и над ним же смеются! Идиот! Он ведь не понимает, что вся эта сволочь поклоняется не ему, а моему карману! А он считает, что его достоинствам! Скажите на милость: каким таким достоинствам?!

Андре чувствовал себя очень неловко.

— Человеку нет еще двадцати лет, а на кого он похож? Истаскан, лыс, ни на что не годится. Стоять прямо не может! Если бы я не знал его мать (бедная покойница!), я бы усомнился: мое ли это дитя?!

И чего ему нужно? Полторы тысячи франков он получает от меня ежемесячно «на сигары». И при этом каждому встречному-поперечному толкует, что его отец-скряга и жмот, у которого каждый грош надо вырывать!

Вдруг старик замолчал и прислушался. Лицо его нервно подергивалось.

Андре тоже прислушался. Но тут дверь отворилась, и на пороге возник пестрый, надушенный и напомаженный юный Ганделю, по обыкновению очень довольный собой.

Старик вздрогнул и пошатнулся.

Но юный шалопай, ничего не замечая и даже не сняв шляпы, развязно произнес:

— Здравствуй, папа, как ты сегодня чувствуешь себя?

Несчастный отец задрожал сильнее.

— Прочь от меня, — закричал он, — не подходи ко мне!

Тот остановился, повернулся на каблуках и развязно заявил:

— А, вы опять в дурном настроении…

Подрядчик схватил трость и взмахнул ею.

Андре бросился между ними. Но старик уже овладел собой. Отбросив трость в угол, он холодно произнес:

— Не пугайтесь, я еще не сошел с ума.

Гастон явно струсил, но, пытаясь сохранить достоинство, заявил:

— Что все это значит? Хочу вам заметить, что я вовсе не желаю этих театральных сцен. Здесь не водевиль…

Он не успел окончить. Андре сжал его руку и прошептал ему в самое ухо:

— Молчите! Ни слова больше!

Но идиоту-сыну такой совет пришелся не по нраву.

— Чего он вечно придирается ко мне? Хорошо вам говорить «молчите». Он же не молчит!

— Не молчу, потому что должен я когда-нибудь облегчить душу, — с горечью произнес старик. — Послушайте, Андре, вы поймете мои страдания. Этот несчастный, который был моей гордостью, моим счастьем, способен держать пари на мою смерть!

— Ну, это уж слишком, — вскричал шалопай, стараясь казаться возмущенным. — Это черт знает что такое!

Отец презрительно обернулся.

— Может, вы скажете, что это неправда? На прошлой неделе вы объявили, что с минуты на минуту я должен умереть, и под это пари старались занять сто тысяч франков! Жалкое существо! Имей хотя бы твердость выслушать перечень своих пороков и преступлений!

— Однако, папа…

— Молчи! Катен — мой друг, и он не станет мне врать. Он только что был здесь. Жаль только, что я слишком поздно все это узнал!

Затем он повернулся к Андре и продолжил свою мучительную исповедь.

— На прошлой неделе я довольно серьезно заболел. Насколько серьезно, что решил составить завещание. Послал за адвокатом. Этой мой старый друг — Катен. А этот бандит ни на минуту, как и подобает хорошему сыну, не отходил от меня. Я про себя радовался… Значит, он меня любит! Если я умру, будет кому меня оплакать! Хорошо иметь сына!

Увы! Я жестоко ошибался. Я только сегодня узнал, что ему нужна моя смерть, а не жизнь! Смерть, которая передаст в его руки мое состояние. Он ведь обещал своим кредиторам огромные проценты, если я проживу дольше! Если я выздоровею, он обещал уплатить не сто, а двести тысяч франков!

Подрядчик остановился. Он задыхался от тяжести собственных слов…

— Он подыскал даже врача, который засвидетельствовал его кредиторам мое тяжелое состояние, иначе ему не хотели верить.

Бедный старик тяжело опустился в кресло.

Андре подошел к нему.

«Боже, — подумал он, — человек действительно может вынести все…»

В то же время он подумал, что когда этот гордый старик придет в себя, вряд ли он простит себе, а заодно и ему, то, что он сейчас рассказал.

Андре ошибался. Старик Ганделю считал, что перед человеком, которого он уважает, можно открыться.

— И что же, — продолжал тот. — На зло всем: доктору, кредиторам, даже родному сыну, Бог поднял меня! Сделка не удалась! Мой сынок не получил обещанных ста тысяч франков!

Закончив, оскорбленный, убитый горем, отец зарыдал.

— И что тебе стоило, — обратился он к сыну, — накапать мне вместо двух, трех капель, десять. Это ведь яд. Тогда я бы мог не узнать то, что я теперь знаю. А при помощи мошенника-врача ты бы ускользнул от правосудия!

Андре слушал старика, не сводя глаз с Ганделю-младшего. Но совершенно напрасно он надеялся обнаружить хотя бы следы раскаяния! Нет, Гастон казался раздосадованным, но отнюдь не печальным и раскаявшимся.

— И, главное, ради чего все это делалось, — не унимался старик, — ради кого разваливается состояние, которое я наживал всю жизнь? Ради развратной девки, его любовницы, которой он присвоил титул «маркизы де Шантемиль». Маркиз Гастон, маркиза де Шантемиль! До стойная пара!

На этот раз «маркиз» подскочил, как ужаленный.

— Ну, этого я не потерплю, чтобы моя Зора…

Отец нервно рассмеялся.

— Скажи, пожалуйста! Ну, так обожди, пока тебе исполнится двадцать один год! А до тех пор я прикажу всех твоих маркиз и виконтесс посадить в тюрьму, чтобы они не связывались с несовершеннолетним!

— Что? Нет, вы не сделаете этого! Папа, вы не сделаете…

— Непременно сделаю. Спасибо, Катен объяснил мне все мои права. Вы — несовершеннолетний идиот, а ваша Зора — ловкая интриганка. Суд снизойдет к просьбе отца. А закон для таких особ ясен и неумолим. Я сам его только что читал.

— Но, папа! Ради Бога!..

— И не проси! Я долго терпел, но теперь вижу, надо положить конец этому безумству. Это уже не шалости, а преступление. Жалоба прокурору написана и сегодня же Катен подаст ее. Так что еще до наступления ночи ваша маркиза или виконтесса получит по заслугам!

Последний удар оказался не по силам самозванному маркизу. Он побелел и разревелся, как ребенок.

— Но, Зора — в тюрьме! Зора — под арестом! — всхлипывал он, захлебываясь слезами.

— Вот именно. Сначала в полиции вместе с карманниками и пьяными воришками, а потом в Сен-Лазаре!

Это оказалось слишком для жалкого потомка. Он закричал, забился на полу, выкрикивая:

— Вы злоупотребляете своими родительскими правами! Так знайте, мы явимся в полицию, я с друзьями, назло вам и вашему Катену, и освищем вас обоих. Я сяду рядом с ней на скамью подсудимых. Накуплю ей бриллиантов, а когда дождусь совершеннолетия, все равно женюсь на ней. Что, взяли? Все журналы будут писать об этом! Мне это будет очень приятно!

Отец медленно поднимался со своего места.

В эту минуту Андре схватил юного негодяя за шиворот и вытолкал за дверь.

— Зачем вы это сделали? — строго спросил старик. — Теперь он побежит к этой… предупредит ее, и она ускользнет от рук правосудия. Этого не должно случиться.

— Не надо, успокойтесь, — говорил Андре, пытаясь его удержать.

Но старик оттолкнул его и, шатаясь, вышел из кабинета.

— Быть беде, — подумал Андре, ожидая развязки.

Минут через десять старый Ганделю вернулся. Он стал спокойнее, но лицо его оставалось грустным.

— Я запер его, а ключ отдал надежному слуге. К ней он теперь не попадет. Но мне от этого не легче. Ох, совсем не легче…

— Надо проследить, чтобы он что-нибудь не сделал с собой, — обеспокоился Андре.

Старик пожал плечами, губы его скривила жалкая улыбка.

— Это он-то? — презрительно спросил он, — скорее от его пальто можно ждать решительного поступка, чем от него! Разве он мужчина? Посмотрите на него. Валяется на постели и льет слезы, Пора давно мне одуматься и, вместо того, чтобы потакать ему, взять его в жесткие руки. Завтра же соберу семейный совет и объявлю, чтобы никто не давал ему ни сантима! Пусть подумает над тем, что деньги в его возрасте пора зарабатывать. А его девку непременно посажу. Пусть хоть все журналы разом поднимают скандал!

— Может быть, вы все-таки найдете другое средство… — заметил Андре.

— Нет, другого средства быть не может. Надо научиться переносить скандалы и мнимые бесчестия, чтобы не прийти к настоящим. Не известно, с кем он связался, сам бы он до махинации с кредиторами не додумался бы.

Любящий отец пытался найти оправдания своему непутевому сыну.

— Пора, однако, заняться делом. Прошу вас, забудьте те неприятные минуты, которые я невольно заставил вас пережить. Идемте на стройку…

Выходя, он оглянулся вокруг.

— М-да, печальная картина. Все разбито вдребезги. А какая хорошая была мебель… Сколько труда в нее вложено. Видите, как нехорошо поддаваться своим эмоциям.

Он обернулся и крепко пожал Андре руку.

— Бог наградит вас. Сегодня вы спасли жизнь моему сыну, а следовательно и мне. Таких услуг я не забываю. Теперь займемся делом, которое нас ожидает. Но по дороге зайдем куда-нибудь перекусить…

Андре с удовольствием принял предложение. Он гордился уважением этого простого, но глубоко честного человека.

Прийдя на стройку, они застали там более дюжины молодых художников и скульпторов, но, против обыкновения, подрядчик не уделил им внимания. Все его мысли были на улице Шоссе-д' Антен, возле сына.

Минут через пятнадцать он подошел к Андре.

— Я, пожалуй, вернусь к себе, — проговорил он устало, — о деле поговорим завтра…

И быстро ушел…

Художники и рабочие переглянулись.

Андре переоделся в рабочую одежду.

Только он принялся за работу, как к нему подбежал один из учеников и сказал, что какой-то хорошо одетый господин непременно хочет его видеть.

Андре с досадой оторвался от работы и сбежал вниз. Но вся его досада исчезла, как только он увидел барона Брюле-Фаверлея.

— О, вас я всегда рад видеть, — воскликнул он, — извините, не могу подать руки, весь в алебастре.

Вдруг он заметил, что барон чем-то расстроен.

— Что случилось? — спросил он, бледнея. — Сабине плохо?

Гонтран опустил голову.

— Если у вас есть время, то поехали ко мне. Здоровье мадемуазель Мюсидан поправилось, но… но, час от часу не легче…

— Господи! Что там опять произошло? — произнес потрясенный художник, — обождите, я сейчас переоденусь…

— Да бросьте…

— Но я же в блузе и весь испачкан!

— Да какое это имеет значение?

— Для вас имеет. Встретится кто-то из вашего круга, пойдут ненужные разговоры…

— Да пусть болтают, что хотят, поехали скорее, — сказал тот и, схватив художника за рукав, потянул его за собой.

— Что же, все-таки, случилось? — нетерпеливо спросил Андре.

— Да потерпите же, сказать об этом я могу только дома, у себя в кабинете!

Добравшись до дома, они тут же заперлись в кабинете, и барон заговорил:

— Сегодня утром я случайно оказался в районе улицы Матиньон. Вдруг вижу — Модеста. Вся в слезах, она кинулась ко мне и сказала, что с двенадцати часов дожидается вас, а вы все не идете.

— Я действительно опоздал, но это произошло помимо моей воли. Так что же случилось?

— Вот вам письмо от Сабины.

Андре судорожно сорвал печать и стал читать вслух:

— Только не предавайтесь отчаянию, — испуганно проговорил барон, — нужно держаться…

Но Андре не дал ему договорить:

— Я не собираюсь отчаиваться, — сухо проговорил он, — я мог рыдать, когда она умирала. Но я мужчина и, если надо бороться за свою любовь, так я буду бороться.

Что это за брак, на который она обрекает себя, как на заклание? Опять какая-то гнусность. Сабина не такова, чтобы испугаться угроз семьи. Она не раз говорила мне, что если они начнут злоупотреблять своей властью, так она открыто уйдет ко мне. И не будет мучиться от угрызений совести. И я верю ей…

Нельзя сказать, что рассуждения Андре не нашли отклика у Брюле-Фаверлея. Что-то подобное складывалось и у него в сознании…

— Давайте вспомним все, что предшествовало болезни Сабины, — продолжал художник. — Болезнь возникла ни с того, ни с сего. Вы оставили ее после своего объяснения здоровой и счастливой. Затем приезжает какой-то барон Кленшан. С вашей точки зрения — сумасшедший. Но, тем не менее, именно после его визита она поднимается к себе наверх, падает в обморок и уже не поднимается. По рассказам Модесты, сам барон уезжает далеко не в лучшем состоянии. Во время болезни Сабины граф и графиня, не отличающиеся родительскими чувствами, ни на минуту не отходят от Сабины, обмениваясь между собой странными взглядами, причем, не разговаривая между собой.

После болезни, едва придя в себя, Сабина пишет мне это письмо. Пишет, что «не может искать даже смерти». Не ясно ли из всего этого, что она становится жертвой какой-то грязной игры. Ее ведь так легко обмануть!

— В одном вы безусловно правы, — серьезно заметил барон, — мне всегда казалось, что в семье Мюсиданов есть какая-то семейная драма. Если Сабина, с ее ранимой душой, случайно наткнулась на нее, то, конечно, такое открытие могло потрясти ее до глубины души.

— Вот как? Вам действительно давно это казалось? — быстро спросил Андре.

— Да.

— Значит мои догадки верны! Тайна существует. И ее надо раскрыть.

Вдруг лицо его приняло озабоченное выражение.

— Скажите, барон! Только прямо и откровенно, пожалуйста. Вам не приходила в голову мысль, что Сабина не любит меня?

— Да как вам такое могло прийти в голову? — возмущенно ответил барон.

— Ну, в таком случае, еще не все пропало! Я спасу мою Сабину! Давайте еще раз все взвесим…

Он взял стул и сел напротив барона.

— Первое. Видимо, еще до вашего отказа, граф сам готовил вам нечто подобное. Иначе почему бы ему не попробовать удержать вас? Ведь вы довольно завидный жених. Верно я говорю?

Барон с улыбкой отвечал:

— В принципе, да.

— Разве приказ не принимать вас не был отдан еще до вашего письма?

— По словам Модесты, действительно так.

— Значит этот гнусный брак совершается не только против воли Сабины, но и против воли ее родителей! В силу той самой тайны, наличия которой не отрицаете и вы!

Теперь ответьте мне: какими же качествами должен обладать этот человек, чтобы жениться не только против воли девушки, но и ее родителей. Да ведь только полнейший негодяй может пойти на такое!

Собственно говоря, что-то подобное крутилось в голове и у барона, просто он еще не мог так четко сформулировать свои ощущения.

— Вполне логично. — заметил он. — но все-таки, что же нам предпринять?

— Пока ничего, — ответил Андре. — Во всяком случае, до тех пор, пока мы не узнаем имени этого подлеца. Вначале я было подумал, что надо найти его и убить, как собаку. Но потом решил, что этого делать нельзя.

— Еще бы, — заметил барон, — после этого ваш брак с Сабиной просто стал бы невозможен.

— Сабина просит меня забыть ее. Я постараюсь этого не делать. Я выслежу мерзавца и выведу его на чистую воду. Надеюсь, что вы поможете мне в этом. После всего, что вы для меня сделали…

Барон был взволнован. Его жизнь, до того бесцветная и одинокая, наполнялась поистине рыцарским содержанием. Помогать бывшему сопернику, защищать счастье той, что была дороже всего на свете… Это ли не достойное дело для дворянина!

— Я ваш, — ответил он. — понадобятся деньги — у меня их достаточно. Понадобится жизнь, я и ее отдам с удовольствием, лишь бы Сабина была счастлива!

В дверь кто-то резко постучал. И звонкий женский голос заставил их улыбнуться:

— Гонтран! Вы что, с ума там посходили, что ли? Почему вы не открываете мне?

Барон бросился к дверям.

И через минуту виконтесса Буа-д'Ардон, усталая и расстроенная, упала на диван.

— Что случилось, Клотильда? — спросил барон.

— Гонтран, вы можете меня спасти?

— Если это в моих силах…

— Мне просто необходимо прямо сейчас двадцать тысяч франков!

Барон облегченно вздохнул и улыбнулся.

— Перестаньте плакать, сейчас пошлю человека, через полчаса они будут у вас.

Подойдя к столу, он набросал несколько слов на карточке и послал слугу, приказав ему обернуться как можно скорее.

Виконтесса тут же успокоилась и вытерла глаза.

— Кроме денег, Гонтран, мне необходим еще ваш совет.

Полагая, что молодой женщине может быть неудобно говорить при нем, Андре встал, намереваясь выйти из комнаты.

— Нет, нет, останьтесь, прошу вас, — сказала виконтесса. — Со мной случилась очень странная история. Сегодня утром ко мне зашел маркиз Круазеноа!

— Брат того Краузеноа, который лет двадцать тому назад так таинственно исчез?

— Вот именно!

— Он что, входит в число ваших друзей?

— Да мы с ним едва знакомы, мы и виделись раза два-три в обществе! Он приехал просто так, привез рекомендацию от маркизы де Арланж. Я думаю, вы ее знаете?

— Конечно, бабушка прелестной графини Комарен.

— Привез он мне от нее письмо, где она просит оказать ему услугу. У нее разыгрался ревматизм, поэтому она сама приехать не может, и вот посылает его. Он очень остроумен, мы смеялись… И вдруг вбегает Ван-Клопен, весь красный, со сверкающими глазами.

— Ван-Клопен? Кто это?

— Мой портной! И можете представить, с чем он ко мне явился?!

— Я предполагаю, что ему нужны были деньги.

— Да! Но я никогда не задерживала его платежи. К тому же он устроил мне скандал при постороннем человеке!

— Действительно непостижимо.

— Я приказала ему убираться вон, а этот негодяй стал кричать, что сейчас отправится к моему мужу.

Брюле знал, что муж виконтессы, обожавший свою жену и отпускавший огромные суммы на ее туалеты, терпеть не мог, когда она делала долги.

— Действительно, огромная угроза для вас, — полушутливо произнес барон.

— Я попросила его об отсрочке, но он взял стул, уселся напротив меня и заявил, что не уйдет, покуда не получит свои деньги!

Гонтран невольно сжал кулаки.

— А как вел себя Круазеноа? — вдруг спросил он.

— Сначала он молчал, но потом вскочил, выхватил из кармана бумажник, бросил его прямо в лицо этому негодяю и крикнул:

— Убирайся вон, жалкая тварь!

— И тот ушел?

— Да, но не сразу. Он заявил: «Получите квитанцию, сударь». Но внизу он вывел слова: «Получил от маркиза Круазеноа по счёту, представленному мною виконтессе Буа-д' Ардон столько-то!»

— Плохо, — заключил барон, — представляю, как смело после этого он просил вашего содействия по своему делу!

— А вот и нет! После ухода портного он тоже засобирался, и я никак не могла понять, зачем же он приходил? Пока, наконец, он не решился.

— Так в чем же дело?

— Он умолял представить его семье Мюсиданов, так как он без памяти влюблен в Сабину!

Андре и Гонтран вздрогнули одновременно.

— Это он! — воскликнули они.

— Он? Что вы хотите этим сказать?

— Только то, моя дорогая, что ваш приятель, — негодяй, злоупотребляющий не только вашим доверием, но и старухи де Арланж.

— Возможно, но все-таки… Я думаю…

— Клотильда, выслушайте нас внимательно!

Гонтран старательно и быстро обрисовал положение, в котором, по мнению его и Андре, находится Сабина. А в конце прочел ее письмо к Андре.

Виконтесса молча слушала, покачивая своей хорошенькой головкой.

— Мне кажется, что вы правы в своих предположениях. Да, по всей видимости, этот Круазеноа знает что-то о семействе Мюсинов. Но, с другой стороны, он же даже не знаком с ними. Он просил меня отрекомендовать его Октаву. Как же он может грозить ему?

— Черт возьми! — воскликнул барон. — Действительно…

— Погодите! — закричал Андре, — да разве вы не видите связи между сценой, произошедшей у виконтессы, и этим сватовством. Ведь не думаете же вы, что ваш портной дурак? Он же должен понимать, что вряд ли вы еще когда-нибудь будете его клиенткой! Значит, объективно говоря, ему выгодно совсем другое!

— Да я целое состояние угрохала на заказы ему!

— Следовательно…

— Ничего не «следовательно», — возразил Гонтран. — Он вообще нахал редкостный. Недавно он вызвал в суд маркизу Раверзай.

— Очень может быть. Но, обратите внимание, что он устроил скандал в присутствии постороннего человека. Значит, скорее всего, они сговорились заранее.

Немного подумав, Андре опять обратился к барону.

— Что вообще представляет из себя этот Круазеноа? Он богат? Как вы считаете, может у него быть при себе двадцать тысяч франков? Ведь такая сумма даже у вас с собой не всегда бывает.

Брюле задумался.

— Как вам сказать… Я знаю, что он принадлежит к одной из древних дворянских фамилий. Имел брата, который пропал при довольно загадочных обстоятельствах. Богат ли он? Вряд ли. И хотя он должен получить довольно крупное наследство, но сумма долгов значительно превышает его. Действительно сумму в двадцать тысяч франков ему довольно трудно было бы наскрести.

— Вот видите! Погодите…

Андре повернулся к виконтессе.

— Постарайтесь вспомнить, что сказал Ван-Клопен, когда тот бросил ему бумажник. Неужели он не отреагировал на это!

— Удивительно, но он ничего ему не сказал, — заметила виконтесса.

— А теперь скажите мне, — продолжал Андре, — считал он деньги или просто положил бумажник в карман?

— Действительно! Он же ничего из него не доставал!

Андре дрожал, как в лихорадке.

— Ну, не странно ли это! Ведь в бумажнике у него могли оказаться, помимо денег, какие-то бумаги, письма… Да и сам бумажник, разве он не нужен ему больше? Наконец, почему незнакомый ему человек сам пишет маркизу расписку, упоминая его фамилию? Вы что, представляли его?! А сама расписка! Она у вас?

При этом вопросе виконтесса побелела.

Глубоко потрясенный, барон прервал его.

— Все ясно. Это заговор. — Он с жалостью посмотрел на свою кузину.

Клотильда рыдала.

— Я все время чувствовала, что со мной должно случиться что-то ужасное. Что же теперь делать? — повторяла она, заламывая руки.

— О, Господи! Теперь ясно, что этой распиской они хотят обязать вас помочь Круазеноа в его сватовстве. Ведь ваша честь в их руках, — хмуро проговорил Брюле-Фаверлей…

— Боже мой! Какой стыд, какой позор…

— Круазеноа свободно может похвастаться в каком-нибудь клубе друзьям этой распиской!

— Гонтран, дорогой! Но неужели за мою честь никто не вступится?

— Нет, Клотильда! Все только посмеются. Начнут говорить о том, что вам, видимо, не хватает денег мужа и вы разоряете Круазеноа. Представьте себе, что будет, если эти сплетни дойдут до вашего мужа!

Отчаянию виконтессы не было предела.

— Я не перенесу этого! Вы не знаете моего мужа! Он так уверен во мне, что считает, что сплетни и клевета — это все о других. Меня они коснуться не могут… А тут такое доказательство!..

Молчание барона и Андре было ей ответом.

— Проклятые тряпки! Ведь я до сих пор могла считать себя самой счастливой женщиной в мире! Никогда в жизни больше не буду влезать в долги!

Впрочем, виконтесса не в первый раз давала себе подобные обещания.

— Но, что же мне делать? Придумайте же что-нибудь, Гонтран! Ведь если вы не найдете способа выручить меня, я пропала! Не смогли бы вы потребовать от этого гнусного Круазеноа эту расписку?

Барон подумал с минуту.

— В принципе, конечно, могу. Но вряд ли он согласится ее отдать. А, к тому же, сразу поймет, что его замыслы раскрыты. Нет, это не годится…

— Неужели же я всю оставшуюся жизнь должна жить в страхе?

— Скажите, виконтесса, — прервал ее Андре, — что вы ему ответили по поводу его предложения мадемуазель Мюсидан?

— Ничего. Я ведь помнила о вас!

— Ну, так и не переживайте заранее. Пока он рассчитывает на ваше содействие, он не посмеет нанести вам вред. Познакомьте его с семейством Мюсиданов, будьте с ним полюбезнее, побольше его хвалите…

— Но что будете делать вы?!

— С помощью барона я разоблачу этого негодяя.

В кабинет вошел слуга, посланный за деньгами.

После его ухода барон подал деньги кузине.

— Вот вам деньги, Клотильда. Пошлите их сегодня же с самой милой запиской этому подлецу.

Тут в разговор вмешался Андре.

— Мне кажется, что есть возможность эту расписку вырвать из его рук, — заметил он, — тогда положение виконтессы будет гарантировано.

— Но, как же…

— У вас есть камеристка, которой вы абсолютно доверяете?

— Я могу ручаться за свою Жозефину!

— Значит так… Скажите ей, чтобы сначала она отдала письмо, а потом, достав из другого конверта деньги, пусть сделает вид, что испугалась такого количества, и не отдает их маркизу без расписки о том, что он получил всю сумму полностью.

— О, Жозефина сможет проделать все это! — воскликнула повеселевшая виконтесса. Итак, можете полностью на меня рассчитывать! Уж я буду знать все, что он будет делать и говорить в доме Мюсиданов! Вы узнаете, господин маркиз, что значит грозить мне! Вы еще и моего портного взяли себе в помощники! Кому же можно доверять на этом свете? Кто теперь станет одевать меня? Ведь мне некому поручить свои туалеты. Но с ним все покончено! Ой, у нас сегодня обедают приятели, — вдруг вспомнила она, — прощайте, друзья мои! Большое спасибо, Гонтран! До встречи!

И она выскочила из кабинета.

— Таковы почти все светские женщины, — вздохнул барон. — Она еще из лучших. И хотя у нее и нет мозгов, но зато есть сердце. У других нет и этого.

Но Андре был слишком погружен в свои размышления, чтобы прислушиваться к философским сентенциям своего друга.

— Теперь Круазеноа в наших руках, — размышлял он вслух. — Я думаю, что графа Мюсидана он держит в руках чем-нибудь вроде того, что они проделали с бедной виконтессой. Одним словом, теперь понятно, что за ним стоят личности, профессия которых — воровать чужие тайны. Но пока мы живы, я клянусь, что граф Мюсидан не будет плясать под их дудку!

Можно ли представить себе все отчаяние эпикурейца и сибарита, увидевшего, что весь привычный порядок его жизненного комфорта нарушен?

Именно в таком положении оказался досточтимый доктор Ортебиз, когда Тантен, по приказу Маскаро, поселил к нему Поля.

Всегда любезный и обходительный, Ортебиз бледнел при одной мысли, что ему придется с кем бы то ни было делить свое жилье.

И вообще, что он будет делать с этим младенцем? Чем теперь займет свой досуг? Водить того обедать и следить за ним вместо няньки? Ортебиз был жестоко раздосадован. Но, тем не менее, мысль о непослушании Маскаро даже не приходила ему в голову.

В принципе он понимал, что оставлять Поля одного сейчас не следует: необходимо провести четкую черту между его прошлым и будущим. Надо постоянно поддерживать в нем состояние к экзальтации, дразнить его самолюбие, разжигать бушующие в нем страсти. Помимо этого надо было понемногу раскрыть ему главный план и, по возможности, подготовить к его восприятию волю, рассудок, совесть, наконец… Надо было лишить его возможности одуматься и предпринять какие-нибудь решительные шаги.

В соответствии со всем этим Поль встретил в его квартире самый радушный прием, а в самом докторе — веселого и любезного собеседника. В качестве друга-наставника тот проповедовал ему определенную философию, которая сводилась к одному принципу: жизнь дана, чтобы ею наслаждаться.

Таким образом, они провели вместе пять дней, не расставаясь ни на минуту. Завтракали в лучших ресторанах, прогуливались в Булонском лесу, обедать ходили в клуб, где доктор был одним из самых почетных членов…

Что касается вечеров, то их они неизменно проводили у Мартена-Ригала. Доктор играл с банкиром в карты, а Поль с Флавией шушукались где-нибудь по углам или проводили целый вечер у рояля.

Но ничего вечного на земле нет. На пятый день пришел Тантен, взял вещи молодого человека и предложил ему следовать за ним.

— Для вас подготовлен прелестный уголок, — заметил он Полю, — конечно, там нет такой роскоши, но уверяю вас, все устроено совсем недурно!

— Где же это?

Старик лукаво улыбнулся.

— В двух шагах от Мартена-Ригала.

Поль был в восторге.

Квартира состояла из трех комнат. Все указывало на то, что владелец ее отнюдь не беден. И в то же время создавалось впечатление, что тут уже давно живут.

Эта особенность сразу бросилась в глаза Полю.

— Мы, видимо, зашли в чужую квартиру, сударь, здесь же явно кто-то живет! Смотрите, на рояле открытые ноты. В камине еще дымится пепел…

— Естественно. Ведь вы уже целый год живете здесь. И я удивлен, как это вы собственных вещей не узнаете?

Поль только рот открыл.

Что скрывалось за всем этим, добродушная мистификация старика, любившего подшутить, или действительно — тайна?

— Что за странные шутки? — подозрительно спросил он.

— Я не шучу, — строго ответил старик, — и сейчас же докажу вам это.

Подошел к лестнице и, перегнувшись через перила, крикнул:

— Тетушка Бригитта! Будьте добры, поднимитесь к нам!

Повернувшись к Полю, он произнес:

— Сейчас увидим вашу привратницу.

Немного погодя к ним поднялась толстая, неуклюжая женщина со злым, некрасивым лицом и носом, похожим на флюгер.

— Здравствуйте, матушка! — приветствовал ее Тантен. — Я позвал вас, чтобы вы напомнили молодому человеку, кто он и что он…

— Вы шутите, господин Тантен! Как это я могу не знать своего жильца! Это же месье Поль! У него нет фамилии, так как он не знает своих родителей. Родом он из местечка Риен-Овек. Он артист и дает уроки музыки, переписывает ноты, сочиняет… Я думаю, что он, судя по тому, как он живет, зарабатывает франков триста, четыреста в месяц. Живет тихо и скромно, ни дать, ни взять — красная девица. Если бы моя дочь была похожа на него благонравием и трудолюбием, я была бы счастливейшей из матерей!

Закончив эту тираду, привратница вытащила из кармана табакерку, повертела ее в руках и с наслаждением наполнила табаком свой флюгер.

Тантен с восторгом слушал ее речь, потом задал ей еще вопрос:

— И давно вы знакомы с месье Полем?

— Да он у меня уже пятнадцать месяцев живет, я же и в комнатах у него убираю.

— А где он жил раньше?

— Он переехал сюда с той стороны реки, с улицы Жако. Я бывала у него на старой квартире. Там все очень жалеют о таком чудесном жильце, но ему необходимо было перебраться поближе к библиотеке на улице Ришелье…

Тантен движением руки остановил ее.

— Довольно, тетушка Бригитта! Можете идти.

Поль слушал этот рассказ о себе, не веря ушам.

Тантен встал и запер дверь на ключ.

Взглянув на остолбеневшего Поля, он расхохотался.

— Каково впечатление, милейший? — произнес он, едва выговаривая слова от смеха. — Что вы на это скажете?

Поль собрался с силами. Первое испытание было не таким уж и неприятным.

— Ничего, сударь, она отлично выучила свой урок.

Старик презрительно улыбнулся и с сожалением посмотрел на своего ученика.

— И это все, что вы поняли? Очень жаль! Значит, мне еще долго придется возиться с вами!

Поль покраснел. Была задета его самая чувствительная струна.

— Извините, — отвечал он с достоинством. — Я отлично понял, что это лишь вступление. Опера, как я понимаю, еще впереди.

Тантен повеселел.

— Отлично сказано! Вот именно, только вступление! И, поверьте мне, у вас совершенно восхитительная роль в этом спектакле! И, несомненно, вас ожидает грандиозный успех, если только хватит таланта хорошо ее сыграть!

— Так почему бы вам сразу не сказать мне всего!

— О, нетерпеливая юность! И Париж не за один день строился. Доверься нам полностью. Поверь, ты не останешься в накладе. Обдумай хорошенько сегодняшний урок. Следующая репетиция будет, когда ты хорошо войдешь в свою роль.

Запомни хорошенько все, что говорила эта женщина. Это должно стать для тебя святой и непреложной истиной. Когда ты все хорошо усвоишь, я расскажу тебе остальное. Все великие самозванцы для начала знали не более, чем ты.

При слове «самозванцы» вся кровь бросилась Полю в лицо. Но Тантен знал, что делал.

— Я могу, — продолжал Тантен, — рассказать еще кое-что в назидание. Один из моих приятелей неплохо знал лже-Людовика XVII. Так вот он рассказывал мне такую историю о нем.

Будучи сыном башмачника из Амьена, он так вошел в свою роль, что когда ему устроили очную ставку с его бывшей любовницей, которую он страстно любил, то он ее не узнал.

— Что за сказка? — прервал его Поль.

— Это не сказка. Он действительно ее не узнал! И ты должен так же вжиться в свою роль. Нечего улыбаться. Ты должен достичь совершенства в своей игре!

Поль Виолен, нежный сынок горожанки из Пуатье и наивный любовник красавицы-Розы, должен изчезнуть. Он умер на чердаке отеля «Перу». И в случае надобности его владелица мадам Лупиас это подтвердит. Вы должны сбросить с себя прошлое, как старые перчатки. Весь ваш успех зависит именно от этого. Вы должны вырвать из прошлого даже память обо всем, что когда-либо происходило с вами! Чтобы, если вас кто-то когда-то на улице окликнет по имени, вы даже инстинктивно не обернулись!

Как ни хорошо готовил себя Поль к восприятию новой жизни, но, все-таки, он растерялся.

— Так кто же я теперь? — невнятно пробормотал он.

— Да ведь вам только что все объяснили! Вы росли в воспитательном доме и никогда не знали своих родителей. Вот уже пятнадцать месяцев живете здесь. А до того жили на улице Жако. Там вас тоже не только знают, но даже известно, откуда вы переехали.

— Таким образом, вы проведете меня через все мое прошлое?

— Ну, конечно, вплоть до вашего рождения! Возможно, если вы будете себя умно вести и если розыск подтвердится, вы скоро узнаете своего отца.

— О, месье Тантен!

— Да, да. Лишь бы только вашему отцу не пришло в голову тоже узнать вас…

Лицо Поля принимало все более озабоченный вид.

— Но как же мне говорить о своей прошлой жизни? Ведь и Мартен-Ригал, и Флавия…

— О, вот мы и поняли друг друга! Смею заявить, что у вас будет достаточно подробных документов и записей о вашем прошлом! Так что, помимо того, что вы сами ознакомитесь с ними весьма подробно, вы сможете ознакомить всех любопытных со всеми подробностями всех своих двадцати трех лет!

— Значит, мой двойник, тот кого мне суждено играть, тоже был музыкант?

От этой наивности Тантен пришел в ярость.

— Черт возьми! Разве я сказал, что вы должны кого-то подменять? Какой еще двойник? Вы что, не слышали, что вам говорили?

— Слышал, но…

— Так о чем вы толкуете? Вы — артист. Вы одиноки, и вам самому приходится пробиваться в жизни. В ожидании того, что ваши оперы примут в театр, даете уроки музыки…

— А если спросят — кому?

Вместо ответа все еще сердитый Тантен направился к камину, взял с него три визитных карточки и произнес:

— Вот имена и адреса ваших учеников. Каждый из них платит вам по сто франков в месяц за два урока в неделю. Двое из них вам могут напомнить все, что нужно, если вы о них позабудете. Вдова Гродорж может даже на суде подтвердить, что своим музыкальным образованием обязана вам. Завтра вы отправитесь ко всем троим, в указанное на визитках время, и будете приняты, как давнишний их учитель. Смотрите только, не промахнитесь сами!

— Постараюсь.

— Еще одно. Когда у вас будет время между уроками, займитесь списыванием нот со старинных манускриптов. Это значительно увеличит ваш заработок. У меня есть несколько знакомых любителей, которые хорошо заплатят за подобную работу. Например, тот же маркиз Круазеноа и другие…

Разговор был окончен. И Тантен начал показывать квартиру и посвящать его в мелочи.

— Вот в этом ящике, — сказал он, останавливаясь возле красивого, но далеко не нового бюро, — лежит несколько банковских облигаций города Орлеан и тысяча франков наличными. Это ваш запас. На жизнь вы будете себе зарабатывать занятиями, которые я вам обеспечу и в дальнейшем.

На языке у Поля крутились сотни вопросов, но Тантен уже отворил дверь.

— Завтра мы с доктором заглянем, — произнес он, нахлобучивая шляпу. Затем еще раз оглядел своего ученика, перекрестил его с шутовской гримасой и торжественно изрек:

— Ты еще будешь у меня герцогом!

Между тем привратница караулила его у дверей своей квартиры. Тантен быстро спускался с лестницы, когда эта дама кинулась к нему с той скоростью, с которой позволяла ей это сделать ее комплекция.

— Вы довольны мной, Тантен? — спросила она, изо всех сил стараясь смягчить свой фельдфебельский голос.

— Тс-с… Вы что, с ума сошли, голосите на всю лестницу, — зашипел на нее Тантен.

— Мне так хотелось угодить вам, — бормотала она, — спасите нас со стариком!

— Пока что патрон вами доволен. Но ведь вы сами знаете, что вся прислуга в доме вас ненавидит. И я не представляю, куда вас можно было бы спрятать в случае нужды.

— Не пугайте бедную старуху. Что мы им с мужем такого сделали, чтобы нас так ненавидеть?

— Теперь понятно, вы не в том положении, чтобы делать что-то плохое другим, но ведь было и другое время. И не все забыли его. Статьи уголовного кодекса очень прямо говорят, что следует за ваши добродетели. Если бы еще не эта случайность… Надо же вам было наткнуться на нянек, которые ясно видели и ключи и пачки у вас в руках…

— Ради Бога, говорите тише, — вся дрожа, умоляла старуха.

— То-то, тише… Дотянула до того, что полиция напала на след, а потом: «Спасите…»

— О, если ваш патрон захочет…

— Разумеется, если захочет… Может быть, что тогда вы и не попадете на каторгу. Только вы ведь должны понимать, что такие услуги не за так делаются. В свою очередь вы должны повиноваться ему беспрекословно.

— Но вы же не сомневаетесь, что мы все: я, муж, дочь, готовы за вас в огонь и воду…

— Ну, это, положим, не требуется. А вот что касается переселения сюда Поля, то ни одна живая душа знать этого не должна.

— Да я скорее вырву себе язык, — с жаром воскликнула старуха. — Ну, если это так, то я смело могу сказать, что в тот день, когда дела этого молодого человека будут устроены, я вам отдам одну бумагу, обнародовав которую, вы выйдете из этого дела чище снега и смело заявите, что были оклеветаны.

Таким образом была заключена еще одна сделка, от участия в которой тетушка Бригитта никак не могла отказаться.

— Дай Бог успеха этому мальчику, — искренне проговорила она.

— О, вам не придется ждать этого долго, — заявил Тантен. — Кроме меня, доктора и патрона никого к нему не пускать. Всем говорить, что его нет дома. В особенности следить, чтобы к нему не попал посетитель с улицы Монторгель. И если кто-либо оттуда явится, сразу дать знать нам.

— Кто бы ни пришел, вы об этом сразу же узнаете.

— Еще одно, примечайте, когда он будет уходить и приходить. Не заводите с ним разговоров, но старайтесь делать для него все, что нужно и следите за всем, что он будет делать и говорить.

После ухода Тантена Поль почти без сил свалился в кресло.

До сих пор он только стороной слышал о людях, принявших другое имя, но в душе они все-таки оставались сами собой. Ему же предстояло полностью раствориться в другой личности. Стать другим человеком. Поль Виолен должен был перестать существовать. Эта мысль сводила его с ума. Он дрожал, как в лихородке.

А между тем сделка была совершена. Возврата к прошлому не было. Ему сулят громкое имя, богатство, обладание Флавией. Но все это будет для него отравлено вечной ложью. И потом, разве не может все это когда-нибудь открыться? Вдруг кто-то из его бывших друзей узнает его на улице и крикнет: «Поль Виолен не умер, вот он!»

Хватит ли у него силы воли, улыбнувшись, сказать: «Вы обознались, я вас не знаю…»

Ах, если бы у него хватило смелости! Он бы бежал без оглядки на край света и от этого богатства, и от титула, и даже от прекрасной Флавии на самый жалкий чердак в самые отвратительные трущобы.

Но Поль был трусом. Ужасы, о которых он размышлял, могли еще и не произойти, а то, что Маскаро и компания ничего не спустят ему безнаказанно, было очевидно.

В таком состоянии он лег спать. Долго не мог уснуть. Потом засыпал, вздрагивал, просыпался. Ему чудилось во сне, что какой-то человек спрашивает его имя, а он не может ему ответить. Так продолжалось до самого утра.

Наконец, подошло время первого его урока у вдовы Гродорж, а позже надо было отправляться и к другим, и он несколько приободрился.

Он не сомневался, что за ним следят, и еще раз подивился могуществу и хитрости этой организации.

На углу улицы Жаклет Ортебиз и Тантен с удовольствием наблюдали Поля, спешащего на урок со счастливой улыбкой на лице.

— Привыкает, — отметил Тантен, — а ведь еще вчера я сомневался в нем.

— Этот пойдет далеко! — подтвердил доктор.

Но как ни утешительны были результаты наблюдений, Тантен не поленился и сходил к Бригитте узнать, чем занимался их протеже.

Вернулся он успокоенный и довольный.

— Кажется, все идет благополучно. — сообщил он Ортебизу, — вы в контору?

— Пожалуй, мне нужен Маскаро.

— Можете не утруждать себя, его сегодня там не будет. Давайте лучше поднимемся опять к нашему мальчику и подождем его вместе. Послушайте, что я сегодня ему преподнесу…

— Пожалуй, я так и сделаю, — ответил Ортебиз.

Поднявшись в квартиру, доктор был в восторге.

— Черт возьми, старина, каким бы незаменимым режиссером ты мог стать, — восторженно заявил он, оглядевшись.

Но Тантен сидел мрачнее тучи.

— Что с тобой, ты чем-то недоволен?

Тантен глядел на огонь в камине.

— Пока все идет так, как надо, но у меня такое чувство, что что-то может нам помешать.

— Почему? Что тебя тревожит? Перпиньян?

— Да нет! Перпиньян дурак, он послушен. Вообще дело Шандоса идет хорошо. А вот с женитьбой Круазеноа как бы не вышло осложнений…

— Да в чем дело?

— Его Величество Случай. Мы все игрушки в его руках. Ну. скажи на милость, можно ли было предположить, что одна из самых богатых и знатных невест Франции, красавица, вдруг смогла плюнуть на всю мишуру своего круга и оказаться способной на настоящую любовь! Как ты считаешь, это можно было предусмотреть?

Доктор скривил рот в улыбке, ясно показывающей, что ничего такого просто не может быть.

— Вот видишь! А между тем Сабина Мюсидан влюблена по уши в простолюдина, да еще с чертовской энергией и сильным характером.

— В артиста, художника и, конечно, без денег и связей? — весело спросил врач.

Тантен строго взглянул на него.

— Не совсем так. Барон Брюле-Фаверлей, тот самый, кому мы помешали жениться на Сабине, его закадычный друг! Честно говоря, я не совсем понимаю, как они могли подружиться; вероятно, тут не обошлось без самой Сабины, но это факт. А мы задумали женить на ней Круазеноа…

— Но этого не может быть!

— Я тоже так считал. Но вчера вечером они сидели у Брюле и весь вечер толковали, как вырвать Сабину из рук маркиза.

— Так ты считаешь, что каким-то образом они узнали о сватовстве маркиза?

Старик только рукой махнул.

— Не могу же я поспеть всюду. Маскаро разработал превосходный план для Ван-Клопена и Круазеноа. Но они же идиоты. Они сыграли, как марионетки. Они, видимо, воображали, что так легко обмануть женщину. На что глупа виконтесса, но и она сразу сообразила, что это балаган. И тут же полетела к кузену. Ну, а он далеко не дурак. Да, надо сознаться, опростоволосились мы. Делать нечего, надо уметь проигрывать.

Ортебиз до того расстроился, что начал упрекать Тантена.

— Ну, зачем ты мне все это так расписываешь? Скажи, что дело погибло, да и все!

Тантен улыбнулся. Жалкий вид эпикурейца доставил ему удовольствие.

— Кто сказал, что погибло? Да, положение незавидное, но надо доиграть до конца.

— Ты считаешь, что еще можно и выиграть?

— Конечно!

— Ты не боишься, что это будет погоня за призраком?

— Интересно, что ваша светлость может нам предложить?

— Если дело проиграно, бросить его да и все. Что же делать, если кусок оказался не по зубам. Споем ему вечную память и станем искать что-нибудь другое.

Тантен наблюдал за ним с прежней улыбкой.

— Так-таки и спеть? Ловко придумано. Да ты хоть подумал, что маркиз Круазеноа, который знает все это дело, ни за что в жизни от него не откажется? Ну-ка объяви ему, что все провалилось и он опять нищий, что он тебе скажет? Глаза у него уже разгорелись, добычу он уже видел…

— Он побоится предать нас!

— Чего ему бояться, он же ничем особо не рискует!

— Но зачем тогда ты ему открывал так много?

— А как ты предполагал вести это дело, ничего ему не говоря? Да что с тобой говорить! Ты даже не понимаешь, что дела Шандоса и Сабины связаны между собой. Или мы их выиграем, или я сложу свою голову на их развалинах!

— Значит, ты, все-таки, будешь сражаться?

— Обязательно!

Ортебиз заходил по комнате. Золотой медальон снова завертелся между пальцев, улыбка скривила его губы.

— Ну, что ж, — начал он медленно, — у меня хватит сил покончить с собой, не ожидая позора. И конечно, я до конца буду с вами.

Это явно не понравилось Тантену.

— Слушай, — раздраженно заявил он, — когда наступит время, можешь глотать свой яд даже вместе с медальоном, но пока оставь его в покое, не рисуйся! Сядь, — добавил он тихо. — Видишь ли, все наше дело тормозит один Андре. Если бы ты мог, как врач… взять на себя…

Вся кровь бросилась в лицо Ортебизу, лицо его передернулось.

— Ты соображаешь, что говоришь? Ты хочешь…

Старик рассмеялся.

— Да ведь это единственный выход! Что, по-твоему, легче: убить или быть убитым?

— А если это откроется?

— Ты в своем уме? При чем тут мы? Скорее уж барон Брюле, которому смерть Андре возвращает любимую женщину.

— Нет, нет! Это уж слишком!

— Ну, это, конечно, крайняя мера. Я постаряюсь найти другое средство…

Тут он прервался, потому что в комнату вошел Поль с письмом в руке.

Увидев их, он радостно воскликнул:

— Как хорошо, что вы тут!

Тантена раздражал этот молодчик, который накануне только что не рыдал от горя, а сейчас скачет и смеется.

— Как ваши дела? — любезно спросил доктор.

— О, пока мне не на что жаловаться. Я только с урока от мадам Гродорж. Какая милая, любезная женщина!

Поль даже не давал себе труда задуматься, зачем его познакомили с этой любезной и милой женщиной.

— Если бы вы мне этого и не сообщили, я бы прочитал это по вашему лицу, — пошутил Ортебиз.

— Да нет, это пустяки. Для радости у меня есть другие причины.

— Может, вы нам откроете, какие именно? — спросил Тантен.

— Держу пари, — засмеялся доктор, — у него уже появились любовные истории!

— Вот! Это письмо от Флавии. Я могу не сомневаться в ее чувствах ко мне! Теперь я не сомневаюсь, она будет моею!

Тантену этот телячий восторг не понравился.

— Вы счастливы? — сквозь зубы спросил он.

— Еще бы! Конечно! Я ведь даже ничего не делал для этого. Вчера она вздумала капризничать со мной, а я взял и ушел раньше времени!

Поль бессовестно врал. Он сам переживал оттого, что Флавия надула губки.

— Видите! Как я правильно сделал! — продолжал он трещать с великолепной наглостью. — Вот и доказательства! Бедная девочка! Послушайте, что она пишет мне…

Поль кокетливо откинул назад свои прекрасные белокурые волосы, принял позу, казавшуюся ему особенно изящной, и принялся читать:

— И это письмо не тронуло вас? — сухо спросил Тантен.

— Помилуйте! У нее миллион приданого!

— Господи! — вскричал Тантен, — если бы он хоть действительно так считал, как представляет нам! Но ведь это все одно фанфаронство!

— Успокойся, — заметил Ортебиз, — он всего лишь ученик.

Но Тантен не мог успокоиться. Он подошел к Полю и, заглянув ему в глаза, произнес:

— Мне жаль ее. Ты никогда не оценишь, чем ты обязан этой девушке, этой нежной, любящей душе…

Эти слова, а главное тон, которым они были сказаны, смутили Поля. Он никак не мог понять, почему люди, которые сами толкнули его на низшую ступень падения, теперь его же за это презирают. Он хотел высказать им это. Но Тантен уже пришел в себя и вернулся к своему обычному шутливому тону.

— Мое дело сделано, — заявил он, — я пришел, чтобы поддержать вас, но вижу, что вы в этом не нуждаетесь.

— Он делает невероятные успехи, — добавил доктор.

— Настолько невероятные, что пришло время спрашивать с него не как с ученика, а как с коллеги, — подтвердил Тантен. — Послушайте, Поль. Сегодня вечером Маскаро будет говорить с Каролиной Шимель, от которой надеется узнать кое-что интересное для вас. Завтра в два будьте в конторе.

Полю хотелось еще поболтать с ними, но Тантен сухо простился с ним и ушел, увлекая за собой доктора.

— Пошли скорее, — прошептал он Ортебизу, — а то боюсь, я не выдержу и отделаю этого кривляку. О, Флавия, Флавия, сколько ты еще прольешь слез из-за своего сегодняшнего безумия!

Еще долго после ухода своих гостей Поль не мог объяснить себе перемену в их обращении с ним. Настроение его было испорчено.

— Черт их разберет, — подумал он, — они смеются над моими надеждами, моей верой в них…

В бессильной злобе он заскрежетал зубами.

Но доктору и Тантену было не до него. Они думали об Андре.

— Пока я не узнаю все о нем, виконтессе и бароне, надо запретить Круазеноа показывать свой нос у Сабины, — сказал Тантен. — Я приставил к каждому из них по глазу и уху, так что, думаю, скоро я буду знать все, и мы еще поборемся…

За разговором незаметно они дошли до бульвара. Тантен остановился и вынул из кармана часы.

— Однако, как время летит! Уже четыре часа. К сожалению, мы должны расстаться. У меня больше нет ни минуты. И не трусь, я сумею отстоять тебя!

— Вечером увидимся?

— Не знаю, вряд ли. Сейчас надо поесть, а вечером у меня свидание с Тото-Шупеном и Каролиной Шимель. Готов голову заложить, что тайна Шандоса в руках у этой девки. Безусловно, она будет упираться, но я знаю ликер, который может развязать язык кому угодно, а выпить она любит!

Видимо, Тантен действительно спешил. Вопреки своей привычке ходить пешком, он нанял фиакр, пообещав кучеру целый франк сверху, если тот поторопится.

На углу улиц Бланш и Дуэ они остановились. Приказав кучеру ждать себя, старик быстро направился к дому, в котором молодой Ганделю устроил гнездышко для своей Розы, или Зоры де Шантемиль.

Он прошел мимо привратницы, не осведомившись ни о номере квартиры, ни об этаже. Вообще было заметно, что он тут не впервые.

Он позвонил. Дверь долго не открывали. Это насторожило его. Наконец, послышались чьи-то ленивые и нетвердые шаги, и дверь отворилась. На пороге стояла женщина с багровым лицом и в чепчике, сдвинутом набекрень.

Это была известная уже нам Мария, кухарка Зоры, которая на второй день службы у своей госпожи была у Маскаро с докладом. Узнав посетителя, она обрадовалась.

— О, дядюшка Тантен! — закричала она. — Вы очень кстати, у нас пируют!

— Чего это вы раскричались? Госпожа услышит.

— Что? Ха-ха-ха! Будьте уверены, что не услышит. Она сейчас в таком месте, откуда не очень хорошо слышно…

— Где же это?

Тантен был удивлен.

— Да уж есть такое местечко, куда прячут драгоценные вещи, вроде нашей дамочки, — хохотала Мария, — знаете, чтобы не очень портились…

— Не может быть!

— Уверяю вас. Да что вы стоите в передней? Идите в зал, выпейте, закусите, у меня там гости…

Она схватила его за руку и потащила в роскошную столовую Зоры. За резным столом сидели «гости».

Окинув взглядом комнату и гостей, Тантен убедился, что один их вид внушает опасения за свои карманы.

Общество состояло из четырех женщин, трех из которых он знал по службе в конторе, и двух мужчин с подозрительными физиономиями.

— Как видите, — продолжала Мария, — мы и без госпожи недурно проводим время! Все это было очень смешно! Иду я вчера накрывать на стол, как вдруг заходят двое незнакомых господ и просят доложить о себе госпоже. Как вы думаете, зачем они пришли? Вот именно, арестовать мою госпожу! Сколько тут было крику! Но, разумеется, все это было напрасно. Взяли мою голубушку под руки и снесли в наемный фиакр, который ожидал ее у подъезда. И за что мне такое счастье? С четвертой хозяйкой один и тот же казус!

Тантен, узнав все, что требовалось, попрощался с хозяйкой пира, грозившего затянуться до последней бутылки, оставшейся от хозяйства недолговечной виконтессы де Шантемиль.

Он приказал везти себя на Елисейские Поля.

— Тут, слава Богу, все в порядке, — рассуждал неутомимый старик. — Посмотрим, что в других местах…

Остановив фиакр неподалеку от построек Ганделю-старшего, он встретился с маленьким смуглым мальчишкой.

— Что нового, Кандель? — негромко спросил он.

— Пока еще ничего, господин Тантен, но я стараюсь…

Не переведя дух, Тантен кинулся к камердинеру барона Брюле и служанке мадам Буа-д' Ардон. Переговорив с ними, он вернулся на улицу Сент-Оноре к винному заведению Канона, где застал Флористана…

Флористан был почтителен и вежлив с Маскаро, считая его важным барином, но груб и надменен с Тантеном, вечно ходившим в лохмотьях.

Чтобы еще больше подчеркнуть свое превосходство, он потребовал подать Тантену обед за его счет. Что касается новостей, то ничего нового по поводу Сабины сказать он не мог.

Уже пробило восемь, когда Тантен, наконец, вошел в кофейню Гранд-Тур.

Это заведение было одним из тех Эльдорадо, в котором находят себе приют все отбросы нашей цивилизации. Все, что развращено до мозга костей, подчас голодно и скрывается от закона, — все ежедневно стекалось сюда, где цены были дешевы, а жизнь подчас еще дешевле.

Днем это кафе было похоже на все остальные, но когда в городе зажигались фонари, в нем наглухо закрывались окна. В одном зале — канкан, в другом — карты. Драки, ссоры, ругань, облака табачного дыма и застоявшийся запах алкоголя…

Но Тантен на замечал всего этого. Гораздо неприятнее ему было то, что, войдя в зал, он не заметил в нем ни Тото, ни Каролины.

— Черт побери! Неужели я даром спешил, — проворчал он, еще раз внимательно оглядывая зал.

Однако через минуту он услышал голос Тото, спорящего с кем-то. Тантен стал двигаться на голос.

Прежний, грязный и оборванный, Тото исчез! Вместо него сидел за столом пестрый, как какаду, щеголь. Наряд его был точной копией туалета молодого Ганделю. Тантен тут же догадался, куда пошли сто франков, выданные ему Бомаршефом.

Старик уже хотел подойти и надрать ему уши, но сначала решил послушать, о чем так горячо толкует он своим собеседникам.

Тото не говорил, а вещал:

— Что не говорите, а для тех дел, которые я веду, необходимо быть прилично одетым…

Слушатели покатились со смеху.

— И чего глотки дерете? — продолжал он несколько обиженно. — Скажите, что делает любого господином? Деньги! А у меня их может быть сколько угодно!

Тантен вздрогнул. Он понял, что Тото мертвецки пьян, и неизвестно, что он говорил до того своим собутыльникам. К тому же он заметил, что товарищи его были далеко не в том состоянии, что Тото, и явно старались разговорить.

— Ну так как ты можешь заработать? — спросил один из них.

— Есть такой способ, называется — шантаж. И могу заверить, что я умею им пользоваться!

Трезвые собеседники переглянулись между собой.

— Конечно, это тоже ремесло. Но состояния им не сколотишь… Ведь для этого пришлось бы держать агентов, которые работали бы на тебя…

— Как знать? Конечно, нам с тобой пока еще не держать, рановато. Но есть люди, которые могут держать. И живут! Ох, как живут!..

Тантен вскочил. Руки его сами собой сжимались в кулаки. Еще немного, и этот пьяный идиот назовет имена!

А тот, упиваясь вниманием слушателей, продолжал разглагольствовать.

— Нам пока до этого далеко. Мы пока довольствуемся малым. Пример! Вот едет в фиакре дамочка. Честная. Но она почему-то под густой вуалью. Ага! Узнать номер фиакра — чепуха. Куда ездила, тоже узнать несложно. Ну, а потом — семейное положение! Конечно, если — девица, считай зря бегал. А если замужем? Отправляешься к ней и все выкладываешь. Объясняешь, что и кучера фиакра можно привлечь свидетелем на суде… Вот и все! Да она с себя все снимет и тебе отдаст, лишь бы никто не узнал о ее «честных» похождениях!

— А как ты отличишь порядочную женщину от любой другой?

— Ну, это не сложно! Одно себе не могу простить: давно на себя надо было работать, а не на хозяина. А то получается, что хозяин мясо ест, а я, как собака, кости глодаю! Ну да теперь я взялся за ум! Одет я прилично. Так что могу и сам на себя работать!

— Но кто же твой хозяин?

Тото-Шупен откинулся на спинку стула. Тантен просто замер на месте.

— О, второго такого нет во всем Париже! Под его дудку пляшет не один миллионер. Так что, если начать рассказывать о его деятельности…

Внезапно он замолчал. Лицо его перекосилось от ужаса. Он мгновенно протрезвел.

Дядюшка Тантен, тихо и незаметно обойдя стол, внезапно вырос у него прямо перед глазами.

Результат не замедлил сказаться. Тото поперхнулся и закашлялся. Он страшно испугался, хотя Тантен выглядел милым дядюшкой.

— А, вот ты где, плутишка этакий, — нежно произнес он, — а я целых полчаса ищу его по залу, совсем слепой стал… Ба-а! Да ты словно молодой принц! Тото, ты ли это? Откуда у тебя столько вкуса?!

Но Тото не мог произнести ни слова. Он лихорадочно соображал, слышал ли Тантен его слова.

«Если этот старый дьявол слышал меня, так я пропал! Надо выкручиваться!»

— А я вас ждал, ждал, да в честь вас немного и перебрал…

— На здоровье! Значит, тебе было весело?

— Конечно… Надеюсь, вы окажете мне честь, выпьете со мной рюмочку-другую?

Тото дерзил от страха и для того, чтобы поддержать остатки своего самолюбия перед друзьями. В душе он был убежден, что Тантен откажется, но у старика был свой расчет. Вежливо поблагодарив его, старик заметил:

— Я сам только из-за стола.

— Тем более, — уже гораздо смелее настаивал Тото. И, гордо указав на батарею пустых бутылок, стоящих перед ним, добавил:

— Это все выпил я с друзьями!

Товарищи его поклонились дядюшке Тантену. В ответ он тоже приподнял свое подобие шляпы. Он понял, что То-то просто бравирует тем, что у него такая компания.

К счастью, заиграл оркестр, и оба молодца поспешно исчезли.

— Славные ребята, — произнес Тото, который и не думал стыдиться такого знакомства.

— Плохо, Тото, плохо, — заговорил Тантен родительским тоном. — Откуда ты берешь такие знакомства? Уверяю, что они не доведут тебя до добра…

Тото окончательно успокоился.

«Если бы эта старая бестия не доверяла мне больше, — думал он, — то, конечно, не стала бы мне грозить».

Несчастный Шупен, как жестоко ты ошибся! Его участь была решена…

«Этот головорез слишком умен, от него необходимо отделаться. Он становится просто опасен…» — решил Тантен.

Между тем веселый и успокоенный Тото предложил идти за Каролиной Шимель.

— Ты уверен, что она здесь? Я сколько ни глядел, так и не увидел ее.

— Вы просто не знаете, где искать! Она дуется в свой пикет в другом зале. Пойдемте, я покажу, где она!

— Обожди, — остановил его старик. — Ты ей все объяснил, как мы договорились?

— Слово в слово! Пятый день только ею и занимаюсь. С пяти часов дуюсь с ней в карты, разумеется, проигрывая, и все время говорю, что у меня есть дядя! Ему за пятьдесят! Он без ума от вас! Влюбился с первого взгляда!

— Совсем неплохо, Тото. Ну, и как она отреагировала?

— Сначала начала допытываться, а не на ее ли деньги вы рассчитываете, но я догадался сказать, что у вас лично до сорока тысяч дохода.

— И ты назвал меня?

— Как мы и договорились! По правде сказать, сначала я побаивался, думал — упрется, не поверит… Но едва я произнес ваше имя, как она воскликнула, что давно знает вас, что вы ей давно нравитесь. Что о лучшем муже она и думать не хочет…

Тантен с решительным видом встал с места и произнес:

— Ну, идем скорее!

Тото не ошибся. Каролина сидела в игорном зале за карточным столом.

Увидав Тантена, она бросила карты и поспешила ему навстречу,

Тантен просто превзошел самого себя. Он был так любезен и весел, что Тото пришел в восторг и благоговейно глядел на своего учителя.

Грог и пунш довершили остальное. Под конец вечера Тото не верил своим глазам. Каролина и Тантен кружились в вальсе! Оттуда они направились в ресторан — поужинать и выпить за их будущий союз.

На другой день, в районе Монмартра дворники обнаружили женщину в бессознательном состоянии. Из сострадания они отправили ее в ближайшее отделение полиции.

Очнувшись к вечеру, она назвалась Каролиной Шимель и сказала, что вчера вечером она отправилась со своим женихом ужинать в один из ресторанов, но что было потом — не помнит…

«Дело мастера боится». Эта пословица, как нельзя лучше, подходила для Маскаро и всего его заведения. Восемь дней он не занимается ничем, кроме своего главного дела. Даже в конторе из-за этого наблюдается явный застой. Бомаршеф, хотя и был человеком довольно приятным, однако энергичным его назвать никак нельзя было.

Но было бы по крайней мере странно, если бы Маскаро стал заниматься чем-нибудь другим, когда цель была так близка. Что значило для него сейчас это агентство, если через несколько дней он оборвет все нити со своим прошлым?

На другой день после блестящей экспедиции Тантена в «Гранд-Тюрк», Маскаро, протирая припухшие глаза, стоял у камина, прихлебывая какой-то травяной отвар.

Для него наступал момент, который был решающим для всей его последующей жизни. С минуты на минуту должны были прибыть Катен, Ортебиз и Поль.

Первым появился доктор. Еще от дверей он заорал:

— Получил твою записку и, как видишь, я уже здесь! Только сейчас от Мюсиданов…

— Ну, и как там?

— Грустно, друг мой. Сабина и раньше никогда не была веселой особой, теперь — бледнее мрамора.

— Ну, а с графиней виделся?

— Да, я посочувствовал ей и даже сказал, что этот горький опыт послужит ей уроком. В ответ она улыбнулась мне так, что у меня внутри все похолодело. Но она сказала мне, что Сабина выйдет за Круазеноа, согласие графа несомненно и что в покорности своей дочери она не сомневается.

— Гм. Так оно и должно было быть. Круазеноа я уже сегодня видел. Если он будет послушен, то мы опередим Андре и Брюле. Маркиз станет мужем Сабины раньше, чем они успеют опомниться. Ну, а когда брак будет заключен, то они станут не опасны. Что касается директорства Круазеноа, так я думаю, что этого делать не стоит. Пока… На сегодня довольно и дела Шандоса…

В кабинет тихо вошел Поль. Маскаро встретил его в высшей степени любезно.

— Позвольте поздравить вас со столь блистательной победой в семействе нашего общего друга Мартен-Ригала! Не говоря уже о дочери, вы расположили к себе и отца!

— Вряд ли это так… Мы слишком мало виделись для этого. Вчера, когда я пришел к ним, он поспешил уйти…

— Это мне известно. Он шел обедать к одному из своих приятелей, который был почти женихом Флавии. Вчера он формально отказался от ее руки в вашу пользу. Так что, если вам угодно, доктор Ортебиз сегодня же может поехать к старику просить для вас руки его дочери. И будьте уверены, ему не откажут.

Поля кинуло в жар. Миллионы казались рядом…

— Тише, — прервал их Ортебиз, — кажется, это Катен!

Доктор не ошибся. Через несколько секунд показался адвокат. Он улыбался, но если бы кто-нибудь мог заглянуть в его душу, то содрогнулся бы: столько было там ярой ненависти.

Маскаро резко обернулся и пошел ему навстречу с таким угрожающим видом, что тот невольно отшатнулся.

— Что с вами? Что значит ваше волнение?

— А ты не знаешь?! — спросил Маскаро. — Ты до сих пор только и думаешь, как бы продать нас всех! Ты действительно считаешь меня дураком?

— Но образумься же!

— Нет уж! Ты разгадан. Ты что, не знал, что герцог Шандос может узнать ребенка, которого он разыскивает? Что у него есть приметы, известные только ему!

— Я… Я… забыл об этом!

Маскаро так посмотрел на своего бывшего друга, что тот опустил глаза.

— Слушай, — продолжал Маскаро, подступая к нему все ближе, — ты хочешь, чтобы я сказал тебе, кто ты, после всего, что ты натворил? Подлец и предатель! Даже каторжники верны данному слову. А как поступил ты с нами?

— А зачем было втягивать меня в дело, в котором я не хотел участвовать?

Маскаро подошел вплотную.

— Моли Бога, что ты мне еще нужен! Не хотел помочь по-доброму, будешь делать то, что я тебе скажу! И учти: твоя репутация, жизнь, свобода, одним словом, все — зависит от нашего успеха. Выиграем — ты спасен. Нет — берегись! Нам хорошо известно, где спрятан труп убитого тобой ребенка. К счастью, он достаточно хорошо сохранился. И слушай меня хорошенько! Все улики против тебя находятся в надежном месте и в надежных руках. Ты ведь знаешь, о ком я говорю! Так что малейшее ослушание с твоей стороны — и ты на скамье подсудимых!

Несколько минут все молчали.

— И молись, — продолжал Маскаро, — чтобы я, Ортебиз и Поль вышли из этой истории целыми и невредимыми. В том случае, если с любым из нас что-нибудь случится, донос к прокурору Республики уйдет немедленно.

Катен молчал.

Лицо его исказила бессильная злоба. Но теперь его никто не боялся.

Он походил на умного, сильного зверя в клетке. Он думал, что всю жизнь он пользовался чужими ошибками. Составил себе на них репутацию, имя, состояние… И в конце так глупо попался на собственную удочку!

Маскаро овладел собой.

— И учти, мне известно о деле герцога Шандоса гораздо больше, чем ты думаешь. Ты ведь знаешь только то, что он сам захотел тебе открыть. А я занимался этим делом целых два года!

Кстати, хочу объяснить, как я напал на это дело. Люди имеют обыкновение писать письма. Я уверен, что если бы наше общество было неграмотно, то половины промахов большинству людей удалось бы избежать. Так вот, я стал скупать старую переписку. И на досуге читал эти бумаги. Так я набрел на материалы этого дела.

С этими совами он полез в бюро и достал ветхий лоскуток бумаги. Он поднес его Полю и Ортебизу.

— Полюбуйтесь!

На этом обрывке слабой, дрожащей рукой было выведено: «Ьсетьлажс я аннивен, етйадто енм огешан акнебер».

Внизу стояло только одно слово, написанное твердым крупным почерком: «Никогда».

— Что делать? — спросил я себя. — Есть два ряда мелких букв, совершенно непонятных. Я подумал: а что, если я перепишу их наоборот? И посмотрите, что у меня вышло: «Сжальтесь, я невинна, отдайте мне нашего ребенка».

Все переглянулись.

— Я стал гадать, — продолжал Маскарр, — как выяснить авторов этой записки. Для начала я навел справки, где куплены эти бумаги? В какой части Парижа, на какой улице и так далее… Через несколько дней мне донесли, что эта партия куплена близ Вандомской площади, но номера дома мы так и не смогли узнать.

Я потерял покой. И вот, в очередной раз просматривая бумаги, я обнаружил на уголке едва заметные глазу следы герба. Я отправился к специалистам, и они определили, что это герб герцогов Шандос. Через полгода я знал, что письмо было написано самой герцогиней. Знал, когда она это писала и при каких обстоятельствах. И только одного я не знал до вчерашнего вечера…

— Значит, Каролина Шимель наконец заговорила? — воскликнул Ортебиз.

— Да, ее подвела страсть к вину. Она выболтала тайну, которую хранила двадцать три года.

Маскаро достал толстую тетрадь.

— В этой тетради содержится вся суть нашего дела. Прочитав ее, вы поймете, что связывает герцога и герцогиню де Шандос и Диану Совенбург, ныне графиню Мюсидан.

Он передал тетрадь Полю.

— Садитесь и читайте. А мы будем слушать. Читайте внимательно. Тут история старейших фамилий Франции. И учитесь осторожности. Ибо в жизни нет такой мелочи, которая не могла бы погубить кого угодно.

Дрожащей рукой Поль открыл тетрадь и не без волнения приступил к чтению.

На заглавном листе было написано:

После падения наполеоновской Империи герцог Цезарь де Шандос вернулся из эмиграции во Францию и обнаружил, что почти разорен, как и вся старинная родовая аристократия.

Зато по всей стране росла, как на дрожжах, аристократия денежного мешка. Она была лишена благородства, не имела ни малейшего понятия о рыцарской чести, но опиралась на непобедимую мощь золота.

Цезарь понял, что только деньги помогут восстановить прежнее величие рода. Для этого, решил он, два-три поколения де Шандосов должны принести себя в жертву потомкам: жить по-крестьянски и экономить на всем, кроме самого необходимого. Герцог подсчитал, что таким путем он сможет утроить остатки состояния предков, и что через сто лет его правнук станет богаче короля Франции.

Все в жизни герцога было подчинено этой цели.

Он ходил всегда в грубой мужицкой одежде, брился у цирюльника два раза в неделю и жертвовал по воскресеньям в церкви пятифранковую монету. Других расходов у него не было.

Де Шандос поступился даже своим сердцем: женился на немолодой и очень некрасивой женщине, заработав на этом пятьсот тысяч франков приданого. Он отказывал жене во всем, вплоть до платья. Они никогда не пригашали гостей и сами никого не навещали: герцог не хотел тратить деньги. Он много лет терзал ее душу грубостью своего характера и, наконец, свел жену в могилу после того, как она родила наследника.

Мальчика назвали при крещении Людовиком-Норбертом.

Судьба его была предрешена: он должен, как и отец, принести себя в жертву будущему.

Для этого его надо было воспитать по-крестьянски. Герцог растил сына без нянек. Летом мальчик бегал босиком, зимой — в деревянных сабо. С десяти лет он пас коров, когда же подрос и окреп, стал помогать отцу, который пахал и косил наравне со своими работниками.

Читать и писать мальчика бесплатно научил священник.

Со временем Норберт превратися в скромного, работящего и послушного юношу. Он не имел четкого понятия о своем высоком происхождении: крестьяне, боясь герцога, держали язык за зубами.

Развлечения у него были редкие и однообразные. Каждое воскресенье он шел с отцом в церковь и слушал обедню. Потом глядел с паперти на юных прихожанок. Девушки посматривали на полудикого молодого красавца с интересом, но он был так наивен, что не замечал этого. Затем он шел с герцогом в замок Шандос и там благоговейно съедал над чистой скатертью принесенную с собой просфору.

Вот и все.

После этого оставалось только ждать следующего воскресенья.

Так протекала его жизнь до тех пор, пока отец однажды не взял Норберта с собой в Пуату. Задолго до восхода солнца они выехали в крестьянской телеге.

Норберт был счастлив: он давно мечтал побывать в Пуату, в этом «прелестном городке», как поется в старой гугенотской песенке, которую он слышал от крестьян.

На самом же деле городишко не представлял собой ничего особенного и был известен только тем, что в нем находилась юридическая академия. Мостовая там отвратительная, улицы узкие, дома мрачные. Но юноше, не видевшему ничего, кроме зубчатых стен отцовского замка, все казалось блестящим и великолепным.

Норберт глазел по сторонам, стараясь ничего не упустить, и даже не заметил, как герцог остановил лошадь перед домом с вывеской нотариуса. Окрик отца словно пробудил его от волшебного сна. Герцог велел сыну подождать и вошел в дом.

Норберт от нечего делать стал рассматривать прохожих.

Вдруг один из них ударил его по плечу.

— Что, старых друзей не узнаешь?

Это был Монлуи, сын одного из крестьян герцога.

Уже лет пять, как он исчез из Шандоса.

Теперь он учился в юридической академии и щеголял в мундире со сверкающими пуговицами.

Пока один из знатнейших господ Франции превращал сына в мужика, один из его крестьян старался сделать своего сына господином.

— Что ты тут делаешь? — небрежным тоном поинтересовался Монлуи.

— Жду отца, — буркнул Норберт, впервые в жизни шокированный убожеством собственного костюма.

— Я тоже. Но это не помешает нам с тобой выпить кофе?

Не дожидаясь согласия Норберта, Монлуи потащил его через дорогу в гостиницу.

— Я предложил бы тебе партию в бильярд, — продолжал студент, прихлебывая из чашечки горький напиток, — но это стоит денег, а твой отец так скуп, что вряд ли у тебя найдется хоть одна монета.

Норберт никогда не держал денег в руках и не совсем понимал, о чем идет речь, но иронические нотки в голосе бывшего компаньона по детским шалостям заставили его покраснеть от стыда.

— А мне отец не отказывает в деньгах, хоть я и сам могу на себя заработать. Когда же я получу степень бакалавра, виконт де Мюсидан возьмет меня на должность секретаря, и я поеду с ним в Париж. А ты что будешь делать?

— Не знаю…

— Так я тебе скажу. Всю жизнь будешь пахать землю, как отец. А ведь ты — самый богатый человек в округе и едва ли не самый знатный аристократ Франции… Я — всего лишь сын крестьянина, но насколько я счастливее тебя!

… Когда герцог вышел от нотариуса, Норберт сидел на прежнем месте. Они весьма скромно пообедали в гостинице и в полном молчании вернулись в замок.

С этого дня в юноше начали происходить немыслимые прежде перемены.

Несколько слов, небрежно брошенных случайным встречным, уничтожили в его душе все, что в течение шестнадцати лет упорно взращивал герцог.

Внешне Норберт почти не изменился: по-прежнему казался покорным и много работал.

Но надо было видеть его лицо, когда он оставался один! Оно сразу же теряло беззаботность и приобретало выражение мрачности и отчаяния.

Он стал замечать вещи и обстоятельства, которые раньше не привлекали его внимания.

Он понял, что его место не среди крестьян, а среди тех молодых дворян, которые летом приезжали из Парижа в соседние поместья и сидели по воскресеньям на передних скамьях церкви в Бевроне. Там же Норберт встречал убеленного сединами графа де Мюсидана и гордого маркиза де Совенбурга, заставлявшего крестьян кланяться ему до земли. Оба надменных аристократа спорили между собой за честь первым пожать руку герцогу де Шандосу и его сыну.

Какими счастливыми казались их жены и дочери, подметающие паперть подолами ослепительно богатых платьев, когда его отец в простой крестьянской одежде галантно целовал им руки по всем правилам придворного этикета!

Значит, место Норберта — рядом с ними. Но почему же тогда на них — шелк, бархат и бриллианты, а на нем и на отце — простая холстина?

Этот вопрос мучил его днем и ночью.

Причиной не могла быть бедность: Норберт теперь видел, что никто из соседей не имеет столько земли, сколько его отец. Он знал уже, что все стоит денег, в том числе и земля. Подслушав разговоры работников, юноша понял, что герцог ужасно скуп и вместо того, чтобы пользоваться всеми благами жизни, которые доставляют людям деньги, похоронил все золото в погребах замка и ходит каждую ночь пересчитывать свои сокровища и любоваться ими.

В другой раз Норберт услышал, как крестьяне жалели его. И кто-то проговорил угрожающим тоном:

— Ну, был бы я на его месте!

Однажды, выходя из церкви, старая маркиза де Совенбург сказала о нем довольно громко:

— Бедный мальчик! Как жаль, что он так рано потерял мать!

Что могли значить эти слова? Только одно: он, оставшись без матери, оказался в безраздельной власти отца. Тогда кто же во всем виноват, если не старый де Шандос?

А чего стоили Норберту ежедневные встречи с молодыми дворянами, весело скакавшими мимо на чистокровных английских лошадях, когда он, потный и усталый, шел за плугом…

Они издалека вежливо кланялись ему…

Как он их ненавидел!

— Что они делают зимой и осенью в каком-то там Париже? — спрашивал себя Норберт.

До сих пор он знал только три вида времяпрепровождения: работа, церковь да еще гулянья в Бевроне, где молодежь пила кислое вино, гнусно ругалась и заводила драки.

Эти деревенские забавы вызывали у него отвращение.

Но какие развлечения существуют еще?

Норберт не знал.

Юноша чувствовал, что за пределами отцовских полей есть загадочный мир, полный чудес и наслаждений.

— Что же происходит там? — неотступно думал он и не находил ответа…

Спросить было не у кого.

И тогда Норберт взялся за книги.

Прежде уроки грамоты навевали на него здоровый крестьянский сон. Теперь же он проводил за чтением целые ночи.

Новое увлечение сына не входило в планы герцога и было немедленно запрещено.

Но юноша впервые ослушался отца и часто пробирался по вечерам в одну из самых отдаленных комнат замка, где хранилась библиотека его матери.

Норберт набросился на книги, как голодающий на кусок хлеба, и жадно читал все подряд, без разбора, пока, наконец, в голове его не смешались воедино романы и история, прошедшее и настоящее…

И тогда из этого хаоса возникли две ясные и четкие мысли. Первая заключалась в том, что он — самое несчастное существо на свете. Вторая — что он ненавидит своего отца, ненавидит так сильно, что только непреодолимый страх перед герцогом мешает превратить это чувство в действие.

Так прошло полтора года.

Настал день, когда герцог решил открыть наследнику свою тайну, чтобы возрождение славы и могущества герцогов де Шандосов стало целью и его жизни.

В воскресенье старик пришел с сыном из церкви и остался с ним наедине, отослав слуг.

Никогда Норберт не видел отца настолько взволнованным. Перед ним был не сгорбленный под бременем лет и трудов фермер, а гордый аристократ, готовый помериться знатностью и богатством с самим королем.

Сначала герцог рассказал сыну историю рода де Шандосов, начало которой терялось в легендах глубокой древности. Затем описал деяния всех знаменитых героев, носивших это имя, подробно перечислив, чем и когда они были пожалованы, с какими королевскими домами заключали браки, какими богатствами владели.

— Де Шандосы, как истинные государи, собирали подати, имели крепости, содержали армии. Вот кем мы были! И что нам с тобой осталось от всего этого величия? Почти ничего. Дворец в Париже, этот замок, немного земли — не более, чем на двести тысяч ливров годового дохода. Жалкие гроши по сравнению с пятью миллионами, которые получали наши предки…

Норберт был потрясен.

Он и прежде слышал, что отец очень богат, но огромные числа превосходили самые смелые предположения.

Его предки имели пять миллионов в год, а он вынужден собственноручно пахать землю…

Отец получает двести тысяч, а их комнаты в замке не лучше крестьянского жилья!

У предков было целое войско, а ему всякая сволочь говорит «ты»!

Возмущенный Норберт, преодолев обычный страх перед герцогом, встал — и уже было собрался обвинить отца в скупости, но тут силы изменили юноше.

Он снова опустился на скамью и тихо зарыдал.

Старик ничего не заметил.

Меряя крупными шагами комнату, он продолжал оплакивать утраченное величие рода.

— Мое состояние ничтожно, совершенно ничтожно для нынешнего варварского времени! Разбогатевшая при узурпаторе Бонапарте буржуазия скупает за гроши замки обнищавшего дворянства и пишет на их гербовых щитах свои мещанские фамилии. Эти безродные, скороспелые толстосумы хотят грязными деньгами уничтожить древнюю благородную аристократию!

Юноша немного успокоился и следил за быстро шагающим герцогом глазами, полными слез и ненависти.

Наконец, старик остановился перед сыном, желая особо выделить следующую часть своей речи:

— Мы, родовая аристократия, можем отстоять себя только их же оружием. Деньги! Нужны деньги! Чтобы дом де Шандосов мог с честью занимать подобающее ему место у трона, нам надо иметь не менее миллиона ливров дохода. Слышишь, сын мой: не менее миллиона!

Молодой человек, несмотря на все старания, почти ничего не понимал.

Точнее говоря, он понял только то, что было созвучно его собственным мыслям и ощущениям.

— Ни я, ни ты, — продолжал отец, — не доживем до такого дохода. Но, если Богу будет угодно, твой сын или внук его получат. Когда-то наши предки по-рыцарски, с мечом и копьем, покрыли сияющей в веках славой имя де Шандосов. Они доверили нам высокую честь носить это гордое имя. Их время, увы, ушло безвозвратно! И сейчас мы должны сделать то же самое, но уже не мечом, а деньгами. Добыть же эти деньги не по-мещански мы можем только путем тяжких лишений и личного труда.

Герцог перевел дыхание.

Норберт молчал.

— Я исполнил свой долг, — уже спокойнее и мягче продолжал старик. — А тебе, сын мой, предстоит продолжить мое дело. У меня при Реставрации не было и ста пятидесяти тысяч франков. Я приумножил их, и ты слышал, сколько мы имеем сейчас. Ты обязан последовать моему примеру безусловно и во всем. Так же, как я, ты женишься на какой-нибудь знатной и богатой девушке. Она родит тебе сына, которого ты воспитаешь так же просто, как воспитан сам. Продолжая вести такой же образ жизни, ты оставишь ему от двенадцати до пятнадцати миллионов. Если он поступит так же благородно, как мы с тобой, то уже его сын, твой внук, получит состояние поистине королевское. Вот как должно совершиться возрождение герцогов де Шандосов!

Отец сделал торжественную паузу, затем продолжал:

— Конечно, это нелегко! Но в этом — единственное спасение древних родов. Или эта идея войдет в плоть и кровь каждого главы аристократического дома, или старинное дворянство исчезнет без следа, а его место займут выскочки-мещане… Истинный аристократ должен в эту печальную эпоху жить не настоящим, а только будущим. Принести себя в жертву потомкам… В минуты искушения, сын мой, предавайся размышлениям о святости нашей цели. Утешайся грядущей славой нашего имени! Так всегда делал я. Я жил и буду жить только ради потомков, ради того королевского положения в обществе, которое они займут и которым они будут обязаны мне.

Норберту все еще казалось, что он видит сон.

— Ты видел, как я торгуюсь битый час за какой-нибудь жалкий луидор? Все думают, что это — от жадности. Глупцы! Я торгуюсь для того, чтобы мой правнук мог с гордостью швырнуть этот луидор из окна золоченой кареты в грязь, откуда его с благословениями поднимут нищие потомки моих расфуфыренных соседей! В следующем году я отвезу тебя в Париж, чтобы показать наш дворец. Такого роскошного дворца сейчас уже нет ни у кого! Мебель, картины, обои, — сплошь бессмертные творения великих художников. Я берегу все это, как зеницу ока, в этом — наше будущее величие. Там будут жить, Норберт, наши внуки и правнуки, прославляя нас с тобой за все то, что мы делаем для них.

Герцог произнес это так вдохновенно, словно уже видел перед собой благодарных потомков.

— Я рассказал тебе о своей тайне потому, что ты уже достаточно взрослый и способен понять меня. Поступай так всю жизнь. Можешь идти, да не забудь завтра отвезти в Беврон мешки с зерном.

Норберт вышел.

Он забрался в одну из самых дальних аллей отцовского парка и бродил там до рассвета. Одна лишь ночная тьма слышала все те проклятья и угрозы, которыми он осыпал герцога.

— Да он просто свихнулся! — решил, наконец, юноша.

Таков был приговор потомка великим планам герцога Цезаря де Шандоса.

Месье Доман появился в Бевроне лет пятнадцать тому назад. Он пришел неведомо откуда, босой, с узелком на палочке.

Зато душа его была полна неуемной жажды наживы, а голова — бесчисленных способов утоления этой жажды. Обладал он также и весьма длинным носом, который без устали совал всюду, куда не просят. За те пятнадцать лет, что он украшал Беврон своей персоной, во всей округе не совершилось без него ни одной сделки: гвоздя никто не мог продать без того, чтобы посредником не выступил вездесущий Доман!

Он давал деньги под залог и собирал недурной урожай процентов. Впрочем, не брезговал он и урожаем в буквальном смысле слова, скупая у обнищавших крестьян хлеб на корню и перепродавая его втридорога.

Доман вообще ничем не брезговал.

Основную часть доходов приносили ему судебные тяжбы, поскольку он оказался ловким адвокатом и выигрывал все дела, сулившие хорошую прибыль. Таким образом, он к пятидесяти годам сколотил кругленький капитал, обзавелся домом и землей.

Все это благополучие господин Доман едва не утратил в считанные дни после того, как одна из его махинаций задела интересы старого де Шандоса. Впридачу он рисковал потерять и свободу. Адвокат не без труда выпутался из беды, выставив на суде пять лжесвидетелей и истратив на их подкуп значительную часть своего капитала.

Неудивительно, что он всей душой возненавидел герцога и поклялся отомстить при первом же удобном случае.

Случая пришлось ожидать пять лет, за которые адвокат накопил немало желчи, ежедневно поминая де Шандоса в своих молитвах и призывая на его голову все казни египетские.

И вот великий день настал! Доман заметил, что герцог стал отпускать Норберта из замка одного.

Как, без сомнения, помнит читатель, де Шандос несколько неожиданно закончил рассказ о прошлом и будущем своего древнего рода поручением сыну отвезти наутро в Беврон мешки с зерном.

Норберт довольно быстро справился с этой задачей и уже садился на телегу, чтобы ехать в замок, когда к нему с поклонами приблизился незнакомый человек.

— Господин маркиз, не соблаговолите ли вы помочь мне в беде? Я страдаю ревматизмом и еле хожу, да и года уже не те, сами изволите видеть… Умоляю вас отвезти меня домой, вам это как раз по пути.

Доман хорошо знал, какой титул носят старшие сыновья герцогов.

Впервые с юношей говорили так вежливо.

Впервые его назвали маркизом.

Еще совсем недавно он отнесся бы к этому равнодушно. Теперь же это доставляло Норберту удовольствие, так как подчеркивало его дворянское достоинство и тем самым сокращало дистанцию между ним и герцогом.

— Садись, старик.

Доман поклонился еще ниже и почтительно сел на край телеги.

«Что-то ты злой сегодня, щенок! — думал адвокат, искоса наблюдая за Норбертом. — Уж не на старого ли пса де Шандоса?»

Вслух же он сказал:

— Господин герцог должен гордиться таким сыном как вы, ваша светлость. Я часто слышу, как местные дворяне ставят вас в пример своим детям. Глядите, говорят они, как работает молодой маркиз. Не боится натереть себе мозоли! Денег у него больше, чем во всем Бевроне, но он пашет землю, потому что стыдится сидеть сложа руки!

Норберт с ожесточением и без всякой причины хлестнул лошадь кнутом.

Доман помолчал немного, затем заговорил снова:

— Во всей округе никто не сравнится с вашей светлостью! Вы так легко поднимаете мешки с зерном, будто они набиты перьями. Хотел бы я иметь ваши годы и ваше здоровье!

Раньше похвалы его работе и физической силе были приятны юноше. Теперь же ничем нельзя было взбесить его больше, чем разговорами об этом. Бушевавшая в нем злоба вылилась в новый удар по спине ни в чем не повинной кобылы.

Старый плут безжалостно продолжал:

— Правду говорит пословица: скромная жизнь бережет здоровье и кошелек. Вот вы, господин маркиз, живете скромно, потому и счастливы. А что с того, что наши молодые дворяне играют, пьянствуют да любовниц содержат? Конечно, они веселятся…

Юноша, наконец, не выдержал и пробурчал:

— И я бы веселился, будь моя воля…

— Что вы сказали, господин маркиз? Я уже слышу не так хорошо, как раньше.

— У меня нет денег на веселье, старик.

«Ну, де Шандос, теперь ты у меня в руках!» — подумал месье Доман.

— Так уж устроен мир, ваша светлость, — сказал он вслух. — К старости кровь охладевает и мы забываем свою молодость. А ведь когда-то мы тоже жаждали всех удовольствий жизни! И господин герцог в нашем возрасте не терял времени даром.

— Мой отец?

— Да. Вам это кажется невероятным? А между тем это правда. Спросите любого из его бывших друзей, они вам расскажут такие истории!.. Но я уже приехал. Вот мой скромный дом. Не нахожу слов, чтобы выразить всю глубину моей благодарности, господин маркиз!

Доман слез с телеги и поклонился.

— Не окажете ли мне честь, ваша светлость? Я хотел бы поднести вам стаканчик доброго вина.

Норберт на миг задумался. Де Шандос не позволил бы ему принять приглашение.

Именно поэтому он, привязав лошадь, последовал за адвокатом.

Доман привел гостя в ту комнату, которую с гордостью называл в разговорах с клиентами «мой кабинет». Она действительно напоминала бы своей обстановкой приемную адвоката, если бы не груда мешков с зерном, полностью занимавшая один угол.

Хозяин усадил Норберта в собственное кресло, велел служанке накрыть стол, а сам сходил в погреб и принес бутылку лучшего вина.

Хитрец знал, что нет более надежного способа развязать язык молодому человеку, который никогда не пил ничего крепче воды.

Старик увивался вокруг дорогого гостя, как алчный жених вокруг богатой невесты: наливал вино, просил понюхать его, посмотреть на свет, оценить букет, закусить вон тем и вот этим… Рассказывал занятные истории о том, кто, когда и за какие услуги подарил ему это прекрасное вино, которого не купишь ни за какие деньги нигде и даже в Париже.

При этом он понемножку отхлебывал вино, сладко причмокивая и смакуя каждую каплю.

Норберту же адвокат наливал так усердно, что его стакан был постоянно полон.

Юноша быстро пьянел.

Доман уже называл гостя монсеньером и просил его покровительства, не скупясь на самую грубую лесть.

Норберт почувствовал непреодолимую потребность поделиться своим горем с этим случайным попутчиком, который оказался таким умным и любезным собеседником.

Молодой человек говорил долго, подробно и откровенно, как на исповеди.

Откуда было ему знать, что он исповедуется перед Иудой Искариотом?

Адвокат не перебивал его, только поддакивал, поощряя свою жертву на дальнейшие откровения:

— О, это просто ужасно!.. Несчастный юноша!.. Как я вам сочувствую!.. Да, да, вы совершенно правы!.. Боже мой, кто бы мог подумать!..

Доман жадно впитывал сбивчивые речи Норберта и сокрушенно покачивал головой. Так ведет себя корыстолюбивый врач, внушая больному, что его состояние опасно, и тем самым повышая свой гонорар.

Наконец гость замолчал. И тогда адвокат нанес ему точно рассчитанный удар:

— Несмотря на мое беспредельное уважение к герцогу де Шандосу, я посоветовал бы ему не навязывать свои личные взгляды вашей светлости.

— Навязывать?.. Мне?.. Да ведь я и рожден только для того, чтобы выполнить план отца!.. Вся моя жизнь расписана наперед, по дням и часам, еще до того, как я появился на свет!.. И, самое страшное, — я ничего не могу изменить!..

— Неужели?

— Я должен покориться отцу, как делал это всегда. Или…

— Или?.. — с надеждой переспросил Доман, чувствуя, что рыба клюет.

— Или мне придется покончить с собой.

— Зачем же, господин маркиз? — произнес адвокат с дьявольской усмешкой.

— Чтобы освободиться!

— Вы уверены, что этого невозможно добиться иначе?

— Ты не знаешь моего отца, старик…

— Ваша светлость, вы еще так молоды! У вас впереди — долгая жизнь. Живите и будьте счастливы!

— Да, долгая, очень долгая… Только не жизнь, а кабала!.. Отец еще не стар и может прожить долго… А ты мне тут болтаешь о счастье!.. Прощай. Мне пора.

Норберт начал поднимать с кресла свое тело, ставшее почему-то тяжелым и непослушным. Но месье Доман, сбросив на мгновение маску почтительности, остановил его:

— А вы не живите с герцогом.

— Что?!

— Живите отдельно.

— Где?.. Как?.. У меня нет денег!

— Они у вас есть.

— Отец не дал мне еще и медяка! Монлуи, сын крестьянина, богаче меня. Он угощал меня кофе. Меня, потомка герцогов де Шандосов!

— Повторяю, ваша светлость: деньги у вас есть. Только потерпите немного. Когда станете совершеннолетним, то сможете потребовать у герцога приданое вашей матери. Его вам хватит надолго.

Норберт остолбенел. Он впервые слышал, что у матери были деньги и что они могут принадлежать ему!

Новость нужно было обдумать.

После нескольких минут молчания юноша произнес:

— И все-таки это — не выход из положения.

— Почему?

— Я так воспитан, что никогда не смогу предъявить отцу какие бы то ни было требования.

— Да, конечно… Я вас вполне понимаю, господин маркиз. Герцог де Шандос в гневе ужасен. Но вам нет нужды говорить с ним об этом.

— Кто же это сделает вместо меня?

— Я.

— Ты? А кто ты такой? Герцог тебя и слушать не станет!

— Я — адвокат, ваша светлость. И умею заставить себя слушать. Это — моя профессия.

— Как же ты это сделаешь?

— О, это очень просто. Вы, монсеньер, напишете мне доверенность и заверите ее у нотариуса. Тогда я стану вашим поверенным и буду официально представлять ваши интересы. Это очень удобно, господин маркиз, особенно в делах между родственниками. Так что все образуется, подождите только вашего совершеннолетия.

— Я не могу больше ждать!

— А вы попробуйте.

— Я уже сказал, что покончу с собой, если не смогу сейчас же освободиться из-под власти отца!

— В таком случае я укажу вам другой способ. Пока вы несовершеннолетний, закон требует, чтобы у вас был опекун. Но это не обязательно отец. Обратитесь в суд, чтобы вам назначили другого, более соответствующего вашим желаниям. Такие дела рассматриваются в суде чуть ли не каждый день, так что нет ничего более банального, особенно среди аристократии.

Доман опять наполнил вином стакан Норберта.

— Если же суд не удовлетворит вашу просьбу, можно будет подать жалобу королевскому прокурору.

— Жалобу на герцога?!

— А почему бы и нет? На то и существуют законы, чтобы обуздывать власть, когда она переходит границы приличия. В том числе и родительскую власть. Мы можем изложить в этой жалобе такие факты, которые легко подтвердит следствие.

Адвокат всегда начинал говорить мы, когда видел, что дело клеится.

— Мы не получили образования, подобающего сыну герцога. Так?

Норберт молчал. Он был ошеломлен бесцеремонными речами странного собеседника.

— Так! — нисколько не смущаясь, ответил сам себе старый пройдоха. — Мы изнурены грязной работой, словно мы для герцога не сын, а раб. Кстати, отец вас бил когда-нибудь!

— Ни разу.

— Ничего, напишем, что бил. Мы составим такую бумагу, найдем такие доводы, что и сатана бы прослезился! Например, так: недостойное благородного дворянина обращение со стороны нашего отца привело к тому, что мы внушаем соседям не почтение, подобающее наследнику древнего рода, а унизительную жалость. Дошло до того, что нас за глаза именуют не маркизом, а оскорбительным прозвищем «шандосский дикаренок».

Адвокат сделал паузу, ожидая хорошо подготовленного им взрыва.

— Что?! — воскликнул Норберт, стукнув кулаком по столу так, что посуда полетела на пол, а его стакан разлетелся вдребезги.

— Что вы сказали? Кто посмел так меня назвать? Кто? — кричал юноша, сверкая глазами.

— Кто же, если не ваши враги? — спокойно ответил месье Доман.

— Я никому не сделал зла!

— Зато его много сделал герцог. Не вы один пострадали от деспотизма господина де Шандоса. Трудно сказать, кто ему не враг в этих местах.

— И все эти люди — враги мне?..

— Нет. Вы, господин маркиз, имеете здесь только друзей, искренне сочувствующих вам в ужасном несчастье, которое вас так незаслуженно постигло.

Последние слова адвоката несколько противоречили тому, что он говорил раньше, но юноша был слишком наивен, чтобы заметить это.

— Все женщины в округе от вас без ума. Даже первая красавица, мадемуазель Диана де Совенбург, краснеет при одном лишь упоминании вашего имени. Вы, конечно, знакомы с мадемуазель де Совенбург?

Норберт и сам покраснел, как девушка. Он видел Диану в церкви и во время обедни не раз искоса поглядывал в ее сторону. Она показалась ему прекрасной и недосягаемой.

— Все радости жизни ожидают вас, — вкрадчиво продолжал Доман. — Надо лишь вырваться на свободу. Раз уж вы так торопитесь избавиться от родительской опеки, господин маркиз, то не соблаговолите ли приступить к составлению необходимой бумаги?

Он взялся за перо, но в этот самый миг часы с кукушкой пробили двенадцать раз.

— Боже мой! — воскликнул молодой человек, поднимаясь с кресла. — Я опоздал! Ровно в полдень у нас садятся за стол. Что скажет отец?

Он, не прощаясь, выбежал из дома адвоката, вскочил на телегу и погнал лошадь галопом.

Сообщая молодому маркизу его прозвище, месье Доман сказал полуправду. Юношу в самом деле называли шандосским дикаренком, но никто не думал его этим унизить.

В Пуату, где деньги почитались едва ли не превыше Господа Бога, никому бы не пришло в голову оскорбить человека, имеющего двести тысяч ливров годового дохода.

Правда, когда Цезарь де Шандос еще только начинал заводить в своем замке крестьянские порядки, его одежда и образ жизни доставляли немало работы досужим языкам. Но постепенно насмешки прекратились: все привыкли к его странностям и преисполнились уважения к его денежным сундукам.

Богатый и знатный человек, который умеет содержать свое хозяйство в идеальном порядке, может себе позволить чудачества.

Так герцог в глазах местного дворянства превратился из горохового шута в почтенного оригинала.

Его сына ожидало завидное будущее: громкое имя и внушительное состояние. Все матери, имевшие взрослых дочерей, мечтали о таком зяте. Отцы действительно ставили его в пример сыновьям-вертопрахам.

Сами вертопрахи были о Норберте совершенно иного мнения. Но кто их спрашивал?

Все попытки девушек и их матерей познакомиться с Норбертом поближе разбивались о ревнивую подозрительность герцога де Шандоса. Никто не должен помешать юноше повторить судьбу своего отца! Он женится на денежном мешке, произведет на этот свет наследника, отправит на тот свет жену, а затем проследит, чтобы все это проделал и его сын.

Но нет ничего невозможного, как показывает человеческий опыт.

Нашлась смелая девушка, которая решилась помериться силами с герцогом.

Это была Диана де Совенбург.

Она получила блестящее образование в знаменитом монастыре Ниордок. Отец и мать хотели, чтобы она там и постриглась в монахини. Однако родители слишком плохо знали свою дочь.

Узнав о предстоящем пострижении, Диана приняла решительные меры. Уже через несколько дней трудно было найти требование монастырского устава, которое она была еще не нарушила. Затем девушка пригрозила, что если ее не заберут немедленно домой, то она убежит сама.

Испуганная настоятельница просила маркиза де Совенбурга забрать дочь, поскольку ее дурные наклонности несовместимы с монашеством и совращают прочих послушниц с пути истинного. Если же она действительно сбежит, то будет скандал, который ляжет несмываемым пятном на безупречную репутацию святой обители.

Пришлось маркизу изменить свои планы и вернуть домой очаровательную бунтовщицу.

Когда Диана приехала, разъяренный отец напомнил ей, что все его состояние достанется сыну, который наследует имя и титул маркиза де Совенбурга.

— А ты, непокорная дочь моя, изволь завоевать себе богатство и имя самостоятельно, — сказал в заключение достойный дворянин. — Господь щедро наделил тебя женским оружием. Одни глаза твои стоят миллиона. Но помни: не выйдешь замуж без приданого — будешь всю жизнь старой девой и нахлебницей у брата.

Де Совенбург, некогда громче всех осуждавший герцога за то, что тот принес сына в жертву деньгам, считал не только возможным, но и естественным жертвоприношение дочери.

Диана твердо решила, что пробьет себе дорогу сама.

Однажды при ней говорили о шандосском дикаренке.

— Почему бы мне не поймать его в свои сети? — подумала она. — Недаром же я Диана-охотница!

В этот момент вездесущий Доман и подметил краску на ее щеках.

На следующий же день девушка начала собирать сведения о будущем муже. Это было непросто: ведь она должна была узнать о нем все и при этом ничем не выдать своего интереса к Норберту. И ей это удалось, хотя в монастыре обучали чему угодно, только не самому непостижимому из всех искусств — искусству быть женщиной.

Результаты расспросов превзошли все ее ожидания.

Однако прекрасная охотница не стала предаваться мечтам и восторгам, а принялась тщательно взвешивать все плюсы и минусы предполагаемого брака.

Если бы она владела бухгалтерией, то, вероятно, записала бы дебет и кредит приблизительно так.

Плюсы:

— титул герцогини,

— двести тысяч годового дохода,

— дворец в Париже, где она создаст самый блестящий салон и станет его звездой,

— замок и земли де Шандоса при Пуату.

Минусы:

— сверхъестественная скупость герцога.

Плюсы явно перевешивали. Цезарь де Шандос уже стар. Сколько он еще проживет? Ну, шесть-семь лет, не больше.

«Тогда мне будет всего лишь двадцать пять. Я буду молода, богата и счастлива! А главное, всем этим буду обязана только самой себе. И, пусть тогда отец и брат мне завидуют», — рассуждала она.

К чести Дианы, надо сказать, что она все-таки не ограничилась бухгалтерией и захотела посмотреть на юношу прежде, чем принимать окончательное решение.

В первое же воскресенье ей показали Норберта в церкви. И теперь уже она всю обедню поглядывала в его сторону.

Девушку поразила красота его лица. Заметила она и грусть в глазах молодого маркиза. Безошибочная женская интуиция подсказала ей, что он несчастен, и она пожалела его.

Выходя из церкви, прекрасная охотница мысленно клялась, что женит его на себе во что бы то ни стало.

Прежде всего надо было с ним познакомиться.

Но как это сделать?

В гости де Шандосы не ходят и к себе никого не приглашают.

Церковь он посещает только под неусыпным надзором отца.

Обратиться к родителям? Ну уж нет! Диана слишком хорошо знала, что они в лучшем случае ничем ей не помогут, а в худшем — отнимут свободу действий.

Девушка нашла выход. Она усердно занялась благотворительностью.

Теперь Диана целыми днями колесила по Беврону в отцовской карете: она развозила лекарства больным, раздавала пищу бедным и присматривала за маленькими детьми, пока их матери работали в поле.

Со всех сторон старый де Совенбург слышал благословения в адрес дочери и получал от этого искреннее удовольствие: чертовка, кажется, одумалась и, пожалуй, все-таки удастся спровадить ее в монахини.

— А в монастыре еще сомневались в благочестии моей дорогой Дианы, — говорил он соседям. — Нет, она у меня прирожденная сестра милосердия!

Сестрами милосердия в то время служили монахини.

Маркиз так и не заметил, что благотворительность мадемуазель Дианы распространялась только на ту часть Беврона, что примыкала к владениям герцога.

Но все ее старания были напрасны.

Через неделю после того, как герцог посвятил сына в великую тайну, он снова остался с юношей наедине и сообщил ему свою волю:

— С сегодняшнего дня ты больше не будешь работать в поле. Я поручаю тебе наблюдать за работниками.

— А как же…

— Не перебивай!

— Слушаю вас, отец.

— Неделю назад ты убедился в том, что я считаю тебя взрослым. Поэтому ты должен привыкать к независимости и учиться повелевать людьми. Теперь все приказания по хозяйству будешь отдавать ты — сначала, разумеется, под моим руководством.

Норберт изумленно смотрел на герцога: все, что он слышал, было так ново и невероятно, что он принял бы слова отца за шутку, если бы Цезарь де Шандос был способен шутить.

— Иначе, — продолжал старик, — не приучившись смолоду к свободе и самостоятельности, ты после моей смерти можешь натворить много глупостей. До сих пор я был тобой очень доволен. И вот тебе награда.

С этими словами герцог вручил юноше великолепное ружье.

— Сегодня я купил хорошую охотничью собаку. Егерь научит тебя стрелять. Теперь ты будешь иметь свободное время для охоты и развлечений.

Де Шандос помолчал, ожидая благодарности, но сын ничего не сказал.

Он все еще не верил своим ушам.

— Самостоятельность требует денег. Я буду давать тебе тридцать франков каждый месяц. Распоряжайся ими, как хочешь, но помни: каждая лишняя монета, истраченная тобой, отдаляет на один день будущее величие наших внуков… Почему ты молчишь? Мои подарки тебе безразличны?

Норберт заставил себя произнести несколько слов.

Де Шандос, не дослушав, повернулся к нему спиной и вышел из комнаты.

Получив разрешение отца, Норберт все свободное время теперь проводил в лесу.

Единственным другом юного маркиза стал его охотничий пес Бруно, который ничего не требовал, не задавал лишних вопросов, никогда не оскорблял жалостью или грубостью. К тому же он всегда был в таком же настроении, как и его хозяин.

Стрелять Норберт почти не умел и дичью не интересовался. Он попросту рад был под предлогом охоты избавиться от тягостного общества отца.

Пастор не раз говорил герцогу, что с юношей творится что-то неладное, но старик, едва выйдя из церкви, тут же погружался в хозяйственные заботы и забывал, что у сына, кроме работящих рук. есть еще и душа.

Эта забытая герцогом душа ненавидела его. И никакие подарки уже не могли ничего изменить.

Если бы де Шандос дал сыну свободу хотя бы на год раньше! Если бы он знал, как жестоко накажет его судьба за это промедление!..

Мысли Норберта все чаще возвращались к Доману.

Юноша расспрашивал о нем крестьян и все в один голос отвечали, что это — мошенник, способный на любое черное дело. Такие отзывы не могли не насторожить маркиза, но к кому он еще мог обратиться за советом и поддержкой? Ненависть душила его и он давно бы дал ей волю, если бы не привычный с детства страх перед отцом,

Доман тоже с нетерпением поджидал его. Хитрец знал, что семена зла. брошенные им в неопытную душу юноши, дадут богатые всходы.

Он развернул перед Норбертом яркую картину свободной жизни и указал путь к ней. А теперь оставалось только ждать, когда мальчишка решится приступить к делу.

Узнав, что Норберт получил от герцога разрешение охотиться, адвокат завел себе привычку ежедневно гулять в лесу. Он ходил по тропинкам легкими шагами матерого хищника, курил трубку и делал вид. что его меньше всего на свете интересуют охотники.

Возвращаясь домой, он всегда останавливался на опушке и грозил кулаком в сторону замка де Шандоса. бормоча при этом себе под нос:

— Ничего, старый черт, погоди! Дай только повидаться с твоим дикарем! Уж я тебе тогда!..

На этом месте адвокат умолкал. То. что должно было бы следовать за этими словами, нельзя было произносить вслух даже наедине с самим собой.

Адвокат умел ждать. Рано или поздно он встретит Норберта в лесу или, еще лучше, тот сам придет за советом.

И молодой маркиз пришел.

Он вышел из замка с ружьем и собакой, словно на охоту. Войдя же в лес, свернул на тропу, истоптанную сапогами адвоката, и вскоре очутился перед дверью врага своего отца.

Доман видел его в окно и успел приготовиться. Встреча была им давно уже обдумана. Осталось надеть маску и выйти на сцену

Норберт робко постучал.

— Что вам угодно, господин маркиз? — бесстрастным деловым тоном осведомился адвокат, открывая дверь.

Юноша опешил.

Идя сюда, он представлял себе этот разговор как продолжение предыдущего, в той же атмосфере гостеприимства и откровенности. Хозяин же с порога окатил его холодным душем официальности.

Норберт так смутился, что хотел тут же уйти.

Но в тот же миг адвокат, угадав его намерение, тем же тоном добавил:

— Я к вашим услугам, господин маркиз.

И юноше пришлось заговорить.

— Мне необходимо с вами посоветоваться, месье Доман. Я еще слишком неопытен и нуждаюсь в помощи.

— Прошу вас пожаловать в мой кабинет. Все, что только в моих силах, я готов сделать для вас, господин маркиз.

Тот, кто один раз перешагнул границу благоразумия, уже не может остановиться и идет все дальше и дальше по пути, ведущему в пропасть. Норберт вошел.

— После нашей встречи я все время думал о том, что услышал от вас, — сказал он.

Старый мошенник изобразил на лице величайшее изумление:

— О, ваша светлость, неужели вы до сих пор помните весь тот вздор, который мы с вами наговорили под действием вина? Стоит ли об этом вспоминать?

— Что?!

— Мало ли что можно наболтать за бутылкой. Не придавайте значения словам, господин маркиз: от слова до дела — огромное расстояние.

Норберт побледнел, ударил прикладом об пол и закричал:

— Да вы что, смеялись надо мной, когда предлагали всякие способы моего освобождения?

Казалось, еще мгновение — и он ударит адвоката.

Собака зарычала.

— Или вы приняли меня за младенца, который рад послушать пустые разговоры?

— Ваша светлость…

— Если вы действительно надо мной подшутили, то вы за это поплатитесь! — кричал Норберт, надвигаясь на адвоката.

— Боже мой! — вдруг завопил Доман, молитвенно поднимая взор и протягивая руки к небу, которое изображал собой заплеванный потолок. — Как вы могли обо мне так подумать? Разве можно подозревать меня в такой низости? Вы же видите, господин маркиз, с каким уважением я всегда отношусь к вам!

— Тогда объясните, как мне вас понимать!

— Видите ли, ваша светлость, я должен признать, что в какой-то мере вы угадали. Поэтому вы вправе сердиться на меня…

— А!

— … и я прошу у вас за это прощения. Но главная причина не в этом.

— А в чем же?

— Я поразмыслил и одумался.

— Тогда другое дело. Признайтесь, что вы просто струсили!

— Господин маркиз, я человек маленький. Если я начну помогать вам против герцога де Шандоса, то наживу себе страшного врага. Ему ничего не стоит раздавить меня одним пальцем. Ведь я не обладаю ни знатностью, ни миллионами, как ваш отец…

— И что же вам грозит?

— Герцог может, например, обратиться к королевскому прокурору. После этого ко мне приедут незваные гости из полиции и пригласят отдохнуть несколько лет в их пансионе, да так убедительно, что мне трудно будет им отказать.

Норберт ничего не понял.

— А при чем тут полиция? — наивно спросил он.

— То, чего вы от меня хотите, предусмотрено законом, статья триста пятьдесят четвертая. Стоит только герцогу захотеть — и я надолго окажусь в тюрьме.

— А откуда отец узнает, что я обратился к вам?

Доман промолчал, многозначительно поглядывая на юношу.

Норберт топнул ногой и закричал:

— Как отец узнает, что я обратился к вам? Я вас спрашиваю!

Собака громко залаяла.

— Вот так и узнает, — спокойно ответил адвокат. — Вы сами кричите об этом на весь Беврон.

— Простите меня, месье Доман, — Норберт перешел почти на шепот. — Но все же объясните, в чем дело.

— Как бы вам это помягче сказать, господин маркиз… Я опасаюсь вашей несамостоятельности.

— О чем это вы?

— Разумеется, каждый сын должен бояться своих родителей. Но мне иногда кажется, что у вас сыновняя почтительность развита чрезмерно.

— Вы только что говорили, что не считаете меня младенцем! Неужели же я такой простак, что пойду к отцу каяться?

— Нет. Этого я не боюсь. Но если у него возникнут подозрения, герцог устроит вам допрос. И тогда…

— Что тогда?

— Вы же сами мне признавались, что не можете ничего скрыть от отца, когда он смотрит вам прямо в глаза.

Теперь Норберт понял. Ему стало стыдно, что его — и не без основания — не считают мужчиной.

— Послушайте, Доман, — сказал он. — Пусть я дикарь, но я не доносчик. Если я даю слово сохранить тайну, то ее у меня не вырвут и под пытками. Не забывайте, что во мне тоже течет кровь де Шандосов!

— Ну, если вы даете мне слово…

— Даю вам честное слово дворянина, что ни одна душа в мире не узнает о вашей помощи мне!

Адвокат сразу же отбросил всякую официальность.

— Надеюсь, вы не подумали при виде моих колебаний, что я хочу обмануть вас? Бог свидетель, что с моей стороны это — простая осторожность.

— Что мне делать? — спросил Норберт.

— Никто не даст вам лучшего совета, чем я, ваша светлость. Я хорошо разбираюсь в законах. Вот оно, мое Евангелие!

Адвокат торжественно взял со стола толстую книгу.

— Здесь мы можем узнать, что говорит закон по любому вопросу.

— У меня только один вопрос: с чего начать?

— Увы, господин маркиз! Полагаю, что ни с чего.

— Вы опять издеваетесь надо мной?

— Ни в коей мере, ваша светлость. Просто я считаю, что выгоднее всего — дождаться вашего совершеннолетия.

Норберт подпрыгнул в кресле.

— Я уже говорил, что не могу ждать! Иначе я не сидел бы сейчас в вашем кабинете, — резко сказал он.

— Но так действительно будет лучше для нас. Что вам стоит подождать? Ведь осталось недолго…

Громовой удар кулаком по столу заставил Домана умолкнуть. Юноша вскочил:

— Если это — все, что вы можете мне посоветовать, то я напрасно потратил время, — бешено прокричал он и кинулся к двери.

Собака, рыча на адвоката, побежала за хозяином.

Доман был доволен: все шло как по маслу.

— Ваша светлость, можно поискать и другие возможности.

— Ищите, да поскорее! — буркнул Норберт, обернувшись.

— Есть разные способы, но все они гораздо опаснее того, что я предлагал.

— Я дал вам слово. Чего вы хотите еще?

— Господин маркиз, я подчиняюсь вашей воле. Но прошу вас не забывать, что это вы заставили меня продолжать дальше.

— Не забуду, — презрительно сказал юноша. Ну и жалкий же трус этот Доман!

— Тогда извольте присесть.

Норберт вернулся в кресло.

— Ну?

— Вы можете в замке Шандос оставаться почтительным сыном, а на стороне завести свой отдельный дом. И быть там независимым.

— Где же я возьму деньги на эту независимость?

— Деньги мы найдем. А вы представьте, как это будет здорово: отец думает, что вы на охоте, а вы — в собственном доме, в кругу веселых товарищей, одетый по последней моде. Не тратьте молодость напрасно, она и так коротка!

Норберт задумался.

При всей ненависти к отцу молодому человеку не хотелось его обманывать. Но как иначе получить те развлечения, которые по праву принадлежат юности?

Наконец, он решился.

— Да, все это хорошо. Но где же взять деньги? Отец не даст.

— Вас ожидает несметное богатство, господин маркиз. Неужели нет друга, который одолжил бы денег до получения вами наследства?

— Вот мой единственный друг, — ответил Норберт, указывая на Бруно.

Друг завилял хвостом и лизнул ему руку.

— Но у Бруно денег не больше, чем у меня… Так что, месье Доман, перестаньте меня уговаривать. Есть только один способ освободиться: застрелиться из отцовского ружья…

И тут адвокат принял величественную позу, которую заранее отрепетировал, и высокопарно произнес:

— Будь что будет! Я боюсь герцога, но не могу видеть ваших страданий! Так и быть, я готов рискнуть!

— Вы дадите мне деньги, месье Доман?

— К несчастью, я и сам едва свожу концы с концами, ваша светлость, — сменив напыщенный тон на смиренный, продолжал старый мошенник. — Но несколько крестьян дают мне свои излишки, чтобы я пускал их в оборот, Эти деньги можно у них одолжить за хорошие проценты.

— О, если бы вам удалось это устроить!

— Устроим, устроим, господин маркиз. Но предупреждаю: проценты будут большие. Это вам обойдется очень дорого.

— Мне все равно. Берите столько, сколько надо!

— Вы щедры, как король, ваша светлость. Однако тут возникает еще одно препятствие…

— Опять? Какое препятствие?

— Закон не позволяет брать проценты сверх установленного предела, — сказал адвокат, положив руку на книгу. — И я, устраивая для вас подобную сделку, могу пострадать. Поэтому я умоляю вас еще раз подумать — и все-таки подождать своего совершеннолетия.

— Я не хочу ни о чем думать! Который раз говорю: я не могу больше ждать ни одного дня! — вскричал Норберт.

— В таком случае, ваша светлость, я повинуюсь. Пусть будет так, как вам угодно. Но помните: теперь вы не имеете права когда-нибудь упрекнуть меня в том, что я воспользовался вашей неопытностью.

— Где деньги? — спросил Норберт.

Доман изложил условия займа, обильно уснащая свою речь совершенно непонятными словами и поминутно спрашивая:

— Вы понимаете, господин маркиз?

И сам себе отвечал:

— Конечно, понимаете, ведь вы уже не мальчик!

Господин маркиз не понял ничего, но с радостью подмахнул, не читая, вексель на десять тысяч, получив на руки всего четыре тысячи.

Адвокат проводил клиента, затем вернулся к себе в кабинет, упал в кресло, в котором раньше сидел Норберт, и долго, от души, хохотал.

Он не сомневался, что юноша будет проматывать деньги очень быстро. И будет подписывать все новые и новые векселя!

Так месье Доман стал вторым наследником герцога де Шандоса.

Ночь показалась Норберту бесконечной.

До самого утра он не сомкнул глаз, предаваясь безудержным мечтам.

Рассвет застал его на дороге в Пуату.

— Скорее — к лучшему портному, — шептал юноша на ходу. — Одеться у него как можно наряднее. Потом — снять квартиру и перезнакомиться со всеми веселыми молодыми людьми в округе!

Однако, придя в город, он почувствовал сильнейшее смущение, резко убавил шаг и стал растерянно озираться, не зная, куда идти и с чего начать: все мечты и планы вдруг покинули его голову. Так птица, долго сидевшая в клетке, теряет способность летать.

Норберт все бродил и бродил по улицам, проклиная свою робость, пока голод и усталость не заставили его подумать о возвращении в ненавистный замок. Но стоило юноше повернуть обратно, как перед ним, словно из-под земли, вырос приветливый и услужливый Доман.

Не успел маркиз оглянуться, как он уже был с иголочки одет у самого модного портного и имел в своем распоряжении квартиру на аристократической улице Сент-Франсуа.

Опомнился он только за великолепным завтраком в лучшей гостинице Пуату. Несмотря на мучивший его голод, Норберт почти ничего не съел. Он не знал, куда девать руки, как пользоваться вилкой, что делать с салфеткой… Казалось, все смотрят только на него и насмехаются над его неловкостью.

Норберт исподлобья глядел по сторонам и мысленно проклинал герцога за свое мужицкое воспитание.

В довершение всех бед к его столу подсела шумная студенческая компания. Как непринужденно они держали себя за столом! Как вольно вели разговор, переплетая ученые споры с веселыми шутками!

Сейчас они обратят внимание на неуклюжие попытки Норберта справиться со своим завтраком… Господи, только бы они не узнали его или не спросили его имя! До чего же унизительно чувствовать себя дикарем, да еще с громким титулом!

Юноша, сгорая от стыда, покинул гостиницу, оставив на столе почти нетронутую еду. Черт бы побрал этого Домана! Что ему стоило остаться позавтракать? «Дела, господин маркиз, дела. Извините, ваша светлость, но я вынужден вас покинуть». А еще называет себя другом!

Норберт понял, что не сможет, по крайней мере, на первых порах обойтись без наставника, который научил бы его пользоваться свободой. Но где такого найти, да еще при его деревенской застенчивости?

Каждый день он думал об этом, сидя в своей квартире. Бруно зевал на ковре, временами скуля от скуки. Норберт готов был скулить вместе с ним. Разве к такой свободе он стремился? Боясь снова попасть в дурацкое положение, он почти не выходил из квартиры.

Выходит, он просто сменил одну тюрьму на другую.

И ради этого приходится рисковать, обманывая отца! Что будет, если он узнает об этой квартире, о растраченных деньгах и ежедневной лжи сына?

Лучше уж бродить, как прежде, по лесам…

Однажды герцог поинтересовался, почему Норберт, целыми днями пропадая на охоте, никогда не приносит добычи.

— Обязательно подстрели сегодня хоть какого-нибудь зайца. Я пригласил гостя.

Гость в замке Шандос?

В другое время молодой маркиз по достоинству оценил бы столь невероятное известие. Но сейчас его волновало только одно: потребует ли отец ответа на свой страшный вопрос?

— И знаешь, кто этот гость? — продолжал герцог: — Пимандур!

Старик криво усмехнулся и повторил, иронически подчеркивая титул:

— Его сиятельство граф де Пимандур!.. Я приказал даже приготовить парадную гостиную. А ты должен показать этому выскочке, что наследник герцогов де Шандосов умеет охотиться не хуже соседских молодых бездельников. Обязательно возвращайся с добычей!

Норберт ушел, с трудом переводя дыхание.

Он променял одну тюрьму на другую? Нет, он остался в прежней! Но она стала еще более невыносимой…

Задача герцога оказалась для Норберта непосильной. Не зная, где водится дичь, он напрасно отмахал по лесу километров двадцать, непрестанно меняя направление.

Лес словно вымер.

Наконец молодой человек в бешенстве бросился на траву, отказавшись от дальнейших поисков.

Но вскоре он услышал шорох, поднял голову и увидел, как в кустах мелькнуло что-то белое.

Кролик!

Охотник схватил ружье и, почти не целясь, торопливо спустил курок…

Из-за кустов раздался пронзительный женский крик, полный ужаса и боли.

А потом наступила тишина.

Потрясенный юноша вскочил.

— Господи, жива ли она?

Он бросился в заросли и увидел за ними лежащую на земле девушку в белом платье.

Это была Диана де Совенбург!

Она, наконец, нашла своего избранника.

Первой мыслью Норберта было: бежать, пока никто его не увидел… Но что, если она жива?

Он опустился на колени и приложил ухо к ее сердцу: оно билось. На теле не было видно ран.

— Мадемуазель, — еле слышно пролепетал несчастный молодой человек, — ради Бога, скажите хоть слово!

Диана не отвечала и не шевелилась.

Она обдумывала, как извлечь из создавшегося положения максимальную выгоду.

Через некоторое время она пошевельнулась, заставив этим юношу вскрикнуть от радости. Затем медленно подняла веки и взглянула на Норберта.

— Мадемуазель, вы живы! — воскликнул он. — Слава Богу, я не убил вас! Вы ранены? Боже мой, простите ли вы мне когда-нибудь это ужасное преступление!

Девушка приподнялась.

— Успокойтесь, господин де Шандос. Это я должна просить прощения, что так напугала вас из-за пустяка. Я упала в обморок больше от страха, чем от боли.

Слова эти сопровождались милостивой улыбкой.

Молодой человек хотел побежать за доктором, но Диана остановила его:

— Нет. нет, зачем же? Если у меня где-нибудь царапинка, то мы прекрасно справимся и одни…

Она грациозно приподняла платье, обнажив выше колена такую очаровательную ножку, которая могла бы свести с ума и святого.

— Вот, смотрите, — сказала она. спуская тончайший ажурный чулок…

У Норберта потемнело в глазах.

— У меня тут совсем маленькая ранка, — добавила Диана, показывая небольшое пятнышко крови.

Увидев кровь, юноша пришел в себя и снова хотел бежать за помощью.

Но девушка поспешно проговорила:

— Я запрещаю вам оставлять меня одну. Зачем поднимать тревогу, когда нет никакой опасности?

Она достала из кармана платок, отделанный кружевами, и в один миг сделала себе перевязку.

«Как она прекрасна!» — думал Норберт, с восторгом глядя на девушку.

Приведя в порядок одежду. Диана протянула юноше руку:

— Помогите мне встать.

И пошла впереди, старательно прихрамывая на раненую ногу.

— Простите меня, я причинил вам такие страдания! — в отчаянии воскликнул Норберт.

— Это поможет мне лучше запомнить нашу первую встречу, господин маркиз, — обворожительно улыбнулась в ответ девушка.

Титулованный крестьянин не понял тонкого намека, но получил огромное удовольствие от того, что Диана назвала его маркизом.

До сих пор никто, кроме Домана, не называл его так.

— Не будем больше говорить об этих пустяках — продолжала она. — Только никому не рассказывайте, как мы с вами познакомились. Это очень важно. Иначе мама больше никогда не выпустит меня из замка. А я помогаю бедным — вот и сейчас несу лекарство одному больному — и всем им будет без меня очень плохо.

Девушка остановилась и протянула Норберту руку:

— Вы обещаете?..

— Что? — спросил юноша, беря ее руку в свою.

Он понял лишь одно: Диана сейчас уйдет и он может ее больше не увидеть.

— … Что никто никогда не узнает о нашей сегодняшней встрече.

— Да, раз вы так хотите.

— Благодарю вас, господин маркиз.

Диана крепко пожала юноше руку и ушла в сторону замка Совенбург.

У поворота тропинки она оглянулась.

Норберт стоял на том же месте и в той же позе.

Девушка, скрывшись в лесу, сразу же перестала хромать и сообщила обступившим ее деревьям:

— Герцогиней де Шандос буду я!

… Норберт вернулся в замок с пустыми руками.

Граф де Пимандур жил с дочерью Мари в нескольких лье от зубчатых стен Шандоса.

Он был, по местным понятиям, очень богат.

Ходили упорные слухи, что свои пять миллионов он награбил на большой дороге.

На самом же деле он был виноват только в том, что по рождению не был дворянином и звали его попросту Палузат. Он разбогател на торговле шерстью и жил счастливо до тех пор, пока его не начало снедать честолюбие. Солидный, всеми уважаемый коммерсант вдруг купил где-то за границей графский титул, построил замок, увешал его поддельными доспехами и стал изображать из себя родовитого дворянина.

Над ним столько смеялись, что он, наконец, не выдержал и перебрался из родного городка Ортези в Пуату.

Он думал, что здешнее дворянство меньше заражено предрассудками. Не тут-то было! Обедали у него все, но никто не приглашал его в гости.

От постоянных унижений месье Палузат совсем пал духом. Но тут, как гром среди ясного неба, последовало приглашение к обеду от герцога. Господин де Пимандур готов был плясать от своей виллы до самого замка Шандос: он знал, что теперь вся знать в округе будет наперебой зазывать его к себе.

Он прибыл без опоздания и с трепетом вошел в парадные покои, остававшиеся заколоченными со дня смерти несчастной герцогини. Хозяин провел гостя через бесконечную анфиладу отсыревших комнат с панелями из темного дуба, увешанными почерневшим оружием и фамильными портретами, в длинную и узкую столовую с массивными буфетами, похожую на богато украшенный склеп.

Там их и нашел вернувшийся с охоты Норберт. Он увидел рядом с отцом толстенького усатого человека с большой лысиной. Человек был одет по последней моде и пыжился из всех сил, но любой аристократ за версту узнал бы в нем плебея.

Герцог взял сына за руку и подвел к неприятному господину.

— Граф, это мой сын, маркиз де Шандос.

Человечек быстро поклонился и представился:

— Граф де Пимандур, господин маркиз.

Норберт ответил на поклон, но ничего не сказал. Он терялся в догадках.

Почему отец вдруг решил пригласить гостя, да еще этого выскочку Пимандура? Что побудило герцога открыть парадные комнаты? И, наконец, почему отец так торжественно представил его гостю, впервые назвав маркизом?

На все эти вопросы ответа не было, и сердце юноши сжалось от недобрых предчувствий.

Раздался удар колокола. Почти в тот же миг вошел переодетый лакеем конюх и неловко подал горячий суп.

Герцог пригласил графа к столу. Норберт тоже сел и стал наблюдать.

Де Пимандур непомерно много ел, хриплым голосом рассказывал пошлые анекдоты, в которых не было ничего остроумного, и громко хохотал.

До сих пор подобных господ не пускали в Шандосе и на порог.

К немалому удивлению Норберта, отец слушал пустую болтовню гостя со снисходительной улыбкой.

После обеда герцог пешком проводил де Пимандура до самой границы своих владений.

Норберт не верил своим глазам!

Он шел за ними и слышал их разговор, но, как с ним это часто бывало, ничего не понимал.

— Ну, так и быть — миллион, — говорил граф.

— Мало, — отвечал герцог.

— Да ведь наличными!

— Полтора!

— Вы меня просто грабите, ваша светлость…

Юноша погрузился в воспоминания, заново переживая каждую минуту своего лесного приключения. Кажется, девушка сказала, что ходит по той тропинке ежедневно… Старики остановились и стали прощаться.

— Не торгуйтесь. Я не изменю своего решения, — сказал де Шандос.

— Но это же невозможно!

— Даже на таких условиях вы выиграете больше, чем я.

— Пожалуй, я еще подумаю…

— Время пока терпит. Но не забывайте, что на вас свет клином не сошелся.

— Мы с вами отлично понимаем друг друга, ваша светлость. Думаю, что мы договоримся.

— Прощайте, граф. Мое почтение мадемуазель де Пимандур.

Граф поклонился и сел в карету, которая все это время ехала следом за собеседниками.

Как только он отъехал подальше, герцог отвел душу, осыпав дорогого гостя отборной бранью.

— Вот она, новая аристократия! А ведь этот еще из лучших, — сказал он, несколько поостыв. — Выглядит, как последний лакей, но честен и трудолюбив. Через сто лет внуки таких, как он, получив хорошее воспитание, вытеснят наших внуков, Норберт, если мы не помешаем этому. Но род де Шандосов выстоит! Дочь этого графчика принесет нам наших внуков и миллионы, которые они будут тратить!

Юноша не слушал отца. Он думал о Диане.

Норберт проснулся чуть свет и сразу же побежал в лес. на заветное место.

Дианы там не было.

Он сел на траву и стал ждать.

Юноша чувствовал, что должен поделиться с ней тысячами важных мыслей и искал слова, которые могли бы все это выразить.

Это было бы слишком смело для второй встречи с девушкой.

Надо сказать то же самое, но как-то иначе…

К вечеру он сочинил целую речь.

Диана так и не появилась.

Если бы насчастный молодой человек знал, что она, как истинная кокетка, просто решила его помучить! Стоя на высокой сторожевой башне замка Совенбург, девушка видела Норберта на лесной поляне и внимательно следила по его жестам, как он постепенно приходил во все более глубокое отчаяние. К концу дня она была вполне удовлетворена результатами наблюдений и решила, что завтра пойдет на свидание.

… Когда Диана на следующий день вышла из лесу на поляну, юноша уже давно был там. Увидев девушку, он вскочил с травы и бросился к ней навстречу.

Под страстным взглядом Норберта она мило покраснела.

— Мадемуазель, как вы тогда дошли до Совенбурга?

— Благодарю вас, хорошо, — величественно произнесла Диана.

— Я не знал, как вы себя чувствуете и страдал всю ночь, но не мог пойти и спросить о вашем здоровье, потому что вы приказали мне молчать о случившемся!

— И правильно сделали.

— А вчера я целый день провел здесь. Надеялся, что вы придете…

Юноша умолк, испугавшись своей смелости. Какое ей дело до его страданий? Она, может быть, даже обидится за то, что он рассказал об этом…

— Вчера я не смогла прийти. Меня задержала мама, — милостиво ответила девушка.

Голова Норберта горела. Он дошел до такой степени возбуждения, что уже не понимал, где он находится и что делает. Реальным был только упоительный туман, мягкими волнами обволакивающий сознание.

Нельзя сказать, чтобы и Диана слегка не увлеклась им. Норберт был так хорош!

… После свидания юноша не шел, а летел на крыльях счастья. Будущее казалось беспредельным и безоблачным. Он верил, что само Провидение будет оберегать его и Диану, раз оно устроило их знакомство таким чудесным образом.

За столом он был так весел, что герцог не мог не догадаться о причине столь бурной радости.

— Держу пари, сын мой, что сегодня охота была удачной.

— Вы не ошиблись! — ответил юноша, удивляясь собственной смелости.

Слава Богу, отец не потребовал его добычу! Норберт понял, что Провидение преподало ему урок. С этого дня он стал покупать куропаток и зайцев у знакомого бевронского охотника.

… На другой день он прождал Диану не больше получаса, когда Бруно начал нетерпеливо повизгивать, услышав ее легкие шаги.

Норберт был потрясен, увидев, насколько девушка бледна и сумрачна.

— Что с вами?

— Я боюсь.

— Чего?

— Своих похождений. Они слишком опасны для честной девушки.

— Опасны? Чем?

— Нас может кто-нибудь увидеть. Пойдут разговоры… Обо мне могут плохо подумать. И, кроме того, я боюсь… вас.

— Почему?

— Что я буду делать, если вы меня когда-нибудь разлюбите? Обо мне пойдет дурная слава, и некому будет защитить меня…

— Мое сердце принадлежит вам!

— А рука?

— Вот она!

Диана доверчиво взяла молодого маркиза под руку и вместе с ним отправилась обходить своих бедных и больных.

К вечеру весь Беврон знал, что Норберт де Шандос влюблен в Диану де Совенбург.

Пару дней спустя Диана, как обычно, остановила карету около убогой хижины вдовы Руле.

Хозяйка с дочерью рыдали над какой-то бумагой.

— Что случилось? Какое у вас горе?

Вдова с плачем и причитаниями объяснила, что грабитель-ростовщик Доман требует уплаты долга, прекрасно зная, что у них сейчас нет денег.

— Сколько вы должны?

— Сто тридцать франков. Он хочет забрать в счет уплаты обеих коров и пустить нас по миру: ведь у нас больше ничего нет!

— И нет никакой надежды?

— Как же! Этот разбойник сказал, что отсрочит уплату, если я пришлю просить об этом свою дочь!

— Какая мерзость! — воскликнула Диана. — Оставьте дочь дома. К разбойнику поеду я.

Она села в карету и приказала отвезти себя к Доману.

Адвокат сидел в кабинете и, по всей вероятности, обдумывал какое-то мошенничество. Вдруг служанка (которая была одновременно и его любовницей) ввела к нему кипящую негодованием мадемуазель де Совенбург.

Доман рассыпался в самых униженных приветствиях, придвигая кресло и умоляя девушку присесть.

Диана не обратила ни малейшего внимания на всю эту суету. Она даже не пожелала войти, и прямо у двери сурово объявила причину своего визита:

— Месье Доман, известно ли вам, что по долговому обязательству, выданному вам вдовой Руле, у нее отбирают единственное ее достояние — двух коров?

Бедная девушка! Она не знала, какого страшного врага наживала себе в эту минуту в лице низко кланяющегося адвоката.

— Мне это известно, мадемуазель, но только она должна не мне, а одному из слуг графа де Мюсидана. Я — всего только его поверенный.

— Почему же она жалуется на вас?

— На меня?! — вскричал ростовщик с видом оскорбленной невинности. — Нельзя делать добро людям: за твое благородство тебя же оскорбят и обидят! Не я ли тысячу раз говорил этой несчастной Руле, чтобы она не связывалась с таким жестоким кредитором, как этот слуга графа де Мюсидана? Я предупреждал, что этот долг пустит ее по миру. О, люди, люди! Когда вам советуешь, как вам поступить для вашей же пользы — вы не слушаете! Когда же несчастье происходит, вы проклинаете того, кто предсказывал его вам!

Горечь Домана казалась настолько искренней, что девушка почти поверила ему.

— И за что же они клевещут на меня? — продолжал адвокат с неподражаемым актерским искусством. — Добро бы я сам был богат! Вот, смотрите!

Он резким движением, словно в порыве отчаяния, выдвинул средний ящик письменного стола и патетическим жестом указал на кучку мелких серебряных монет.

— Ну где же мне, нищему, помогать бедным? — воскликнул Доман.

Что могла ответить ему Диана?

— Другое дело — вы, мадемуазель. Вы происходите из богатой и знатной семьи. И если вам настолько жаль несчастную вдову, что вы не побрезговали ради нее посетить вашего покорного слугу…

Адвокат поклонился.

— … То, может быть, вы выручите бедняжку и оплатите ее долги? Я готов помочь вам это оформить.

Теперь уже в затруднительном положении оказалась девушка. Старый плут ловко повернул против нее ее же оружие. Негодяй знал, что родители почти не дают ей денег.

Откуда же ей взять целых сто тридцать франков, чтобы с достоинством выйти из унизительного положения, в которое он ее поставил?

— Я попробую поговорить об этом с отцом, — нерешительно сказала Диана.

Она прекрасно знала, что не получит ни гроша. Но гораздо хуже было другое: девушка понимала, что и ее противник это знает.

Доман посмотрел на нее с грустью и сочувствием.

— С маркизом де Совенбургом? — переспросил он. — Но ведь он пожелает сначала выяснить все подробности. На это уйдет время, а имущество бедной вдовы уже описывают. Если бы вы позволили дать вам добрый совет, я бы рекомендовал обратиться за помощью к кому-нибудь из друзей вашей семьи. Например, к господину Норберту де Шандосу.

Адвокат бил метко и безжалостно.

— Правда, старый герцог дает ему немного, но маркиз легко может раздобыть деньги в любое время. Ведь у него впереди не только огромное наследство, но и приданое будущей жены.

— Будущей жены?!

— Впрочем, женится он еще не скоро. Не раньше, чем через шесть лет, если невеста не слишком богата.

— Как, через шесть? Ведь он станет совершеннолетним уже года через два!

— Да. И этого достаточно, чтобы герцог мог женить сына. Но старый де Шандос хочет иметь от своей будущей невестки приданое. И притом очень большое.

От неожиданного и неприятного известия Диана на мгновение потеряла дар речи. Все ее напускное хладнокровие исчезло.

— Если же молодой маркиз захочет жениться против воли отца, то для этого ему должно быть не двадцать один год, а целых двадцать пять.

— Не может быть, — едва слышно прошептала девушка. — Вы не ошибаетесь?

— Слава Богу, законы я знаю в совершенстве, — торжественно изрек месье Доман. — И я никогда не ошибаюсь, если закон ясен. Но, если хотите, давайте проверим…

Адвокат снял с полки уже известный нам толстый том, положил его на стол и открыл на нужной странице.

Диана собственными глазами прочитала свой приговор.

Она с трудом пробормотала несколько слов о жалкой участи вдовы Руле и заявила, что очень спешит.

Доман, давясь от смеха, с низкими поклонами проводил ее до крыльца.

Мадемуазель Диана де Совенбург долго рыдала у себя в карете.

Сколько бессонных ночей потратила она на обдумывание своих планов! Сколько труда стоило знакомство с Норбертом! Оно удалось как нельзя лучше. И вдруг — такой бесславный конец!

Шесть лет? Да это же целая вечность! Будет чудом, если любовь Норберта выдержит такое долгое ожидание.

Как же она ненавидит этого жадного и сурового старика де Шандоса, который стоит на пути к ее счастью!

Что ей теперь делать? Как обойти неумолимый закон?

Надо увидеться с Норбертом. решила она. И как можно скорее.

Диана велела кучеру ехать к дому Руле.

Там, не выходя из кареты, она вызвала к себе несчастную вдову и сказала:

— Я видела Домана. Придите в себя и успокойтесь. Все устроится. Но для этого мне нужна помощь одного человека.

На девушку градом посыпались благословения, но она, не дослушав, потребовала:

— Дайте мне скорее перо и бумагу.

Ей подали грязный и рваный клочок какой-то выкройки и тупое перо, служившее еще покойному Руле. Вдова догадалась плеснуть немного вина в старую, засохшую чернильницу, и Диана кое-как нацарапала:

Сложив письмо конвертиком, девушка сказала:

— Слушайте меня внимательно, тетушка Руле. Если вы хотите, чтобы ваши долги были уплачены, то сделайте так, чтобы это письмо сегодня же попало в руки господина Норберта де Шандоса. Причем так, чтобы ни одна живая душа об этом не узнала.

Вдова с радостью пообещала все исполнить. Ее дочь Франсуаза понесет в замок рубашку, сшитую ею по заказу одного из работников герцога, и заодно передаст письмо. Никто ничего не заподозрит.

На следующий день Норберт под проливным дождем бежал, сломя голову к адвокату.

Не успел он войти в дом, как у крыльца остановилась карета с гербами маркиза де Совенбурга. Оттуда вышла Диана, бледная, с запекшимися губами.

Доман, увидев их, мигом сообразил, какую выгоду он может извлечь из встречи влюбленных под его крышей.

— Мадемуазель, я получил письмо от кредитора вдовы Руле, — сказал он, кланяясь гостям. — Мне с большим трудом удалось уговорить его отсрочить уплату ее долга. Да где же оно? — продолжал ростовщик, делая вид, что ищет письмо на столе. — Одну минуту, господа, оно, наверное, в другой комнате.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Конечно же, никакого письма не было. Доману просто нужен был предлог, чтобы оставить влюбленных наедине.

Надо ли говорить, что он никуда не ушел и усердно подглядывал в щелочку, стараясь не упустить ни одного слова, ни единого жеста?

— Во имя всего святого, мадемуазель, скажите мне, что с вами случилось? — донеслись слова Норберта, и адвокат еще сильнее навострил уши.

— Неужели вы не считаете меня другом? — продолжал юноша. — Отвечайте же, не мучайте меня!

Диана молчала. Только тяжелый вздох вырвался из ее груди, а в глазах засверкали слезы.

Это повергло Норберта в полное отчаяние.

Она увидела, что молчать больше нельзя, и в нескольких словах сообщила, что отец приказал ей принять предложение одного богатого и знатного дворянина.

На юношу страшно было смотреть, настолько злость и ревность исказили его лицо.

— И вы отказались принять это предложение? — спросил он замогильным шепотом.

Но Диана не стала отвечать ему прямо. Она заговорила о своем жалком положении в семье и о невыносимом деспотизме родителей. Может ли молодая, неопытная, беззащитная девушка ослушаться своего отца и господина? Ведь ее будут мучить, унижать и преследовать до тех пор, пока она не подчинится! В крайнем же случае ее навсегда упрячут в монастырь.

— А девчонка не глупа! — одобрительно проворчал Доман у своей щелки. — Мой урок пошел ей на пользу. Впрочем, послушаем, что будет дальше…

— Но за кого же вы принимаете меня? — воскликнул Норберт с пылающими от гнева глазами. — Разве я не могу спасти вас, предложив вам свою руку? И разве эта рука давно уже не ваша? За что вы меня так обижаете? Если вы сразу же не вспомнили обо мне, то вы меня просто не любите!

— Вы ошибаетесь.

— В чем?

— Я люблю вас, — сказала Диана.

— Тогда почему же вы не обратились ко мне за помощью и защитой?

— Увы! Наши положения слишком похожи. Ведь и вы — жертва предрассудков своей семьи. Вспомните, что вы мне рассказывали о своей жизни и о той роли, к которой вас готовит отец.

Жгучей болью отдавалось в душе Норберта каждое слово девушки.

Юноша почувствовал, как в нем закипает гордая, властная, непокорная кровь герцогов де Шандосов.

— Я не ребенок и не трус, — медленно сказал он. — Ваша любовь… Твоя любовь, Диана, переродила меня. И нет в мире той силы, — продолжал он, впадая в экстаз, — которая бы смогла вырвать тебя из моих объятий!

Рыцарь упал на колени перед своей дамой и стал покрывать поцелуями ее руки.

Доман едва не завопил от восторга.

Норберт обнял девушку. Она, не имея сил защищаться, тихо молила его о пощаде.

Диана любовалась своим избранником. Как прекрасен и благороден он был в эту минуту!

Юноша постепенно пришел в себя и смущенно просил Диану стать его женой.

— Скоро уже я буду свободен и кто тогда осмелится помешать мне следовать велениям сердца?

Девушка грустно покачала головой и мягко отстранилась от Норберта.

— Знаете ли вы, что не сможете жениться против воли отца до двадцати пяти лет?

— Браво! — сказал адвокат в своей засаде. — Так вот, девочка, для чего ты его сюда позвала! Чтобы сообщить этому дурню то, что от меня же и узнала… Ничего. Тебе приятно давать уроки, ты хорошо их запоминаешь.

— Что? Я еще шесть лет должен оставаться рабом выжившего из ума старика?

— Норберт, я вас никогда не забуду.

— Вы опять меня оскорбляете! Потомок славных де Шандосов не может изменить своему слову!

— Но таков закон.

— И пускай он себе существует! В крайнем случае я вырву у отца согласие. Пусть даже силой…

При этих словах Доман с треском распахнул дверь.

Влюбленные вскрикнули от удивления: погруженные в свои чувства и мысли, они забыли о существовании адвоката.

— Черт его знает, куда запропастилось это проклятое письмо! — буркнул в сердцах измученный поисками хозяин, возвращаясь к гостям. — Ну да ладно. Мадемуазель де Совенбург, я обещаю вам, что у вдовы Руле все будет в порядке. А теперь, если не возражаете, давайте поговорим о ваших делах…

Юноша и девушка испуганно переглянулись.

— Вы, конечно, вправе сказать мне: не суйся, куда не просят. Но таков уж мой характер: не могу спокойно смотреть, как сильные притесняют слабых. Сразу же бросаюсь на помощь. Это принесло мне много страданий, но что делать! Натуру не изменишь. Я вижу, вы любите друг друга. И думаю, что только злоба людская мешает вам соединиться навеки…

— Милостивый государь! Вы забываетесь! — воскликнула оскорбленная Диана.

— Простите меня, мадемуазель, — поклонился Доман. — Я простой человек, почти крестьянин, не получивший светского воспитания. Если вам не угодно, чтобы я говорил, я готов молчать.

Норберт уже привык во всем полагаться на адвоката.

— Нет, нет, месье Доман! — сказал он. — Мадемуазель де Совенбург прощает вас. Говорите!

Но Диана молчала, и старый мошенник снова ушел, придумав пустячный предлог.

— Почему вы не доверяете ему, Диана? Он очень опытен и много раз давал мне хорошие советы.

— Вы хотите этому бессовестному ростовщику открыть нашу тайну?

— Он ее уже угадал.

— Он нас выдаст! Неужели вы не видите, что ради денег этот человек готов на все?

— Тем лучше. Если его можно купить за деньги, то давайте купим. Он будет молчать в надежде на хорошую плату.

— Делайте, как хотите.

Норберт позвал Домана.

— Мы все решили. Положение наше вам известно. Что вы нам посоветуете?

— Прежде всего — научиться ждать, господин маркиз, — быстро ответил адвокат. — От этого умения зависит все. До вашего совершеннолетия любой опрометчивый шаг может привести к беде. А вы очень неосторожны, господа. Вас часто встречают гуляющими вместе, да еще рука об руку. Сплетни об этом могут достигнуть ушей герцога де Шандоса и маркиза де Совенбурга. Они не позволят вам встречаться. Потерпите… Что значит подождать считанные месяцы, если это обеспечит вам счастье на всю оставшуюся жизнь?

— А когда я стану совершеннолетним…

— Я в тот же день предложу вам три способа, с помощью которых мы вырвем согласие у ваших родителей.

Несмотря на предупреждение адвоката, влюбленные вышли из его дома, взявшись за руки.

Приближалась зима, и дворяне стали один за другим перебираться из родовых замков в Париж.

Маркиз де Совенбург, заядлый охотник, переехал в Пуату, чтобы не слишком удаляться от своих лесов.

Один только герцог, как всегда, остался зимовать в неуютном Шандосе.

Пуату был не за горами. Раза два-три в неделю Норберт приезжал в свою квартиру, переодевался в модную одежду и отправлялся гулять. Прогуливался он всегда в одном и том же месте — недалеко от потайной двери в ограде парка, окружавшего особняк маркиза де Совенбурга.

В условленный час эта дверь таинственно приоткрывалась — и юноша находил в парке Диану, еще более прекрасную, чем прежде.

Теперь ему не приходилось скучать в Пуату! К тому же он разыскал там Монлуи и часто играл с ним в домино в кабачке «Кастилия».

Монлуи окончил юридическую академию и теперь ждал весны, когда граф де Мюсидан возьмет его в Париж в качестве своего секретаря. Несмотря на блестящие перспективы, он предпочел бы задержаться в Пуату как можно дольше, потому что был страстно влюблен. Норберт иногда сопровождал его на свидания.

Откровенность за откровенность: маркиз тоже не стал скрывать своей любви к Диане, и частенько Монлуи отправлялся вместе с ним к известной читателю потайной двери.

Весной де Совенбург вернулся в Беврон. И снова Норберт и Диана гуляли вместе, лишь слегка углубляясь в лес, чтобы не слишком попадаться на глаза прохожим.

Однажды после свидания юношу вызвал к себе герцог и сказал, впервые обращаясь к нему на «вы»:

— Радуйтесь, сын мой, я нашел для вас невесту. Свадьба — через два месяца.

Норберт стоял, как громом пораженный.

Отец не привык интересоваться его чувствами и, не замечая состояния юноши, спокойно продолжал:

— Я думаю, вам незачем объявлять имя девушки. Вы, наверно, и так уже угадали его?

Ответом было молчание.

— Это мадемуазель Мари де Пимандур. Вы не раз видели ее в церкви. Вспомнили?

Тишина.

— Ну, отвечайте же. наконец!

— Кажется припоминаю. — еле внятно пролепетал Норберт.

— Ей остается только вам понравиться. Она очень хороша собой. Высокая брюнетка. Но главное — она достаточно здорова, чтобы подарить нам хорошего, крепкого наследника. Согласны ли вы со мной?

— Но я ее не люблю, — бормотал юноша, вряд ли осознавая смысл своих слов.

— Черт побери! — вскричал герцог. — Я полагал, что вы лучше понимаете меня!.. Впрочем, вы успеете ее полюбить, когда будете ее мужем. Приготовьтесь завтра ехать со мной в Пуату: я закажу вам одежду, соответствующую вашему званию и положению в обществе.

— Позвольте мне… — начал было Норберт, немного придя в себя.

— Ваша речь впереди! — грубо оборвал его отец. — Я прикажу приготовить часть парадных комнат, чтобы вы провели там медовый месяц. Постарайтесь, чтобы он был как можно короче. А затем вы поможете мне познакомить молодую жену с нашими обычаями. Я думаю, не больше года понадобится, чтобы она привыкла вести хозяйство и видеть свое счастье в достижении цели, к которой мы с вами стремимся. А тогда мы снова запрем парадные комнаты, вы переоденетесь в обычную одежду, и все пойдет своим чередом.

Эти слова, невероятные для любого постороннего человека, для юноши не были новостью. Герцог высказывал ему свои идеи множество раз. Между тем, Норберту казалось, что он слышит их впервые.

— А что, если мадемуазель де Пимандур не понравится мне? — спросил он.

— Ну и что?

— Я прошу вас избавить меня от вступления в брак, который будет несчастьем всей моей жизни.

Цезарь де Шандос пожал плечами:

— Детские глупости! Я так решил, и этого для вас должно быть достаточно.

— Отец!

— Вы, кажется, осмеливаетесь мне противоречить?

— Я не противоречу, а твердо стою на своем.

Герцог настолько привык к обычной покорности сына, что не сразу нашел ответ на неожиданные возражения.

— До сих пор я полагал, — насмешливо произнес он после небольшой паузы, — что только простолюдины ищут счастья в браке. Для аристократов же это просто сделка, обеспечивающая соблюдение фамильных интересов. Это очень печально, я не спорю, но в нашем кругу иначе быть не может. К тому же сердца мужчин брак нисколько не сковывает. А кто бы ни была ваша жена, ее сын будет герцогом де Шандосом, и это все, что вам от нее нужно.

Старик встал и начал прохаживаться по комнате.

— И ловко же я надул этого дурака Пимандура! — продолжал он. — Полтора миллиона приданого! А знаете, сколько у него денег? Пять миллионов! Пять миллионов прибавится к нашему состоянию: ваш сын унаследует все! Так что я к концу своей жизни надеюсь увидеть, как вы будете иметь семьсот тысяч годового дохода!

Герцог схватил сына за руку и судорожно сжал ее.

— Тем больше причин для нас с вами подвергать себя временным лишениям, чтобы как можно больше ускорить восстановление величия нашего рода!

Долго еще старик ходил и рассуждал, не замечая, что Норберт совершенно не разделяет его восторгов. Наконец герцог остановился перед сыном:

— Все, что было нужно, вы от меня услышали. Завтра мы едем в Пуату, а в воскресенье обедаем у Пимандура.

Молодой де Шандос несколько раз пытался заговорить — и не мог. От волнения у него перехватило дыхание.

Собравшись с силами, он дрожащим голосом пробормотал:

— Не стоит ехать в Пуату…

— Что вы сказали?

— Я никогда не сумею оценить мадемуазель де Пимандур.

— Вы с ума сошли?

— Эта девушка не будет моей женой.

— Отдаете ли вы себе отчет в том, что вы говорите?

— Да.

Герцог едва сдерживал гнев.

— И вы надеетесь, что я удовлетворюсь таким ответом?

— Я надеюсь, что вы уступите моим просьбам.

— Вы думаете, что я, глава рода, принесший столько жертв во имя высокой цели, откажусь от своих планов из-за капризов ребенка?

Норберт понял, что убедить отца ему не удастся, но решил не уступать герцогу до тех пор, пока это будет возможно.

— Это не каприз. Разве я когда-нибудь вас не послушался? Но в этом случае я умоляю вас предоставить мне свободу выбора. В остальном же по-прежнему приказывайте, что вам угодно.

— Я приказываю вам жениться на мадемуазель де Пимандур.

— А я говорю, что готов исполнить любой ваш приказ, кроме этого. Я ее не люблю и не полюблю никогда. Ради Бога, пощадите меня и не требуйте того, что выше моих сил!

— Я так сказал — и так будет!

Герцог встал, давая сыну понять, что разговор окончен.

Однако именно этим он заставил юношу решиться на открытое противостояние.

— Простите меня, отец, но этого не будет!

Глаза старого де Шандоса налились кровью, на лице его выступили пятна. Он круто повернулся к сыну и бешено закричал:

— Черт бы вас побрал! Откуда у вас столько дерзости?

— Я имею право решать свою судьбу.

— Где это видано, чтобы сыновья не выполняли приказаний отцов?

— Там, где отцы отдают невыполнимые приказания!

Для герцога это было уже слишком. Он схватил суковатую палку, заменявшую ему трость, и с диким воплем кинулся на сына.

Норберт, не шевелясь, смотрел на него твердым взглядом. Увидев это, отец остановился, со злостью отшвырнул палку и мрачно произнес:

— Рука не поднимается на потомка де Шандосов!

Своеволие и стойкость сына охладили пыл герцога. Он почувствовал в юноше свою кровь, и это польстило его фамильной гордости.

— Я бы не потерпел вашего удара, отец, — твердо проговорил молодой маркиз.

Тогда старик, сохранивший геркулесовскую силу воинственных предков, схватил Норберта за шиворот, поднял его, отнес на второй этаж и втолкнул в одну из комнат.

— Двадцать четыре часа вам на размышление! — прорычал герцог и запер дверь, оставив Норберта в заключении.

— Никогда! — крикнул юноша вслед отцу.

Теперь маркиз чувствовал себя настоящим дворянином: он боролся до конца и остался несломленным. Он еще больше полюбил Диану за то. что она пробудила в нем мужество и чувство собственного достоинства.

Но как сообщить ей о том, что произошло? Надо предупредить девушку, чтобы она была готова ко всему!

Кроме того, надо срочно посоветоваться с Доманом: что делать, какими способами ему, несовершеннолетнему, противиться воле отца?

— Норберт стал думать о побеге.

Тяжелая дубовая дверь была по-средневековому крепка. Окно было слишком высоко от земли и к тому же выходило в вымощенный булыжником двор замка.

Юноша внимательно осмотрел комнату, но не обнаружил ни одного предмета, который мог бы заменить веревку.

Поразмыслив, он нашел выход из положения. Если ему на ночь дадут постель, то в его распоряжении окажутся две простыни, с помощью которых, как он читал в каком-то романе, нетрудно спуститься из окна.

После этого надо бежать к Доману. А Диане передать через адвоката записку, потому что ночью с ней встретиться не удастся, а до рассвета Норберт хотел успеть вернуться в свою камеру.

Приняв такое решение, он с легким сердцем уселся в кресло и стал ждать.

За всю его недолгую жизнь никогда у него не было так хорошо на душе, как сейчас. Он порвал узду, в которой держал его отец. А это — главное!

Все прочие препятствия на пути к Диане уже казались ему пустяками.

В эту самую минуту герцог, закончив в одиночестве ужин, вызвал своего доверенного слугу и мрачно сообщил ему:

— Господин Норберт заперт у меня на втором этаже, в желтой комнате. Вот ключ. Отнеси ему ужин.

— Сию минуту, ваша светлость.

— Погоди, Жан!

— Слушаю, господин герцог.

— Ты проведешь всю ночь вместе с ним. И не смыкай глаз, будет он спать или нет. Если он захочет бежать, ты его остановишь. При необходимости можешь применить силу: я тебе приказываю. Не справишься — зови на помощь. Я сам приду. Все. Ступай.

Эта предосторожность герцога разом перечеркнула все планы и надежды несчастного узника.

— Быть не может, чтобы Норберт сам до этого додумался! — ворчал герцог. — Тут непременно замешана женщина. Но кто она?

Он понимал, что спрашивать об этом сына бесполезно.

Обращаться к посторонним старому аристократу не позволяла гордость.

Но как же ему узнать имя негодяйки?

Вдруг де Шандоса осенило:

— У меня же есть Бруно! Он знает дорогу и приведет меня прямо к цели!

Герцог припомнил, что Норберт обычно уходил в лес вскоре после полудня, и решил дождаться этого часа. Удачная мысль привела его в хорошее настроение. Де Шандос пообедал, приказав накормить и заключенного. Затем приставил к нему на время своего отсутствия еще несколько слуг и свистнул Бруно.

Пес недолюбливал старика и тому пришлось приложить немало усилий, чтобы заманить собаку на тропинку, по которой всегда уходил в лес молодой охотник.

Дальше все пошло само собой. Бруно неторопливо бежал привычной дорогой, уверенно сворачивая с одной тропинки на другую. Герцог без труда поспевал следом.

Вскоре они пришли на то место, где Норберт когда-то чуть не застрелил Диану. Тут пес, покружившись и понюхав воздух, неожиданно уселся на траву и долго сидел, нетерпеливо поглядывая по сторонам.

«Очевидно, здесь они обычно встречаются, — подумал де Шандос. — Укромное местечко!»

Он спрятался и стал ждать.

Когда эта женщина придет, он как следует запугает ее и заставит отказаться от всяких притязаний на маркиза. Мало того, пусть она сама посоветует Норберту покориться воле отца!

Старик испытывал удовольствие, предвкушая легкую победу: слишком уж неравны силы у слабой женщины и у герцога де Шандоса, одного из самых знатных дворян Франции.

Интересно, какого звания эта потаскушка? Скорее всего, хитрая простолюдинка, позарившаяся на громкий титул неопытного мальчишки…

Пес прервал его размышления веселым лаем.

— Ага! — прошептал герцог, выходя из-за куста. — Это, должно быть, она!

На поляне появилась девушка и, увидев отца вместо сына, испуганно вскрикнула.

Старик был поражен ничуть не меньше. Вместо безродной авантюристки он увидел перед собой мадемуазель Диану, дочь маркиза де Совенбурга.

К ней герцог не решился бы применить те меры, которые только что собирался обрушить на голову коварной простолюдинки… Задача его осложнилась еще и тем, что гораздо труднее бороться с влиянием девушки красивой и образованной.

А что, если маркиз де Совенбург знает об этой любви и, не дай Бог, одобряет ее?

— Вы не слишком-то рады встрече со мной, дитя мое, — осторожно начал старик.

— Ваша светлость…

— Ничего, ничего… Вы искали сына, а нашли отца. Понимаю ваше разочарование. Но не обижайтесь на Норберта: не его вина, что он не смог прийти на свидание.

Смутить Диану было не так-то просто. Под ее внешностью античной красавицы скрывалось не меньше энергии и собственного достоинства, чем у герцога. Невозможно описать, как ее огорчило и оскорбило появление старого де Шандоса вместо молодого, но на лице девушки не отразилось ни одно из этих чувств.

— Вы не ошиблись. Я действительно хотела видеть вашего сына. Но так как его здесь нет, позвольте мне удалиться, — сказала Диана и сделала герцогу грациозный реверанс.

Старик остановил ее:

— Нам не мешало бы поговорить, дитя мое, и к тому же довольно серьезно.

— Я слушаю вас, — ответила девушка совершенно спокойным и естественным тоном.

— Известно ли вам, почему Норберт сегодня не пришел?

— Нет.

— Я запер его под замок и приставил к нему охрану, которой приказано применить силу, если он попытается освободиться.

Диана, не моргнув глазом, выдержала и этот удар.

— Я могу вам сообщить и причину такого жестокого обращения с сыном, единственным наследником моего имени и состояния,— продолжал де Шандос, все больше и больше повышая голос. В его глазах сверкали молнии.

— Сделайте одолжение, — небрежно ответила мадемуазель де Совенбург.

— Извольте. Я выбрал сыну спутницу жизни. Это молодая девушка ваших лет, брак с которой мог бы осчастливить и принца. Она хороша собой, умна, богата…

— И, без сомнения, очень знатна, — насмешливо добавила Диана.

Герцог вышел из себя.

— Полтора миллиона приданого стоят любого герба, — отрезал он грубо.

Он прибавил бы еще многое, но вовремя вспомнил, что его знатная собеседница не имеет приданого.

— Я не позволю сыну отказаться от этого брака.

— И правильно сделаете, господин герцог, если только вы уверены, что это принесет ему счастье.

— Вот уж это меня меньше всего волнует! Каждый из де Шандосов должен в этот век денежных мешков отставить в сторону все личные чувства и думать только об интересах рода. Поэтому Норберт обязан во что бы то ни стало жениться на этой девушке!

— И как он отнесся к вашему приказу?

Герцог был так возмущен этим дерзким вопросом, что решил не щадить больше Диану.

— Не беспокойтесь, он послушается! Особенно если я представлю ему в истинном свете некоторых особ, которые, пользуясь своим громким именем, охотятся за богатыми мужьями…

Диана побледнела.

— А я, господин герцог, теперь представляю себе в истинном свете некоторых знатных дворян, которые, пользуясь своим громким именем, оскорбляют ни в чем не повинных девушек только за то, что у них есть сердце!

Де Шандос пожал плечами.

— Я терпеть не могу, мадемуазель, когда мне становятся поперек дороги. Я прошу вас одуматься и не мешать мне. Иначе я никогда не прощу вам любовных похождений с моим сыном!

Диана уже готова была пожертвовать всем — честью, самолюбием, всем своим будущим, — лишь бы отомстить этому противному старику, который так хорошо разгадал ее и так долго над ней издевался. Она сбросила маску оскорбленной невинности и с горящими гневом глазами бросила ему прямо в лицо:

— Так знайте же, господин герцог: я поклялась, что Норберт будет моим мужем, — и он им будет, я вам за это ручаюсь! Запирайте его, сколько хотите, но все равно вам не удастся вырвать у него согласие! И только потому, что так хочу я!

Девушка отошла на несколько шагов и, сделав герцогу иронический реверанс, закончила:

— Поберегите, ваша светлость, честь вашего сына, прежде чем пытаться бросить тень на мою репутацию. Помните, что настанет день, когда вам придется назвать меня своей дочерью. До свидания, господин де Шандос!

И она исчезла за поворотом тропинки.

Герцог долго посылал вслед Диане самые ужасные про клятия, думая, что остался один.

Но он жестоко ошибался. В кустах, укрывшись за огромным пнем, сидел вездесущий месье Доман.

Адвокат узнал от Франсуазы об участи молодого маркиза и решил поговорить с Дианой.

Он не сомневался, что в замок Совенбург его не пустят, а написать о семейных делах герцога де Шандоса хотя бы строчку он не решился бы ни за какие блага. Оставался только один выход: ждать девушку на известной ему поляне, где она обычно встречалась с Норбертом.

Доман как раз успел к началу сцены, описанной в предыдущей главе.

Он видел и слышал все.

Когда Диана в порыве гнева открыла свое истинное лицо, адвокат понял, что она обязательно придет к нему обсудить дальнейший ход военных действий.

«Очень важно, чтобы она не догадалась, что я тоже был в лесу! Надо опередить ее!» — решил Доман и, прячась от герцога за кустами, со всех ног кинулся домой.

Громкий треск хвороста под ногами убегающего ростовщика заставил де Шандоса прервать поток ругательств и оглядеться.

— Кто тут ходит? — громко крикнул герцог и пошел на шум.

Ответа не последовало.

Если бы Бруно его слушался, старик бы послал пса вдогонку за шпионом.

— Черт возьми! Кто бы это мог быть? Неужели Норберт вырвался из-под стражи?

Де Шандос поспешил в замок.

Там он крикнул первому попавшемуся слуге:

— Где мой сын?

— Наверху, господин герцог,

Только тут старик перевел дух и несколько успокоился.

«Тогда кто же подслушивал нас в лесу?» — подумал он К нему обратился слуга:

— Ваша светлость, я должен вас предупредить, что молодой хозяин в довольно плачевном состоянии.

— Что с ним?

— Ему было угодно попытаться убежать. Жан позвал на помощь и мы вшестером едва удержали господина Норберта.

— Ему не причинили вреда?

— Конечно, нет. Ведь вы же так приказали, ваша светлость. Молодой хозяин кричал, вырываясь, что ему нужно только два часа свободы и что иначе пострадают его честь и вся его последующая жизнь.

«Неужели девчонка права? — думал де Шандос, поднимаясь по лестнице. — Ничего! Сейчас я положу конец всем этим бредням!»

Верный Жан отворил ему камеру сына.

Герцог в изумлении остановился на пороге.

В комнате царил неописуемый беспорядок. Вся мебель была перевернута, а многое из нее — сломано.

На изорванной в клочья постели лежал Норберт, повернувшись лицом к стене.

Несколько слуг горестно разглядывали свою истерзанную одежду.

— Оставьте нас, — приказал герцог.

Слуги вышли.

— Встаньте, Норберт.

Молодой человек повиновался.

Когда он оказался на ногах, отец увидел, что его одежда находится в не меньшем беспорядке, чем все остальное.

— Что это значит, господин маркиз? — сурово спросил старый де Шандос. — Вам недостаточно моих приказаний? Чтобы вы меня не ослушались, к вам должны применять силу?

Норберт не отвечал.

— Я хочу вас спросить, сын мой, чего вы надеетесь добиться своим упрямством? Каковы ваши планы на будущее?

— Желаю оставаться свободным.

— Ваше упрямство показывает, — сказал ему на это отец, — что женщина, которая хотела воспользоваться вашей неопытностью, поощряла в вас гордость и успешно льстила вашему самолюбию, чтобы крепче прибрать вас к рукам.

Герцог помолчал, ожидая какой-то реакции сына, но ничего не дождался и продолжал:

— Я отыскал сегодня эту женщину в Бевронском лесу. Это оказалась Диана де Совенбург.

— Что вы ей сделали?

— Объяснил, что я думаю о девушках, которые стараются выгодно выскочить замуж, вскружив голову желторотым глупцам вроде вас!

— Отец!

— Что, не нравится? Ловко бы вас провела эта вертихвостка! Неужели вы верите, что она действительно любит вас? Как бы не так! Она точит зубы на наше богатство и непрочь получить в будущем титул герцогини! Но, слава Богу, я еще с вами и не допущу этого! Я сказал ей, куда отправляют таких девушек, чтобы они не сбивали мальчишек с пути истинного!

Старик забыл, что он произнес эту фразу после ухода Дианы.

— Вы ей это сказали? — задыхаясь от злобы, крикнул Норберт. Лицо его покрылось смертельной бледностью. — Вы посадили меня под замок, чтобы без помех оскорблять женщину, которую я люблю?.. Берегитесь! Вы доведете меня до того, что я перестану считать вас отцом.

— Проклятие! Вы что. угрожаете мне?

Кровь ударила в голову старому де Шандосу и он замахнулся на сына своей суковатой палкой.

К счастью, юноша успел подставить руку и отклонить удар, который пришелся бы ему в висок. Все же палка довольно сильно поранила щеку.

Молодой маркиз кинулся было на отца, но вдруг увидел, что дверь после ухода слуг осталась открытой.

Это был путь к свободе!

— Диана! — крикнул Норберт, одним прыжком выскакивая из комнаты.

Герцог приказал вернуть узника в камеру, но слуги не догнали его.

Доман, запыхавшись, прибежал домой. Пот градом катился у него со лба.

— Эй, ты! — крикнул он своей экономке. — Ко мне никто не приходил?

— Нет.

— Если тебя спросят, выходил ли я сегодня из дому, говори, что весь день сидел у себя в кабинете!

— Ладно, — отвечала служанка, привыкшая уже не удивляться никаким выходкам чудаковатого хозяина.

Старый лицемер быстро вытер лицо, переоделся в халат, уселся в кресло и заменил на столе бутылку вина книгой законов.

Вскоре послышался легкий стук в дверь.

Это была Диана,

Она вошла в кабинет и в полном изнеможении упала в кресло напротив адвоката.

— Месье Доман. — устало проговорила девушка. — мне нужен ваш совет. Только что я была в лесу на нашей поляне. Вместо господина Норберта я увидела там…

— Герцога де Шандоса. — неожиданно закончил за нее адвокат. — Я знаю все.

Диана посмотрела на него с ужасом.

— Да, да, — продолжал старый негодяй. — Я знаю, что господин маркиз под арестом, что вы виделись с герцогом в Бевронском лесу и что содержание вашего разговора…

— Вы знаете, о чем мы говорили?!

— И это тоже.

— Но кто же мог нас услышать?

— О, мадемуазель, лес — не самый надежный хранитель тайн. Он хуже предателя: вы думаете, что никого нет и громко, не стесняясь, высказываете самые сокровенные мысли. А между тем за каждым деревом, за каждым кустом могут скрываться чужие уши. Именно такое несчастье и случилось с вами. Четверо дровосеков шли с работы, услыхали ваши голоса и, разумеется, не отказали себе в удовольствии прослушать вас до конца. Я хорошенько припугнул того из них, который заглянул ко мне по делу, чтобы они не болтали языками. А впрочем, кто их знает! Чего доброго, расскажут по секрету женам, а там — сами понимаете. Женщинам рты не завяжешь.

Доман сделал паузу, чтобы посмотреть, какое впечатление произвели его слова на прекрасную собеседницу. Он мог быть доволен: ее лицо выражало беспредельную муку.

— Я пропала! — прошептала она.

Адвокат наклонил голову в знак согласия.

Но если бы девушка сдалась без борьбы, то она не была бы Дианой де Совенбург. Минуту спустя она уже схватила месье Домана за руку и быстро заговорила:

— Может быть, еще можно что-то сделать! Норберт скоро станет совершеннолетним, и все устроится? Я так хочу! Надо попробовать!

— Что именно?

— Откуда я знаю? Придумайте! Я согласна на все: мне терять больше нечего. Раз уже все будут знать, что этот низкий человек так грубо оскорбил меня, то пусть же все знают и то, что я отплатила герцогу вдвое! Только помогите мне в этом!

— Тише, умоляю вас! Говорите, пожалуйста, тише! — зашептал адвокат, делая вид, что он очень испуган.

— Вы, кажется, его боитесь? — презрительно спросила Диана.

— Да, боюсь, мадемуазель де Совенбург. Очень боюсь и не скрываю этого. Если бы вы раньше сталкивались с герцогом — как это произошло, на мое горе, со мной, — то знали бы, что это — человек с железной волей, и что в борьбе против тех, кого он ненавидит, де Шандос способен на все!

— Но раньше вы готовы были служить нам против него. Что же мешает вам продолжать то, что вы уже начали? Вы поступаете нечестно: сначала вырвали у меня и Норберта нашу тайну, а теперь бросаете нас на произвол судьбы, да еще в самый трудный момент!

— Мадемуазель, за что вы меня так обижаете?

— А впрочем, делайте, как хотите: пока Норберт мой, я ничего не боюсь!

Доман грустно покачал головой.

— Не ошибитесь только в своих расчетах. Откуда вы знаете, что молодой маркиз еще не дал герцогу своего согласия? Будущее всегда так обманчиво…

Адвокат старательно подливал масла в огонь, пылающий в душе оскорбленной девушки.

— Не смейте так говорить! — бросила она. — Чтобы Норберт изменил своему слову? Да он скорее позволит убить себя! Правда, он очень робкий, но какое вы имеете право подозревать его в подлости? Любовь ко мне поможет ему! Он добьется разрешения отца и мы поженимся!

— Нам с вами хорошо рассуждать на свободе, сидя в удобных креслах. А каково ему в тюрьме? Вы не забыли, что его там мучают не только морально, но и с применением физической силы? В таких условиях и твердые характеры не выдерживают.

— Предположим — но только предположим, месье Доман, — что вы правы, что Норберт меня бросит и женится на другой, а я останусь обесчещенной в глазах всей округи. И что же вы думаете, я это так и оставлю?

— Вам, мадемуазель, останется только…

— …Месть, господин Доман, месть — и целая жизнь, которую я целиком посвящу осуществлению этой мести!

Тон, которым говорила Диана, показал адвокату, что она действительно способна выполнить то, что сказано, и ему уже на самом деле стало страшновато.

— Когда-то и я думал так же, Но вот уже пять лет я не перестаю грозить кулаком его проклятому замку. И что же? Ему от этого не холодно и не жарко. А я так и не нашел против него в законах ни одного крючка, за который можно было бы зацепиться.

— Я поищу в другом месте, — мрачно проговорила мадемуазель де Совенбург.

— И это не выйдет. Сколько уже молодцов пошло на каторгу за то, что пытались убить его, а герцогу — хоть бы что!

Старый негодяй помолчал, как бы обдумывая слова, которые на самом деле были им заранее заготовлены, и шепотом продолжал:

— А, между тем, какое множество людей избавила бы от горя и слез смерть такого вредного человека!

Диана притихла и побледнела. То, что говорил адвокат, слишком точно совпадало с преступными мыслями, поселившимися в ее душе.

— Но все это — пустые разговоры, — продолжал месье Доман. — Герцог переживет не только меня, но и вас. Затем мирно скончается у себя в замке, а вся округа будет с почтением провожать его на кладбище.

В руке негодяя появился маленький флакончик темного стекла.

— Герцог де Шандос похоронит нас всех. — ворчал он, осторожно открывая флакон. — Если…

— Если что?

— …Если кто-нибудь не похоронит его раньше.

— Но как?

— Одной капли этого вещества вполне достаточно.

Несколько минут они молча глядели в глаза друг другу. И каждому казалось, что он слышит, как тяжело и беспокойно стучит сердце другого.

— Это ужасно, — прошептала Диана.

— Вещество не причиняет страданий. Несколько секунд — и все. Достаточно одной капли в кофе или другую еду. Ни вкус, ни запах, ни цвет пищи при этом не меняется, — сказал адвокат, тщательно закрывая флакон с ядом.

— А если его обнаружат врачи?

— В Париже — может быть, но здесь, в деревне, знающих докторов нет. Не волнуйтесь: во всей Франции только два-три врача смогли бы отличить действие этого яда от последствий апоплексического удара.

После этих объяснений мадемуазель де Совенбург придвинула свое кресло поближе к месье Доману.

Оба понизили голос до едва слышного шепота.

— Значит, не откроют?

— Нет. Это — очень большая редкость.

— Но у вас же есть! Почему не может быть у других?

— Исключительный случай. Я оказал очень важную услугу одному ученому.

— Он вас не…

— Нет. Он давно умер.

— Давно?

— Лет десять назад.

— Вы не опасаетесь…

— Ослабления действия?

— Да.

— Нет.

— Откуда вы знаете?

— Недавно пробовал.

— Вы кого-то…

— Что вы! Я человек мирный и благонамеренный.

— Тогда как же…

— Тут бегала бешеная собака и пыталась всех кусать. Я бросил ей кусок мяса.

— С начинкой?

— Конечно.

— И?..

— Я же сказал: несколько секунд.

— Боже мой!

— Вы можете предложить что-нибудь другое? А если нет, то почему же вы…

Диана вдруг вскочила и ладонью зажала адвокату рот.

За дверью послышались чьи-то торопливые шаги.

Мадемуазель де Совенбург выхватила из рук месье Домана флакон, быстрым движением спрятала его у себя на груди — и упала в кресло.

На все это ей потребовалось одно мгновение.

В дверь постучали.

В кабинет адвоката вбежал Норберт.

Диана и Доман ахнули в один голос: вид юноши был страшен. Одежда разорвана и испачкана кровью, глаза блуждают, на лице рана…

«Уж не совершил ли он какое-то преступление? — подумал Доман. — Это, пожалуй, было бы очень кстати!»

— Вы ранены, господин маркиз? — спросил он, боязливо приближаясь к разгоряченному гостю.

— Да.

— Кто же это сделал?

— Отец.

— Опять герцог? — воскликнула девушка.

— Он! Всегда и везде — он!

— Чем был нанесен удар? — осведомился адвокат.

— Палкой!

— Позвольте, я осмотрю вашу рану, — сказала девушка и, с трепетом прикоснувшись к голове Норберта, повернула ее так, чтобы лампа как следует осветила рассеченную щеку.

— Господи Иисусе! Какая ужасная рана! И волосы запеклись в крови… Доман, дайте скорее воды и чистое полотенце, да пошлите за доктором!

Норберт осторожно отстранил ее руки.

— Оставьте, Диана, — решительно произнес он. — Этими пустяками мы займемся потом. Сейчас — некогда. Меня чуть не убил отец!

— За что? — спросила она.

— За то, что я угрожал ему.

— Почему?

— Он осмелился, оскорбив вас, прийти и рассказать мне об этом. Клянусь Создателем, он сошел с ума! Или забыл, что в моих жилах тоже течет кровь де Шандосов!

— Что вы с ним сделали?

— С ним? Ничего. Я только ответил на эту низость угрозой. А он в ответ ударил меня палкой!

Мадемуазель де Совенбург залилась слезами.

— И все это — из-за меня!

— Из-за вас? Да вы же, может быть, спасли ему жизнь! Я бы, по всей вероятности, уложил его на месте, но увидел* что дверь не заперта — и бросился к вам, Диана!

Девушка продолжала рыдать.

— Меня, маркиза де Шандоса, бить палкой, как лакея?

Разве я бы это так оставил, если бы мною не владела одна только мысль — как бы поскорее увидеть вас!

— Что же вы намерены предпринять? — поинтересовался Доман.

Я ушел от отца навсегда. Ноги моей больше не будет в замке, пока он жив! Рассказывают, какие беды приносят детям проклятия родителей… Я думаю, что проклятие сына не менее действенно!

— И больше ничего? — с тревогой спросил адвокат.

— Бог с ним! Он мне теперь не отец! Я хочу окончательно забыть о нем!

Диана зарыдала громче.

Норберт посмотрел на нее, помолчал и прибавил:

— А если уж помнить, то только для того, чтобы ненавидеть и мстить…

За всю свою богатую острыми ощущениями жизнь Доман никогда не испытывал такой неистовой радости. Сбывались его самые сокровенные мечты, которые он лелеял столько лет и на осуществление которых уже почти перестал надеяться.

Адвокат был доволен собой и имел для этого все основания. Конечно, и сами обстоятельства складывались в его пользу, но как он ловко ускорил и направлял события, приближая роковой исход!

«Эшафот построен. Топор наточен. Связанный преступник лежит на плахе. Пора приступать к делу!» — решил старый негодяй.

— Ничего, господин маркиз! Правду говорит пословица: нет худа без добра.

— Какое уж тут добро! — буркнул Норберт. обнимая девушку.

— А вот какое. Ваш отец совершил поступок, который дорого ему обойдется.

— И что же изменилось, кроме моей щеки?

— А то, — с торжеством произнес Доман, — что теперь уже не мы в руках у герцога, а он — в наших руках! О, господин герцог, если бы вы знали, какое великолепное оружие дали вы нам против себя!

— Что вы хотите этим сказать?

— Все очень просто, господин маркиз. Завтра же мы подадим жалобу в суд с приложением медицинского свидетельства о том, что вы действительно ранены, а могли бы быть и убиты. Затем…

— Стойте! — перебил его Норберт. — Эта жалоба даст мне право жениться без его согласия?

Адвокат знал, что при столь жестоком обращении отца с сыном нетрудно получить от суда такое право. Но ему было выгодно, чтобы юноша этого не знал.

— Нет, — не моргнув глазом, солгал Доман.

— В таком случае, к чему эта жалоба? Де Шандосы всегда судили друг друга сами. Почему же я должен нарушать этот обычай предков?

Норберт говорил твердым, не допускающим возражений тоном. Но адвоката это не смутило.

— Осмелюсь все-таки дать вам совет, господин маркиз, — вкрадчиво начал он.

— Совет? — переспросил юноша. — Хватит с меня ваших советов! Я принял решение и не намерен его менять. От вас мне нужно только одно: достаньте деньги. Тысяч двадцать, не меньше. И немедленно! Сможете?

— Почему бы и нет, господин маркиз? Найду. Но это обойдется вам дорого.

— Мне все равно, лишь бы скорее.

Мадемуазель де Совенбург перестала плакать и хотела что-то сказать, но юноша жестом остановил ее.

— Погодите, Диана. Не будем отвлекаться от главного. Нам надо уехать.

— Что вы говорите? — вскричал испуганный Доман.

Все его планы рушились… Только бы Диана не предала своего сообщника и не согласилась на побег!

— Говорю то, что есть. Здесь нас ожидают только все новые и новые страдания. Неужели не найдется на свете уголок, где мы могли бы жить спокойно и счастливо?

— Вы сошли с ума!

— А вы как думаете, Диана? — спросил Норберт.

Девушка молчала, опустив голову.

— Вас будут искать и найдут, где бы вы ни были. Неужели вы этого не понимаете? Герцог де Шандос и маркиз де Совенбург поднимут на ноги полицию всей Европы: денег у них хватит!

— Замолчите? — резко оборвал Домана юноша.

Он упал перед любимой на колени и страстно заговорил:

— Диана, счастье мое, неужели вы боитесь довериться мне? Клянусь вам перед самим Господом Богом, что все мои помыслы и надежды принадлежат вам! Я на коленях молю вас бежать со мной отсюда!

В душе Дианы шла отчаянная борьба. Она могла выбирать из двух вариантов, и оба были преступны.

Что же ей делать? На что решиться?

— Нет, — сказала она наконец. — Я не могу бежать с вами. Не требуйте от меня этого.

Доман облегченно вздохнул.

Норберт порывисто вскочил на ноги.

— Так вы не любите меня? — в отчаянии закричал он. — Я, дурак, вам верил! А вы, оказывается, никогда меня и не любили!

Диана медленно подняла к небу прекрасные глаза, полные слез.

— Боже, ты слышишь? — проговорила она с глубокой скорбью. — Кто же любит его, если не я?

— Если вы меня любите, то почему же отказываетесь от единственного пути, который ведет к счастью?

— Неужели я должна унизиться до оправданий? — упрекнула Норберта девушка.

— Вас пугает мнение света? — настаивал молодой человек. — Родительские предрассудки?

— Я давно уже пренебрегаю ради вас всеми приличиями и условностями. Разве я не ходила с вами под руку средь бела дня, на глазах у всех? Свет уже осудил меня окончательно, хотя все, что было между нами, я, не краснея, могу рассказать кому угодно. А между тем, в Бевроне меня уже не называют иначе, чем любовницей молодого де Шандоса! Чего же мне еще бояться?

Диана проговорила это так искренне, так мягко и убедительно, что растрогала даже Домана. Он почувствовал у себя на реснице готовую скатиться слезу — и тут же с изумлением увидел, что девушка подает ему знак, чтобы он поддержал ее.

Адвокат не верил своим глазам. Вот это актриса!

«Девочка далеко пойдет!» — подумал он и стал искать повод, чтобы вставить слово.

Норберт ничего не заметил.

— Кто вас так называет? Кто посмел? — кричал юноша вне себя от ярости.

— Увы, мой друг, все. Завтра же будет еще хуже…

— Хуже быть не может!

— Увидите. Несколько часов назад, когда ваш отец осыпал меня оскорблениями, четыре человека слышали все, что он обо мне говорил.

— Откуда вы знаете?

— К несчастью, это правда, — сказал Доман. — Мне сказал об этом один из них.

Мадемуазель де Совенбург знаком велела адвокату выйти из комнаты и оставить их с Норбертом наедине. Он тут же выдумал предлог для своего ухода и поспешил к уже известной читателю щели, через которую мог видеть и слышать все, что происходит в его кабинете.

— Как! Отец даже не убедился в том, что вокруг никого нет? Неужели он не понимает, что, оскорбляя вас, покрыл себя позором? Или он это сделал нарочно, чтобы заставить меня жениться на дочери этого выскочки де Пимандура? Так я уже возненавидел ее всеми силами своей души, хотя она ни разу не попадалась мне на глаза!

Диана вздрогнула. Это имя обожгло ей сердце, как раскаленное железо. Пять миллионов! Понятно, отчего рассвирепел герцог!

— Так это мадемуазель Мари вам предлагают в жены…

— Скорее, не ее, а миллионы ее отца. Если бы герцог нашел скотницу, еще более богатую, чем эта Мари, то женил бы меня на скотнице! Но я отдал свою руку вам. Диана, и пусть она у меня отсохнет, если я предложу ее этой разбогатевшей мещанке! Вы слышите меня?

Девушка грустно улыбнулась и прошептала:

— Бедный Норберт!

Даже такой неопытный юноша не мог не понять, что она хочет этим сказать.

— Какая вы жестокая! — с горечью отвечал маркиз. — Чем я заслужил такое недоверие? Что плохого я вам сказал? Какими святыми мне еще поклясться, что никто, кроме вас, не будет моей женой? Вы отказываетесь уехать со мной… Что же вам мешает согласиться?

В ответ Диана гордо подняла голову и отчеканила:

— Чувство собственного достоинства.

Норберт был сражен этими словами. До сих пор он еще надеялся на счастье. Теперь же он понял, что рассчитывать больше не на что. Ничто на свете не заставит Диану взять такие слова обратно.

Пользуясь его молчанием, девушка продолжала:

— Да, Норберт, это так. Как ни сильна моя любовь к вам, но и она не в силах заглушить во мне это чувство, поднимающее меня над людьми. Я утрачу его, если убегу. Вот почему я отказываюсь последовать за вами…

У нее от волнения перехватило дыхание.

Норберт молчал, подавленный.

Девушка овладела собой и снова заговорила:

— Если бы я была одинока, я бы еще подумала. Но у меня есть семья, честь которой должна остаться незапятнанной.

— Эта самая семья принесла вас в жертву ради брата!

— Да будет так, — вздохнула Диана. — С чего вы взяли, что добродетели легко живется в этом мире? Но меня удерживает и другое чувство.

— Какое?

— Инстинкт самосохранения. Если я уступлю вам сегодня, вы перестанете уважать меня завтра.

— За кого же вы меня принимаете? — с болью спросил юноша.

— За человека,

— Неужели все люди таковы, как вы говорите?

— Представьте себе, что я уехала с вами. А потом мы узнали, что обо мне ходили грязные слухи, что мой отец дрался из-за меня на дуэли и убит. Что бы вы тогда стали делать?

Ничего подобного юноше не приходило в голову раньше.

— А что бы вы подумали обо мне? И могли бы мы после этого быть счастливы?

Норберт не нашел, что ей ответить.

— Итак, друг мой, бегите отсюда, раз уж вы так решили. Но бегите один.

— Боже мой!

— Было бы благоразумнее посоветовать вам жениться на Мари де Пимандур… но это выше моих сил. И потому я скажу только: прощайте и забудьте меня.

— Забыть вас, Диана? — вскричал Норберт. — А разве вы могли бы меня забыть?

— Я? — пробормотала озадаченная девушка.

— Да, вы!

Диана снова зарыдала.

— Если я уеду, то что будет с вами? — спросил юноша.

— Моя судьба мне известна, — проговорила девушка сквозь слезы с покорностью в голосе. — Мы видимся с вами в последний раз. И расстаемся навеки.

— Навеки? Какое страшное слово! Но почему? Ведь я потом вернусь!

— Когда отец узнает, как меня называют в Бевроне, когда до него дойдут россказни четырех лесорубов, он упрячет меня в монастырь и пострижет в монахини. Для этого мира, в том числе и для вас, я просто перестану существовать…

— Этого нельзя допустить! Вы же мне столько раз говорили, что жизнь в монастыре для вас хуже смерти!

Диана грустно улыбнулась.

— Да, я так говорила. И повторяю это снова. Но что с того? Чтобы спасти меня от пострижения, нужно совершить чудо. Кто его сделает для меня, если не вы? Без вас я останусь совсем одинокой на этом свете… В монастыре я буду жить только воспоминаниями о вашей любви… Слава Богу, мне не придется там страдать слишком долго. У меня есть средство ускорить свою смерть.

При этих словах она вытащила из-за корсажа флакон, полученный от адвоката.

Норберт понял.

— Несчастная! — закричал он. стараясь вырвать у Дианы яд.

Но она так крепко сжимала флакон в руках, что юноша смог бы забрать его, только если бы сломал девушке пальцы. Она же в это время отчаянно умоляла оставить ей флакон, поскольку яд — ее последняя надежда.

Наконец, Норберт отступил, с ужасом глядя ла нее.

— Успокойтесь, — говорила между тем Диана. — Это совсем не страшно. Несколько капель в вино или кофе — и я без всяких мучений, в один миг, уйду в мир иной.

Норберт чувствовал, что голова его раскалывается на множество частей… Кажется, он и в самом деле сходит с ума… Как было бы хорошо сейчас убить себя!.. Без всяких мучений и в один миг… В вино или кофе… Как просто!.. Но Диана не дает яд…

Мадемуазель де Совенбург видела, что творится с юношей, но беспощадно провела свою роль до конца. Когда она поняла, что уже не осталось на свете такой жертвы, которую не принес бы ей истерзанный, обезумевший Норберт, Диана упала в обморок.

Юноша зарычал, как раненый лев, кинулся к бесчувственной девушке, схватил ее руки и, целуя их. стал страстно призывать ее вернуться к жизни.

— Нет, ты не убьешь себя!.. Ты не умрешь, моя любимая!.. Пусть лучше умрут те, кто довел тебя до такого отчаяния!.. Пусть против них обратится тот яд, который ты готовила себе!.. Это — мое дело… Де Шандосы всегда судили друг друга сами!

Молодой маркиз схватил флакон, выпавший из безжизненных рук Дианы, — и, обливаясь слезами, выбежал из комнаты.

Громко и страшно хлопнула в тишине входная дверь.

Адвокат не пропустил ни слова из этой жуткой сцены. Зубы его стучали, как в лихорадке.

Услышав, что Норберт убежал, Доман поспешил в кабинет, чтобы привести в чувство несчастную девушку, и чуть сам не упал в обморок прямо на пороге: Диана стояла у окна и хладнокровно провожала глазами юношу, несущего смерть своему отцу.

«Вот это женщина! — с восхищением подумал старый мерзавец. — Мне бы такую силу характера!»

Как бы в ответ на его мысли, Диана гордо повернулась к адвокату и с торжеством произнесла:

— Вы говорили, что множество людей будет проливать слезы, пока жив герцог? Эти люди могут утешиться.

— Господи! — прошептал месье Доман.

— Лишь бы сегодня вечером все не открылось, — невозмутимо добавила она. — Норберт так неловок…

«О, черт! Что же я наделал! — думал адвокат. — Если этот сумасброд натворит глупостей и герцог что-нибудь заподозрит, то мне еще не раз придется позавидовать той участи, что я ему уготовил!»

Мадемуазель де Совенбург в это время спокойно приводила в порядок прическу и расправляла платье.

— Пора домой, — сказала она. — Обо мне, наверно, уже беспокоятся.

На крыльце Диана обернулась к провожавшему ее сообщнику и с величественным жестом промолвила:

— Завтра, Доман, вы поздравите меня с титулом герцогини де Шандос!

Адвокат подобострастно поклонился.

— Прощайте, — едва кивнула в ответ девушка.

Диана ушла.

А месье Доман до утра метался, как в горячке, по измятой постели.

Это была самая длинная ночь в его жизни.

Норберт, прибежав в замок Шандос, сразу же бросился в столовую.

Там никого не было.

На полке стояла бутылка старого и очень дорогого красного вина — единственная роскошь, которую позволял себе герцог.

Еще по дороге в замок юноша все обдумал, поэтому сейчас он, не оглядываясь и не теряя времени на размышления, откупорил бутылку — и опорожнил в нее флакон с ядом. Затем снова закрыл ее пробкой и поставил на место.

Никто, кроме герцога, не осмелился бы пить это вино.

Удар был нацелен точно.

Норберт действовал чисто механически, почти бессознательно, а окончив, отошел к окну, сел — и стал ждать.

Герцог в этот миг находился в дальней аллее парка — на том самом месте, где молодой маркиз, узнав о своем предназначении, проклинал отца.

Впервые в жизни старый де Шандос раскаивался в своем поступке.

Нет, он не жалел о том, что наказал сына. Даже о том, что ударил его палкой: ослушник заслужил это.

Но герцог понимал, что Норберт имеет теперь все основания обратиться в суд. И жалел, что не подумал об этом, когда брался за палку.

Насчет решения суда старик нисколько не тешил себя иллюзиями: он прекрасно знал, что из-за своего образа жизни выглядит в глазах света почти ненормальным. Суд может отнять у спятившего отца всю власть над сыном.

Конечно, Норберт слишком наивен, чтобы обратиться к правосудию. Но его найдется кому натолкнуть на эту мысль. Та же Диана де Совенбург, да мало ли еще любителей совать нос в чужие дела…

Старик скорее пожертвовал бы своей жизнью, чем браком сына с Мари де Пимандур. Но теперь придется заменить силу хитростью.

«Владетельному герцогу де Шандосу, главе древнего рода, придется притворяться перед мальчишкой!» — с негодованием думал он.

Надо вернуть Норберта домой. Согласится ли он? Придется польстить юноше, чтобы лаской заставить его забыть нанесенное ему оскорбление.

Едва герцог пришел к такому решению, как ему доложили о возвращении сына. Для него в эту минуту не могло быть более приятной новости!

— Я его удержу под родительским кровом, — шептал старик, торопливо шагая к замку.

Когда герцог вошел в комнату, Норберт, забыв свою обычную почтительность, продолжал сидеть у окна.

«Ого! — подумал отец. — Сынок уже воображает себя совершенно свободным!»

Однако де Шандос не подал виду, что поведение молодого маркиза ему неприятно. Старик быстро осваивал унизительное для него искусство лицемерия.

Затем герцог заметил кровь на щеке и на одежде юноши.

— Норберт, друг мой, вы страдаете от раны… Почему вы не велели перевязать ее?

Ответа не было.

— Почему на вашем лице осталась кровь? Это — укор мне?

Маркиз упорно глядел в окно.

— В укорах нет нужды… Я и так глубоко сожалею, что так сильно разгневался на вас.

Норберт все еще не отвечал и его молчание начало смущать старика. Герцог оказался в положении, настолько для него новом, что он не знал, как поступить и что сказать. Чтобы вернуть себе присутствие духа, он решил выпить красного вина и наполнил свой стакан.

Мороз пробежал по телу юноши.

— Ну, сын мой, какие еще извинения должен принести вам отец?

Герцог взял стакан и продолжал говорить, держа его возле самых губ:

— Как это больно — унижаться перед собственным сыном, да еще напрасно! Это жестоко с вашей стороны, маркиз.

У Норберта перехватило дыхание. Воздух куда-то исчез, голова кружилась, в ушах шумело. Он хотел закрыть глаза, чтобы не видеть того, что сейчас произойдет, но не смог этого сделать.

Отец коснулся губами вина, собираясь начать пить.

Нет! Этого уже Норберт не мог вынести! Он бросился к отцу, выхватил из его рук стакан и швырнул в окно:

— Не пейте!

Объяснений не требовалось.

Герцог все понял.

Он хотел что-то сказать, но было уже поздно: он успел сделать глоток!

Лицо старика исказила судорога, глаза налились кровью… Губы шевелились, но издавали только глухой хрип… Он неестественно замахал руками — и упал, ударившись затылком об угол дубовой скамьи.

Норберт в ужасе выскочил из комнаты, крича изо всех сил:

— Помогите! Я убил своего отца!

Когда-то все уважали господина Палузата как человека, который честным трудом сколотил огромное состояние. Его любили за искренность и общительность.

Все его несчастья начались в тот день, когда ему пришло в голову подписаться под приглашениями на обед не Палузатом, а графом де Пимандуром.

Высшее сословие смеялось над ним и не признавало его своим, среднее же тяготилось его претензиями на знатность.

Он остался один.

Это было невыносимо, и он стал всячески угодничать перед знатью, чтобы она хотя бы терпела его в своем кругу. Сколько он перенес унижений, обидных намеков, публичных оскорблений!

Он готов был пожертвовать не только третью, но даже всем своим состоянием, чтобы выдать свою дочь за сына такого родовитого вельможи, как герцог де Шандос и подержать на руках наследника, в жилах которого текла бы кровь Палузатов. смешанная с кровью крестоносцев.

Это сразу же заткнуло бы рты всем насмешникам.

Граф боялся спугнуть свое счастье и до поры до времени никому не говорил о предстоящем бракосочетании Мари де Пимандур с маркизом де Шандосом. Даже собственной дочери он сообщил об этом только перед самым окончанием переговоров с герцогом.

С ее стороны граф не ожидал никаких возражений. Как может его дочь не прийти в восторг от столь лестного предложения, если сам он — вне себя от радости?

Теперь, когда все решено, можно сообщить ей приятнейшую из новостей.

Граф де Пимандур прошел в самую лучшую комнату своего дома, которую ему было угодно величать библиотекой (хотя книг в ней почти не было), и позвонил.

В тот же миг перед ним возник лакей в дорогой, но очень аляповатой ливрее.

— Спросите горничную мадемуазель Мари, может ли ее госпожа принять меня и уделить несколько минут для важного разговора, — приказал де Пимандур.

Он отдал это распоряжение с таким торжественным видом, что удивил даже своего лакея, привыкшего к тому, что хозяин вечно важничает не только перед другими, но и наедине с самим собой.

Лакей оставил свое мнение при себе: ему хорошо платили. Он поклонился и исчез за портьерой.

В доме графа давно уже был установлен строгий этикет, над которым все смеялись и который никто всерьез не соблюдал.

Не прошло и двух минут, как в дверь библиотеки постучали.

— Войдите, — сказал де Пимандур. ожидавший лакея с ответом от дочери.

Однако вместо лакея в комнату вбежала сама дочь, бросилась ему на шею и крепко поцеловала, Сколько раз он просил ее бросить эту простонародную привычку! Объятия и поцелуи — удел низшего сословия. По крайней мере так считал граф.

Он бесцеремонно высвободился из объятий дочери и, нахмурившись, произнес:

— Зачем вы меня беспокоите, Мари, если я просил вас подождать у себя?

— Затем, мой милый папочка, что так проще и быстрее. Hy, не сердись на меня, ладно?

Снова это вульгарное обращение на «ты»!

Приподнятое настроение графа сразу улетучилось.

— Когда же вы научитесь разговаривать так, как это приличествует вашему имени и званию?

Он в раздражении не сел. а скорее упал на обитый дорогим шелком диван и стал многословно ворчать что-то о молодых девушках, совершенно не умеющих поддерживать собственное достоинство. Мадемуазель Мари посматривала на него с легкой улыбкой, показывающей, что она снисходительно относится к отцовским чудачествам.

Красота этой девушки была, пожалуй, противоположна красоте Дианы де Совенбург. но это не делало ее менее ослепительной. Мари была в меру высокой и очень стройной. Она отличалась несколько небрежной походкой, характерной для южанок, а также интересным контрастом между черными глазами и нежно-розовой кожей лица. Прекрасные волосы цвета воронова крыла девушка, независимо от переменчивой моды, заплетала в косы и укладывала наподобие короны.

Мари обладала тонкой натурой и могла быть счастлива лишь тогда, когда чувствовала себя любимой.

— Папа, не брани меня, — сказала она через некоторое время, поскольку ворчание графа не прекращалось. — Маркиза д'Арланж дает мне уроки, как себя держать. Я потихоньку тренируюсь и когда-нибудь напугаю тебя своим величественным видом!

Де Пимандур пожал плечами.

— О, легкомысленные женщины! Вы способны болтать пустяки о самых важных вещах…

Мари расхохоталась.

— Вот вы смеетесь, а я спрашиваю себя, в состоянии ли вы понять огромное значение для всей вашей жизни того известия, которое я буду иметь честь вам сообщить. — сказал отец.

Граф встал и принял эффектную позу, которую скопировал у одного аристократа.

— Выслушайте меня внимательно. Мари. Вам исполнилось восемнадцать лет. Пора подумать о вашем будущем. Я хочу вас обрадовать: у меня просили вашей руки.

Девушка опустила голову, чтобы скрыть свое смущение.

— Я навел необходимые справки, хорошо все обдумал и пришел к выводу, что это предложение обеспечит вам счастливый брак. Лучшей партии быть не может: молодой человек хорош собой, имеет титул маркиза, несколько старше вас…

— Он уже обо всем вам рассказал? — спросила мадемуазель Мари.

— О чем?

— Ну… Обо всем…

— И кто такой «он»?

— Тот, о ком вы говорите.

— Откуда вы его знаете?

— Мы уже давно знакомы.

Графу стало нехорошо и он снова сел на диван.

Мари поспешила его утешить:

— Не волнуйся, папочка. Между нами не произошло ничего такого, из-за чего стоило бы так беспокоиться. Он ни разу не позволил себе никаких вольностей. Жорж такой…

— Кто?

— Маркиз Жорж де Круазеноа.

Услыхав это имя, граф на мгновение забыл о поддержании своего достоинства и произнес словечко, в котором не было ничего аристократического.

— Кто такой этот Круазеноа? — вскричал он. — Неужели тот повеса с маленькими усиками, который волочился за вами всю зиму?

Девушка покраснела.

— Почему ты называешь его повесой?

— Но это — он?

— Да.

— А с Чего вы взяли, что именно он просил вашей руки?

Мари покраснела еще больше.

— Он признавался вам в любви?

— Клянусь, папа, что ничего подобного не было.

— Ну, раз вы клянетесь, значит было!

— Папочка!

— А если он признавался в любви, то, наверно, и письма вам писал?

Девушка умоляюще посмотрела на отца.

— Писал или нет?

Она молчала, не зная, как выпутаться из положения.

— Вы молчите? — продолжал граф. — Значит, я угадал! Где письма?

— Я их сожгла.

— Нет.

— Почему ты мне не веришь?

— Потому, что вы лжете!

— Папочка, я их уничтожила!

— Вы их старательно сберегли! Где они? — закричал граф страшным голосом.

— Зачем они тебе?

— Я хочу их видеть!

— А если я не дам?

— Я все равно прочту их, хотя бы мне пришлось обыскать весь дом!

Мадемуазель Мари принесла письма.

Их было четыре. Они были сложены вместе и перевязаны голубой шелковой ленточкой.

Господин де Пимандур в гневе разорвал ленту, развернул первое попавшееся письмо и стал громко его читать, вставляя временами свои комментарии вперемешку с ругательствами:

— Вот бы и не осмеливался!

— Нет, каков нахал!

— В Париже слишком много подобных вертопрахов. Там не место уважающей себя девушке!

— Зачем же кружить голову восемнадцатилетней девочке, когда кругом столько женщин постарше?

— Знаем мы этих сиятельных сирот!

— Написал бы еще: к древнему!

Мадемуазель де Пимандур не выдержала:

— Папа, но ты же его совсем не знаешь! Как же ты можешь говорить о нем такие слова?

— Я знаю, что говорю! А вы молчите и слушайте! — вскипел граф.

Мари изо всех сил старалась сдержать слезы: она понимала, что они стали бы еще одной мишенью для мечущего громы и молнии отца.

Де Пимандур продолжал издеваться над письмом:

— Большим? Хотел бы я его сосчитать: хватит ли там на оплату свадебных расходов?

— Ветрогон! Найдется ли в Париже женщина, которой он этого не говорил?

— Папочка!

— Цыц! С тобой разговор будет потом…

— Вот спасибо! Наконец и обо мне вспомнили!

— Гм! — буркнул граф, польщенный столь учтивым оборотом.

— Все ясно, — подвел итог граф.

Хотя де Пимандур был умен, отсутствие такта в собственном характере помешало ему понять, что суховатый тон письма — признак деликатности автора.

— Прелестно, черт возьми! Этот господин не любит окольных путей и, не теряя времени, сразу берет быка за рога. Думаю, что остальное можно не читать. Главное сейчас — выяснить, что вы ему ответили.

— Что он должен обратиться к тебе, папа.

— Неужели? Какая честь! И вы надеялись, что я приму предложение этого шалопая? По глазам вижу, что надеялись. Вы его любите?

Девушка отвернулась и заплакала.

Это молчаливое признание окончательно вывело графа из равновесия.

— Вы его любите! — закричал он во весь голос, забывая о всяческих приличиях и вечно подслушивающей прислуге. — Вы любите этого Жоржа и осмеливаетесь признаться мне в этом! Господи, в какое время мы живем! Пока отцы ломают голову, как поддержать честь предков и обеспечить достойное будущее для потомков, их дочери мечтают выскочить за первого же прощелыгу, пригласившего их на танец! Глупые и неопытные девчонки так легко попадаются в западню!

Мадемуазель Мари возмутилась.

— Папа, маркиз Жорж де Круазеноа вовсе не прощелыга. Он из хорошего рода…

— Да что вы говорите! А знаете ли вы происхождение этого рода? Первый из Круазеноа был ничтожной канцелярской крысой, одним из бесчисленных писарей у кардинала де Ришелье. Король Людовик XIII неизвестно за какие заслуги даровал ему дворянское звание. Маркиз вам этого не рассказывал?

— Нет. Но какое мне до этого дело?

— Может быть, вам нет дела и до того, имеет ли он средства к существованию?

— Папа, у него пятьдесят тысяч годового дохода.

— Вы видели бумаги, которые это подтверждают?

— Нет. Но так сказал Жорж, и я ему верю.

— Мало ли что он говорит!

— В крайнем случае, моего приданого хватит на двоих.

Де Пимандур удовлетворенно кивнул головой.

— Ну вот мы и добрались до сути дела, — усмехнулся он. — Думаю, что он на это и рассчитывал, потому что я кричал на весь Париж, какое приданое даю своей дочери. Я хотел найти для вас настоящего аристократа из самых древних родов Франции. И не надейтесь, что я отдам плоды двадцатилетних трудов какому-то Круазеноа!

— Ты ошибаешься, папа, — сказала несчастная девушка. — Я отвечаю за его бескорыстие так же, как и за свое.

— Вздор! Любой будет изображать бескорыстие, если за это можно получить миллион франков! Не верьте словам. Я сужу о вашем Жорже по его поступкам. На что он мог рассчитывать, обращаясь к вам тайком? Только на одно: увлечь вас, затем скомпрометировать — и прибрать к рукам мои денежки.

— Неужели ты не понимаешь, что эти предположения оскорбительны? И это — всего лишь твои догадки!

— Я не гадаю, а утверждаю! Знаете ли вы, как поступает честный человек, если он влюблен? Он говорит о своих намерениях не с девушкой, а со своим нотариусом!

— Папа!

— Не перебивай! Вместе с нотариусом он приводит в порядок свои денежные дела. Затем его нотариус отправляется к нотариусу родителей девушки. Они сравнивают состояния своих клиентов и одобряют предполагаемый брак. Только после этого честный человек имеет право говорить с девушкой о своих чувствах!

Что могла ответить на это Мари?

Она рыдала.

— Вы должны забыть этого Круазеноа, — безжалостно продолжал граф. — Я уже выбрал вам мужа и дал слово, что вы будете его женой. И я это слово сдержу, что бы вы ни говорили и как бы вы ни плакали. В воскресенье я представлю вам жениха. В понедельник нанесем визит епископу в Пуатье, чтобы он благословил вас. Во вторник посетим всех соседей и объявим о предстоящей свадьбе. В среду будет чтение брачного контракта. В четверг — помолвка. В пятницу — осмотр приданого. Потом — церковное оглашение и свадьба.

— Папочка, вы… вы не… не шутите? — заикаясь, спросила дочь.

— Нисколько!

— И за кого… за кого же вы меня… меня просватали?

— За сына самого герцога де Шандоса, молодого маркиза Норберта! — торжественно провозгласил граф.

Девушка побледнела как смерть.

Она потеряла всякую надежду уговорить отца отказаться от его планов. Громкое имя жениха ясно показало ей, как твердо отец будет стоять на своем.

— Но я его совсем не знаю, — еле слышно прошептала она.

— Его знаю я. Этого совершенно достаточно.

— Я не смогу полюбить его…

— А где это видано, чтобы браки заключались по любви? Разве что в романах. Я решил, что вы будете герцогиней — и вы ею будете!

На этом разговор был окончен.

Мадемуазель Мари любила Жоржа де Круазеноа гораздо сильнее, чем она посмела показать отцу. И горько упрекала себя в том, что проявила слишком мало настойчивости.

Но господин де Пимандур не принадлежал к тем людям, которые изменяют своей мечте из-за женских капризов.

Он терзал свою дочь, не давая ей ни минуты, чтобы прийти в себя.

К исходу третьего дня этой непрерывной пытки измученная девушка произнесла роковое «да».

Вот почему граф так долго не появлялся в замке Шандосов.

У де Пимандура было несколько карет, украшенных огромными гербами, и множество превосходных лошадей.

Однако он отправился к герцогу пешком, желая этим подчеркнуть важность события и свое почтение к старому аристократу.

Подходя к Беврону, он увидел месье Домана, который расспрашивал о чем-то юную Франсуазу Руле.

Граф стремился стать депутатом и нуждался для этого в помощи адвоката, который был бессменным президентом выборных сходок округи.

— Господин Доман! — еще издали крикнул де Пимандур. — Какие новости?

Президент низко поклонился его сиятельству.

— Очень печальная новость, господин граф. Говорят, что герцог очень болен.

— Герцог? Не может быть! Он здоровее любого крестьянина. Да я же сам был у него в гостях три дня назад!..

— Вот эта девушка идет из замка Шандос и только что сказала мне об этом. Не так ли, Франсуаза?

Девушка сделала графу реверанс.

— Слуги говорят, что он не встает с постели.

— Что с ним?

— Этого мне не сказали.

Де Пимандур был так поражен, что был способен только долго и невнятно бормотать что-то о своей последней встрече с де Шандосом.

— Все мы под Богом ходим, — философствовал тем временем месье Доман. — Не знаем, когда заболеем, сколько проживем, как умирать будем…

Граф опомнился.

— Благодарю вас, господин президент. Я постараюсь выяснить подробности. Прощайте.

И де Пимандур поспешил к замку.

Во дворе шумела толпа работников герцога. Все обсуждали состояние здоровья старого хозяина и строили догадки о причинах случившегося.

Из толпы вышел навстречу графу Жан, доверенный слуга герцога.

— Ну, как его светлость?

— Плохо, господин граф.

— Что же с ним случилось?

— Ужасное несчастье…

— Но он жив?

— Не совсем.

— Так герцог умер?

— Нет.

Де Пимандур вздрогнул.

— Тогда что же с ним?

— О, Господи! Два дня назад его как громом поразило, — с запинкой отвечал Жан. — Герцог с сыном были в столовой. Вдруг мы слышим ужасный крик…

— Герцога де Шандоса?

— Нет, господина Норберта.

— С ним тоже что-то случилось? — испуганно спросил граф.

— Ничего, ваше сиятельство. Он звал на помощь, потому что старому хозяину стало плохо.

— И что же вы сделали?

— Мы прибежали в столовую. Видим — господин герцог лежит на полу бездыханный, все его тело распухло и почернело…

— Но он был жив? Да или нет?

— Лучше сказать: он не умер. Из раны на голове ручьем текла кровь…

— Откуда же взялась эта рана?

— Когда герцогу стало нехорошо, он упал и, падая, ударился головой об угол скамьи. Мы его осторожно перенесли в постель. Тут он стал корчиться в судорогах и хрипеть. Глаза закатились так, что видны были только белки…

— Вы привезли к нему доктора?

— Сразу же. Но и до его приезда мы не теряли времени даром. Наш пастух Мешине, хоть и коновал, но людей лечит тоже. Он пустил господину герцогу кровь на ногах и поставил ему банки. Доктор, когда приехал, все это одобрил.

— И что он сказал о состоянии больного?

— Апоплексический удар.

— А как его светлость сейчас?

— Нельзя сказать, что мертв, потому что еще шевелится. Но и нельзя сказать, что жив, потому что ничего не видит и не слышит.

— Если паралич не очень сильный, то, Бог даст, герцог еще поправится, — сказал граф, стараясь утешить не столько Жана, сколько самого себя. Кто знает, согласится ли молодой маркиз жениться на Мари, если герцога не станет…

Слуга сокрушенно покачал головой.

— Как бы хозяин ни поправился, он навсегда останется слабоумным.

— Боже мой! Откуда вы знаете?

— Так сказал доктор.

— Это ужасно… — прошептал де Пимандур.

— Такова воля Господня…

«Надо сейчас же поговорить с Норбертом. Выразить сочувствие, посодействовать чем-нибудь… Ничто так не сближает людей, как общее горе… Потом привезти Мари, чтобы она поплакала вместе с нами. Если герцог умрет, то устроим свадьбу после траура. А если останется жив, то все это будет еще проще. Главное — поскорее приручить Норберта, чтобы никто не успел перебежать дорогу», — думал граф, пока на все лады повторял слово «ужасно» и печально кивал головой, делая вид, что слушает жалобные причитания Жана.

— Я не прошу вас проводить меня к герцогу, — сказал наконец де Пимандур. — Мне было бы слишком тяжело видеть этого замечательного человека в таком плачевном состоянии. Но, если можно, я хотел бы повидать господина маркиза, чтобы высказать ему свои соболезнования.

— Ни в коем случае, ваше сиятельство!

— Но искренние слова утешения могли бы хоть немного ослабить его горе…

— Это невозможно, господин граф, — сурово ответил Жан. — Господин Норберт у ложа своего отца. Он ни на минуту не отходит от больного и запретил его тревожить, что бы ни произошло.

— Ну, что ж… Тогда я вечером пришлю спросить о здоровье герцога.

— До свиданья, ваше сиятельство!

Жан поклонился.

Де Пимандур, повесив голову, неохотно поплелся обратно.

Слуга говорил с ним очень странным тоном. Граф восстановил в памяти поведение Жана во время беседы и пришел к выводу, что оно было весьма подозрительным.

Не врал ли лакей?

Почему у герцога вдруг, ни с того ни с сего, начался припадок?

Отчего Норберт так упорно скрывается от посторонних? Тут явно кроется какая-то тайна!

Граф вспомнил, что в момент припадка герцог был наедине с сыном. Что бы это значило?

Очень может быть, что Норберт хочет жениться на Мари ничуть не больше, чем она — выйти за него замуж. Из-за этого де Шандосы могли поссориться. Герцог наверняка стал заставлять сына дать согласие. Зная крутой нрав старика, нетрудно догадаться, что он попытался вырвать это согласие силой.

До сих пор все более или менее ясно.

Но что же случилось дальше?

По-видимому, старик сильно разгневался, встретив со стороны сына неожиданное и непривычное противодействие своей воле.

И тут его от волнения хватил апоплексический удар.

«Вот я и докопался до истины!» — самодовольно подумал граф.

Он всю жизнь гордился своей проницательностью.

— Черт возьми! — пробурчал де Пимандур. — Все это понятно. Но что мне делать, если герцог умрет или останется идиотом, а Норберт откажется от Мари? Смеяться, как всегда, будут надо мной! И тогда придется, чтобы не выглядеть дураком, быстренько выдать девчонку за этого ее Круазеноа…

— Ну что, господин граф?

Перед ним стоял месье Доман.

— Ничего хорошего.

— Девушка сказала правду?

— К несчастью, да. Мой бедный друг де Шандос очень плох.

— Что же с ним случилось?

В голосе адвоката звучало искреннее сочувствие к несчастному больному.

— Апоплексический удар.

— Это сказал врач?

— Да.

— И, несмотря на такой страшный припадок, он все еще жив, ваше сиятельство?

— Ни жив ни мертв, господин президент.

— А как молодой маркиз?

— Не отходит от отца, как и положено любящему сыну.

— Вы говорилb с ним?

— Нет. Он в отчаянии и никого не принимает.

— Спасибо, господин граф. Я так беспокоюсь о моем дорогом соседе… Какое несчастье! До свидания, ваше сиятельство.

И месье Доман откланялся.

Де Пимандур вернулся домой в самом скверном расположении духа.

Заметив это, Мари вновь обрела надежду.

Когда отец коснулся губами яда, Норберт почувствовал такой ужас, такое непреодолимое отвращение к себе и к задуманной мести, которая на глазах превращалась в преступление, что пытался спасти герцога.

Но было уже поздно.

Увидев, что отец упал, Норберт кинулся звать на помощь, но затем, охваченный безумным страхом, бежал из замка, словно надеясь уйти от упреков совести. Слуги, сбежавшиеся на крик юноши, подумали, что он поспешил в Беврон за доктором.

Один только Жан почувствовал что-то неладное и призадумался.

Будучи доверенным слугой, он, в отличие от прочих работников, знал причину разногласий между хозяевами.

Жан охранял по приказу герцога запертого Норберта и слышал достаточно, чтобы понять: какая-то женщина настраивает молодого де Шандоса против старого.

При их необузданных характерах ссора была опасна. Жан понимал это и даже делал намеки герцогу, но тот никогда не слушал ничьих советов.

Старый хозяин ударил сына палкой. Господин Норберт бежал, раненый и оскорбленный. Это Жану было понятно.

Но почему он вернулся?

Решил попросить у отца прощения?

Жан задумчиво покачал головой и продолжал размышлять, прогуливаясь по двору замка.

Герцог перед сыном не извинился: во-первых, это совершенно не в его характере, а во-вторых, он никого не отправлял к сыну, чтобы передать ему устное или письменное послание.

Может быть, молодой маркиз пришел требовать от отца извинений?

Нет.

До того, как господин Норберт позвал на помощь, в комнате, где находились оба хозяина, было тихо. Если бы маркиз потребовал извинений, то герцог взревел бы на весь замок, словно раненый бык.

Так зачем же вернулся господин Норберт?

Жан понял, что ответ может быть только один: чтобы отомстить. Если бы молодой человек решил подать на отца в суд, то он бы не вернулся.

Значит, болезнь герцога не случайна? Или она просто совпала по времени с возвращением сына и его месть так и не осуществилась? Возможно, рассуждения умного слуги на этом бы и закончились, а подозрения не превратились бы в уверенность, если бы в эту минуту взгляд Жана не остановился на каменных плитах двора под самым окном столовой.

Там, в лужице вина, лежал разбитый вдребезги стакан герцога.

Никто, кроме старого де Шандоса, не посмел бы пить из этого стакана.

Жан бросился в столовую, и увидел на столе наполненную на три четверти бутылку красного вина.

Он осторожно налил на ладонь несколько капель, взял их на язык — и тут же выплюнул. Никакого особого привкуса, которого бы не следовало иметь старому вину, не было.

Но все предыдущие размышления Жана вели в этом направлении. Поэтому он унес бутылку в свою комнату, внимательно следя, чтобы никто его при этом не заметил, и там спрятал ее.

Затем послал одного из работников за доктором (теперь он уже сомневался в том, что молодой хозяин побежал в Беврон), велел коновалу Мешине ни на мгновение не отходить от бесчувственного герцога, и отправился на поиски господина Норберта.

Как он и предполагал, на дороге в Беврон маркиза никто не видел.

Жан свернул в лес и бегал по зарослям более двух часов, пока заметил на поляне одинокую человеческую фигуру, лежавшую ничком в траве.

Это был его молодой хозяин.

Инстинкт, при сильных душевных потрясениях заменяющий человеку волю, привел юношу после безрассудного побега на то самое место, где он обычно встречался с Дианой, туда, где он когда-то впервые почувствовал себя счастливым.

Жан нагнулся и тронул его за руку, думая, что маркиз без сознания.

Норберт с диким воплем вскочил на ноги, словно слуга коснулся его раскаленным железом. Юноше почудилось, что на него легла рука вершителя правосудия Божьего.

— Успокойтесь, господин мой: это я, Жан.

— Что тебе нужно?

— Я искал вас, чтобы уговорить вернуться в замок.

— Вернуться в замок?!

Норберт подался назад.

— Я умоляю вас сделать это немедленно.

— Хорошо… Но только не сейчас!

— Нет, хозяин. Ваше отсутствие в такую минуту будет непонятно. Начнутся лишние разговоры, поиски… Ваше место — у постели отца.

— Ни за что!.. Нет!.. Никогда!..

Не тратя больше слов, Жан взял молодого человека за руку и повел домой.

Норберт не оказывал ни малейшего сопротивления. Он шатался, как пьяный, и спотыкался о каждый камень. Только твердая рука слуги удерживала его от падений.

Верный Жан провел юношу через двор замка и по лестнице. Только у самой двери отцовской спальни Норберт неожиданно остановился и попробовал освободиться.

— Я не хочу… Не хочу… — повторял он, отбиваясь.

Жан крепко взял его за руку и раздельно, внятно проговорил:

— Вы пойдете туда и будете рядом с отцом, пока его судьба не решится. Только так вы сможете спасти честь вашего имени.

Норберт перестал упираться. Он вошел в распахнутую слугой дверь и медленным шагом осужденного, поднимающегося на эшафот, приблизился к ложу отца. Затем опустился на колени и заплакал, держась за похолодевшую руку герцога.

Стоявшие вокруг крестьяне де Шандоса громко вздыхали, слушая рыдания юноши.

Бледный, как будто в нем не осталось ни капли крови, дрожащий, словно в ознобе, Норберт, казалось, потерял рассудок.

На самом же деле он, дойдя до крайних пределов нервного напряжения, пришел в себя. К приезду доктора он овладел своими чувствами настолько, что выглядел уже просто опечаленным сыном.

Доктор одобрил действия коновала, долго осматривал больного и, наконец, обратился к молодому маркизу:

— Ваш отец погиб.

Норберт вздрогнул.

Присутствующие перекрестились.

— Возможно, — продолжал доктор, — мы спасем герцогу жизнь, но ничто уже не вернет ему разум. Простите, что говорю вам правду. Не оставляйте его одного. Мешине привезет лекарство, а я, ваша светлость, вернусь утром.

Доктор уехал. Крестьяне разошлись по домам.

Норберт остался наедине с живым трупом своего отца.

Юноша продолжительное время не двигался и ничего не говорил. Что происходило в его душе? Дай нам Бог никогда не узнать этого…

Вдруг он вскочил, выпучив от страха глаза и зажав рот рукой, чтобы не закричать: он вспомнил о бутылке. Если кто-нибудь из нее выпьет, то будет новая жертва — и все откроется!

Он осторожно, — так, чтобы не скрипнула ни одна половица, — спустился в столовую и тихо отворил дверь.

Бутылки на столе не было!

Лихорадочные поиски ни к чему не привели.

— Господи, прости меня и помилуй! — в отчаянии шептал преступник.

Дверь медленно отворилась — и неслышно вошел Жан со свечой в руке.

— Господин маркиз, не отходите от отца, — сказал он.

— Сейчас, сейчас… Одну минуту… Я скоро вернусь к нему, — бормотал юноша. Глаза его непрерывно блуждали по слабо освещенной комнате.

— Вы что-то ищете?

— Да… То есть, нет…

Слуга подошел к хозяину и шепнул ему на ухо:

— Вы ищете бутылку.

— С чего ты это взял?

— Не волнуйтесь, я ее спрятал. Завтра мы вместе уничтожим ее содержимое. После этого не останется никаких улик. Будьте благоразумны и примите спокойный вид. Главное — сохранить честь рода де Шандосов.

Норберт послушно вернулся наверх.

В спальне герцога был коновал Мешине. При входе хозяина он встал.

— Господин маркиз, доктор прислал лекарство. Я уже дал герцогу одну ложку, и, смотрите, ему становится лучше. — Лицо больного было уже не настолько опухшим, как раньше. Веки приоткрылись — и между ними виднелись тусклые глаза, как бы утонувшие в беловатой жидкости.

— Доктор велел давать лекарство по одной столовой ложке через каждые полчаса.

— Хорошо. Можешь идти спать, — сказал Норберт.

Ему тяжело было оставаться наедине с герцогом, но еще труднее было бы лицемерить перед посторонним.

Мешине ушел, благословляя в душе доброго господина.

Норберт снова сел около герцога.

Потекли бесконечные часы бессонной ночи.

Страшное лицо отца словно гипнотизировало преступника. Он боялся смотреть в безжизненные глаза герцога — и не мог отвести от них взгляд. Злодеяние опять и опять повторялось в его воспаленном воображении, как навязчивый кошмар.

Господи, как же он дошел до такой низости?

«Неужели вы верите, что Диана де Совенбург действительно любит вас? — прогремел в его ушах голос отца. — Как бы не так! Она точит зубы на наше богатство и непрочь получить титул герцогини! Но, слава Богу, я еще с вами и не допущу этого!»

Словно пелена упала с глаз юноши.

— Как я был слеп! — простонал он.

Почему он не замечал, что девушка сама бросается ему на шею? Где был его разум, когда она обольщала его хорошо рассчитанными приемами, совершенно не достойными честной женщины? Она же откровенно пользовалась его неопытностью, а он через розовые очки любви видел только ее прекрасную внешность!

Между нею и титулом герцогини стоял старый де Шандос. Значит, ей была выгодна его смерть…

Норберт вспомнил спектакль, разыгранный мадемуазель де Совенбург у Домана.

Теперь он понял все.

Девушка, которую он любил, благородством которой так восхищался, была сообщницей негодяя-ростовщика! Они старательно подогревали его ненависть к отцу, довели его до безумия, а затем ловко всучили яд, приготовленный для герцога.

Маркиз де Шандос оказался никчемной игрушкой в грязных руках…

На рассвете измученный юноша заснул.

В полдень его разбудил доктор и сказал:

— Я осмотрел вашего отца.

— И что же? — взволнованно спросил Норберт.

— Мы сможем спасти только тело.

Отцеубийца заплакал.

В тот же вечер герцог уже был в состоянии сесть на постели, бормотал какие-то бессмысленные слова и знаком дал понять, что голоден.

Он был спасен, если это можно назвать спасением. Он был жив, если это можно назвать жизнью…

Могучая воля, управлявшая телом этого вечного труженика, была парализована. Разум спал. Глаза потеряли блеск. Идиотское выражение лица герцога невозможно было видеть без содрогания.

И никакой надежды! Он обречен оставаться в таком состоянии до конца своих дней…

Теперь Норберт ненавидел Диану де Совенбург так же сильно, как прежде любил ее.

В тот самый час, когда он это понял, Жан доложил ему о посещении и соболезнованиях графа де Пимандура.

Норберт вспомнил о несостоявшейся свадьбе, на которой так настаивал герцог.

— Последняя воля отца будет исполнена, — сказал молодой маркиз. И, не теряя ни минуты, написал графу о своем согласии на брак с мадемуазель Мари де Пимандур.

Письмо отвез Жан.

Для Дианы эта роковая ночь тоже тянулась нестерпимо долго.

Во время ужина, который подавали в девять часов, она произнесла не больше двух-трех слов и почти ничего не ела.

Она думала о том, что в это самое время ужинают и у де Шандосов, и с удивительной ясностью представляла себе, как герцог осушает стакан вина, в которое Норберт добавил яд.

На ее счастье, родители не обращали на нее внимания. Они с тревогой обсуждали только что полученное из Парижа известие: брат Дианы серьезно заболел.

Девушка сослалась на головную боль и ушла в свою комнату.

Она и не думала ложиться. Все равно в эту ночь ей не заснуть! Диана набросила пеньюар и стала смотреть в окно, как будто ждала, что Норберт подаст ей знак, удалось ли ему выполнить задуманное.

Так она просидела до рассвета.

Один раз до нее донеслись торопливые шаги. Норберт?.. Нет, это кто-то из бевронских парней возвращается домой со свидания…

К утру будущая герцогиня продрогла до костей, закрыла окно и скорчилась под одеялом, пытаясь согреться.

«Норберт не может выйти из замка, если все прошло удачно, — думала она. — Это могло бы вызвать подозрения у прислуги. Раньше завтрака я ничего не узнаю».

Но и после завтрака вестей из Шандоса не было.

Около грех часов дня. не в силах больше ждать, она побежала к Доману. Он. конечно, уже что-то разузнал и, может быть, успокоит ее…

Она ошибалась.

Адвокат до утра не сомкнул глаз от страха. Весь день он просидел в кабинете, вздрагивая от малейшего шума.

От заглянувшего к нему по делу торговца он знал только то, что поздно вечером к герцогу ездил бевронский доктор.

Через некоторое время в дверь снова постучали.

Месье Доман подпрыгнул в своем кресле.

Вошла Диана.

— Это вы?! — закричал адвокат вместо приветствия. — Вы что, с ума сошли? Надо же додуматься: прийти ко мне средь бела дня, чтобы весь Беврон знал, кто соучастники Норберта!

— А что случилось?

— То, что герцог не умер от яда!

— Боже мой…

— Если он выздоровеет, то мы погибли!

Диана ахнула.

— Когда я говорю «мы», то имею в виду прежде всего себя, — продолжал мошенник. — Вы — дочь знатного человека, вас всегда вытащат из-под суда. За все буду отвечать один я. Если бы я знал, что все так обернется! Но я ни в чем сознаваться не собираюсь. Вы меня обманули! Вы! Я вас на суде с грязью смешаю! Вы должны были сделать все сами, а не перекладывать на неловкого мальчишку, который потерял голову и наломал дров!

— Вы меня оскорбляете! — возмутилась девушка.

— Мне некогда выбирать слова, когда у меня голова вот-вот слетит с плеч. Убирайтесь! И не приходите сюда больше!

— Обойдусь и без вас. Сейчас пошлю к Норберту Франсуазу и…

— Попробуйте только туда сунуться! — прорычал Доман. — Вы бы еще пошли спросили герцога, по вкусу ли ему пришелся яд!

Но мадемуазель де Совенбург во что бы то ни стало хотела знать, что произошло в замке Шандос. Любая опасность казалась ей лучше неизвестности. Сначала она просила, потом стала угрожать. Наконец Доман пообещал послать в замок юную Франсуазу.

После ухода Дианы ростовщик вызвал девочку к себе и объяснил ей, как выведать нужные сведения под предлогом получения долга от Мешине. Затем он проводил Франсуазу почти до самого Шандоса и стал ждать.

Вскоре она вернулась.

— Ну, что? — во всю глотку закричал Доман. — Мешине опять не вернул деньги?

— Я его не видела.

— Его нет в замке?

— Не знаю. С тех пор. как герцог заболел, туда никого не пускают.

— А что с герцогом? — спросил негодяй, понизив голос.

— Говорят, он очень плох.

— Больше ты ничего не узнала?..

— Нет. Появился господин Жан…

— Старший слуга герцога? — перебил Доман.

— Да. Он сильно кричал на того слугу, который разговаривал со мной, и послал его работать. А потом спросил меня, зачем я пришла. Я ответила, что пришла к пастуху за деньгами. Он сказал, что Мешине нет в замке и чтобы я зашла через неделю.

— А ты что?

— Я настаивала. Сказала, что деньги очень нужны сегодня.

— А он?

— Посмотрел на меня страшными глазами, — вот так, — и как заорет: «Кто тебя послал, маленькая шпионка?»

Доман вздрогнул.

— И что ты ему ответила?

Франсуаза шаловливо подмигнула.

— Сказала, что меня послали вы.

Адвокат задрожал, как осиновый лист.

— А потом что было? Да говори же ты скорее!

— Он сказал: «Ну, хорошо, я передам Мешине, что пора возвращать долг президенту. А теперь — марш отсюда!» И закрыл ворота.

«Хоть бы этот Жан ни о чем не догадался! — взмолился про себя Доман. — Слишком умен, черт бы его побрал!»

Тут адвокат услышал чей-то голос, окликающий его по имени.

«Полиция!» — со страхом подумал он и едва нашел в себе силы обернуться.

Это был всего лишь Палузат, гордо именующий себя графом де Пимандуром!

Доман отпустил Франсуазу домой и стал ожидать возвращения из замка его сиятельства Палузата, рассчитывая получить дополнительные сведения.

После разговора с графом адвокат встретился с Дианой и сказал:

— Господин Норберт, по-видимому, налил слишком мало яда. Но если герцог и останется в живых, то будет полным идиотом. Наша цель все равно достигнута: он не сможет помешать вашему браку с маркизом.

— Почему же Норберт не послал мне записку?

— Он поступил благоразумно. А что, если его кто-нибудь подозревает? Есть вещи, которые нельзя доверять бумаге.

— Что же теперь делать?

— Остается только ждать. И не делать глупостей. Помните, что нам грозит, если все откроется.

Они ждали.

Прошла неделя, но никаких вестей от Норберта не было.

В воскресенье измученная неизвестностью Диана пошла в церковь, надеясь увидеть там молодого де Шандоса.

Его скамья была пуста.

Мадемуазель де Совенбург делала вид, что читает молитвенник и машинально совершала положенные действия, хотя мысли ее были очень далеки от происходящего в церкви.

Но вот священник поднялся на кафедру.

Все притихли. Это был самый интересный момент службы: перед проповедью оглашались предстоящие свадьбы.

Священник вынул из требника лист бумаги и начал читать:

— Вступают в брак: господин Людовик-Норберт де Донпер, маркиз де Шандос, законный сын Цезаря-Вильгельма де Донпера, герцога де Шандоса, и покойной Изабеллы де Берневилль, жены его, приписанных к Бевронскому приходу, и девица Анна-Мария Палузат, законная дочь Августа Палузата, графа де Пимандура, и покойной Зои Стаплет, жены его…

Диана, при всей ее гордости и необыкновенном самообладании, едва не лишилась чувств.

Горничная, сопровождавшая девушку в церковь, увидела, что молодой госпоже дурно, и немедленно отвела ее домой.

У входа в замок Совенбург их встретил лакей и доложил, что родители хотят видеть Диану и притом сейчас же.

— Какое несчастье! — все время приговаривал он.

Девушка не сомневалась, что разговор будет о Норберте. «А что, если отец уже знает, кто вручил яд маркизу де

Шандосу?.. Нет, этого не может быть! — Диана вспомнила успокоительные рассуждения Домана. — Но чего только не бывает… А вдруг знает?..»

Когда она вошла, отец и мать плакали.

Маркиз де Совенбург посадил дочь к себе на колени и крепко обнял ее.

Что могла означать эта непривычная нежность?

— Дорогая моя дочь, — сказал маркиз, — любимое дитя мое, у нас теперь нет никого, кроме тебя…

И он снова зарыдал.

Пока Диана была в церкви, родители готовились ехать в Париж к ее больному брату. Но только что пришло известие о том, что он умер.

Диана де Совенбург в один миг стала одной из самых богатых невест в округе.

Она заплакала еще горше, чем мать и отец.

Какая злая насмешка судьбы! Если бы это случилось неделю назад, она бы уже была герцогиней де Шандос!

О брате она не думала. Все ее мысли были заняты Норбертом.

Что с ним случилось? Не выздоровел ли герцог? И не догадался ли старик о покушении сына на его жизнь?

Надо расстроить свадьбу Норберта с этой де Пимандур!

Сообщить ему, что его Диана стала богатой наследницей: это может заставить его изменить свое решение. А если это делается по приказу герцога, которого больше всего интересуют деньги? Ничего! Наследница маркиза де Совенбурга — это вам не какая-то Мари Палузат, даже если у нее и не такое большое приданое, как у этой простолюдинки!

«Надо увидеть Норберта, хоть на минуту! Я снова приобрету власть над ним, — думала девушка, сидя на коленях у отца, плачущего об ее умершем брате. — Я одним своим взглядом заставлю юного маркиза забыть всех женщин на свете. И он будет у моих ног навеки!»

…Она отправилась в Шандос после полуночи, без провожатых, по лесной дороге, совершенно не думая об опасностях, которые могут подстерегать ее в пути.

Норберт не раз описывал ей свою комнату. Девушка выбрала нужное окно и постучала в створку.

— Кто там? — послышался голос Норберта.

В окне появился темный силуэт.

— Это я, Диана, — ответила девушка.

Он узнал ее, вскрикнул — и отбежал от окна.

Окно было невысоко от земли. Мадемуазель де Совенбург, подобрав юбку, смело взобралась на подоконник и прыгнула в комнату.

— Что вам нужно? — спросил юноша, растерявшийся от неожиданного появления соучастницы его злодеяния. — Зачем вы пришли сюда?

Его лицо было почти неузнаваемо после целой недели страданий.

Диана смутилась.

— Вы женитесь на мадемуазель де Пимандур? — ответила она вопросом на вопрос.

— Да.

— А ведь вы говорили, что любите меня!

Норберт подошел ближе и почти в упор посмотрел ей в глаза.

— Я был глупым ребенком, — холодно произнес он. — и многого не понимал в жизни, когда, на свое несчастье, встретил вас. Впрочем, вы, с вашим ангельским взглядом и привлекательной внешностью, способны втереться в доверие к кому угодно. Я был настолько влюблен, что пошел ради вас на самое страшное преступление. А вы любили не меня, а только мой титул и мои деньги.

Несмотря на охватившее ее отчаяние, разоблаченная преступница не собиралась сдаваться. Терять ей уже нечего, так почему же не попробовать обмануть его еще раз?

И она заговорила самым убедительным тоном:

— Если бы все было так, как вы говорите, то разве я пришла бы сюда, да еще в такое позднее время? Ваши деньги мне не нужны. Мой брат умер и теперь я не беднее вас. Однако, как видите, я здесь. Как вы могли заподозрить меня в таких гнусных расчетах? Неужели из-за того, что я не согласилась бежать отсюда вместе с вами, когда вы так просили меня об этом? Но я заботилась о вашей и своей чести, которая пострадала бы из-за побега. Мы можем быть счастливы здесь, лишь бы никто не стоял между нами!

Диана готовилась атаковать свою соперницу, мадемуазель Мари де Пимандур, но не успела.

Дверь комнаты отворилась и вошел, ковыляя и пошатываясь, тот, кто прежде был хозяином этого замка.

— Между нами будет вечно стоять этот призрак моего отца, — сказал Норберт и указал незваной гостье на окно. — Уходите, откуда пришли!

— Уже светло, — пролепетал герцог, уставившись бессмысленным взглядом на свечу. — Пора пахать. В поле холодно…

Старик попытался плотнее укутаться в свой халат, хотя стояла жаркая летняя ночь и с его лба стекали крупные капли пота.

Диана с ужасом смотрела на живого мертвеца, не в силах пошевельнуться.

Вдруг глаза герцога остановились на девушке.

— Доченька моя! — закричал он, протягивая к ней страшную, исхудавшую до костей руку. — Налей мне вина!

Преступница, не помня себя от ужаса, выпрыгнула в окно и, путаясь в юбке, не разбирая дороги, бросилась бежать.

В ночной тишине раздался дикий хохот безумного герцога.

Три дня спустя маркиз де Шандос и его будущая жена были представлены друг другу — и оба не испытали при этом ничего, кроме отвращения.

К, несчастью, рядом не оказалось человека умного и тактичного, который помог бы им преодолеть взаимное предубеждение.

Мари хотела рассказать жениху о своей любви к Жоржу де Круазеноа, чтобы заставить Норберта отказаться от брака с ней. Но так и не решилась на это.

Каждый день молодой человек приезжал к невесте. Он вручал ей огромный букет цветов и говорил, что она сегодня прекрасно выглядит.

После этого они часами сидели в обществе пожилой родственницы Мари. Невеста вышивала, а Норберт пытался поддерживать пустой разговор, который вскоре угасал. И тогда наступало тягостное молчание.

Все трое испытывали большое облегчение, когда приходил граф. Он смеялся и болтал без умолку, избавляя жениха и невесту от необходимости придумывать темы для беседы.

Но это случалось редко. Де Пимандур еще никогда не был так занят, как сейчас. Он ездил по окрестным замкам, оповещая соседей о предстоящей свадьбе своей дочери с маркизом де Шандосом, рассылал по всей Франции приглашения, шумел и суетился.

Поздравления сыпались со всех сторон. Счастью Палузата не было пределов.

Норберт напрасно убеждал его, что неприлично устраивать пышную свадьбу, когда отец жениха находится между жизнью и смертью.

Тщеславный де Пимандур и слышать об этом не хотел.

В доме графа ставили новые перегородки и меняли обои. На всех дверях, на мебели, на посуде и вообще везде, где только можно, наносили соединенные гербы де Шандосов и де Пимандуров.

Глядя на все эти приготовления, жених и невеста тосковали все больше и больше, ясно предчувствуя свое будущее.

Однажды де Пимандур, развлекавший их очередной порцией новостей, сказал:

— Я только что слышал, что почти одновременно с вашей будет еще одна свадьба, которая тоже наделает много шуму:

— Чья? — спросила Мари.

— Вы знаете сына графа де Мюсидана?

— Виконта Октавия?

— Да.

— Он, кажется, живет в Париже, — вставил Норберт.

— Действительно, он там живет. И очень много шалит. Неделю назад приехал погостить у отца — и уже успел влюбиться. Молодой человек не теряет времени даром. Угадайте, на ком он женится? Ставлю тысячу франков, что у вас ничего не выйдет!

— Мы никогда не угадаем.

— Папочка, скажи, не мучай!

— Я вам скажу, — с таинственным видом продолжал граф, — но с условием: никому ни слова! Обещаете?

— Да.

— И я тоже.

— Виконт Октавий де Мюсидан, — сказал де Пимандур, понизив голос, — женится на мадемуазель Диане де Совенбург.

— Не может быть…

— Только неделю назад она потеряла брата! Мне сказал об этом нотариус Ганиве и взял с меня обещание никому ничего не говорить.

— И ты пообещал? — спросила Мари.

— Конечно! Иначе он бы мне не сообщил такую интересную новость…

— …и ты не мог бы ее теперь всем рассказывать, — закончила мадемуазель де Пимандур.

— Но как же может состояться свадьба, если де Совенбурги сейчас в трауре? — спросил Норберт таким тоном, словно это его не интересует. Надо же о чем-нибудь говорить…

— Госпожа Диана стала богатой наследницей. А де Мюсиданы очень хитры и их сын вовсе не случайно приехал из Парижа сразу же после смерти ее брата. Они хотят обогнать конкурентов!

Молодой де Шандос то краснел, то бледнел. От смущения он даже уронил на пол альбом с рисунками невесты.

Между тем граф продолжал:

— И они недаром так торопятся. Мадемуазель Диана — воплощенное совершенство! Начнем с того, что она необыкновенно красива. А какая у нее великолепная осанка! Какое достоинство чувствуется в каждом ее жесте! С первого взгляда узнаешь в ней знатную девушку из аристократического рода. А ее тонкий ум!

Де Пимандур повернулся к дочери:

— Вот вам, Мари, образец, с которого вы должны брать пример, когда станете герцогиней! Вы слишком скромно себя держите. Как же вы сможете требовать должного уважения от других, если сами не сознаете своего высокого положения в свете!

На эту тему граф мог говорить без конца. Поэтому мадемуазель Мари тут же вспомнила о каком-то срочном деле и убежала.

— Я только что встретил госпожу Диану, она выходила от старухи Руле. Черный цвет ей очень идет, как и всем блондинкам. Она просто восхитительна! Впрочем, кому я это говорю… Ведь вы знаете ее достоинства лучше всех, господин де Шандос!

— Я?!

— А вы разве это отрицаете?

— Что?

— Что вы за ней ухаживали. Не краснейте! Все правильно. Всякий нормальный мужчина имеет любовницу!

— Уверяю вас, граф…

— Расскажите это кому-нибудь другому! Вас так часто видели с ней и в Бевроне, и в лесу, да мало ли где еще… Не скромничайте! Вам не в чем себя упрекнуть. Ведь вы же не обманывали мадемуазель Диану. Разве она могла надеяться стать вашей женой, не имея приданого? Вот теперь другое дело, когда она стала единственной наследницей! Теперь это было бы нехорошо…

Маркиз де Шандос так рассердился на несносного болтуна, что отказался обедать и уехал, сославшись на плохое состояние отца.

Граф так и не понял причин этой поспешности.

Норберт между тем быстро шагал по дороге в Шандос.

Он ненавидел Диану и ни за что не женился бы на ней сам, но жестоко страдал от того, что она выходит за другого. Непостижимы капризы сердца человеческого!

Но действительно ли де Мюсидан женится на Диане? Может быть, граф ошибся? У кого бы спросить об этом, не привлекая к себе внимания?

— Господин маркиз! Господин маркиз!

Де Шандос обернулся.

За ним бежал Монлуи.

— Вы меня не заметили, ваша светлость?

Прежде Монлуи называл Норберта, по старой памяти, на «ты», но уже три месяца он был секретарем графа де Мюсидана и успел понять, какое расстояние отделяет аристократа от крестьянского сына, пусть даже умного и образованного.

— Я слишком глубоко задумался, — ответил Норберт и, не желая обидеть друга детских лет, протянул ему руку.

Монлуи почтительно пожал ее.

— Я уже неделю здесь. — сказал он. — Приехал с моим покровителем, графом де Мюсиданом. Он уже перевел меня из секретарей на должность управляющего. Господин Октавий, может быть, часто выходит из себя по пустякам, но человек он хороший. Я очень доволен своим местом.

— Поздравляю, — буркнул Норберт, не зная, как заговорить о Диане и при этом не выдать своего интереса к ней.

К счастью, Монлуи бежал за ним не только для того, чтобы похвастаться своим новым положением.

— А вы, господин Норберт, говорят, женитесь на мадемуазель де Пимандур?

— Да.

— А как же…

— Что?

— Помните, как часто мы с вами ждали у ограды в Пуату, когда откроется потайная дверь…

— Ты должен забыть об этом, Монлуи.

— Я ведь это только вам говорю. Никто другой не вырвет у меня ни слова, даже если мне пригрозят отрубить голову.

— Смотри!

— Представьте себе, какая удивительная случайность: ваша прежняя любовница…

— Как ты смеешь так говорить! — закричал Норберт

— Господин маркиз, простите меня, я…

— Даю честное слово дворянина, что мадемуазель де Совенбург сейчас так же чиста, как и до знакомства со мной! Она была неосторожна, но вины за ней нет. Я в этом клянусь перед Богом!

— Я верю вам, господин де Шандос, верю! — успокаивал Монлуи бывшего друга, посмеиваясь про себя:

«Складно врешь, твоя светлость!»

— Я отношусь к госпоже Диане с искренним почтением, — продолжал управляющий, внимательно следя за выражением лица маркиза. — Тем более, что она скоро станет моей покровительницей.

— Ты уверен в этом?

— По крайней мере, имею основания так думать. В замке Мюсидан только об этом и говорят.

«Пимандур был прав», — подумал де Шандос.

— Где и как граф познакомился с ней? — спросил он.

— В Париже господин Октавий очень дружил с сыном маркиза де Совенбурга, часто посещал его во время болезни и сообщал родителям о его состоянии. Как только граф приехал сюда, его сразу же пригласили в гости. Он увидел мадемуазель Диану — и влюбился с первого взгляда.

Де Шандосу не удалось скрыть свою досаду.

Монлуи понял, что Норберт все еще влюблен в Диану и ревнует ее.

Взволнованный маркиз пожал руку управляющему графа де Мюсидана и ушел, оставив изумленного Монлуи посреди дороги.

«Как? — думал Норберт. — После всего, что было, я не в состоянии забыть ее? Она играла мной, как куклой, она хладнокровно подготовила убийство моего отца, а я все еще люблю ее?! Неужели я такое ничтожество, что надо вырвать у меня сердце, чтобы я смог избавиться от этой любви?»

Впереди он видел только несчастья и страдания.

Диана выйдет за графа — и встретится в его доме с Монлуи, который знает о ее прежней любви.

Это не предвещает ничего хорошего.

Весьма вероятно, что она попытается уволить управляющего, а он, не желая терять хорошее место, — или со злости, что уже потерял, — расскажет графу, что у него был предшественник. Де Мюсидан, чувствуя себя обманутым, выгонит жену. А Диана начнет мстить Норберту…

Его размышления были снова прерваны. На сей раз это сделала дочь тетушки Руле.

— У меня для вас письмо, господин де Шандос, — сказала она.

Маркиз развернул бумагу и прочитал:

Почерк Дианы был почти неузнаваем. Очевидно, ее руки дрожали.

Гордая девушка должна была очень страдать, чтобы написать письмо, где она предлагает себя…

— Может быть, она меня все-таки любит? — прошептал Норберт.

Он стоял на месте и нерешительно переминался с ноги на ногу.

Диана готова пожертвовать для него честью, семьей, богатством, если только он согласится принять эту жертву! Через два часа они могут вдвоем умчаться в карете куда-нибудь далеко, навстречу счастью…

Раздался громкий издевательский смех и Норберт увидел отца, выходившего из ворот замка.

— Я выторговал луидор! — крикнул старик. — Бросьте его в грязь!

— Никогда! — закричал Норберт в лицо Франсуазе. — Никогда! Никогда!

Он швырнул ей смятое письмо и быстро пошел навстречу отцу.

Герцог уже совсем выздоровел — в том смысле, что он сам ходил, ел и пил, как прежде. Но разум его угас. Руководимый живым инстинктом, он механически делал то, что привык делать ежедневно уже многие годы. Он обходил свои поля, смотрел на работающих крестьян, посещал конюшни и хлева, но совершенно не понимал, что видит и что делает.

Формально же он оставался главой рода де Шандосов.

Поэтому Норберт не мог ни жениться, ни принять серьезные хозяйственные решения без его согласия.

Маркиза выручил де Пимандур, который выхлопотал ему освобождение из-под власти отца.

И тогда наступил день свадьбы, одинаково безрадостный для обоих новобрачных.

Рано утром к Норберту приехали граф, Мари и множество приглашенных гостей. В десять часов отправились в ратушу, а оттуда — в церковь. В двенадцать церемония окончилась.

Маркиз де Шандос навеки связал себя с дочерью Палузата.

Из всего праздничного великолепия, щедро оплаченного графом де Пимандуром, Норберт не запомнил ничего.

Только одно обстоятельство запечатлелось в его памяти. Перед обедом ему представили графа де Мюсидана, который объявил о своей предстоящей свадьбе с мадемуазель де Совенбург.

Молодые поселились в Шандосе.

Норберт видел рядом с собой только скучающую нелюбимую жену и своего помешанного отца.

Маркиз начал подумывать о самоубийстве, но не успел прийти к окончательному решению. Однажды утром ему доложили, что отец не может встать с постели.

Послали за доктором, который сказал, что герцог умирает.

Снова все собрались в спальне старика.

В его состоянии происходили быстрые перемены.

Весь день больной испытывал сильную тревогу. Он не находил себе места. Язык его, до сих пор очень скованный, вдруг начал развязываться. К ночи герцог уже свободно произносил длинные фразы. Речь его становилась все более связной и осмысленной.

Жан и Норберт выпроводили всех из комнаты: они боялись, что старик откроет тайну своей болезни. И вовремя — вскоре он начал часто повторять слова «яд» и «отцеубийство».

К одиннадцати часам герцог успокоился и, казалось, уснул. Но вдруг он приподнялся на постели и твердым, властным голосом, каким всегда говорил до болезни, громко крикнул:

— Ко мне!

Сын и слуга упали перед ним на колени.

— Простите меня, отец! Простите меня! — молил Норберт.

Герцог де Шандос медленно простер над ним свою руку и торжественно произнес:

— Бог наказал меня за глупое тщеславие. Сын мой, я прощаю и благословляю вас.

Норберт зарыдал.

— Я отказываюсь от всех своих планов, — продолжал герцог,— и не желаю, чтобы вы женились на мадемуазель де Пимандур, потому что вы не любите ее.

Сын поднял голову и тихо сказал:

— Я уже выполнил вашу волю, отец. Она — моя жена.

При этих словах глаза старого де Шандоса закатились. он замахал руками, будто старался отогнать от себя призрак, и глухо простонал:

— Несчастный! Слишком поздно!

Это были последние слова Цезаря-Вильгельма де Донпера, герцога де Шандоса.

Вернувшись ночью из Шандоса, Диана скинула с себя перепачканное платье и бросилась в постель.

Постепенно она успокоилась и стала размышлять.

Если бы не помешал безумный герцог, то ей, без сомнения, удалось бы вновь покорить Норберта. Но еще не поздно, ведь он пока не произнес роковое «да»…

Чем бы все это ни кончилось, во всем виновата ее счастливая соперница, с чисто женской проницательностью заключила Диана. Вот кому она отомстит за свое унижение!

Надо спешить. Может быть, еще удастся предотвратить их свадьбу.

Хорошо было бы узнать что-нибудь о прежних любовных похождениях Мари де Пимандур…

С этой мыслью Диана заснула.

На следующий день ей представили графа де Мюсидана.

Он не был вызван из Парижа своим отцом специально для знакомства с богатой наследницей маркиза де Совенбурга, как предполагал почтеннейший Палузат. Ему просто нужны были деньги для уплаты долгов и он вынужден был обратиться за помощью к родителям.

Граф Октавий был высокого роста, имел приятное лицо, железное здоровье, громкое имя и значительное состояние.

В двадцать лет он уехал из Беврона в Париж и, благодаря семейным связям и богатству, вскоре был принят в высшем кругу общества.

Он быстро утратил провинциальную наивность, приобретя взамен уверенность в себе и непринужденную вежливость истинного вельможи.

Говорят, что люди, имеющие возможность удовлетворять все свои прихоти, никогда не испытывают сильных страстей. Если это так, то Октавий де Мюсидан должен был быть хладнокровным, как британский лорд. Однако, увидев мадемуазель де Совенбург, он воспламенился такой любовью, которая могла привести его либо в бездну отчаяния, либо на вершину блаженства.

Сам же граф Диане не понравился. Он был слишком не похож на Норберта.

Впрочем, она не обратила на него особого внимания.

Погруженная в свои мысли, строя и отвергая один за другим планы борьбы с Мари де Пимандур, Диана вообще не замечала ничего вокруг.

Каково же было ее удивление, когда граф вдруг попросил ее руки! Он сделал это, улучив минуту, когда Диана была одна.

Разрешит ли ему Диана обратиться с этой просьбой к маркизу де Совенбургу?

Слова де Мюсидана смутили ее.

Она чувствовала себя как больная, которой врач советует сделать мучительную операцию, чтобы избавиться от тяжелой болезни.

После долгого молчания Диана пообещала дать ответ завтра вечером.

Ночь она опять провела в мучительных раздумьях. Надо на что-то решиться. Иначе все будет кончено! Норберт женится на другой, а она останется в дурацком положении, совершив преступление и не воспользовавшись его плодами…

Утром Диана написала уже известное нам письмо и поручила Франсуазе передать его молодому де Шандосу.

Целых четыре часа мадемуазель де Совенбург не находила себе, места, ожидая ответа с таким же напряжением всех душевных сил. с каким подсудимый ждет приговора.

Наконец появилась запыхавшаяся дочка Руле.

— Ну, что? — спросила Диана, сгорая от нетерпения.

— Ничего.

— Он ничего не написал?

— Нет.

— А сказал что-нибудь?

— Даже кричал и махал руками. Вот так.

Франсуаза повторила жесты Норберта.

— Но что же он кричал?

— «Никогда! Никогда! Никогда!» — ответила девчонка, стараясь воспроизвести своим писклявым голоском интонации маркиза.

Мадемуазель де Совенбург попыталась улыбнуться. Она вовсе не хотела, чтобы Франсуаза догадалась, что происходит в ее душе.

— Я так и думала, — сказала Диана, дала девчонке луидор и отослала ее.

Ответ Норберта уничтожил последние надежды. У Дианы исчезли все сомнения. Отныне в ее жизни будет только одна цель: месть подлой обольстительнице Мари Палузат!

Теперь предложение виконта оказывалось весьма кстати. Выйдя замуж, она станет более свободной в своих действиях. И сможет даже последовать за Норбертом в Париж, если молодые де Шандосы переберутся туда. Нельзя спускать глаз с Мари, чтобы воспользоваться первой же ее ошибкой…

Диане доложили, что ее хочет видеть граф де Мюсидан.

…Он вопросительно посмотрел на девушку.

Она мило улыбнулась и кивнула головой.

— Вы говорите… — переспросил Октавий, не веря такому счастью.

— Я говорю «да».

Она думала, что это согласие перечеркнет прошлое и поможет ей забыть обо всем, кроме мести.

Не тут-то было…

Диана упустила из виду своего сообщника Домана.

…Узнав, что герцог остался жив, адвокат чуть сам не умер от страха. Он быстро собрал свои пожитки и готов был исчезнуть из Беврона при малейшей опасности. Нервы его были натянуты до предела и, наконец, не выдержали. Вскоре после разговора с графом де Пимандуром на дороге в Шандос и объяснения с Дианой он слег в постель. Много дней Доман метался в горячке, а когда стал поправляться, услыхал от своей служанки о свадьбе Норберта и о смерти герцога.

Опасности больше не было.

Ростовщик успокоился и стал подсчитывать свою прибыль.

Он получил от Норберта по векселям двадцать тысяч франков золотом. Но, по его мнению, этого было слишком мало за его риск и хлопоты.

Доман стал искать способ получить больше. И тут же его нашел.

Он снова начал гулять по лесной тропинке, ведущей из Шандоса в Совенбург.

По этой же тропе часто ходила Диана под руку со своим де Мюсиданом.

Ростовщик следил за ними из-за кустов, терпеливо дожидаясь возможности поговорить с девушкой без свидетелей.

Однажды она появилась одна.

Адвокат подошел к Диане.

— Чего вам нужно? — холодно спросила она, скрывая беспокойство.

— Простите меня за смелость, быть может, излишнюю…

— Дальше, — сказала мадемуазель де Совенбург, подозревая, что сообщник над ней издевается.

— Я слышал, вы выходите замуж.

— А вам-то что до этого?

— Ничего. Я только хотел вас поздравить.

— Благодарю, — отозвалась Диана таким тоном, словно говорила: «Почему вы все еще здесь?»

— Со всех сторон только и слышу, что о вашей свадьбе.

— Надо же людям о чем-то судачить.

— Я так рад вашему счастью!

— Почему?

— Вы же знаете, как я вам предан.

— Преданы? — иронически переспросила девушка.

— Всей душой… По-моему, вы сделали правильный выбор. Граф де Мюсидан гораздо лучше, чем…

— Вы только это и хотели мне сказать? — гордо прервала его Диана.

Она повернулась спиной к адвокату, собираясь уйти, но он нагло схватил кончик ее шали.

— Я пришел не только за этим.

— Ну, что там еще? — недовольно воскликнула девушка.

— А вы не догадываетесь, о чем мне надо с вами поговорить?

— Нет.

— Совсем не догадываетесь?

— Совершенно.

— Это странно.

— Отдайте мою шаль! — возмутилась Диана. — И уходите сейчас же!

— Одну минуту, — сказал Доман и огляделся по сторонам.

— Скорее! Я тороплюсь. Что вам еще нужно?

— Поговорить с вами о яде.

Мадемуазель де Совенбург отшатнулась от своего собеседника, как от змеи.

Он отпустил шаль, зная, что она уже не уйдет.

— Как вы смеете об этом говорить?

— Что же мне остается делать? Я старый, бедный, больной человек, — печально продолжал он. — Вы с господином Норбертом втянули меня в очень опасное дело. Я рисковал деньгами. Я пережил столько мучений, боясь потерять свободу…

— Я вас ни во что не втягивала! Если вы помните, я вообще не хотела иметь с вами дело. Но маркиз настаивал — и я совершила эту глупость.

— Простите! Вы украли у меня флакон с ядом, чтобы использовать его для достижения своих целей!

— Что вы говорите, Доман? Побойтесь Бога!..

— А у вас нет причин бояться Его? — перебил адвокат. Диана умолкла.

— Господин Норберт и вы, мадемуазель, знатные и богатые люди. Вас никто не тронет. Козлом отпущения сделают меня. Причем, я могу поплатиться жизнью, хотя совершенно ни в чем не виноват. Когда я узнал, для чего вы использовали украденный у меня яд, я заболел от горя. Меня так мучает совесть, что по ночам не могу спать…

— А для кого вы готовили яд? — вдруг спросила девушка. — Разве не для герцога?

— Я травил им крыс и бешеных собак. А вы использовали его против старого господина де Шандоса, который мешал вам стать герцогиней! Но казнить будут меня, потому что я человек маленький и к тому же слишком много знаю.

— Чего вы хотите, наконец? — крикнула мадемуазель де Совенбург, топнув ногой.

— Я боюсь оставаться здесь и хочу уехать за границу.

— Скатертью дорога!

— Но у меня нет денег.

— Это у вас-то, господин ростовщик?

— Увы! Я совсем разорен. Никто не платит долги…

Диана презрительно посмотрела ему прямо в глаза.

— Вы клянчите у меня плату за то, что называете своей преданностью?

— Я хочу достойно жить в изгнании. Надо же бедному человеку иметь хотя бы самое необходимое.

— Сколько вам нужно?

— Немного. Совсем немного…

— Назовите сумму, грязный вымогатель!

Ростовщика трудно смутить бранью.

Доман спокойно ответил:

— Три тысяч франков.

— И я вас больше не увижу?

— Конечно. Но при одном условии

— Каком?

— Что я буду получать их регулярно, без задержек.

— Так вы имеете в виду три тысячи франков…

— …Годового дохода, — закончил Доман.

— То есть я должна вам дать шестьдесят тысяч? — воскликнула мадемуазель Диана.

— Вот именно.

— Это уже слишком! Вы смеетесь надо мной?

— Нисколько, — ответил Доман. — Я и так прошу лишь половину моих убытков от ваших похождений. Один только яд во что обошелся!

— Вы просите? Да вы нагло требуете, как будто у вас есть на это право!

— Я пришел к вам, мадемуазель, с поникшей головой, как положено человеку, просящему милостыню. Если бы я требовал, то вел бы себя совсем иначе. Пришел бы и сказал: давайте столько-то, или завтра же донесу в полицию. А что я теряю, если все откроется? Да почти ничего! Я стар и беден. Вы же с господином Норбертом рискуете всем: честью, богатством, будущим…

Он сделал паузу, чтобы полюбоваться произведенным эффектом.

Диана стояла, задумавшись.

— А кто вам поверит, если вы и расскажете? — спросила она. — У вас нет никаких доказательств.

— Ошибаетесь. Их сколько угодно. Да вот вам одно, для примера.

Доман вынул из кармана листок бумаги.

— Неужели вы думаете, что маркиз де Совенбург пожалеет несколько тысяч за это письмо, которое бы очень не понравилось графу де Мюсидану?

Ростовщик аккуратно развернул листок — и девушка с трепетом прочитала:

В конце стояла подпись: Диана.

«Боже мой! Подлая Франсуаза! А я еще так заботилась о ее матери!» — мелькнуло в голове у девушки.

Она бросилась к Доману и хотела вырвать у него письмо.

Адвокат быстро спрятал руку за спину и насмешливо погрозил ей пальцем:

— Эту записку вы у меня не украдете, как раньше флакон! Я отдам ее только в обмен на деньги. А если все откроется и меня арестуют, то, по крайней мере, я буду сидеть на скамье подсудимых в хорошем обществе.

— У меня нет таких денег, — в отчаянии прошептала Диана.

— Зато для господина Норберта это сущие гроши.

— Так попросите у него!

Доман покачал головой.

— Я не так глуп. Он — достойный сын старого герцога и скорее изжарит меня на медленном огне, чем даст денег за это письмецо. А вам ничего не стоит уговорить его. Дело-то общее…

— Послушайте!..

— Ничего не хочу слушать. Я никого не отравлял. Сегодня у нас вторник? Если в пятницу я не получу то, что прошу, берегитесь выходить замуж!

Ростовщик отвесил издевательский поклон и торопливо зашагал по направлению к Беврону.

Он давно уже скрылся из виду, когда остолбеневшая от страха Диана прошептала с дрожью в голосе:

— Негодяй!.. Какой негодяй!..

Девушка понимала, что ростовщик выполнит свою угрозу даже в том случае, если не получит от этого никакой выгоды: во-первых, под действием темного инстинкта, заставляющего подлецов творить зло бескорыстно, ради одного только удовольствия его творить, а во-вторых, чтобы она в другой раз была сговорчивее.

Однако лишь глупцы опускают руки, попав в беду, а потом повторяют жалкие слова самоутешения.

Человек же умный и сильный духом начинает действовать.

Диане не пришлось долго раздумывать. Она вынуждена была поступить так, как хотел Доман.

Конечно, Норберт поможет: опасность угрожает не в меньшей мере и ему самому. Но гордая мадемуазель де Совенбург страдала от унижения при одной только мысли, что ей придется просить его о помощи!

Диана поспешила к дому вдовы Руле.

Увидев ее, Франсуаза сильно покраснела, чем и доказала свое предательство.

Но больше послать к Норберту было некого. Поэтому Диана сделала вид, что ничего не случилось, хотя про себя и поклялась отомстить плутовке за ее коварство.

Весь день мадемуазель де Совенбург вместе с виконтом Октавием занималась приготовлениями к свадьбе и всем казалось, что трудно найти девушку более счастливую, чем она.

Сердце же ее сжималось от волнения.

Найдет ли Франсуаза Норберта? Придет ли он на свидание?

А может, он уже уехал с женой в Париж?

Наконец, наступил вечер.

Диана побежала на условленное место.

Норберт был там.

Когда она появилась, молодой человек невольно устремился к ней, но вовремя удержался.

— Вы хотели меня видеть?

— Да, герцог.

При слове «герцог» оба невольно вздрогнули.

Этот титул Норберт получил в результате смерти отца, а отец умер потому, что Диана хотела стать герцогиней…

Мадемуазель де Совенбург, овладев собой, приступила к делу. Она пересказала весь разговор с Доманом, старательно сгущая краски.

По ее расчетам, рассказ должен был привести Норберта в бешенство, но, к ее глубокому удивлению, он остался совершенно, спокоен. Де Шандос слишком много выстрадал за то время, что они не виделись, чтобы обращать внимание на гнусные выходки ростовщика.

— Не беспокойтесь. Я поговорю с Доманом, — сказал он и собрался уходить.

Диана остановила его.

— И больше вы мне ничего не скажете?

— Что мне вам сказать? Между нами больше нет ничего общего. Отец, умирая, простил меня… И я вас прощаю.

— Я выхожу замуж, как вы, вероятно, уже слышали. Мы уже больше не увидимся. Прощайте! И помните, что никто не желает вам счастья так горячо, как я.

— Счастья? Мне? — вскричал герцог. — Да разве это возможно? Скажите, можете ли вы быть счастливой? Неужели вы не понимаете, что в моем сердце всегда были и будете только вы, даже если я проживу еще тысячу лет?

Он вдруг умолк, испугавшись собственных слов, и быстро ушел.

Лицо Дианы засветилось злобной радостью. Она почувствовала, что совершенно охладела к Норберту.

— Я больше не люблю его, — прошептала она. — А он любит меня, как прежде… Ну, Мари Палузат, ты проклянешь тот день, когда ты стала герцогиней де Шандос вместо меня!

Диана весело вбежала в замок и расцеловала своего жениха.

Октавий де Мюсидан и его невеста были счастливы.

На следующий день Жан, верный слуга герцога де Шандоса, встретил Диану на прогулке и передал ей большой пакет.

Там лежали две записки, перехваченные ростовщиком и купленные у него герцогом, а также все письма, которые она посылала Норберту. Их было около сотни.

Если бы хоть одно из них попалось на глаза виконту Октавию… Но де Шандос, слава Богу, не Доман!

Сначала девушка хотела сжечь опасные бумаги. Придя домой, она заперлась у себя в комнате и даже приготовила уже горящую свечу, чтобы приступить к выполнению своего решения, но остановилась и задумалась.

— Кто знает? — прошептали прекрасные губы. — Может быть, все это пригодится для моей мести…

И Диана спрятала бумаги в шкатулку, где хранились письма Норберта.

Все ее мысли были заняты подготовкой мести сопернице. Она уже не помнила, что именно благородный поступок герцога, вернувшего ей спокойствие и уверенность в завтрашнем дне, дал ей в руки эти бумаги. Она не думала о том, что, отомстив с помощью этих писем Мари Палузат, она нанесет страшный удар по Норберту в ответ на его благородство. Но если бы это и пришло ей в голову, то ничуть не повлияло бы на ее планы.

Бог судил иначе. Переписка с де Шандосом действительно со временем пригодилась, но только против самой Дианы.

Пока же все, казалось, благоприятствовало ей.

Норберт уехал с женой в Париж. В этом можно было не сомневаться: тщеславный граф де Пимандур раззвонил об их отъезде по всей округе.

Несколько дней спустя она узнала, что Доман исчез, прихватив с собой Франсуазу и полученные от герцога шестьдесят тысяч франков.

Две женщины ходили с плачем по Беврону и разносили эту новость: мать Франсуазы и служанка Домана, которая, как все знали, была его любовницей.

Служанка рассказывала, что ее сбежавший хозяин никогда не был адвокатом и почерпнул все свои юридические познания в тюрьме, где прошел полный десятилетний курс обучения всем тонкостям французского законодательства.

Побег ростовщика и юной предательницы очень обрадовал Диану.

Она знала, что тетка Руле считает ее причастной к исчезновению своей дочери. Но вопли вдовы никогда не проникнут за зубчатые стены замков…

Главное — она никогда больше не увидит сообщников и может спокойно выходить замуж.

Будущее казалось безоблачным.

До свадьбы оставалось две недели.

Мадемуазель де Совенбург хотела успеть за это время окончательно вскружить голову графу и довести его до полного самозабвения. Ей нравилось быть любимой.

Она желала, чтобы Октавий де Мюсидан, этот умный, образованный, добившийся успеха в парижском свете человек безропотно исполнял все ее капризы. Это очень льстило ее самолюбию.

Кроме того, Диана собиралась покорить высшее общество и стать самой яркой звездой на столичном небосклоне. Для этого нужно до тонкостей владеть искусством обольщения. И она упражнялась в нем целыми днями.

Октавий был от нее без ума.

В день свадьбы невеста была ослепительно прекрасна. Ей было приятно, что все смотрят только на нее.

Впрочем, выходя из церкви сквозь почтительно расступившуюся толпу прихожан, она поймала на себе множество неодобрительных взглядов. Длинный язык разгневанной вдовы Руле в считанные дни испортил доброе мнение бевронцев, которое Диана заслужила за многие месяцы бескорыстной помощи бедным.

Еще бо́льшая неприятность ожидала ее в замке Мюсидан: управляющим виконта оказался не кто иной, как Монлуи, часто присутствовавший когда-то на ее тайных свиданиях с Норбертом!

Октавий представил управляющего своей жене. Она густо покраснела.

Глядя на смиренного Монлуи, низко кланяющегося своей новой госпоже, Диана уловила в его глазах ту же лукавую искорку, которая так пугала ее у Домана.

«Этот человек не должен здесь быть, — подумала она. — И его здесь не будет!»

Молодая графиня де Мюсидан могла бы просто попросить мужа уволить неприятного ей слугу. Но управляющий может в отместку посоветовать графу де Мюсидану прогнать обманщицу-жену…

Мадам Диана решила добиться своего хитростью: обращаться с Монлуи как можно более ласково и терпеливо ожидать удобного случая.

Долго ждать не пришлось. Октавий был недоволен своим управляющим, который отличался большим рвением в Париже, но в Бевроне иногда целыми днями пропадал у любовницы.

Это была та самая девушка, к которой он водил зимой маркиза Норберта.

Мюсидан не намерен был долго терпеть подобное разгильдяйство и даже возмущенно сообщил об этом мадам Диане, которая, как и подобает любящей жене, была с ним совершенно согласна.

Разговор об увольнении нерадивого управляющего состоялся между молодыми супругами во время прогулки по самым романтическим уголкам Бевронского леса.

— Посмотри, какая чудесная поляна! — воскликнул вдруг Октавий, решив судьбу своего слуги и немного успокоившись.

Диана де Мюсидан огляделась и увидела, что они вышли на обычное место ее свиданий с Норбертом.

— Мне здесь не нравится, — капризно проговорила она.

Муж не стал возражать. Он поцеловал жену и свернул на другую тропинку.

И тут из зарослей выскочила большая собака.

Молодая женщина испуганно вскрикнула, узнав Бруно, охотничьего пса герцога де Шандоса.

Бруно радостно залаял, поднялся на задние лапы и положил передние на плечи Диане, как часто делал когда-то.

— Октавий, на помощь! — взвизгнула мадам де Мюсидан.

Виконт отогнал собаку.

— Вы не очень испугались?

— Очень! — ответила бледная, дрожащая Диана, которая боялась, конечно, не собаки, а проницательности мужа.

Между тем тот внимательно разглядывал Бруно.

Умная, красивая собака скромно сидела в стороне и недоуменно смотрела на молодую женщину, словно спрашивая о причинах ее странного поведения.

— Пес не хотел вам причинить никакого зла, — сказал Октавий.

— Все равно прогоните его!

— Успокойтесь, дорогая, он вас не тронет. По-моему, вы ему нравитесь, — ответил виконт.

Тогда мадам де Мюсидан сама шагнула к Бруно и замахнулась на него зонтиком. Пес вскочил и, думая, что приятельница его хозяина хочет с ним поиграть, забегал вокруг нее, подпрыгивая и визжа от радости.

«Чтоб ты сдох!» — подумала Диана.

— Эта собака вас знает, — сделал виконт вывод из своих наблюдений.

— Меня? Откуда же?

— Вам лучше знать.

— Но я с ней совершенно не знакома!

— Да? Вы уверены?

— Абсолютно! — ответила жена.

В этот самый миг Бруно подбежал и лизнул ей руку.

Диана покраснела и отвернулась, чтобы муж не заметил этого.

— Не может быть! — сказал он.

Октавий достаточно много охотился с собаками, чтобы научиться понимать их поведение.

— Бог его знает, может быть, я когда-то приласкала ее, а она запомнила. Но я все-таки боюсь ее. Идем отсюда скорее.

Господин де Мюсидан не обратил бы на это мелкое происшествие никакого внимания, если бы скучающий без хозяина Бруно не пошел за ними. Возможно, он рассчитывал найти Норберта, идя следом за его подругой.

— Удивительно, — бормотал Октавий, ежеминутно оглядываясь на собаку. Он прогонял непрошеного спутника словами и жестами, даже запустил один раз камнем — ничего не помогало.

Пес упорно шел за ними.

Лес кончился.

Граф увидел работающего в поле крестьянина.

— Послушай! — крикнул он.

— Что угодно вашей милости?

— Не знаешь ли ты эту собаку?

— Знаю, как не знать!

— Чья она?

— Нашего господина, герцога Норберта де Шандоса.

Диана вздрогнула, как от электрического тока.

— Действительно, — сказала вдруг она, — я теперь припоминаю, что ее, кажется, зовут Бруно. Бруно, ко мне!

Пес подбежал.

Диана наклонилась — не столько, чтобы приласкать его, сколько для того, чтобы скрыть свое смущение.

Октавий взял жену под руку и они пошли домой.

Подозрение запало в его душу.

Он не мог объяснить себе сильное волнение Дианы и непонятную привязанность к ней чужой собаки.

Мадам де Мюсидан тоже была встревожена: случай с Бруно показал ей, что опасные сюрпризы подстерегают ее повсюду.

Диана упрекала себя в трусости. Как она, женщина с сильным характером, могла до такой степени растеряться? Если бы она сразу спокойно узнала собаку, то все было бы в порядке!

Неужели это правда, что голос совести может заглушать голос разума?

Её ложь и смущение превратили пустяковую встречу в важное событие.

С тех пор Октавий стал иным: сдержанным и задумчивым. Временами жена чувствовала на себе его испытующий взгляд.

На всякий случай она решила делать вид, что вообще боится собак. Стоило ей увидеть на улице какого-нибудь щенка, как она начинала громко кричать.

Октавий велел держать на цепи всех псов в имении.

Но ничто не помогало. Диана видела, что первая же ее оплошность может превратить его сомнения в уверенность.

Надо было срочно уезжать отсюда.

В самом ее желании покинуть Беврон ничего подозрительного не было: они с Октавием давно решили, что после свадьбы поселятся в Париже.

Как только они оставались наедине, Диана начинала искусно внушать мужу, что жизнь их в Мюсидане полна неприятностей, что опека родителей совершенно невыносима и что они были бы самыми счастливыми людьми, на земле, если бы жили отдельно и вели свое собственное хозяйство.

Виконт отвечал, что это вполне соответствует его желаниям.

— Я бы давно уехал, если бы наши отцы уладили свой бесконечный спор о деньгах.

— Надо их поторопить, — говорила жена.

Она чувствовала, что вот-вот произойдет какое-то несчастье.

Интуиция ее не обманула.

…Это случилось двадцать шестого октября.

Диана была в своей комнате и, услышав сильный шум. выглянула в окно.

Двор замка был полон людей. Все суетились. Некоторые женщины плакали, утирая слезы передниками.

Что все это значит?

В ворота вошли несколько крестьян с носилками.

На них лежал человеческий труп, покрытый окровавленной простыней.

Диана похолодела от ужаса.

Утром Октавий де Мюсидан отправился на охоту в сопровождении своего друга де Кленшана и двоих слуг — Людовика и Монлуи.

Кто же из них лежит на носилках?

В воротах показался бледный, едва держащийся на ногах Октавий. Его поддерживали под руки господин де Кленшан и Людовик.

Значит, Монлуи.

Монлуи мертв!

Теперь нечего бояться, что он расскажет графу о прошлом графини де Мюсидан!

Эта подлая радость придала Диане сил. Она спустилась по лестнице навстречу мужу.

Увидев жену, Октавий кинулся к ней, обнял ее, прижал к своей груди и заплакал.

— Слава Богу, он плачет! — прошептал де Кленшан. — А я уже думал, что он помешался…

— Что с ним? — перебила Диана.

— Ужасное несчастье… — покачал головой де Кленшан. — Я советую вам отвести мужа к себе. Он вам все расскажет, когда успокоится.

После долгих расспросов и бессвязных ответов Октавия Диана поняла, что он на охоте нечаянно убил Монлуи выстрелом из ружья.

Людовик всем рассказывал, как это произошло и даже изображал в лицах. Он уверял, что так уж было суждено и господин граф ни в чем не виноват.

Диана так и не узнала правды.

На самом деле Монлуи погиб из-за нее, как и старый де Шандос.

Вот как это было.

За завтраком в лесу Октавий выпил много вина и стал подтрунивать над Монлуи.

Во время охоты де Мюсидан и де Кленшан решили разойтись на некоторое расстояние, чтобы вернее добыть дичь.

Октавий послал Людовика со своим другом, а Монлуи оставил при себе и продолжал смеяться сначала над ним, затем над его частыми отлучками из замка и, наконец, над женщиной, которую он любил.

Тут уже Монлуи не выдержал, вышел из себя и заговорил с хозяином довольно непочтительно.

Пьяный Октавий пришел в бешенство.

— Я не желаю иметь такого управляющего! — проревел он. — Считайте себя уволенным!

— Хорошо, — ответил Монлуи. — Но вы еще должны взять обратно те слова, которыми оскорбили мою женщину!

— Я думал, вы умнее. А вы докатились до того, что теряете отличное место из-за пустой, ничего не стоящей девчонки. Можете не сомневаться: эта дрянь гуляет с кем попало, когда вы на службе!

— Ни слова больше! — угрожающе закричал Монлуи. — Я запрещаю вам говорить о ней!

Граф хотел его ударить, но промахнулся.

Монлуи окончательно рассвирепел:

— Вам ли говорить о гулящих женщинах? Ведь вы сами женились на чужой любовнице! И вы еще смеете называть кого-то дрянью, когда ваша собственная жена…

Он не успел договорить.

Его сразила пуля Октавия.

Почему граф не дослушал своего бывшего слугу до конца?

Он сомневался в Диане. Но сомневаться — еще не значит знать.

Знать он не хотел.

Октавий страстно любил жену и готов был простить ей все, что угодно. При этом условии знание теряет всякий смысл.

Лишь бы оно отсутствовало у всех.

Вот почему Октавий не дослушал.

Вот почему погиб Монлуи.

Вот почему виконт ничего не сказал жене.

С помощью де Кленшана и Людовика Октавий избежал суда, но его не оставляла в покое совесть.

Он разыскал молодую женщину, честь которой защищал на роковой охоте Монлуи. Она недавно родила сына и при крещении дала ему имя Поль.

После гибели Монлуи у нее не осталось никаких средств к существованию.

Граф стал помогать этой женщине, не объясняя причин своего покровительства.

Вскоре молодые супруги де Мюсидан перебрались в Париж.

Диана рвалась в бой. Где-то здесь, в этом огромном городе, находится дворец герцогов де Шандосов, в котором ее законное место заняла эта потаскуха Мари!

…Перед отъездом Диана отыскала в Бевроне бывшую горничную мадемуазель де Пимандур и узнала, что ее бывшая хозяйка до замужества была влюблена в маркиза Жоржа де Круазеноа.

Что еще нужно умной женщине, чтобы отомстить своей сопернице?

Медовый месяц Норберта и Мари имел сильный привкус полыни.

С каждым днем они становились все более чужими друг другу или, вернее, их взаимная холодность становилась все более заметной. Чужими они были всегда. Даже в церкви, произнося «да», они лгали.

Граф де Пимандур их покинул на другой же день после свадьбы. Цель его жизни была достигнута: он разъезжал в карете с настоящими древними гербами, на которые имел полное право. Ну, если не он, так его дочь. И все наперебой приглашали его в гости. А он принимал все приглашения и за время визита успевал множество раз произнести слова «моя дочь, герцогиня де Шандос».

Палузат был на вершине блаженства.

Когда молодые уехали, он тут же переселился в замок Шандос, воображая, что занял в обществе место старого герцога.

Мари в это время страдала в чужом и неприятном ей Париже.

Войдя впервые во дворец де Шандосов, она растерялась.

Покойный герцог, отказывая во всем себе и сыну, был расточителен до сумасбродства, украшая дворец для внуков.

Сколько там было золота, серебра, дорогих картин и статуй, великолепных ковров и невиданных редкостей! Трое старых слуг встретили хозяев у парадного входа и доложили, что комнаты готовы, а обед подан.

Все это было слишком похоже на прекрасный сон или волшебную сказку.

Норберт тоже чувствовал себя неловко.

К счастью, старый Жан хорошо знал прежние порядки дома де Шандосов.

За две недели он восстановил все.

Но шум, блеск и царское великолепие дворца не оживили его для молодой герцогини. Она находила комнаты слишком большими, потолки слишком высокими, обои слишком пышными…

Она была одинока среди множества снующих по своим делам лакеев, которыми уверенно и четко руководил Жан.

Несколько ее подруг были сейчас в Париже, но Норберт категорически запретил принимать их, считая, что они недостаточно знатны. Сами же де Шандосы не ездили в гости из-за траура.

Одна, всегда одна! Бесконечные часы, дни, недели…

Могла ли она не вспоминать Жоржа?

Если бы позволил отец, то она была бы сейчас маркизой де Круазеноа и наслаждалась бы счастьем где-нибудь в Италии…

Норберт же вел ту бессмысленную жизнь, которая обычно заканчивается разорением или самоубийством. Парижские вертопрахи с восторгом приняли в свою компанию человека столь знатного и богатого, как герцог де Шандос. Все поздравляли его с обретением свободы, льстили, угождали и бессовестно пользовались его доверчивостью деревенского простофили.

У герцога неожиданно оказалось так много искренних друзей, что он растерялся, не зная, кому отдать предпочтение.

Он пренебрегал всеми условностями, принятыми в обществе. Понимая, что не может состязаться с парижанами в любезности и остроумии, Норберт легко превзошел всех расточительством, грубостью и цинизмом.

Не спрашивая цену, он приобретал лучших скаковых лошадей. Без особых причин затеял две-три дуэли и успешно провел их. Постоянно появлялся в приличных домах с женщинами веселого поведения…

Целыми днями он скакал верхом по городу, наносил визиты, фехтовал, бил баклуши в компании кормящихся за его счет прощелыг. Ночью пировал и играл в карты. Домой возвращался всегда на рассвете, проиграв все, что было в карманах. При этом его ноги и язык заплетались так сильно, будто соревновались между собой.

Жена его почти не видела.

Жан, выгружая по утрам хозяина из кареты, тяжело вздыхал.

Он не боялся разорения своего господина, но опасался за честь рода де Шандосов.

— Поберегите свое имя, ваша светлость! — не раз говорил он Норберту.

И неизменно слышал в ответ:

— Мне все равно, лишь бы скорей умереть…

Эта шумная жизнь опьяняла герцога и он погружался в нее все глубже с единственным желанием: не думать и не помнить.

Не помнить о Диане и не думать о ней.

Но, несмотря на все усилия, Норберт не мог ее забыть.

Однажды в феврале, катаясь верхом по Елисейским полям, он заметил, что ему приветливо машет рукой закутанная в меха женщина.

Герцог решил, что это одна из знакомых актрис, смело подъехал к ее экипажу — и обомлел, узнав графиню де Мюсидан.

Диана была не меньше его взволнована неожиданной встречей. С минуту оба молчали.

Кучер Дианы начал поглядывать на них с плохо скрытым любопытством.

Норберт понял, что надо поскорее начинать разговор и вести его очень осторожно.

— Вы уже в Париже, мадам? — спросил он, не придумав ничего лучшего.

— Да, герцог.

— Давно?

— Во вторник исполнится два месяца с тех пор, как мой муж и я переехали сюда.

Слова «мой муж» Диана произнесла с особым ударением.

— Вам нравится Париж?

Норберт хотел спросить: «Вы долго тут будете?»

— Да. Время здесь течет так быстро, что я его просто не замечаю.

Мадам де Мюсидан улыбнулась.

— А как поживает герцогиня де Шандос? — осведомилась она.

Норберт вздрогнул.

— Герцогиня? — глухо переспросил он.

Диана не дала ему ничего сказать. Она подала на прощание руку и нежным голосом проворковала:

— Надеюсь, что мы с вами навсегда останемся добрыми друзьями. До свидания!

И она уехала.

Норберт был настолько ошеломлен, что даже не взял протянутую Дианой руку.

«Я все еще люблю ее! — думал он. — Ее одну!»

Герцог пришпорил коня и поскакал к Триумфальной арке, с трудом лавируя между каретами и высматривая экипаж мадам де Мюсидан.

Но она, вероятно, свернула в какую-нибудь боковую аллею.

— Я должен ее видеть! И я найду ее во что бы то ни стало! Она не забыла меня: об этом ясно говорят ее взгляд и голос! — шептал Норберт на скаку.

Затем у него мелькнула мысль о том, что Диана восприняла его отказ жениться на ней как оскорбление, что она, может быть, захочет ему за это отомстить и потому ее следовало бы опасаться.

Но он тут же забыл об этом предостережении свыше. Прежние несчастья так ничему его и не научили.

…В тот же вечер он стал расспрашивать знакомых, не знают ли они, где живет мадам де Мюсидан.

Барон дю Сур, болтун и знаток светских новостей (за что имел прозвище «ходячая газета»), в ответ на вопрос Норберта громко расхохотался.

— Пять! — сказал он сквозь смех.

— Вы изволите смеяться надо мной? — сухо поинтересовался герцог, надеясь устроить дуэль и как следует отвести душу на этом жирном борове.

— Что вы! — важно ответил барон. — Я не мог вас оскорбить, потому что тут совершенно нечего стыдиться. Значит, дорогой де Шандос, и вы влюблены в божественную мадам де Мюсидан!

— А кто еще? — спросил Норберт.

— Я уже имел честь сообщить вам, что вы — пятый человек, спросивший у меня адрес мадам де Мюсидан.

— Назовите имена остальных!

— Дайте-ка припомнить…

— Скорее!

— Ого, как вы нетерпеливы!

— Не мучайте меня.

Барон внимательно посмотрел на де Шандоса.

— Вы непременно хотите знать всех ее жертв?

— Да.

— Ну, хорошо. Во-первых, де Мюсидан, который на ней женился и привез ее сюда, на погибель остальным господам из этого списка.

— Во-вторых?

— Де Сермез.

— Дальше!

— Де Клерин. Вы его знаете?

— Кто четвертый? — не отвечая, торопил Норберт.

— Жорж де Круазеноа. А пятый сейчас стоит передо мной. Четверо уже запряжены в ее карету. Спешите! Вас пристегнут впереди всей четверки!

Герцог с досадой отвернулся.

Это была обычная реакция собеседников на шуточки барона. Поэтому дю Сур, нисколько не обидевшись, тихонько улыбался, поглаживая усы и радуясь собственному остроумию.

Насмешка барона немного отрезвила де Шандоса. Он решил больше никого не расспрашивать, а вместо этого почаще выезжать на Елисейские поля.

Долго ждать не пришлось.

Диана каталась там каждый день.

Они встречались, перебрасывались несколькими словами и расставались.

Однажды Диана назначила герцогу свидание, здесь же, на Елисейских полях, в три часа. Она прикажет остановить свой экипаж около леса, как будто желая немного пройтись.

…Норберт пришел на два часа раньше.

Он стоял на аллее, сгорая от нетерпения.

Так же бывало и в Бевронском лесу: он всегда приходил раньше назначенного времени.

Но как все переменилось с тех пор!

Не Норберт ждет теперь Диану, а герцог де Шандос.

И к нему на свидание придет уже не мадемуазель де Совенбург, а мадам де Мюсидан.

Она — замужем.

Он — женат.

Теперь их разъединял не родительский каприз, а закон.

— Что мне закон? Мне, герцогу де Шандосу, родне королей? Почему бы нам с Дианой не наплевать на все эти дурацкие условности? Она покинет мужа, я — жену, и будем вместе! А куча оплаченных мною Доманов пусть доказывает, что я прав…

Норберт посмотрел на часы.

Три!

Дианы не было.

«А что, если она вообще не придет?»

Только он успел это подумать, как невдалеке остановился экипаж — и оттуда грациозно выпорхнула женщина.

Это была Диана.

Мадам де Мюсидан пересекла открытое пространство, подошла к лесу и вошла в узкую боковую аллею, где ждал Норберт.

Герцог де Шандос поклонился.

Виконтесса взяла его под руку и, ни слова не говоря, быстро повела в глубь леса.

Целую неделю шел дождь. Было очень грязно, но молодая женщина не обращала на это никакого внимания.

— Что с вами? — спросил де Шандос.

— Идемте скорей!

— Вы чего-то боитесь?

— Да, да. Нас могут увидеть.

— Нас видят каждый день на Елисейских полях, — сказал он.

— Но не наедине! — ответила мадам де Мюсидан, тревожно оглядываясь. — Я приняла все необходимые предосторожности. Но что, если за мной следят? Идемте же!

— Прежде вы ничего не боялись…

— Тогда я принадлежала самой себе. Теперь же должна оберегать честь своего мужа. И я никогда не запятнаю его имя!

— Значит, вы меня больше не любите?

Диана резко остановилась и холодно посмотрела на него.

— Вы, похоже, забыли о письме, в котором я предлагала вам бежать со мной? И о том, что вы на него ответили? А я очень хорошо это помню.

Норберт с мольбой прошептал:

— Простите! Сжальтесь надо мной! Вы не представляете, как много я выстрадал… Я был тогда ослеплен горем… И я никогда еще не любил вас так горячо!

На губах виконтессы промелькнула улыбка.

— Что я могу вам ответить? Пожалуй, только одно: вы слишком поздно мне это сказали. Я уже принадлежу другому.

— Диана!

Норберт хотел взять ее за руку, но она отступила на шаг и сказала:

— Не обращайтесь со мной так фамильярно, господин герцог. И не называйте меня по имени. Вы теперь не имеете на это никакого права. Я пришла сюда только для того, чтобы сказать: вы должны забыть меня!

— Это невозможно.

— Но вы должны. Когда я в первый раз увидела вас на Елисейских полях, я от смущения забылась и махнула вам рукой. Не пользуйтесь моей минутной слабостью!

— Но вы тогда сказали, что мы навсегда останемся друзьями!

— Мы с вами отныне — чужие.

Норберт вспомнил слова «ходячей газеты», барона дю Сура, о четверке.

— Однако вы не так строги к господам де Сермез, де Круазеноа…

— Что вы хотите этим сказать? — гордо остановила его графиня. — Эти люди — друзья моего мужа. А вы…

Она схватила герцога за руки и так близко притянула к себе, что он почувствовал на лице ее дыхание.

— Вы что, не помните, как меня в Бевроне называли вашей любовницей? Неужели вы думаете, что эта гнусная клевета не достигла ушей моего мужа? Недавно при нем произнесли ваше имя — и он сразу же с подозрением посмотрел на меня! Если он узнает, что я встречалась с вами, да еще в лесу наедине, то выгонит меня в тот же день. Так что не пытайтесь меня увидеть. И помните: дверь графа де Мюсидана навсегда закрыта для вас.

— Есть ли на свете человек несчастнее меня? — с горечью прошептал Норберт.

— А разве моя судьба лучше вашей? Если вы еще хоть немного меня любите, то докажите мне это: не пытайтесь встречаться со мной. Прощайте.

Молодой человек был в отчаянии.

— Побудьте же со мной еще чуть-чуть! — умолял он Диану.

— Ах, не тревожьте меня больше! — сказала она, побежала к своему экипажу — и уехала.

В сердце Норберта она оставила яд не слабее того, которым убила его отца.

Диана была теперь уверена, что не пройдет и месяца, как герцог будет у ее ног.

И он, сам того не понимая, поможет ей осуществить задуманную месть.

— Да будет так! — шептала она. уезжая.

И так стало.

Однажды герцог, вместо того, чтобы наскоро перекусить у себя в спальне и поскорее уехать к друзьям, как он это делал всегда, вдруг изъявил желание позавтракать с женой.

Мари никогда еще не видела его в таком прекрасном расположении духа. Он много смеялся, неуклюже шутил и даже рассказал два-три забавных анекдота, которые в те дни были у всех на устах.

Казалось, герцог впервые осознал, что он женат.

Удивлению мадам де Шандос не было предела.

Норберт же с нетерпением ждал, когда слуги окончат убирать со стола и уйдут.

Как только герцог остался с женой наедине, он сразу же подошел и поцеловал ей руку.

Удивление Мари перешло в испуг.

— Я уже давно хочу открыть вам свое сердце, — нерешительно заговорил де Шандос. — До сих пор я был плохим мужем…

— Герцог, я ни разу не говорила ничего подобного!

— Но мы с самого приезда в Париж почти не виделись, — продолжал Норберт. — Я уезжаю из дому рано и возвращаюсь слишком поздно.

Молодая женщина не верила своим ушам. Де Шандос признает, что он не прав? Норберт обвиняет себя в невнимании к жене? Тут что-то не так!

— Я никогда ни на что не жаловалась, — тихо сказала она.

— Знаю. Вы — благородная и достойная женщина. Но все же вы — женщина, и к тому же молодая. Вас не могло не возмущать мое поведение.

— Я не думала и не думаю о вас ничего плохого.

«Так я тебе и поверил! — проворчал про себя герцог. — Но и я тоже хорош: никогда еще не ставил себя в более глупое положение».

— Тем лучше, — продолжал он. — Я не хочу оправдываться. Видите ли, Мари, даже в те дни, когда я, казалось, избегал вас, в моих мечтах царили вы.

«Долго же вы собирались рассказать мне об этом!» — подумала герцогиня.

— Мне бы, конечно, следовало почаще бывать дома, моя дорогая. Но этому мешали многие важные обстоятельства… Перечислять их было бы слишком долго. Важно другое: пока вы полагали, что я совершенно забыл о вас, я на самом деле очень страдал, зная, что вы сидите дома одна.

Де Шандос напрасно пытался обмануть жену. Его не слишком дружелюбный тон совсем не соответствовал нежным словам.

— Причина вашего одиночества известна вам не хуже, чем мне. Сами понимаете, друзья мадемуазель де Пимандур не могли оставаться друзьями герцогини де Шандос.

— Да, конечно… — грустно сказала Мари.

— С другой стороны, траур по отцу не позволит нам ездить в гости еще около четырех месяцев.

Герцогиня встала, желая, очевидно, поскорее закончить разговор.

— Разве я когда-нибудь просила вас брать меня с собой?

— Никогда, — признал Норберт. — Поэтому я должен сделать все возможное, чтобы вы чувствовали себя дома как можно лучше.

— Что же вы предлагаете?

Норберт оживился.

— Я хотел найти вам подругу ваших лет. равную вам по положению в обществе. И, наконец-то, я ее нашел. Мне очень хвалила ее мадам д'Арланж, а это очень много значит в высшем свете. Я хочу вам ее представить.

— Когда?

— Сегодня.

— Здесь?

— А что тут необыкновенного?

— Ничего…

— К тому же вы с ней знакомы.

— Кто же это?

Герцог почувствовал, что краснеет. Он быстро наклонился и стал прикрывать дверцу печки.

— Жарко. — проворчал он. — Надо сказать Жану, чтобы меньше топили.

Дверца была горячая и Норберт провозился с ней так долго, что успел взять себя в руки.

— Вы помните мадемуазель де Совенбург?

— Ее звали Дианой?

— Да.

— Я ее почти не знаю. Наши отцы между собой не ладили. Маркиз де Совенбург считал нас недостаточно знатными…

Норберт уже полностью овладел собой. Его щеки пылали, но причиной этого был, вероятно, сильный жар от печки.

— Пусть теперь дочь постарается искупить несправедливость своего отца, — прервал жену герцог. — Вскоре после нашей свадьбы она вышла замуж за графа де Мюсидана. Одним словом, она скоро будет здесь и я сказал людям, что вы принимаете.

Мадам де Шандос ничего не ответила.

Она была неопытна как женщина, но у нее не было недостатка в уме и в той обостренной проницательности, которую дает людям глубокое горе.

Ничто в поведении Норберта не ускользнуло от ее внимания.

Судите сами, могла ли она поверить в его искренность.

Молчание становилось тягостным.

Герцог безуспешно пытался найти предлог, чтобы прервать его.

Мари не имела ни малейшего желания помочь де Шандосу выйти из неприятного положения.

И тут донесся глухой шум кареты, катившейся по усыпанному песком двору.

Один раз прозвенел колокольчик. Это означало, что гость приехал к герцогине.

Затем вошел лакей и доложил, что прибыла с визитом графиня де Мюсидан.

Норберт поспешно сказал:

— Идемте, Мари, это она!

Диана ждала в парадном зале не больше минуты.

Открылась дверь, украшенная гербом де Шандосов, и вошел Норберт, ведя под руку жену.

Холодный пот выступил на лбу Дианы: на месте этой Мари могла быть она!

Знает ли герцогиня, кто у нее в гостях?

Мадам де Мюсидан бросила испытующий взгляд на соперницу — и успокоилась: она явно не знает, что связывает гостью с ее мужем.

Диана улыбнулась и сделала хозяевам реверанс.

— Я узнала, что здесь, в Париже, совсем недалеко от меня, живет моя бывшая соседка, и я не смогла устоять против желания поговорить с вами о Бевроне, о Пуату и обо всех, кого мы там оставили.

Герцогиня холодно поклонилась гостье и ничего не сказала в ответ.

Но Диану трудно было смутить.

Она завела остроумную беседу, стараясь произвести на хозяйку самое приятное впечатление.

Норберт нервно ходил по залу. Он волновался за исход этой встречи. Кроме того, он испытывал сильное смущение из-за низкой цели, которую ставил перед собой.

Как только герцог заметил, что холодность его жены прошла и обе женщины уже совершенно по-дружески перемывают косточки общим бевронским знакомым, он немедленно ушел к себе.

Совесть его сразу же уснула.

— Диана гораздо умнее Мари, — сказал он себе. — Она ловко поведет дело и устроит все гораздо лучше, чем смог бы я на ее месте.

Последнее было верно.

В общем же задача Дианы оказалась значительно труднее, чем он думал.

До сих пор мадам де Мюсидан могла судить о герцогине только по рассказам Норберта, в которых та выглядела простушкой.

Диана предполагала поэтому, что мадам де Шандос встретит ее как ангела, сошедшего на землю, чтобы утешить страдающую пленницу.

Однако с первых же минут ей стало ясно, что Норберт, как и многие мужья, очень плохо знает свою жену. Герцогиня оказалась умной и осторожной особой, которая могла легко обнаружить недостаточно хорошо замаскированную западню.

Эти трудности только воодушевили Диану, которой надо было как можно быстрее подружиться со своей будущей жертвой.

И ей это в значительной мере удалось.

В тот же вечер мадам де Шандос сказала мужу:

— Вы были правы: виконтесса — очень приятная женщина и будет, вероятно, превосходной подругой.

— Весь Беврон плакал, когда она уезжала, — ответил Норберт.

Успех Дианы льстил его самолюбию.

«Какая же она хитрая!» — восхищался он про себя, хотя эта черта характера мадам де Мюсидан должна была бы не радовать отвергнувшего ее жениха, а настораживать его.

Он же видел в ловкости, с которой графиня вошла в доверие к его жене, лишь доказательство того, что Диана все еще любит его.

Очередная встреча на Елисейских полях поумерила восторги Норберта.

Диана была грустна и задумчива.

— Что с вами? — спросил герцог.

— Я раскаиваюсь.

— В чем?

— В том, что уступила вашим просьбам. Мне не следовало приходить к вам в дом.

— А разве вы не хотели быть поближе ко мне?

— Я виновата и в этом.

— Но что тут плохого?

— Мы поступили неосторожно. Ваша жена что-то подозревает.

— Не может быть!

— Я видела это по ее глазам.

— Она так расхвалила вас, когда вы уехали…

Мадам де Мюсидан пожала плечами.

— Если так, то она еще умнее, чем я думала.

— Мари?!

— Она скрывает свои подозрения, чтобы легче было их проверить.

— Герцогиня так простодушна и легковерна…

— Не верьте этому.

Норберт улыбнулся.

— Не смейтесь! — воскликнула Диана. — Только женщина может понять женщину.

— Что же теперь делать?

— Самое верное средство — это…

Графиня сделала паузу, чтобы усилить воздействие своих слов на Норберта, который приписывал жене собственное простодушие.

— Говорите же! — взмолился герцог.

— …совсем перестать встречаться.

— Ни за что!

— Тогда позвольте мне подумать. На следующей встрече я сообщу вам мое решение.

— До завтра!

— А пока будьте как можно осторожнее.

Диана уехала.

Результатом размышлений мадам де Мюсидан было то, что Норберт полностью изменил свой образ жизни.

Он перестал устраивать пиры и дуэли, не проводил больше ночей за картами и вином. Много времени и внимания стал уделять жене. По вечерам сидел дома.

Знакомые смеялись над ним и обзывали примерным мужем.

Эти перемены давались ему с трудом. Он бурно возмущался тем, что вынужден постоянно лицемерить. Но Диана управляла герцогом так, как англичане своими колониями — «железной рукой в бархатной перчатке».

— Вы должны жить именно так, — говорила она в ответ на его жалобы.

— Но почему же?

— По двум причинам.

— Объясните.

— Во-первых потому, что так надо.

— А во-вторых?

— Во-вторых потому, что я так хочу. Вам этого недостаточно?

— Пощадите! — взмолился Норберт.

— А почему я должна терпеть, капризы человека, воображающего, что он меня любит? Я вам не жена и ничем вам не обязана. К тому же от вашего поведения зависит наша безопасность. Надо, чтобы мадам де Шандос увидела, что счастье в ее дом принесла я.

Что мог ответить на это Норберт?

Он был страстно влюблен в Диану и боялся ее потерять.

Приходилось слушаться.

Графиня и герцогиня почти не расставались, и Норберт уже начинал ревновать: жена отнимала у него Диану.

С тех пор, как мадам де Мюсидан подружилась с герцогиней, он видел Диану все реже и реже.

Самое же неприятное заключалось в том, что ему никак не удавалось остаться с Дианой наедине.

Каждый раз она устраивала так, что между ними оказывалась Мари.

Де Шандос был в таком же положении, как Пьеро в итальянских фарсах, который, желая поцеловать Коломбину, обязательно попадает губами в щеку Арлекина.

Если Норберт начинал сердиться, то мадам де Мюсидан властно говорила ему:

— На что вы надеетесь? Неужели вы считаете меня способной на такую мерзость?

Он понимал, что Диана играет с ним, как с ребенком или, скорее, как с куклой.

Но ему и в голову не пришло выяснить цель этих маневров.

Мари уже не имела никаких секретов от дорогой подруги и однажды, раскрасневшись от смущения, поведала той о своей первой и единственной любви.

Когда герцогиня произнесла имя Жоржа де Круазеноа, Диана задрожала от радости.

Она несколько месяцев подготавливала этот миг, который отдавал в ее руки честь герцогов де Шандосов.

Тем временем оскорбленное самолюбие и неисполнимые желания постепенно привели Норберта на грань сумасшествия. Если бы он мог хотя бы встречаться с любимой, как бывало, на Елисейских полях! Но теперь она появлялась там лишь в сопровождении друзей своего мужа. Иногда это были де Сермез или де Клерин, но чаще всех — Жорж де Круазеноа.

Все эти господа не нравились герцогу, а последнего он просто возненавидел, считая его нахальным фатом, занимающим около Дианы законное место Норберта.

Но он ошибался.

Маркиз де Круазеноа имел в свете самую высокую репутацию. Его любили за остроумие и уважали за рыцарственность.

Увидев мельком Диану, приехавшую в гости к герцогине, Норберт спросил ее:

— Какое удовольствие вы находите в том, что этот Круазеноа всюду бегает за вами?

Она ответила с дьявольской улыбкой:

— Вы слишком любопытны. Узнаете, когда придет время…

Если бы герцог был умнее и осторожнее, то его бы очень встревожил тон, которым мадам де Мюсидан произнесла свой ответ.

Не проходило дня, чтобы она не заводила с госпожой де Шандос разговоры о Жорже, все больше растравляя ее сердечную рану.

Когда закончился траур, герцогиня начала появляться в обществе. Особенно часто она навещала Диану де Мюсидан. Однажды ее попросили подождать подругу несколько минут и проводили в гостиную.

Мари вошла — и увидела там Жоржа де Круазеноа.

Оба ахнули и побледнели.

— Жорж, простите меня! — прошептала она.

— За что? Вы поступили, как считали нужным. Это — ваше право.

— Отец приказал мне… Я не хотела, но он заставил… Что я могла сделать?

— Мари!

— Я ничего не забыла, Жорж…

Мадам де Мюсидан внимательно следила за ними из-за портьеры и слышала, как несчастные влюбленные условились встречаться здесь и впредь, как будто случайно.

Диана торжествовала.

Наступил сентябрь.

Измученный холодностью любимой, Норберт решил уехать на несколько дней в Мезон на скачки: он слышал от барона дю Сура, что разлука, как ветер, раздувает пламя чувств.

Первые два дня в Мезоне он скучал по Диане. На третий день стал беспокоиться, почему от нее нет никаких известий.

Вечером, когда герцог наблюдал, как слуги кормили лошадей, к нему подошел старик, похожий на нищего.

— Что тебе надо? — спросил де Шандос.

Бедняк достал из кармана письмо.

— Это вам, господин герцог.

— Давай.

Нищий замялся, поглядывая на обступивших его слуг.

— Видите ли, ваша светлость, мне велели передать его вам с глазу на глаз.

— Ничего. Давай сюда.

Норберт подумал, что письмо — от Дианы. Может быть, она приехала сюда и ждет его где-то поблизости? Тогда понятно, почему записку должны были передать с такими предосторожностями: Диана решилась принадлежать ему!

Де Шандос бросил нищему золотой и, получив письмо, кинулся к фонарю.

Адрес на конверте был написан большими, корявыми буквами. Это было совсем не похоже на изящный почерк мадам де Мюсидан!

В слове «Шандос» была ошибка.

— Что за кухарка это писала? — пробурчал герцог себе под нос.

Все же он распечатал письмо и с трудом прочитал ужасные каракули с бесчисленными ошибками:

Кровь бросилась Норберту в голову.

Он прорычал:

— Где этот человек?

— Какой? — спросил кто-то из слуг.

— Который принес это… это письмо!

— Ушел, ваша светлость.

— Догоните его и приведите сюда!

Не прошло и минуты, как двое конюхов приволокли упирающегося старика.

— Я не украл его! — кричал бедняк. — Мне дал его сам господин герцог!

Он думал, что у него хотят забрать луидор, который бросил ему де Шандос.

Норберт понял.

— Отпустите его, — приказал он.

Конюхи поставили старика на ноги и отошли в сторону.

— Оставь себе монету, она твоя.

— Да благословит вас Бог, ваша светлость!

— Отвечай: кто дал тебе это письмо?

— Не знаю, господин герцог.

— Мужчина или женщина?

— Мужчина.

— И ты действительно его не знаешь?

Старик поднял руку, словно давал присягу на суде:

— Клянусь, что никогда его не видел.

— Откуда он взялся? — спросил герцог.

— Вышел из кареты.

— С гербами?

— Без. — Где?

— У моста.

— Что он там делал?

— Подошел ко мне и спросил, знаю ли я вашу светлость.

— Ну?

— Я сказал, что знаю. Кто же не знает господина герцога де Шандоса!

— Короче!

— Дал он мне письмо.

— Что сказал?

— Чтоб я отдал его вам и чтобы никто этого не видел.

— И все?

— Еще сказал, что письмо надо отдать в половине восьмого.

— Что он сделал потом?

— Сел в карету и уехал.

Норберт нетерпеливо топнул ногой. «Надо попытаться догнать этого шутника… Далеко ли он успел уехать?» — мелькнуло у герцога в голове и он спросил:

— Когда это было?

Старик задумался.

— Вскоре после обеда, ваша светлость.

— Как этот человек выглядел?

— С виду — как дворянин. Не мал и не высок, не стар и не молод. В жилете. И часы на золотой цепи.

«Вот и ищи ветра в поле с такими приметами, черт возьми!» — ругнулся про себя герцог.

Он ушел в дом.

— Не верю! — шептал он. — Моя жена — честная женщина. Какая-нибудь горничная получила от нее нагоняй и решила отомстить…

Норберт приказал зажечь свечи и еще раз перечитал гнусное послание.

Злоба горничной показалась ему неестественной.

«Не могу терпеть, чтобы женщина была так бесчестна!» — такого не пишут после выговора за плохо постеленную постель или за потерянную шпильку… А последняя фраза: — «Не поднимайте шума по пустякам» — это же насмешка надо мной! Неужели и ее сочинила горничная или кухарка? — рассуждал де Шандос. — А откуда она взяла, что в моем доме вечером не будет слуг?

Он позвал Жана и спросил:

— Правда ли, что дворец сегодня остался без прислуги?

— Да. По крайней мере, весь вечер и половину ночи.

— Почему?

— Вы сами разрешили людям пойти на свадьбу второго кучера вашей светлости.

— Ах, да, я и забыл… А если герцогине что-нибудь понадобится?

— Мадам так добра, что никого не захотела лишить праздника.

— Хорошо, можешь идти, — сказал Норберт и продолжил свои горькие размышления.

«Почему Мари не может мне изменить? Она кажется мне образцом добродетели… Но ведь все обманутые мужья верят в порядочность своих жен! Почему бы мне не воспользоваться советом, чей бы он ни был? Взять, да и спрятаться напротив ворот парка…»

Герцог покачал головой.

«Нет, я не унижусь до роли шпиона! Это было бы не менее подло, чем писать подобное письмо. Но, Боже мой, если кухарка написала правду, то честь де Шандосов все равно погибла…»

Он снова позвал Жана.

— Я сейчас же еду в Париж.

— Из-за письма? — почтительно и печально спросил старый слуга.

— Да.

— Оклеветали госпожу герцогиню, ваша светлость?

Норберт погрозил ему кулаком:

— Откуда ты знаешь?

— Я слышал ваш разговор с нищим, а потом вы мне задавали вопросы. Угадать было нетрудно…

— Подай мне дорожный костюм и вели запрягать карету.

— Так нельзя, господин герцог.

— Почему?

— Кто-то из слуг может тоже догадаться, в чем дело, если увидит ваш поспешный отъезд на ночь глядя.

Норберт взволнованно ходил по комнате.

— Может быть, ты и прав, — проворчал он.

— В письме, надеюсь, одна лишь клевета, ваша светлость. Но что если вы, убедившись в этом, вернетесь сюда — и узнаете, что по всему Мезону уже ходят слухи, возникшие по вашей неосторожности?..

— Что же делать? — испуганно спросил герцог.

— Если вы не желаете отказаться от поездки…

— Не желаю.

— …то должны совершить ее тайно, чтобы все думали, будто вы здесь.

— Как это устроить?

— Я незаметно выведу из конюшни самую лучшую лошадь.

— Возьми Ромула.

— Слушаюсь, господин герцог. Я его оседлаю и буду ждать вас у моста.

— Торопись. У меня мало времени.

— Вот ваш дорожный костюм.

Жан вышел.

Из коридора донесся его громкий голос:

— Ужин господину герцогу!

Норберт надел костюм для верховой езды, сапоги, плащ, шляпу.

Достал пистолет, зарядил его и сунул в карман.

Потом тихо ушел через черный ход.

Ночь была темная.

Моросил осенний дождь.

На дороге стояли лужи.

Норберт кое-как добрался до моста.

Жан был уже там.

— Меня никто не видел, — сказал он.

— Меня тоже.

— Я пойду домой и буду подавать ужин, как будто вы у себя в комнате. А съем его сам, чтобы никто ни о чем не догадался.

— Приятного аппетита!

Слуга вздохнул.

— Неужели господин герцог в состоянии шутить, когда честь его рода в опасности?

— Мне не до смеха. Это просто нервы.

— Простите.

— Ничего, старый Жан. Кто заботится о чести де Шандосов больше, чем ты?

— Когда вернетесь, постучите хлыстом в окно. Я сразу же выйду.

— Хорошо, — сказал герцог и пришпорил Ромула.

Этот конь недаром выиграл на скачках первый приз.

Он скакал стремительным галопом, по-птичьи вытянув шею.

«Что, если это письмо — всего лишь злая шутка бывших собутыльников? — размышлял герцог, подпрыгивая в седле. — Тогда они заставят меня часок-другой помучиться в засаде, а сами придут посмотреть на мой позор. Весь Париж будет хохотать над глупой ревностью де Шандоса… Надо быть поосторожнее».

Он решил не ехать прямо к дому, а сделать большой крюк по набережной.

Только сейчас он сообразил, что есть одно затруднение, которого они с Жаном не предусмотрели. Что делать с лошадью?

Герцог уже подумывал, не привязать ли Ромула к ближайшему дереву, когда заметил у входа в кабачок солдата.

— Эй, любезный!

— Что вам угодно?

— Окажи мне услугу.

— Меня отпустили ненадолго. Я хочу посидеть в кабачке за чаркой. У хозяина недурное вино!

Норберт соскочил с коня.

— Я заплачу двадцать франков.

— Ого! А что надо сделать?

— Постереги мою лошадь и поводи ее, чтобы не замерзла, пока я вернусь.

— Только вы не очень долго. Если я опоздаю в казарму, меня накажут.

— Ладно.

…Герцог притаился на углу улицы Барбе-де-Жуи, прямо напротив входа в собственный парк.

Перед этим он обошел соседние кварталы, а улицу Барбе-де-Жуи осмотрел дважды.

Никого.

Де Шандос понял, что письмо — не розыгрыш бывших друзей. Он участвовал с ними во множестве подобных развлечений и знал, что они бы притаились где-то поблизости, чтобы насладиться глупым видом ревнивого мужа.

Может быть, это просто клевета?

Норберт решил подождать до полуночи. Если за это время никто не придет, то он признает невиновность герцогини и уедет обратно.

Три окна в совершенно темном дворце были слабо освещены.

Это были окна спальни Мари.

Она сейчас, наверно, сидит одна у камина со слезами на глазах.

Так проходят все ее вечера.

— Неужели эта женщина может поджидать любовника? — прошептал герцог. — Это невозможно!

И все-таки он не двинулся с места.

— А если бы она действительно ждала? — продолжал де Шандос. — Я женился на ней против ее воли. Я ненавидел ее и любил другую, почти не скрывая ни того, ни другого. Если она после всего этого и ждет мужчину, то что я могу ей сказать? По закону, конечно, право на моей стороне. А по совести?

Герцог стоял на холодном ветру, прижавшись к каменной стене.

Сколько он уже мерзнет тут?

Он вынул часы из кармана, но едва разглядел собственную руку.

Куранты Дома Инвалидов пробили половину неизвестно какого часа.

Норберт собрался уходить…

И вдруг услышал шаги.

Это не была твердая походка человека, имеющего право идти туда, куда он направляется.

Поступь выдавала неуверенность ночного путника.

«Неужели это он?» — подумал герцог.

Шаги смолкли напротив, у входа в парк де Шандосов.

В ночной тишине резко проскрипели петли ворот.

Норберт не хотел верить своим ушам, тем более, что его глаза ничего не видели.

«Может быть, это вор? Нет. Иначе он не полез бы во дворец, не поставив сообщника покараулить у ворот… Жених какой-нибудь служанки? Но все служанки на свадьбе и их женихи, наверное, там же…''

В парке неизвестный трижды хлопнул в ладоши.

Свет начал перемещаться из спальни герцогини в вестибюль.

Де Шандосследил за тем, как одни окна темнеют, а другие освещаются, выдавая движение его жены ко входной двери.

Сомнений больше не было.

Мари ждала любовника. Он подал условный сигнал и она пошла открыть ему дверь.

Герцог уже не чувствовал холода. Голова его горела, кровь стучала в висках.

Как наказать негодяев, порочащих его честь? Какая кара соответствует тяжести их преступления?

— Нет на земле такой казни, — прошептал Норберт. — которой было бы достаточно!

Он бросился к воротам и огромными прыжками помчался во дворец.

Герцогиня де Шандос действительно ждала в этот вечер Жоржа де Круазеноа.

Бедняжка, наконец, попала в западню, ловко подстроенную Дианой де Мюсидан, которую она продолжала считать своей лучшей подругой.

Накануне она встретилась с Жоржем в салоне графини. Им удалось поговорить наедине — и Мари, не устояв перед страстной мольбой любимого, назначила ему свидание.

— Будь что будет, — сказала она. — Завтра в половине одиннадцатого вечера приходите через парк. Ворота будут не заперты. Под моим окном хлопните три раза в ладоши.

— Как я узнаю ваше окно?

— Во всех остальных будет темно.

Мадам де Мюсидан, как всегда, их подслушивала.

Она не пропустила ни единой подробности, касающейся предстоящего свидания.

Диана ликовала: ее час настал!

Теперь надо было сообщить Норберту, когда и где его жена ожидает любовника, и проследить за Мари, чтобы она не смогла отменить встречу.

Два дня мадам де Мюсидан под разными предлогами не отходила от своей подруги, пока не наступило назначенное время.

Несчастная Мари горько раскаивалась в своей минутной слабости. Она готова была отдать что угодно, лишь бы взять обратно свое обещание, но не имела такой возможности.

Наконец, Диана уехала. Мадам де Шандос хотела побежать к воротам и запереть их, пока Жорж еще не пришел.

Она взяла свечу и ключ от ворот, но не успела сделать ни одного шага, как под окном раздались три условных хлопка.

Если бы Жорж знал, что он наносит три удара в истерзанное сердце любимой!

Герцогиня поспешно наклонилась к камину, чтобы зажечь свечу. Руки ее тряслись от волнения, горячий воск обжигал нежную кожу, а фитиль все не загорался…

— Господи, — шептала она, — только бы он не вошел сюда! Нет, он не войдет, он же не знает, что во дворце никого нет! Он подождет меня в парке!

Мари ошиблась.

Диана, как бы между прочим, сказала Жоржу, что вечером герцогиня останется одна.

Иначе он никогда бы не решился войти без приглашения.

Маркиз подошел к двери и потянул за ручку. Дверь была не заперта.

Он вошел во дворец герцогов де Шандосов и стал ощупью подниматься по лестнице.

Когда Мари, наконец, удалось зажечь свечу, она кинулась в парк, чтобы остановить Жоржа и упросить его немедленно уйти. Она готова была даже солгать, что с минуты на минуту должен приехать муж.

Герцогиня распахнула дверь на лестницу…

Перед ней стоял маркиз — бледный, смущенный, дрожащий от возбуждения.

Мари в страхе отпрянула.

— Бегите прочь, иначе мы погибли! — хотела крикнуть она, но не смогла произнести ни звука.

Жорж шагнул вперед.

Она попятилась.

Маркиз двинулся за ней.

Она отступила еще на шаг.

Так они достигли ее спальни.

Войдя туда следом за мадам де Шандос, молодой человек закрыл за собой дверь.

Мари только сейчас смогла заговорить:

— Маркиз, вы должны немедленно уйти. Вчера я поддалась эмоциям, но сегодня опомнилась. Вы слишком великодушны, чтобы воспользоваться моей вчерашней слабостью.

Жорж умоляюще смотрел на нее — и не двигался с места.

— Уходите же!

— Мари!

— Оставьте меня навсегда…

— Но я люблю вас!

— И я вас тоже, — вырвалось у герцогини.

— И вы меня гоните?

— Я бы с радостью отдала жизнь за то, чтобы хоть один год быть вашей женой. Но я — жена герцога де Шандоса, перед Богом и людьми, ныне и вовеки…

Маркиз опустил голову.

— Я люблю вас, Жорж, но не могу нарушить свой долг. Может быть, я умру от горя, но зато с чистой совестью и незапятнанной честью… Прощайте!

— Я не могу вот так расстаться с вами, — прошептал Жорж.

— Если вы меня по-настоящему любите, — продолжала герцогиня, — то моя честь должна быть вам так же дорога, как ваша собственная. Уйдите. И больше не ищите встреч со мной. Я не умею ни обманывать, ни изменять.

Она в этот миг была прекрасна. Но это была красота мученицы, возносящей молитвы Богу во время пыток…

Де Круазеноа овладел собой.

— О какой измене вы говорите? — спросил он. — Да, я презираю женщин, которые улыбаются мужьям — и в то же время обманывают их. Лицемерные ласки изменницы — это преступление. Но женщина, которая смело бросает все, чтобы соединиться с любимым человеком, благородна и мужественна! Мари! Оставьте здесь ваше имя, титул, богатство — и уедем вместе!

Мадам де Шандос печально улыбнулась.

— Я слишком люблю вас, Жорж, чтобы разбить вашу жизнь. Обязательно придет день, когда вы раскаетесь в том, что связали свою судьбу с обесчещенной женщиной.

Маркиз понял ее по-своему.

— Вы сомневаетесь во мне. Боитесь, что я когда-нибудь вас брошу, опасаясь за свою честь. Хорошо, у меня ее тоже не будет! Сегодня же я пойду играть в карты и начну так отчаянно плутовать, чтобы все это заметили. Меня обвинят в нечестной игре и вызовут на дуэль. Я ничего не отвечу. Мне надают пощечин — и я уйду с поникшей головой, под градом насмешек, радуясь про себя, что достиг своей цели. Согласны ли вы после этого бежать со мной?

— Куда?

— Далеко. Так далеко, как вы захотите.

— Нас будут искать.

— Мы сменим имена, — ответил Жорж, беря Мари за руку.

Она не противилась.

— Так вы согласны?

— Это было бы прекрасно…

— Было бы?

— Да.

— Но почему?

— Это невозможно, мой милый Жорж, — сказала Мари со слезами на глазах.

Де Круазеноа обнял ее за талию и стал утешать.

Она горестно вздохнула.

— Что же вас останавливает? — спросил он.

— Если бы вы знали…

Герцогиня не решалась признаться в том, что она беременна.

Об этом пока еще не знал и Норберт, отец будущего ребенка.

Маркиз наклонился к плачущей женщине и хотел поцеловать ее, но вдруг заметил, что она с ужасом смотрит через его плечо.

Жорж обернулся.

На пороге неподвижно стоял де Шандос.

Положение маркиза было безвыходным. Он находился ночью в чужом доме, в спальне чужой жены, да еще и не имел при себе оружия.

— Не подходите! — крикнул он.

Герцог захохотал.

Де Круазеноа стало стыдно за свое смущение и нервный выкрик.

Он положил почти бесчувственную Мари в кресло и поймал на себе ее взгляд, полный любви и страдания.

Этот взгляд вернул ему обычное хладнокровие.

Маркиз круто повернулся на каблуках и с достоинством сказал герцогу:

— В том, что вы видите, виноват я и только я. Малейшее подозрение по отношению к герцогине будет совершенно несправедливым. Я пришел сюда без ее ведома и содействия, зная, что во дворце никого нет.

Де Шандос молчал.

Ему нужно было собраться с мыслями.

Он уже знал, что застанет у жены любовника.

Но могло ли ему прийти в голову, что ее возлюбленным окажется самый ненавистный для него человек?

До сих пор Норберт считал Жоржа любовником Дианы и сходил с ума от ревности. Но там он не имел никаких прав, здесь же все права были на его стороне.

Здесь он отомстит за свою неудачу там!

Есть буйные помешанные, которые между припадками поражают своей уравновешенностью. Именно такого рода было кажущееся спокойствие де Шандоса.

Де Круазеноа скрестил руки на груди и смело продолжал:

— Я вошел сюда за минуту до вашего прихода. Жаль, что вы не слышали весь разговор, который здесь состоялся. Тогда бы вы поняли, какую благородную женщину имеете честь называть своей женой. Что же касается меня, то я готов дать вам любое удовлетворение, какое вы пожелаете.

Последние слова маркиза вывели Норберта из оцепенения.

Он вошел в комнату, запер дверь и положил ключ в карман.

— Вы мне предлагаете дуэль? — спросил герцог, — То есть, обесчестив меня сегодня вечером, хотите убить меня завтра утром? Это очень любезно с вашей стороны!

— Господин герцог!

— Может быть, я и дикарь, как вы однажды сказали мадам де Мюсидан, но я не так глуп, чтобы не воспользоваться всеми выгодами своего положения. В той игре, которую вы здесь затеяли, ставкой является жизнь. А вы проиграли!

Норберт все больше и больше распалялся.

— Если я вас убью, то моя честь будет восстановлена? Нет! Если вы меня убьете, то надо мной еще и посмеются. Какая же мне выгода от дуэли? Я застал вас ночью в спальне моей жены, и я попросту застрелю вас! Закон меня оправдает!

Де Шандос вытащил из кармана пистолет и прицелился в безоружного маркиза.

Тот не двигался.

Норберт заколебался.

Пауза затягивалась.

— Стреляйте же! — крикнул маркиз.

— Нет.

Герцог опустил пистолет.

— Я передумал.

— Вы хотите надо мной поиздеваться? — спросил де Круазеноа.

— Ваш труп будет мне мешать, — холодно отозвался де Шандос.

Жорж был готов пожертвовать своей жизнью ради Мари, но нерешительность безумца была страшнее смерти.

Маркиз вышел из себя и схватил врага за руку.

— Кончайте, месье! Мое терпение тоже имеет границы. Чего вы хотите еще?

— Хочу убить вас! — с ненавистью закричал Норберт. — Но не пулей, которую вы даже не успеете почувствовать!

Герцог отодвинулся от человека, которого совершенно напрасно считал любовником Дианы, и продолжал, пылая неукротимой злобой:

— Говорят, что кровь смывает грязь. Это — ложь! Если я выжму из вас всю кровь, каплю за каплей, то и тогда из моего прошлого не исчезнет то, что вы сделали. Я хочу, чтобы вы исчезли бесследно. Тогда никто не узнает, что здесь произошло.

— Придумайте, как это сделать, — ответил маркиз.

Некоторое время Норберт размышлял.

— Я нашел один способ, — с сомнением проговорил он, — но могу ли я быть уверен, что никто не знает, где вы находитесь?

— Можете быть уверены.

— Вы клянетесь?

— Всем, что для меня священно.

Де Круазеноа взглянул на герцогиню.

— Тогда я согласен на дуэль, — сказал Норберт.

— Я уже отдал себя в ваше распоряжение, — отозвался маркиз, ничем не выдавая облегчения, которое испытал при последних словах де Шандоса.

— Только мы будем драться немедленно и без секундантов, — добавил герцог.

— Условия назначаете вы.

— Значит, сейчас же, в парке, на шпагах.

Жорж взглянул в окно.

— Темно, — сказал он.

— Тем лучше.

— Мы не увидим клинки шпаг.

— Не беспокойтесь, маркиз, там будет достаточно света, чтобы разглядеть, чей труп лежит на земле.

— На это, пожалуй, хватит…

— Один из нас останется там навсегда.

— Я понял. Идемте, — сказал де Круазеноа.

— Вы слишком торопитесь, господин маркиз. Это еще не все условия.

— Говорите.

— Мы пойдем в самый дальний конец парка. Там есть довольно большой пустырь. Каждый из нас возьмет шпагу и лопату. За несколько минут мы выроем могилу для того, кто будет убит. Только тогда мы возьмемся за шпаги и будем драться до тех пор, пока один из нас не упадет. Земля там сырая и скользкая… После этого тот, кто остался на ногах, зарежет упавшего, если он еще жив, столкнет в могилу и завалит землей.

Де Круазеноа содрогнулся.

— Я не приму подобных условий, господин герцог. Они не соответствуют законам дуэли.

— Тогда берегитесь: я воспользуюсь правом хозяина, заставшего ночью в своем доме незваного гостя.

Норберт снова навел пистолет на маркиза.

— Посмотрите на эти часы, — продолжал де Шандос. — Через четыре минуты они пробьют одиннадцать. Если за это время вы не согласитесь на все мои условия, то при первом же ударе я спущу курок.

На лице Жоржа не дрогнул ни один мускул.

— Время идет. Соглашайтесь!

— Вы дали мне четыре минуты на размышление?

— Да.

— Так не мешайте мне размышлять.

Лицо герцога перекосилось от злобы. Все же он немного помолчал.

Потом не выдержал и снова пригрозил:

— Вам осталось жить две минуты.

Де Круазеноа повернулся к нему спиной. Теперь прямо перед ним была герцогиня. Она лежала в кресле и тихо стонала.

«Я готов умереть, чтобы спасти Мари, — подумал Жорж. — Но этот сумасшедший, закопав меня в яму, загонит ее в гроб. Поэтому у меня есть только один выход: убить герцога на дуэли, какие бы идиотские условия он ни ставил».

Маркиз оглянулся.

Норберт стоял в той же позе.

— Я буду драться, — сказал де Круазеноа. Раздался первый удар часов.

— Благодарю вас, — холодно произнес де Шандос.

— Но я тоже хочу выдвинуть свои условия.

— По правилам дуэли все решает тот, кого оскорбили. Вы не отрицаете, что из нас двоих обесчещен я?

— Нет, — ответил Жорж. — Но и вы согласитесь, что нельзя требовать от другого соблюдения законов, которые сам нарушаешь. А вы только что это сделали.

— Вы приняли мои условия. Говорить больше не о чем.

— Вы еще кое-что не учли.

— Что же?

— Сейчас я вам объясню. Мы будем сражаться в вашем парке, на пустыре…

— Немедленно и без свидетелей! — нетерпеливо подтвердил де Шандос.

— …И на краю могилы, которую предварительно сами выроем. Хорошо.

— Тот, кто остается жив, зароет труп другого и уничтожит все следы.

— Допустим. Но уверены ли вы, что земля сохранит эту тайну навеки?

Норберт презрительно пожал плечами.

— Вы разве не знаете, к чему это приведет? — удивился де Круазеноа.

— К чему же?

— Того, кто останется в живых, обвинят в убийстве.

— Возможно.

— Его посадят в тюрьму, предадут суду присяжных и приговорят к каторжным работам.

— Я тоже так думаю.

— И вы надеялись, что я пойду на такой риск?

— Именно эта опасность является гарантией того, что живой сохранит тайну, — ответил герцог. — И хватит разговоров, иначе я приму вас за труса!

— Я боюсь не вас, а обвинения в убийстве.

— Такая же опасность грозит и мне! — отрезал де Шандос.

Маркиз не уступал.

— Если погибну я, то никому не придет в голову искать мой труп в вашем парке. Но что делать, если будете убиты вы? Могут заподозрить герцогиню. Тогда честь вашего имени пострадает не меньше, чем от моего появления здесь.

— Вы сделаете тогда все, чтобы отвести от нее подозрения. Дайте мне слово, — потребовал Норберт.

— В чем? Что я пойду в суд и возьму вину на себя? Но этого-то я и боюсь, как уже имел честь вам объяснить. Мне остается только одно: отказаться от дуэли. Весь Париж будет говорить о вашем таинственном исчезновении, полиция будет идти по моему следу, я буду с минуты на минуту ждать ареста, бесчестия и каторги… Лучше смерть, чем такая жизнь.

— Вы должны старательно уничтожить все следы дуэли и сровнять с землей мою могилу. Полиция ничего не найдет.

— Может быть, вы еще попросите герцогиню, чтобы она приказала садовникам никогда и ни под каким предлогом не копать ямы на пустыре?

Де Шандос призадумался.

Выхода из положения он не нашел, зато вспомнил об анонимном письме.

Женщина, которая его прислала, знает все.

Она может разгласить тайну…

— Что вы предлагаете? — обратился герцог за помощью к своему врагу.

— Пусть каждый из нас напишет своей рукой условия дуэли, не упоминая ее причин. Потом мы подпишем оба протокола и обменяемся ими.

— Решено.

Норберт достал из секретера бумагу, перья и чернильницу.

Через несколько минут протоколы были готовы.

— Мне пришла в голову еще одна удачная мысль, — сказал де Круазеноа.

— Говорите, — отозвался герцог, уже убедившийся в том, что маркиз дает хорошие советы. — Только поскорее и покороче.

— Надо затруднить полиции поиски исчезнувшего.

— Как?

— Направить ее по ложному следу, уводящему далеко от Парижа и не имеющему конца.

— У нас нет времени.

— А его и не нужно.

— Что для этого потребуется?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Все, что нужно, у нас уже есть. Возьмем еще по два листа бумаги и напишем на каждом из них письмо.

— Кому?

— Любому из близких друзей.

Де Шандос схватил перо и нетерпеливо спросил:

— Что писать?

— Первое письмо мы пишем якобы из Марселя.

— Пусть будет так, — пробурчал Норберт, надписывая адрес.

— И в нем мы сообщаем, что срочные дела требуют нашего присутствия где-нибудь на краю света… Например, в Каире.

— В Каире, — повторил герцог, быстро записывая то, что говорил де Круазеноа.

— Готово?

— Да.

— Не забудьте поставить подпись и дату.

— Какую?

— Через неделю.

— Все в порядке.

— Теперь берем по второму листу. Это письмо должно прийти уже из Каира.

— И что будет в нем?

— Мы сообщаем, что непредвиденные и чрезвычайно важные обстоятельства побуждают нас немедленно выехать с караваном в Центральную Африку.

— Дальше что?

— Все. Тот, кто останется в живых, должен отправить письма убитого из названных городов. Пусть ищут.

Окончив писать, Норберт встал.

— Еще два слова. Около Дома Инвалидов меня ждет солдат с лошадью. Это Ромул, который взял приз на скачках. Если убьете меня, возьмите коня себе, — сказал он Жоржу.

— Возьму.

— Я обещал солдату двадцать франков.

— Они будут уплачены.

— Идемте.

Де Шандос открыл дверь и пропустил маркиза вперед.

Герцог хотел уже последовать за ним, как вдруг почувствовал, что кто-то тянет его сзади за плащ. Он обернулся.

Мари ползла за ним на коленях.

— Пощадите, Норберт! — еле слышно молила она из последних сил. — Я невиновна, клянусь вам в этом Пресвятой девой! Вы ведь не любите меня! Зачем же вам драться? Я завтра же уйду в монастырь, только отмените эту ужасную дуэль!

— Просите Бога, чтобы ваш любовник убил меня. Тогда вы будете свободны, — ответил де Шандос и грубо оттолкнул жену.

Она упала на пол и зарыдала.

Герцог запер дверь.

В течение всего разговора с маркизом де Шандос едва сдерживал гнев.

Он знал, что парижане частенько потешались за глаза над его грубостью и вспыльчивостью. И хотел показать своему врагу, что умеет хладнокровно, как истинный дворянин, обсуждать условия дуэли.

Норберт торопливо провел противника в оружейную, снял со стены несколько шпаг, бросил их на стол и сказал:

— Выбирайте.

Жорж, взбешенный хамским обращением де Шандоса с Мари, схватил первую попавшуюся.

Герцог взял другую.

Когда они вышли в парк, Норберт остановился и крепко выругался.

— Невозможно биться на шпагах в такой темноте, — проворчал он.

Де Круазеноа молчал.

— А вы как думаете?

— Я буду думать так, как вы пожелаете, — иронически ответил Жорж.

— Темнота нам не помешает, — сказал герцог после непродолжительных размышлений. — Постойте тут.

Он сходил в конюшню и принес яркий масляный фонарь.

— Вы не боитесь, что кто-нибудь заметит свет?

— Во дворце никого нет, а от соседей пустырь не виден.

Противники пересекли парк по диагонали.

У самого забора, среди огромных куч хвороста, соломы, навоза и сухих листьев, Норберт остановился и повесил фонарь на дерево.

— Тут, в соломе, садовники прячут лопаты… Вот они. Берите одну себе.

— Где будем копать? — спросил маркиз, снимая плащ.

— Здесь, около стога. Когда все будет кончено, прикроете могилу соломой.

— Как скажете.

Герцог привычным жестом воткнул лопату в землю и сказал:

— Приступим к делу.

В одиночку де Круазеноа не выкопал бы могилу и до утра. Норберт же легко выворачивал большие глыбы и с остервенением отбрасывал их в сторону.

Минут через сорок яма была готова.

— Хватит, — выдохнул де Шандос, отшвырнул лопату и вытер пот со лба.

Затем он взял шпагу.

— Вы готовы?

Маркиз безмолвствовал, не в силах оторвать взгляд от зияющей могилы.

— Защищайтесь! — грозно крикнул Норберт.

— Погодите.

— Что еще? У нас мало времени: скоро придут домой слуги!

— Через несколько минут один из нас будет лежать там, — торжественно произнес Жорж де Круазеноа, указывая на могилу. — Перед лицом смерти не лгут. Я клянусь своей жизнью и честью, что герцогиня де Шандос ни в чем перед вами не виновата!

Герцог нетерпеливо топнул ногой.

— Вы мне это уже говорили! — прорычал он. — Зачем повторять?

— Я повторяю это потому, что моя безрассудная страсть опорочила в ваших глазах самую чистую и благородную из женщин. Вам нечего ей прощать. Если вы убьете меня, будьте с ней человечны, не превращайте ее жизнь в бесконечные мучения.

— Довольно болтать! — прервал маркиза Норберт. — Или я назову вас трусом!

— Ну, так пусть же нас рассудит Бог! — воскликнул де Круазеноа, хватая шпагу.

Он был известен как хороший фехтовальщик и имел за плечами множество побед.

Де Шандос же мог полагаться на унаследованную от отца физическую силу, которая намного возросла от крестьянской работы. Он фехтовал грубо, неровно, неправильно и этим сбивал с толку своих противников.

Освещенное фонарем пространство было слишком мало для боя. Стоило одному из бойцов отступить на пару шагов и он оказался бы во тьме, едва ли не в полной безопасности, оставив врага в круге света.

Именно так и поступил герцог, как только маркиз бросился в первую атаку.

Она же оказалась и последней.

Норберт отпрыгнул назад, в тень, и стал почти невидимым для хорошо освещенного де Круазеноа.

Де Шандос тут же воспользовался своим преимуществом и всадил маркизу шпагу между ребер.

Жорж выронил оружие и упал.

Трижды он пытался подняться, один раз ему даже удалось сесть, но силы оставили его.

Он растянулся во весь рост у самого края ямы.

Кровь хлынула из его горла.

Начались предсмертные судороги.

Герцог следил за агонией своего врага, опираясь на уже ненужную шпагу.

Вскоре он понял, что перед ним лежит труп.

Норберт весь дрожал.

Его мучил страх при одной мысли о том, что сюда может прийти кто-то из слуг, привлеченный светом фонаря.

Но не меньший ужас вызвала у герцога необходимость прикоснуться к мертвому телу, чтобы сбросить его в могилу.

Де Шандос долго стоял, не шевелясь, и собирался с духом, чтобы выполнить последнее условие дуэли.

Наконец, он решился.

Взявшись непослушными пальцами за одежду маркиза, Норберт приподнял труп и столкнул его вниз.

Тело упало на дно ямы с глухим стуком, от которого волосы герцога встали дыбом.

Им овладело то страшное опьянение, которое порою заставляет убийц издеваться над трупом жертвы.

Схватив лопату, которой несколько минут назад несчастный маркиз копал себе могилу, де Шандос стал лихорадочно забрасывать его землей.

Засыпав яму доверху, герцог старательно утоптал грунт. Потом перенес на это место большую кучу навоза.

Все…

Норберт оглядел площадку.

— Если завтра будет дождь, то не останется никаких следов, — пробормотал он. — Вот как герцог де Шандос мстит за поругание своей чести!..

Тут он осекся.

В нескольких шагах, за кустами, виднелась чья-то голова, блестящими глазами следившая за каждым его движением.

Герцог пошатнулся.

Сколько было сделано предосторожностей — и все насмарку!

Теперь его ожидают бесчестье, суд, каторга…

Де Шандос подобрал окровавленную шпагу и кинулся на свидетеля, чтобы похоронить его вместе с ужасной тайной.

При первом же движении Норберта раздался пронзительный визг. Из кустов выскочила женщина и со всех ног побежала во дворец герцогов де Шандосов.

Норберт догнал ее у самой двери и схватил за платье.

Она бросилась перед ним на колени и закричала:

— Пощадите, не убивайте меня!

Герцог отвел ее на пустырь, к фонарю.

При свете он увидел, что перед ним — некрасивая, плохо одетая девчонка лет восемнадцати. Ее лицо показалось ему смутно знакомым.

— Кто ты? — спросил Норберт.

Она билась в истерике.

Герцог понял, что ничего не сможет добиться, пока не успокоит ее.

— Не плачь, — сказал он как можно мягче. — И не трясись. Я не сделаю тебе ничего плохого.

Рыдания девушки стали немного тише.

— Как тебя зовут? — повторил свой вопрос герцог.

— Каролина…

Это имя было Норберту незнакомо.

— Каролина? — повторил он, пытаясь вспомнить, где ее видел.

— Каролина Шимель, ваша светлость.

— Ты знаешь меня?

— Я служу у вас на кухне уже три месяца, господин герцог.

— Почему ты не на свадьбе у моего второго конюха?

— Я не виновата!

— И все же, почему?

— Я хотела туда пойти, но…

— Что?

— У меня нет хорошего платья.

— Сколько ты получаешь?

— Пятнадцать франков в месяц, ваша светлость.

— Почему же ты не одолжила платье у кого-нибудь?

— Горничные не дают. Они говорят, что я слишком…

— Слишком?..

— Некрасива, господин герцог. А еще — что от меня воняет кухней…

— Как ты попала в парк?

— Мне было очень скучно. Я сидела в своей комнате и плакала от обиды на горничных…

— И что же?

— Я случайно взглянула в окно и увидела свет вашего фонаря.

— И ты пошла посмотреть, кто это?

— Я думала, что еще кто-нибудь из прислуги остался дома и мне не будет с ним так одиноко.

— Что ты увидела в парке? — решился, наконец, Норберт задать самый главный вопрос.

Каролине снова стало страшно.

— Отвечай же, — настаивал герцог.

Она молчала.

«Черт побери! — думал Норберт. — Не убивать же ее… Это было бы позорно. А на дуэль девчонку не вызовешь… Дьявол ее сюда принес! Придется хорошо заплатить ей за молчание. После пятнадцати франков в месяц это произведет достаточно сильное впечатление».

— Не бойся, — продолжал он. — Скажи мне всю правду — и я награжу тебя.

— Вы не обманете бедную девушку?

— Даю честное слово дворянина, — поклялся де Шандос.

— Я видела все, ваша светлость.

У Норберта потемнело в глазах.

— Расскажи по порядку. Когда ты пришла?

— Вы только начинали рыть яму. Я решила, что вы с этим господином…

— Ну?

— Ищете клад, — закончила она. — Господи, как я ошиблась!

Девушка опять заплакала.

— Что же было дальше?

— Этот господин что-то говорил, но я ничего не расслышала.

«Хоть в этом повезло», — мрачно подумал герцог.

— А потом вы взялись за шпаги и начали драться. Это было так красиво…

— Все?

— Нет. Этот чужой господин упал.

— Продолжай.

Каролина дрожала так сильно, что у нее стучали зубы.

— И вы…

— Что я?

— Вы его зарыли в яму.

— Ты хорошо разглядела этого человека?

— Да, господин герцог.

— Знаешь ли ты, как его зовут?

— Нет.

— Видела ли ты его прежде?

— Нет, ваша светлость.

Норберт перевел дух.

— Послушай, девочка, — сказал он. — Ты умеешь держать язык за зубами?

— Да. У меня нет ни подруг, ни поклонников: я слишком некрасива. Мне не с кем даже поговорить…

— Если ты будешь молчать, а еще лучше — забудешь все, что видела сегодня в парке, то я сделаю тебя счастливой.

— Клянусь вам, господин герцог, что никому ничего не скажу!

— Завтра я дам тебе много денег.

— Спасибо, ваша светлость!

— Ты станешь богатой невестой и у тебя сразу появятся поклонники.

— Дай-то Бог!

«Куда бы ее услать подальше?» — соображал де Шандос.

— Есть ли такой молодой человек, за которого ты мечтаешь выйти замуж?

Девушка покраснела.

— Вижу, что есть. А где он живет?

— Он уехал в Америку…

— Прекрасно! — вырвалось у Норберта. — То есть, я хочу сказать, у тебя теперь все будет прекрасно. Ты получишь деньги и поедешь к нему в Америку. Перед богатой невестой он не устоит. А теперь иди в свою комнату и ложись спать, а утром Жан скажет тебе, что делать дальше.

— Слушаюсь, ваша светлость.

— Но помни: я рассчитываю на твое молчание. Не проболтаешься — будешь счастлива. Скажешь хоть одно слово — и ты погибла.

— Клянусь Богоматерью, господин герцог!

— Иди.

Каролина ушла, смеясь и плача одновременно.

Де Шандос снял с дерева фонарь и еще раз осмотрел пустырь.

Все было в порядке.

Норберт направился во дворец.

Ему хотелось верить, что Каролина Шимель сдержит свою клятву Деньги и страх — могущественные повелители человеческих душ!

Но женщины болтливы… Она может нечаянно сказать лишнее в разговоре с подругой или в порыве страсти поделиться тайной с женихом. Хорошо еще, что он в Америке…

Вот до чего дошел потомок славного рода герцогов де Шандосов! Его честь и свобода зависят от ничтожной кухарки…

Норберт чувствовал себя как связанный пленник, сидящий на бочке с порохом, у фитиля которой дети играют со спичками.

Теперь он — раб этой уродины… Когда она это поймет, малейшее ее желание будет равносильно приговору суда!

Чего только не взбредет в голову женщине, получившей власть…

Герцог вспомнил, что его тайна известна не одной лишь кухарке Каролине. Есть еще женщина, приславшая анонимное письмо, есть его жена и Жан, которому придется все рассказать.

В Жане он не сомневался. Старый слуга не раз доказал свою преданность и осторожность. Но три женщины… Боже мой, три женщины, когда достаточно и одной, чтобы завтра же все полицейские ищейки Парижа наизусть знали, в каком углу его парка зарыт труп!

Де Круазеноа был прав: лучше смерть, чем такая жизнь…

С этой мыслью Норберт вошел в спальню герцогини.

Она сидела в кресле у камина и уже не плакала.

При появлении де Шандоса Мари встала и посмотрела ему в глаза.

Герцог невольно отвел взгляд в сторону, но тут же снова устремил его на жену, стыдясь минутной слабости.

— Я убил вашего любовника, мадам. Моя честь отомщена.

Мари не упала в обморок, потому что была готова к самому худшему. Слез у нее тоже почти не было: бедняжка выплакала их за долгие месяцы своего замужества.

Герцогиня де Шандос с презрением отпарировала:

— Маркиз де Круазеноа не был моим любовником.

— Не лгите!

— А зачем? Чего мне теперь бояться?

Непривычная твердость ее голоса раздражала Норберта.

— Я вас ни о чем не спрашиваю, — грубо ответил он.

— Но вы же хотите знать истину. Так я вам ее скажу. Жорж пришел сегодня сюда по моему приглашению, хотя и уверял вас в обратном, защищая меня. Я назначила ему это свидание и специально для него оставила незапертыми ворота.

— Замолчите!

— Почему? Мне нечего скрывать, поскольку я перед вами ни в чем не виновата. Маркиз пришел ко мне…

— Говорите хотя бы потише: слуги уже возвращаются со свадьбы!

— Маркиз пришел ко мне в первый раз, — продолжала Мари, ничуть не понизив голос, — и вошел всего за минуту до вашего прихода. Я признаюсь, что могла бы вам изменить, но Жорж был слишком благороден, чтобы пойти на это. Когда вы появились, он как раз умолял меня уехать с ним навсегда. Если бы я согласилась, то он был бы жив и мы оба были бы счастливы.

Взбешенный де Шандос напрасно пытался подобрать достаточно язвительное выражение, чтобы вывести жену из этого непонятного и грозного спокойствия. Он чувствовал, что в этой дуэли побеждает она.

— Я любила его.

— И вы осмеливаетесь говорить это мне?

— Я полюбила Жоржа задолго до того, как, на свое горе, узнала о вашем существовании. Если бы не злая воля моего отца, который готов был продать родную дочь за право нарисовать на дверцах своей кареты герцогскую корону, то я бы никогда не вышла ни за кого, кроме Жоржа. Вы думаете, что убили его? Нет. В моем сердце жив он, а мертвы вы.

— Берегитесь! — вскричал Норберт. — Не то…

— Что? Вы и меня хотите убить? Начинайте! Я не буду защищаться, потому что я и так уже убита вами. Смерть — это единственное благо, которое вы можете мне дать. Соедините нас с Жоржем на небе, раз уж нам не суждено было соединиться на земле. Убейте меня — и я, умирая, благословлю вас!

Герцог был усмирен.

Он слушал ее, разинув рот от изумления: неужели эта смелая и страстная женщина — его жена, которую он всегда сравнивал со льдом?.. Он забыл обо всем, любуясь ею.

Красота преобразившейся Мари казалась неземной. Как сверкали ее черные глаза, как прекрасны были рассыпавшиеся по ее обнаженным плечам густые темные волосы…

Вот женщина, умеющая любить! Не то, что Диана, для которой любовь — всего лишь игрушка.

Сколько времени он потратил на погоню за призраком счастья, а оно, быть может, ожидало его здесь, в собственном доме…

Если бы можно было вернуть прошлое!

Если бы жена простила его!

Норберт шагнул к герцогине.

— Мари!

Она обожгла его взглядом, полным непримиримой вражды.

— Я запрещаю вам называть меня по имени.

Очарованный де Шандос подошел еще ближе и попытался ее обнять.

Она отшатнулась от него и громко вскрикнула:

— Ваши руки в крови Жоржа!

Герцог взглянул на руки.

Мари сказала правду.

Не только ладони, но даже манжеты его были в крови.

Все-таки он осмелился бросить на нее умоляющий взгляд.

Герцогиня указала ему на дверь.

— Уходите! — приказала она. — Уходите. Я не выдам вас, скрою ваше преступление. Больше не требуйте от меня ничего. Помните, что между нами труп и что я вас ненавижу!

Гнев и ревность разрывали сердце Норберта.

Мертвый Жорж де Круазеноа победил его…

— А вы, мадам, не забывайте, что я — ваш муж и вы принадлежите мне! Завтра в десять часов я буду здесь. До свидания!

Герцог выбежал из дворца.

…На Доме Инвалидов пробило два часа, когда он подошел к солдату, чтобы забрать свою лошадь.

— Долго же вы ходите в гости, — сказал тот. — Мне давно пора быть в казарме. Теперь придется сидеть под арестом. Вы думаете, это приятно?

— Я тебе обещал двадцать франков?

— Да.

— Вот тебе сорок.

— Благодарю вас. Если еще соберетесь в гости, можете на меня рассчитывать. Я по вечерам всегда в этом кабачке…

Норберт, не дослушав солдата, вскочил в седло.

Через час он уже стучал в окно Жана.

Утром горничная вошла в спальню герцогини де Шандос и увидела, что госпожа, совершенно одетая, лежит на полу без сознания.

Герцога еще не было.

Слуги растерялись. Сразу четыре лакея побежали за врачом.

В десять часов, как и обещал, приехал Норберт.

Герцогиня открыла глаза, но не узнала его.

Де Шандос заволновался. Что могла означать внезапная болезнь жены? Не приезжала ли в его отсутствие полиция? Не было-ли, не дай Бог, обыска?

Он стал осторожно расспрашивать горничных.

Они ничего не знали.

Герцог несколько успокоился.

Ему доложили, что приехали сразу два врача. Они осмотрели мадам де Шандос и заявили, что болезнь очень серьезная и что больная может уже не встать. Ее надо вовремя поить лекарством и нельзя оставлять одну.

Последнее распоряжение было излишне. Норберт не отходил от жены, боясь, что она в бреду выдаст его.

Он не ошибся.

Ему множество раз пришлось выслушать историю ее любви и своего преступления.

Герцог вспомнил, как он когда-то так же сидел у постели отца, чтобы никто другой не услышал о яде. Если бы не Жан…

Норберт выглянул в коридор.

— Жан!

— Его нет, ваша светлость, — ответила горничная герцогини.

— Как только он вернется, пришлите его ко мне.

Этот диалог повторялся потом через каждые полчаса.

Жан появился только к вечеру.

Де Шандос отошел с ним к окну.

— Ну, что? — спросил вполголоса Норберт;

— Все идет на лад, господин герцог, — шепотом ответил слуга.

— Каролина?..

— Уехала.

— Сколько ты ей дал?

— Двадцать тысяч.

— Ты уверен, что ее уже нет в Париже?

— Я сам посадил ее в почтовую карету.

Норберт с облегчением вздохнул.

— А второе мое поручение?

Старый слуга печально покачал головой.

— Опасное дело, ваша светлость.

— Ты мне это уже говорил.

— И еще раз повторяю.

— Но я ведь тебе приказал!

— Ваше повеление выполнено. Но…

— Никаких «но»! Что ты сделал?

— Заказал молодому торговцу египетские товары. По хорошей цене. Он сегодня же выезжает в Каир.

— Ты отдал ему письма маркиза де Круазеноа?

— Еще нет, господин герцог.

— Почему?

— Мало ли что может случиться…

— Ты опять за свое? Сейчас же отдай ему письма! Одно пусть пошлет из Марселя, второе — из Каира.

— Будет исполнено, ваша светлость. Хоть бы он письма не перепутал…

Двое суток герцогиня непрерывно бредила. Норберт не смел сомкнуть глаз: она все время говорила об окровавленном Жорже, падающем в могилу от удара шпаги.

На третий день болезни она, наконец, спокойно уснула.

Де Шандосу тоже надо было отдохнуть. Однако прежде, чем прикорнуть в кресле у постели жены, он послал мадам де Мюсидан письмо, в котором сообщал о болезни герцогини.

Когда он проснулся, ему передали ответ:

Эта записка отняла у Норберта последнюю надежду. Он понял, что уже не найдет счастья в этом мире.

От мрачных мыслей его отвлек врач, который сказал, что герцогиня уже вне опасности.

Затем доктор отвел де Шандоса в сторону и прошептал:

— Я принес вам радостную весть. У вас будет ребенок!

Норберт пришел в такую ярость, что ему едва удалось скрыть ее от врача.

— Благодарю вас, доктор, благодарю! Какая прекрасная новость! Извините, я должен сейчас же побежать к жене и поздравить ее!

Он поспешно ушел, но не в спальню герцогини, а в библиотеку, и там заперся.

— Как же меня, дурака, ловко провели! — рычал герцог, метаясь по комнате и опрокидывая кресла. — Значит, она уже давно начала встречаться с этим де Круазеноа!

Норберту, ослепленному гневом и ревностью, даже в голову не пришло, что он сам мог быть отцом ребенка.

— Неужели она надеется, что я признаю дитя ее любовника и буду терпеть в доме живое доказательство моего позора? А потом я буду вынужден передать ублюдку месье Жоржа свое имя, титул и состояние… Неплохо задумано, господа! Вы нашли для меня жестокую пытку: следить, день за днем, как ребенок становится все больше похож на папашу, лицо которого так хорошо знает весь Париж!..

Де Шандос запнулся и похолодел от страха.

— Господи Иисусе! — еле слышно пробормотал он. — Его лицо не только сделает меня посмешищем как обманутого мужа. Оно еще выдаст мою причастность к исчезновению маркиза де Круазеноа…

В душе герцога нарастало безумное желание задушить этого ребенка, как только он появится на свет.

Но о беременности жены знает врач, ее заметят слуги… Герцог вызвал Жана.

— Под дверью никого нет? — спросил он слугу, когда тот явился.

— Никого, ваша светлость.

— Жан, герцогиня беременна.

— Позвольте вас поздравить!

— С чем? Я уверен, что это ребенок маркиза…

— Почему вы так думаете?

— Жена скрывала от меня свое состояние. Я узнал о ее беременности от врача.

Норберт сел на опрокинутое кресло.

— А что, если она просто не успела вам об этом сообщить, господин герцог?

— Я бы поверил этому, если бы не застал ее однажды с любовником. Жан, я не желаю, чтобы плод этой преступной связи имел права наследника герцогов де Шандосов! Ребенка надо подменить. Как только герцогиня родит…

— Боже мой, что вы говорите!

— …Ты найдешь подходящего мальчика где-нибудь в деревне или в приюте для незаконнорожденных. Главное, чтобы он был здоровым.

— Ваша светлость, я никуда не пойду.

— Ты отказываешься мне повиноваться?

— Для вашего же блага. Подмена принесет в будущем горе дому де Шандосов.

Герцог вскочил.

— Жан, — угрожающе заговорил он, хватая старого слугу за воротник. — Если ты не выполнишь мой приказ…

— Наказывайте меня, как хотите, ваша светлость, но я не стану этого делать.

— Ты думаешь, что твой отказ что-то изменит? Я просто обращусь к кому-нибудь другому…

— …Который пойдет и выдаст вас полиции! — воскликнул несчастный Жан.

— Вот поэтому я и поручаю это тебе.

Выбора не было. Старик со слезами на глазах обещал выполнить страшный приказ своего господина.

…Месяц спустя он доложил герцогу, что купил уединенный замок недалеко от Монтуара. Герцог немедленно переехал туда вместе с женой.

Там они жили, как совершенно чужие люди, неделями не видя друг друга и изредка обмениваясь записками.

После родов Жан отвез сына герцогини в Вандомский приют для сирот, а вместо него в Монтуранской церкви был крещен ребенок бедной девушки из глухой деревни.

Маленький нищий получил имя Рене-Гонтран де Донпер, маркиз де Шандос…

…На этом рукопись Батиста Маскаро неожиданно обрывалась.

Поль Виолен положил ее на стол и сказал:

— Конец!

Он устал от долгого чтения вслух и радовался возможности помолчать, пока остальные будут обсуждать услышанное.

Как Поль ни торопился, длинная, печальная история сумасбродств и преступлений знаменитых герцогов де Шандосов около шести часов подряд занимала внимание слушателей.

За все это время ему удалось передохнуть только четверть часа, когда Бомаршеф отвлек господина Маскаро по какому-то спешному делу.

Правда, Поль получал немалое удовольствие от того глубокого интереса, с которым его слушали адвокат Катен и доктор Ортебиз. Они ни разу не пошевельнулись и не произнесли ни слова.

Что же касается Батиста Маскаро, то он следил за выражением лиц слушателей, как обычно делает автор при первом чтении его творения.

Он был доволен произведенным впечатлением.

Повествование оборвалось буквально на полуслове. Поль, Катен и Ортебиз долго молчали, теряясь в догадках, почему Маскаро не написал продолжения.

Адвокат решился заговорить первым.

— Я всегда говорил, что наш друг Батист рожден писателем. Стоит ему взять в руки перо, как он сразу же превращается из хозяина агентства в талантливого беллетриста. Вместо обещанных заметок мы прослушали целый роман.

— По-твоему, это роман? — спросил Ортебиз.

— Да. По крайней мере, по форме.

Доктор пожал плечами.

Маскаро встал с кресла и прислонился к камину.

— Роман ли это, — иронически сказал он, поправляя очки, — нам может объяснить господин Катен, поверенный того самого Людовика-Норберта де Шандоса, молодость которого здесь описана со всеми заслуживающими внимания подробностями.

— Я совершенно не оспариваю содержание, — живо отозвался адвокат.

— А что ты оспариваешь?

— Ничего. Я только позволил себе пошутить насчет формы, на мой взгляд несколько романтической. Вот и все. Разве это преступление?

— Нет, — холодно ответил Маскаро. — С твоей стороны это просто глупость.

Доктор Ортебиз засмеялся. Он очень любил, когда господин Батист говорил колкости адвокату.

Маскаро сейчас было не до смеха.

— Наш друг Катен, — сказал он, — получил от своего благородного клиента, герцога де Шандоса, важные сведения, но не захотел поделиться ими со мной. Очевидно, он думает, что мы идем ко дну, и не желает составлять нам компанию.

Адвокат попытался протестовать против этого обвинения, но хозяин агентства жестом остановил его.

— Одной кости животного достаточно, чтобы хороший анатом описал весь скелет. Я был бы никуда не годным наблюдателем, если бы, идя от известного к неизвестному, не смог сделать точный очерк жизни людей, за которыми слежу уже столько лет. Несколько романтическая форма, — передразнил Маскаро адвоката, — происходит не от меня, а от герцога де Шандоса и графини де Мюсидан.

— То есть, Норберта и Дианы?

— Да, друг Катен. Я уверен, что те фразы, которые больше всего подействовали на твое воображение, принадлежали им. Ведь я только делал выписки из их собственных писем.

— Откуда они у тебя?

— Графиня де Мюсидан заботливо сохранила свою переписку с герцогом. Мы взяли ее всю. Совершеннейший роман в письмах. Впрочем, там немало точной информации, полезной для нашего дела.

— Теперь я понимаю страх мадам де Мюсидан! — вскричал Ортебиз в полном восторге. — А я еще обвинял тебя в неосторожности, Батист! Ты прав: с таким оружием в руках мы можем смело требовать что угодно. Графиня отдаст руку своей дочери любому, кого мы ей назовем!

— Это еще не все, — продолжал Маскаро. — Для прояснения некоторых темных мест я познакомился с зачинателем описанной интриги, месье Доманом.

— Где ты его нашел?

— В Париже. Он — один из наших коллег. Вы его знаете. Правда, он сменил имя, постарел и плохо видит, но голова у него работает по-прежнему.

— Должен признаться, что я, поверенный герцога, узнал сегодня о своем клиенте много нового, — сказал Катен.

— Описание дуэли де Шандоса с маркизом де Круазеноа тоже документально. Оно сделано под диктовку Каролины Шимель. Девчонка действительно думала поехать на поиски жениха в Америку, но добралась только до Гавра. Нежный взгляд истосковавшегося по женщине матроса заставил ее изменить свои намерения. Парень прожил с ней все деньги, полученные от Жана, и исчез с последней тысячефранковой бумажкой. Каролина вернулась в Париж и попросила помощи у герцога де Шандоса. С тех пор он постоянно дает ей деньги, чтобы девчонка его не выдала, а она их тут же проматывает на вино и парней. Впрочем, она держала слово, данное герцогу, и если бы Тантен ее как следует не напоил, то вряд ли узнал бы о дуэли герцога с Жоржем.

Маскаро скорее размышлял вслух, чем обращался к окружающим. Казалось, он убеждает в чем-то самого себя или ищет изъяны в собственных рассуждениях.

— Очень может быть, что Каролина Шимель совсем не такая испорченная по своей натуре, как кажется. Просто легкие деньги привели ее на парижское дно. Если это так, то она, протрезвившись, вспомнит о том, что проболталась — и предупредит де Шандоса.

— Десять тысяч чертей! — подскочил в кресле Катен. — Но тогда все пропало!

Господин Маскаро презрительно пожал плечами.

— Ты опять боишься призраков.

— Хорошенькие призраки!

— Конечно! Разве я был бы так спокоен, если бы видел хотя бы тень опасности?

— Но что, если Каролина действительно пойдет к герцогу?

— А на кого она укажет? Кто вырвал у нее тайну? Какой-то старый писарь Тантен. Кто найдет какую-то связь между этим грязным стариком и почтенным адвокатом Катеном?

— Это и в самом деле трудно.

— Скажи лучше — невозможно, — вмешался Ортебиз. — А при малейшем шуме добряк Тантен провалится сквозь землю, как дьявол в конце спектакля.

Батист кивнул.

— К тому же, — продолжал он, — нам нечего бояться герцога де Шандоса. Он в нашей власти и мы держим его так же крепко, как мадам де Мюсидан.

— Чем? — спросил Катен.

— А его письма к Диане?

— Ах, да…

— Кроме того, мы прекрасно знаем, почему садовники не должны копать землю в конце его парка.

— Как ты докажешь, что лежащий там скелет принадлежал Жоржу де Круазеноа?

— У него в карманах было на тысячу франков золотых португальских монет, это указано в объявлении о розыске пропавшего маркиза.

— Вы так меня успокаиваете, словно я не в вашем распоряжении и не должен следовать за вами куда угодно, — произнес Катен.

— Мы хотим, чтобы ты был с нами не только из страха за прошлое, но и в надежде на будущее.

Адвокат протянул руку господину Маскаро.

— Я буду действовать честно, даю тебе слово. Расскажи нам о своих планах, а затем я поделюсь новостями, которые узнал от де Шандоса.

Батист самодовольно улыбнулся и пожал руку Катену.

— Прежде всего, — начал Маскаро, — я должен рассказать вам конец истории, которую вы только что услышали. Он прост и печален. Герцогам Шандосам не было еще и пятидесяти лет на двоих, когда они потеряли всякую надежду на будущее. Их семейная жизнь превратилась в ад и они с трудом скрывали это от посторонних. Вечно больная герцогиня занималась благотворительностью, а господин Норберт — повышением своего образования.

— А мадам де Мюсидан? — спросил Катен.

— Она решила, что ее месть будет неполной, если герцог не узнает, кому он обязан всеми несчастьями. Вернувшись из Италии, она рассказала ему, как толкнула герцогиню в объятия Жоржа и как, узнав о назначенном свидании, написала ему анонимную записку.

— И он ее не убил? — вскричал Ортебиз.

Господин Маскаро присвистнул.

— Он не тронул ни одного волоска на ее прекрасной голове.

— Я бы на его месте…

— На его месте, доктор, ты поступил бы точно так же.

— Почему?

— У нее были все его письма и она угрожала разоблачением.

— Графиня-шантажистка? Это что-то новенькое!

— Она заставляет герцога платить ей за молчание, как простая мошенница. И не слишком стесняется. На днях потребовала десять тысяч, чтобы заплатить Ван-Клопену.

Все были поражены.

— Какая женщина! — тихо проговорил доктор. — А я еще жалел ее как нашу будущую жертву…

Маскаро жестом велел ему замолчать.

— Теперь пора вспомнить о маленьком нищем, известном в свете под именем Гонтрана де Шандоса. Ты ведь его знал, доктор?

— Да, я его лечил пару раз. Хорошенький был мальчик.

— Верно. Но большой негодяй. Он получил воспитание принца, однако обладал вкусами лакея. Если бы он остался жив, то непременно опозорил бы имя, которое носил. Его поведение приводило в отчаяние герцога и герцогиню. Месяцев десять назад он умер.

— После одной из диких оргий у него началась горячка, — вставил Ортебиз, — и через три дня его не стало.

— Умирая, он просил прощения у тех, кого считал своими родителями. Норберт и Мари горько рыдали и, позабыв взаимную ненависть, помирились над смертным ложем приемного сына.

Батист развалился в кресле и удовлетворенно вздохнул.

— Они остались без наследника, — сказал он.

Все придвинулись к нему и стали слушать с удвоенным вниманием.

— Гонтран умер, — продолжал Батист, — и род герцогов де Шандосов должен был угаснуть. Только тогда Норберт решил отыскать своего настоящего сына. Теперь он страдал от того, что не мог изменить прошлое. Но у него еще оставалась возможность усыновить собственного ребенка и таким образом передать ему имя и состояние.

— Ублюдку маркиза де Круазеноа, как его назвал когда-то сам Норберт? — усмехнулся доктор.

— Герцог уже не сомневался в том, что это был его сын.

— С чего же он начал поиски?

— Поехал в Вандомский приют, — сказал Маскаро. — Там сообщили, что в указанный им день действительно был принят ребенок в таких-то пеленках и с серебряной медалькой на шее. Ему даже показали эту медальку.

— Но ребенка там, конечно, уже не было, — вставил Ортебиз. — Он вырос и ушел. Сейчас это совершенно взрослый молодой человек.

— Когда этому молодому человеку еще было двенадцать лет и воспитатели восхищались его умом и красотой, он убежал из приюта. Его долго искали, но так и не нашли.

Катен слушал все эти подробности с плохо скрытой досадой. Почему он, поверенный де Шандоса, не сообщил их первым? Какой просчет!

— Это был страшный удар для герцога. Норберт вернулся домой и объявил жене, что все кончено: Бог не простил им прежних прегрешений. Однако через несколько дней, немного успокоившись, он решил продолжать поиски. Конечно, мир велик и несчастный мальчик без имени так же незаметен в нем, как атом. Но время и деньги могут творить чудеса, а де Шандос готов потратить на поиски сына всю жизнь и все состояние. С его миллионами можно привести в действие полицию всей Европы.

Поль, Катен и Ортебиз обеспокоенно переглянулись.

— Герцог поклялся не прекращать поиски до тех пор, пока не найдет сына или неоспоримые доказательства его смерти. Жене он не сказал об этом: ее здоровье настолько подорвано, что сильное волнение может стоить ей жизни.

— И что же нашла полиция? — спросил Поль.

— Ничего, — ответил Маскаро. — Ведь он едва объяснил дело, боясь проговориться о своих преступлениях. Хотя ему, в конце концов, дали толковый совет: обратиться к соседу нашего друга Мартен-Ригала, известному сыщику Лекоку.

При звуке этого имени Ортебиз так резко вскочил с кресла, словно его ударили хлыстом. Он взялся рукой за свой мрачный медальон, как будто цепочка сдавила ему горло, и, задыхаясь, проговорил:

— Подождите… Если в этом деле участвует Лекок, то я ухожу. Извините…

Катен усмехнулся.

— Успокойтесь, доктор. Лекок отказался.

— Не может быть! Де Шандос ведь предложил ему, наверно, целое состояние!

— Лекок — чудак, капризный, как хорошенькая женщина. Он ответил, что это дело его не интересует. Герцог посулил ему миллион, а он стал объяснять, что работает не за деньги, а из любви к искусству, — пояснил Батист.

— Между прочим, это правда, — сказал адвокат.

— Плохо уже то, что с Лекоком советовались по этому делу, — пробурчал Ортебиз.

— Ты что, веришь, как и все, что он ясновидец?

— Если во что-то верят все, то это не обязательно ложь, — ответил доктор, но все же сел.

— Отказ Лекока сыграл нам на руку, — продолжал Маскаро. — Де Шандосу пришлось обратиться за помощью к Катену, который свел его с нашим другом Перпиньяном. Дальше продолжай ты, Катен…

Адвокат встал.

— Начну с того, что герцог поручил наблюдать за поисками вашему покорному слуге. Впрочем, вы, вероятно, об этом уже знаете.

— Розыск уже начали? — спросил Маскаро.

— Еще нет.

— Почему?

— Я считаю, что искать иголку в стоге сена бессмысленно.

— Лекок сказал, что успех вполне возможен.

— Он так говорит, — сказал Катен.

— А думает иначе?

— Конечно.

— Докажи, — потребовал Маскаро.

— Очень просто: если бы он верил в успех, то сам взялся бы за это дело.

С минуту все молчали. Батист, загадочно улыбаясь, протирал стекла очков. Окончив свое занятие, он с той же усмешкой оглядел присутствующих и сказал:

— Ты, адвокат, согласен с тем, что Лекок делает, поэтому до сих пор не начал поиски. А я согласен с тем, что Лекок говорит, поэтому я уже нашел единственного наследника герцогов де Шандосов!

Все были ошеломлены последними словами Батиста Маскаро.

— Ты не шутишь? — с трудом выговорил Катен.

— Никогда в жизни не говорил так серьезно.

— Как же вам это удалось? — поинтересовался Поль.

— Какая разница? Я нашел. Остальное — неважно.

— Так веди же скорее наследника к герцогу и получай вознаграждение! — воскликнул Ортебиз.

— Я не должен показываться де Шандосу на глаза, — сказал Маскаро. — Поэтому уступаю свои лавры Катену и Перпиньяну. Они вернут отцу сына и получат деньги.

Катен обвел испытующим взглядом всех собеседников, словно хотел проверить, не разыгрывают ли его.

— Ты, Батист, опасаешься идти к герцогу и посылаешь к нему нас с Перпиньяном? Похоже, тут какая-то западня…

Господин Маскаро презрительно пожал плечами.

— Во-первых, у тебя нет никаких оснований считать меня подлецом. Во-вторых, мы все заинтересованы в твоей безопасности. Если хоть один из нас будет скомпрометирован, то нам придется закрыть агентство. К тому же от тебя, в общем-то, ничего и не требуется. Рисковать будут другие.

— Тогда почему же…

Батист Маскаро вышел из терпения. Он нахмурился и жестко произнес:

— Хватит спорить, пора действовать!

Катен хорошо знал этот тон. Когда Маскаро начинал так говорить, надо было немедленно и беспрекословно повиноваться.

— Садись за мой стол, — продолжал хозяин агентства, — и подробно записывай, что и как ты должен делать. Помни, что все зависит от точности выполнения моих указаний. Один неверный шаг — и все пропало.

Адвокат сел к столу и открыл свою записную книжку.

— Я готов, господин Маскаро.

Батист встал и прислонился к камину.

Лицо его совершенно преобразилось.

Он уже не советовался с друзьями, а отдавал приказания подчиненным.

— Поль и Ортебиз, слушайте внимательно. Очень важно, чтобы вы не пропустили ни слова.

Доктор понимающе улыбнулся, словно предвидел, что произойдет дальше.

— Итак, — начал Маскаро, — сегодня у нас четверг. Поиски должны начаться в субботу. Можешь ли ты, Катен, уговорить господина де Шандоса отправиться с тобой и с Перпиньяном в Вандом именно послезавтра?

— Думаю, что смогу.

— Батист Маскаро сильно топнул ногой.

— Мне надо знать точно! Да или нет?

— Ну хорошо: да.

— Наконец-то. Значит, в субботу вы поедете в Вандом и остановитесь там в гостинице «Ла Пост».

— В гостинице «Ла Пост», — пробормотал Катен, записывая.

Маскаро не обратил никакого внимания на это ребячество адвоката.

— В воскресенье вы пойдете в приют для сирот, чтобы еще раз попытаться отыскать хоть какие-нибудь следы беглеца.

— Другого пути нет, — согласился доктор.

— На этот раз с герцогом будет говорить сама начальница приюта, которая при первом его посещении была больна.

— Откуда ты это знаешь? — спросил адвокат.

— Я знаю все.

Поль и доктор переглянулись.

— Дальше, — сказал Катен.

— Начальница повторит все то, что сообщили герцогу в прошлый раз. Кроме того, она вспомнит новые подробности.

— Их ты тоже знаешь? — иронически осведомился Катен.

— Она назовет точную дату побега.

— Какую?

— Вечер девятого сентября тысяча восемьсот пятьдесят шестого года. Она опишет, как выглядел мальчик в тот день.

— И как же он выглядел?

— Начальница скажет, что это был большой, здоровый, сильный мальчик с приятным лицом и выразительными глазами. Он казался несколько старше своих лет. От нее же вы узнаете, что он убежал в белых штанах в голубую полоску и в серой полотняной рубашке.

— Я не успеваю записывать, — сказал адвокат.

— Ещё на мальчике были черный галстук и маленькая шапочка без козырька, — чуть медленнее продолжал Батист. — По предположениям госпожи начальницы он прихватил еще с собой белую рубашку, серые шерстяные брюки и пару новых сапог, увязав это все в красный клетчатый платок.

— Черт возьми! — шептал Катен. — Откуда тебе все это известно?

— Потом вы вернетесь в гостиницу и станете совещаться, что делать дальше. Я присоединяюсь к тому мнению, которое выскажет господин Перпиньян.

— А что он скажет?

— Он предложит вам разделить окрестности Вандома на несколько квадратов и обойти их все по порядку, опрашивая жителей каждого дома.

— Толково, — одобрил адвокат.

— Вот это ты и скажешь. Добавишь только, что проще воспользоваться административным делением округи и обойти общины в алфавитном порядке. Для подтверждения своих слов ты потребуешь у хозяина гостиницы географический словарь Бешерелля и предложишь обследовать поселения в том порядке, в котором они там указаны: Азе, Арен, Марсильи и так далее.

— Азе, Арен, Марсильи, — повторил Катен.

Батист Маскаро подошел к адвокату и положил руку ему на плечо.

— Имей в виду, что все зависит от того, насколько точно вы будете соблюдать порядок обследования общин.

— Не беспокойся. Вот, посмотри в мои записи: Азе, Арен, Марсильи…

Маскаро одобрительно кивнул.

— Приняв такое решение, вы пожелаете найти проводника.

— Конечно.

— Вы попросите хозяина гостиницы указать вам человека, хорошо знающего местность. Он посоветует взять кого-нибудь из его слуг. Здесь, Катен, я могу рассчитывать только на счастливую случайность. Если хозяин предложит человека, которого зовут Фрего, то все в порядке. Но он может назвать и другого. Тогда ты должен так ловко вытребовать в проводники нашего человека, чтобы никто ни о чем не догадался.

— Повтори еще раз имя.

— Фрего.

— Как мне его узнать?

— Тебе его укажет Перпиньян.

— Что я должен сказать слуге?

— Ничего.

— А если он сделает что-нибудь не так?

— Он будет знать свою роль не хуже тебя.

— Этому адвокату вечно все не так, — проворчал Ортебиз.

— В понедельник утром Фрего поведет вас в общину Азе.

— Как мы должны там действовать?

— Бог ты мой, да так же глупо, как в подобных случаях действует полиция!

— Я не полицейский. Объясни подробно.

— Хорошо, — сказал Маскаро. — Сначала вы обратитесь к властям. Они, как это всегда бывает, ничем не смогут вам помочь.

— Так зачем же к ним обращаться? — спросил Катен.

— Чтобы тянуть время, дружище, чтобы тянуть время. Не можете же вы найти маркиза де Шандоса в первый же день поисков!

Поль засмеялся.

— А затем?

— Затем вы пойдете от дома к дому, от одной двери к другой, повторяя каждому жителю заранее заготовленный текст, короткий и понятный.

— Например?

— «Мы ищем ребенка, который пропал девятого сентября тысяча восемьсот пятьдесят шестого года из Вандомского приюта. Не ночевал ли он у вас? Не слышали ли вы о нем?»

— И все?

— Дальше сообщаете приметы, которые узнали от начальницы приюта, и обещаете десять тысяч франков, если сведения жителей подтвердятся.

— Погодите, я запишу. Ничего лучшего мы все равно не придумаем.

Маскаро продиктовал текст, потом продолжал:

— В понедельник вы получите только отрицательные ответы. То же самое повторится во вторник, в среду и в последующие дни…

— Бедный де Шандос! — посочувствовал адвокат.

— Зато в субботу появится проблеск надежды. Фрего приведет вас на уединенную ферму, расположенную на берегу озера. Хозяина зовут Лоргелин. С ним живут жена и два сына. Вы, вероятно, застанете семью за обедом. Они пригласят вас к столу.

— Мы не откажемся, — вставил Катен.

— Правильно, адвокат. За едой вы заговорите о пропавшем ребенке. Жена Лоргелина поднимет руки к небу и воскликнет: «Святая Мария! Эти господа ищут нашего Пьера!».

Батист Маскаро был прекрасным рассказчиком. Его вдохновенный голос и выразительные жесты увлекали слушателей и заставляли их воспринимать все эти предполагаемые события так живо, как будто они происходили в действительности.

— Она скажет именно эти слова? — удивился Катен.

— Слово в слово! А потом ее муж расскажет, как в середине сентября тысяча восемьсот пятьдесят шестого года он нашел в придорожной канаве дрожащего от ночного холода мальчика и привел его домой. Ребенок не сказал своего имени, а может быть, и сам не знал его. Эти люди оставили мальчика у себя и прозвали Пьером. Вы захотите… Записывай, адвокат! — прервал свою речь Батист, заметив, что Катен заслушался.

— Мы захотим, — проговорил адвокат, хватая карандаш. — Что мы захотим?

— Рассказать Лоргелину приметы, которые узнали в приюте. Но хозяин не даст вам этого сделать.

— Почему?

— Он сам перечислит приметы мальчика и они в точности совпадут с полученными от начальницы.

— Вот здорово! — в восторге воскликнул Поль.

— Будь в это время настороже и внимательно наблюдай за герцогом: если ему от неожиданной радости станет плохо, сразу же дай воды.

— Дать воды, — бубнил адвокат, быстро водя карандашом по бумаге.

— Потом Лоргелин начнет расхваливать Пьера: какой он был добрый и умный, красивый и веселый… Хозяин был так рад этому ребенку, что нарушил свой долг и не сообщил о найденыше в приют, чтобы мальчика не забрали. И вся семья будет подтверждать каждое слово Лоргелина. Сыновья вспомнят, что Пьер писал не хуже нотариуса и даже отыщут в шкафу тетрадку, исписанную его рукой.

— А потом нам скажут, где сейчас живет молодой маркиз, мы отведем туда отца и получим обещанную им награду, — развеселился Катен.

— Ошибаешься, — осадил его Батист Маскаро. — Жена со слезами на глазах пожалуется вам на неблагодарность мальчика. Они приняли его, как родного сына, а он через год вдруг ушел с группой бродячих музыкантов. Вы почувствуете жалость к этим добрым людям. Лоргелин поведает, как он пытался отыскать Пьера и даже ездил для этого на праздники в Шато-Рено и в Блуа. Но все было напрасно. В заключение они покажут вам старую одежду, в которой мальчик сбежал из приюта и новую шапочку, которую он так и не успел надеть.

Ортебиз захохотал.

— Что, адвокат, попал пальцем в небо? — спросил он.

— Признаю, — честно сказал Катен. — Но я не понимаю, зачем нам выслушивать все эти россказни, если они не ведут нас к цели!

— Имей терпение и дай мне договорить до конца, — потребовал Маскаро. — Ты — парижский адвокат и умеешь только рыться в законах да ловко морочить людям голову! Перпиньян же, точно заправский сыщик, радостно объявит, что он нашел нить, крепко держит ее в руках и уверен, что с ее помощью распутает весь клубок. Это значит, что он отыщет молодого маркиза, если тот жив, или укажет могилу, если тот умер.

— По-моему, ты преувеличиваешь таланты господина Перпиньяна.

— Если он ошибется, его поправишь ты.

— Я?

— Ты, Катен. Ты.

— Но мои способности к искусству сыска не выше, чем у Перпиньяна.

— Тебе нужно будет только осторожно подтолкнуть его на указанную мной дорогу и при этом сделать вид, что ты ни во что не вмешиваешься. Но он не ошибется, я в этом уверен!

— Он тоже заранее выучит свою роль?

— На этот раз ты угадал. Скажи еще, что Перпиньян сделает в первую очередь?

Катен задумался.

Ортебиз и Поль насмешливо смотрели на него.

Батист протирал очки.

После довольно продолжительного молчания адвокат сказал:

— Сдаюсь!

Доктор и Поль Виолен покатились со смеху.

— Записывай, — продолжал Маскаро. — Он должен отвести вас в ближайшую гостиницу и потребовать у хозяина книгу записи постояльцев за тысяча восемьсот пятьдесят седьмой год. Перелистав ее, вы обнаружите, что в сентябре там останавливалась группа из девяти музыкантов, которая прибыла в двух каретах из Тура и через несколько дней отправилась в Париж. Их руководителя звали Вигуре.

Батист сделал паузу.

— Я успеваю, — успокоил его адвокат и перевернул страницу записной книжки.

— Вы убедитесь, что в книге больше нет никаких музыкантов и сделаете вывод, что именно Вигуре увел с собой мальчика.

— Великолепный ход! — оценил доктор. Виолен кивнул.

— Все это еще только цветочки, — самодовольно усмехнулся Маскаро.

— Так давай же скорее ягодки! — воскликнул Катен. Хозяин агентства снова стал серьезен.

— На полях книги вы обнаружите копию паспорта Вигуре. Вот она: «Жак Вигуре, родился в Бургонсе в году тысяча восемьсот двадцать седьмом. Рост один метр семьдесят два сантиметра. Глаза маленькие, серые, косые. Лицо румяное. Особые приметы: на безымянном пальце левой руки отсутствует первый сустав». Если вы после этого спутаете Вигуре с другим музыкантом, то вы просто олухи.

— Величай этим титулом Перпиньяна. Сыщик он, а не я, — огрызнулся адвокат.

— Найдя эти важные сведения, — продолжал Батист Маскаро, — наш сыщик будет пыжиться от гордости, словно он сам оказался наследником де Шандоса! И тут же заявит, что в Вандоме больше делать нечего. Поиски следует продолжать в Париже. Ты одобришь его мнение и немедленно увезешь герцога. Нельзя оставлять его там одного!

— Понятно, — ухмыльнулся Катен. — Я уверен, что он и сам захочет поскорее попасть в Париж. Только что мы будем здесь делать?

— Перпиньян отведет вас на Иерусалимскую, поскольку приезжие артисты должны были зарегистрироваться в полиции.

— Зачем ты впутываешь в это дело полицию? — заволновался Ортебиз.

— Для большей достоверности. Не бойся, туда обращаются за справками сотни людей в день!

— Продиктуй, что нам скажут в полиции, — напомнил Катен.

— Сначала ничего определенного, — сказал Батист. — Вас будут посылать из кабинета в кабинет до тех пор, пока герцог де Шандос не назовет себя и не предложит деньги. Тогда полицейские агенты начнут рыться в архивах и через неделю вы получите ответ.

— Который гласит?..

— Что артист Вигуре был в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году приговорен к двухлетнему тюремному заключению за то, что избил и ранил своего конкурента.

— А где он сейчас? — поинтересовался Поль Виолен.

— Вышел на свободу и находится под надзором полиции. Переменил профессию и торгует вином в переулке Дюплекс, недалеко от заставы Этуаль.

— Погоди, я запишу адрес, — прервал господина Маскаро адвокат.

— Можно продолжать?

— Да.

— В этом переулке всего одна винная лавка и вы легко узнаете Вигуре по обрубленному пальцу. Как только он поймет, кого вы ищете, он разразится бурным потоком грязной брани. Мальчик действительно играл в его оркестре несколько месяцев. «Он был горд, как павлин и ленив, как ящерица», — скажет Вигуре. Пьер так понравился его капельмейстеру Фрицу, что тот сбежал из оркестра вместе с мальчишкой. Без Фрица дела шли все хуже и в конце концов Жаку Вигуре пришлось стать виноторговцем.

— Я должен спросить его, какова судьба капельмейстера?

— Ты делаешь успехи, Катен!

— А что ответит Жак?

— Будет сыпать проклятиями. Но ты пригрозишь ему тюрьмой за похищение ребенка. Он сразу же притихнет и пообещает разузнать все, что вам угодно. Дня через четыре он сообщит, что его бывший капельмейстер находится в богадельне Сен-Маглуар.

— Я ее знаю, — сказал адвокат. — Мы с Перпиньяном отведем туда герцога и станем расспрашивать Фрица о мальчике.

— Фриц — старый, хитрый эльзасец. Вы увидите его трясущимся от дряхлости, почти умирающим. Шепни де Шандосу, чтобы он верил старику лишь наполовину. Капельмейстер расскажет вам с сильным немецким акцентом, как он любил Пьера и в какой восторг приводили его музыкальные способности мальчика. Он мечтал устроить ребенка в консерваторию, чтобы сделать его великим композитором, вроде Вебера или Моцарта. Поэтому Фриц отказывал себе во всем, вплоть до вина и табака, чтобы обеспечить вундеркинда всем необходимым для занятий и нанять учителей.

— Какое благородство, — заметил Катен.

— Не волнуйся: слезы старого крокодила тронут душу герцога. Он увидит, что его сын пробивался в жизни собственным трудом и талантом, как достойный потомок де Шандосов.

— Фриц скажет нам, наконец, адрес Пьера?

— Автор кончает роман там, где сочтет это нужным, — ответил Батист Маскаро, иронически выделив слово «роман».

— И когда же ты его закончишь? — проворчал уязвленный адвокат.

— Успокойся, уже скоро. Пиши дальше…

Катен вздохнул и перевернул очередную страницу.

— Затем эльзасец начнет жаловаться на мальчика. Оказывается, тот, когда подрос и выучился, ушел от Фрица, оставив капельмейстера без гроша в кармане и без всякой надежды на будущее. Впрочем, старый хрыч заботился о мальчике вовсе не из милосердия. Он хотел сколотить себе состояние, устраивая его концерты при всех королевских дворах Европы.

— Герцог обязательно спросит, куда ушел Пьер.

— Конечно.

— И что же ответит Фриц?

— «Юный музыкант перевез свое фортепиано в гостиницу на улице Арра. Там он стал давать платные уроки за тридцать франков в месяц. С тех пор прошло четыре года. Теперь он уже играет на балах и хорошо зарабатывает, но ни разу не прислал денег бедному Фрицу».

— Де Шандос отвалит капельмейстеру тысяч двадцать, или я не его поверенный, — сказал Катен.

— Пригодятся на мелкие расходы, — небрежно бросил Поль.

— После этого вы полетите, как на крыльях, на улицу Арра. Сердитый хозяин гостиницы вспомнит, что вынужден был выселить музыканта, так как прочим постояльцам надоело с утра до вечера слушать гаммы его учениц. Вы дадите хозяину двадцать франков. Он придет в хорошее расположение духа и поможет вам узнать адрес…

— Маркиза де Шандоса?

— Нет! Одной из его учениц. Это мадам де Гродорж, молодая вдова, которая живет на улице Сен-Луи. Услышав имя своего учителя, она очень мило покраснеет и скажет, что не знает его нынешнего адреса, но раньше он жил на улице Лагарп, в доме номер пятьдесят семь. С улицы Лагарп вас пошлют на улицу Жак, а оттуда — на Монмартр.

— Да сколько ж можно бегать! — сердито воскликнул адвокат.

— Радуйся, Катен, здесь вы и закончите свои похождения.

— Слава Богу!

— На Монмартре кумушка Брито, самая болтливая из парижских привратниц…

— Ого! — вырвалось у адвоката.

— …Расскажет вам все, что ей известно о музыканте Пьере. В заключение она сообщит, что месяц тому назад он обручился с дочерью банкира Мартен-Ригала.

— Вот это ловко! — восхитился Катен.

— Герцог де Шандос тут же потащит вас к нашему доброму другу Мартен-Ригалу и вы увидите там… Кого бы вы думали?

— Пьера?

— Да.

— Кто же он?

— Познакомьтесь: Поль Виолен, жених прекрасной Флавии Мартен-Ригал, он же маркиз де Шандос!

— Браво! — крикнул Ортебиз и зааплодировал.

— Задумано великолепно, — подхватил Катен.

Господин Маскаро раскланялся с видом актера, в десятый раз выходящего на овации.

У Поля кружилась голова.

Когда все немного пришли в себя, Батист Маскаро сказал:

— Я без ложной скромности принимаю ваши похвалы, господа. Но меня гораздо больше интересуют ваши замечания. Какие недостатки вы заметили в моем проекте? Назовите — и я их сейчас же исправлю. Порой ничтожная песчинка опрокидывает самую лучшую колесницу.

— Надо все хорошенько обмозговать, — отозвался адвокат.

— Я не нахожу никаких недостатков. То, что ты сделал, Батист, — это предел совершенства, — проговорил Ортебиз, искоса поглядывая на адвоката, которого терпеть не мог.

Поль Виолен промолчал.

— Давайте искать изъяны вместе, — предложил Маскаро.

Он по привычке стал размышлять вслух.

Суть его рассуждений сводилась к следующему.

Ставится грандиозный спектакль для одного зрителя.

Главное действующее лицо — великий сыщик, роль которого с блеском сыграет господин Перпиньян.

Порукой тому — его непомерное тщеславие. Он должен будет как можно больше пыжиться и бахвалиться, то есть играть самого себя.

Правда, господин Перпиньян глуп, но думать ведь ему не придется.

Сможет Ли герцог в чем-нибудь усомниться?

Во-первых, нам хорошо известно простодушие господина Норберта.

Во-вторых, он будет получать подробные сведения, которые будут много раз подтверждаться из различных источников.

В-третьих, тщательные поиски будут продолжаться достаточно долго, чтобы выглядеть вполне правдоподобными.

Так что сомнений у него быть не может.

Но для того, чтобы исключить даже тень сомнения, надо вторично прогнать герцога по той же дороге.

Как это сделать?

Очень просто.

Молодой маркиз, роль которого сыграет Поль Виолен, будет растроган до слез рассказом герцога о том, как он искал сына.

Пьер-Поль захочет снова обнять всех своих благодетелей.

Господин де Шандос поведет сына по той же дороге — и везде его признают.

Поля хорошо встретят у его будущего тестя, банкира Мартен-Ригала, а также на улицах Сен-Луи, Монмартр, Жак и Лагарп.

Его назовут по имени на улице Арра.

Фриц бросится ему на шею.

Вигуре его обругает.

Все семейство Лоргелина расцелует его и на прощание отдаст шапочку, которую не успели ему подарить много лет назад.

— И все это так и будет, друг Катен, потому что путь, по которому вы пойдете, создал я, — закончил Батист Маскаро. — А все эти люди, от Лоргелина до Бригитты — мои рабы, поскольку каждый из них у меня в руках. Точно так же, как прекрасная графиня де Мюсидан. Думаю, что в победе сомневаться не приходится. Можете, господа, приступать к дележу двенадцати миллионов герцога де Шандоса!

Катен медленно встал.

— Я восхищен, Батист, твоим терпением и твоей гениальностью. Я потрясен глубиной твоих замыслов и точностью их осуществления. Но теперь моя очередь. Я должен сообщить тебе то, что мне под большим секретом рассказал господин герцог. Как мне ни жаль, но эта новость разрушит все твои планы.

Ортебиз испугался.

Он презирал Катена как труса, готового в любой момент предать сообщников для спасения собственной шкуры. Однако доктор многое бы отдал за то, чтобы обладать таким же острым умом, как адвокат. Раз Катен говорит, что пора прощаться со всеми надеждами, то дело плохо!

Поль настороженно ждал продолжения.

Один лишь Маскаро, как ни в чем не бывало, торжествующе улыбался.

— Говори, — сказал он.

— Батист, тебе не удастся обмануть герцога.

Маскаро сочувственно взглянул на адвоката.

— С чего ты взял, что я хочу его обмануть?

— Ты сочинил для этого целую пьесу и продиктовал ее мне.

— А разве ты всегда говоришь мне правду?

Катен опустил голову.

— Так почему бы и мне не поморочить тебе голову? Я никогда не имел глупой привычки рассказывать всю правду людям, которым я не доверяю. Один из таких людей — ты.

Растерянный адвокат смотрел на хозяина агентства широко открытыми глазами.

— Перпиньян знает ровно столько, сколько ему положено знать. Почему же ты думаешь, что с тобой я поступаю иначе? — продолжал тот. — Что мне мешало до поры до времени не говорить тебе, что Поль Виолен — на самом деле сын герцога де Шандоса?

Совесть адвоката была действительно нечиста. Если он изменил сообщникам и не сообщил им секрет герцога де Шандоса, то почему они, зная об этом, не могут водить его за нос? Батист вполне способен сочинить всю эту пьесу только для того, чтобы расставить капкан для изменника Катена…

Адвокат некоторое время молчал, перебирая в уме подробности описанных в пьесе событий и их возможные последствия.

Никакой опасности для себя он не обнаружил.

— Я не меньше вас всех. — заговорил он, — заинтересован в том, чтобы Поль Виолен был настоящим наследником герцога. Но если бы это было так, то зачем бы ты тратил столько сил и времени на подготовку спектакля? Так что ты сам заставляешь меня усомниться в аристократическом происхождении Поля.

— Сомневайся, сколько влезет, — грубо буркнул доктор.

— Дело не во мне. Герцог обязательно откроет обман. И я не знаю, как ему помешать…

Батист жестом прервал адвоката.

— Ты что, все еще не понял? Поль Виолен действительно сын де Шандоса.

— Что означает эта дурацкая комедия? — взорвался Катен.

— С каких пор правда стала комедией? — осведомился Батист Маскаро.

— Ну, если ты так настаиваешь, то позволь мне узнать правду, — сказал адвокат.

— Желаю тебе рассеять все свои сомнения.

Катен подошел к Полю.

— Встаньте, пожалуйста, месье наследник.

Поль Виолен встал.

— Прошу вас снять сюртук.

Хозяин агентства и доктор многозначительно переглянулись.

Ортебиз глубоко вздохнул, как это делает грузчик, освободив свои плечи от тяжелой ноши.

— Только и всего, — прошептал он. — Ну, тогда нам нечего бояться. Если уж хитрый лис Катен не нашел препятствий посложнее, то дело в шляпе!

Виолен все еще не снимал сюртук и вопросительно посматривал на хозяина.

— Доставь это удовольствие нашему другу, — сказал Батист.

Поль снял сюртук и повесил его на спинку кресла.

— Теперь, — сказал адвокат, — закатайте до плеча рукав сорочки.

Виолен повиновался.

Едва взглянув на его руку, Катен обернулся к Маскаро и уверенно произнес:

— Это не сын де Шандоса!

К немалому удивлению адвоката, Батист и Ортебиз разразились хохотом.

— Но я говорю правду, — сказал Катен.

Хохот усилился.

— Герцог тоже с первого взгляда это увидит…

— Довольно, — сказал Маскаро и обернулся к Ортебизу.

— Доктор, объясните нашему другу, что он неправ, хотя и говорит сущую правду.

Врач подошел к адвокату, с иронически — торжественным видом взял Поля за руку и начал:

— Видишь ли, Катен, ты утверждаешь, что Поль не является наследником герцога, поскольку не находишь на его теле известной тебе приметы. Если бы ты, как честный компаньон, предупредил нас об этом, то она уже давно была бы на своем месте.

— Не может быть!

— Может, адвокат! Я врач и знаю, что говорю. В тот день, когда герцог будет осматривать руку Поля, на ней будут такие приметы, в которых не сможет усомниться сам Фома Неверующий!

— Каким образом?

— Герцогу сообщили в Вандомском приюте, что его сын в двенадцать лет получил ожог плеча. Так?

— Откуда вы знаете? — пролепетал изумленный адвокат.

— Мы знаем если не все, то очень многое. На плечо мальчика опрокинулось ведро кипятка. Верно?

— Да…

— Если бы Поль в двенадцать лет пережил подобное несчастье, то сейчас мы увидели бы здесь большой шрам с тремя ответвлениями. Середина его с самым глубоким поражением кожи находилась бы на плече, а ветви расходились бы по спине, груди и предплечью.

Доктор водил пальцем по телу Виолена, иллюстрируя свой рассказ.

— Кроме того, на коже тут и там были бы разбросаны кругообразные следы брызг.

Катен кивнул.

— Так бы это и было, — подтвердил он. — Если бы ведро опрокинулось на Поля, а не на сына герцога.

— Благодари Бога, адвокат, что в агентстве Батиста Маскаро есть врач!

— И что же этот врач сделает? Даже если ты обольешь Поля кипятком, через месяц шрам будет выглядеть слишком свежим.

— Слушай, что я сделаю. Прямо отсюда Виолен пойдет ко мне.

— Прекрасно.

— Я положу его в своем кабинете на операционный стол.

— Поля уже тошнит от страха, — сказал Катен.

— Не беспокойся, мой мальчик, я тебе все сделаю под общим наркозом. Ты ничего не почувствуешь!

— Дальше, — потребовал адвокат.

— Когда Поль уснет, я приложу к его плечу кусок ткани, смоченной в одном реактиве, который я сам составил и держу в большом секрете.

— И что же?

— А то, что этот кусок мягкой ткани будет вырезан в форме шрама, который я тебе описал. Маленькие кружки той же ткани изобразят брызги. Минут через десять я сниму это все с Виолена и перевяжу полученный шрам по моему собственному методу. Затем разбужу Поля и угощу его отличным ужином. Приходи и ты, Катен. У меня сегодня на ужин фазаны.

Батист удовлетворенно потер руки.

— Что скажешь? — спросил он у пристыженного адвоката.

— Идея великолепна. Но вы не учли, все же, одну мелочь.

— Какую?

— Что одно лишь время может придать шраму тот вид, который он должен иметь через столько лет.

— Это я беру на себя, — ответил Ортебиз. — Я достаточно разбираюсь в медицине, чтобы через месяц показать вам прекрасный старый шрам. Конечно, он не обманет лучших врачей Парижа, но за герцога де Шандоса я ручаюсь.

Поль Виолен зашатался, как пьяный, и упал на пол.

— Что с ним? — вскричал адвокат.

Доктор осмотрел молодого человека и коротко ответил:

— Обморок.

— Что надо делать? — спросил Маскаро.

— Принеси холодной воды и вели заварить кофе, — ответил Ортебиз, расстегивая Виолену воротник.

Батист вышел.

— А я чем могу помочь?

— А ты, Катен, подложи под ноги подушки с кресел, это вызовет прилив крови к голове.

— Готово, — сказал адвокат, выполнив указание доктора.

— Хорошо. А где вода?

— Вот, — произнес Маскаро, входя в комнату. — Бомаршеф готовит кофе.

— Отлично.

Ортебиз побрызгал водой в лицо Полю.

Тот не шевельнулся.

— Дайте мне одеяло или небольшой ковер. Надо его тепло укрыть.

— Возьми его сюртук, — сказал Батист.

Доктор укрыл Виолена.

— Через несколько минут он придет в себя.

— А если нет?

— В таких случаях срочно приглашают врача, — ответил Ортебиз. — Но нам спешить некуда: я и так уже на месте.

Подложив Виолену подушки, Катен отошел в сторону и задумался.

Адвокат был очень расстроен. Все его хитрости обернулись против него.

За такую важную новость, как примета наследника герцога, можно было бы многое потребовать при дележе добычи! Однако он опоздал: сообщники уже каким-то образом узнали о шраме на плече маркиза де Шандоса. Теперь долю Катена урежут.

Двенадцать миллионов! Из-за доли от такого пирога стоит поторговаться…

— Так на чем мы остановились? — прервал его размышления громкий голос Маскаро.

— На последних сомнениях адвоката, — отозвался Ортебиз.

— К дьяволу все сомнения! — воскликнул Катен с совершенно искренним восторгом. — Все предусмотрено до последней мелочи и игра стоит свеч. Я играю с вами! Можете положиться на старого друга Катена! Батист, я преклоняюсь и смиряюсь. Я твой душой и телом!

Маскаро и Ортебиз переглянулись. Они прекрасно знали, что последует за этим вступлением.

— Ты прав, как Евангелие! Миллионы де Шандоса уже у нас в кармане! Я пришел к дележу последним, это правда, но мне ведь принадлежит важная роль в твоем спектакле. Вы без меня ничего не смогли бы сделать…

— Ты получишь свою долю, — уклончиво ответил Маскаро.

— Я хочу получить долю, равную вашим.

— Хорошо, — ответил Батист.

— Рассчитывай, — прошептал доктор.

Друзья скрепили уговор, обменявшись рукопожатиями.

— У меня есть вопрос, — сказал адвокат.

— Слушаем.

— Уверены ли вы в том, что герцог не знает никаких других примет своего сына?

— По-видимому, не знает. Ведь новорожденного сразу же подменили и отправили в приют.

— А герцогиня?

— Она была очень больна. К тому же от нее, наверно, стремились скрыть сам факт подмены. Это проще всего сделать до того, как она впервые увидит своего ребенка. Поэтому есть основания полагать, что ей никакие другие приметы неизвестны.

— Но его видел Жан. Он, как вы помните, был против подмены младенца. Вполне возможно, что он постарался запомнить приметы на тот случай, если герцог когда-нибудь раскается в своем злодеянии и захочет вернуть сына.

При этих словах адвоката Маскаро сразу стал очень серьезен.

— Я уже думал об этом. Но не могу ничего разузнать…

— Я беру это на себя, — радостно объявил Катен. — Завтра же расспрошу Жана. Скажу ему, что для успеха поисков нужны дополнительные сведения.

Адвокат старательно демонстрировал сообщникам, как он полезен для общего дела.

— Есть и еще одна опасность. Что, если в присутствии де Шандоса Поля узнает, кто-нибудь из его прежних знакомых? Кто может дать гарантию, что этого не случится?

— Я, — сказал Маскаро.

— Откуда такая уверенность?

— Ортебиз, как там твой пациент? — спросил Батист.

— Скоро очнется. А как кофе?

Маскаро выглянул в коридор.

— Бомаршеф, кофе! — крикнул он.

— Откуда у тебя такая уверенность? — повторил адвокат.

Хозяин, наконец, удостоил его ответом.

— Пока Поль был беден, нищета удаляла его от людей. Единственной его знакомой была любовница, да и та от него вскоре ушла. Это та самая Роза, на которую ты, Катен, уговорил подрядчика Ганделю написать жалобу.

— На этом основании ее уже посадили в женскую исправительную тюрьму Сен-Лазар, — сообщил адвокат.

— Я это знаю, — сказал Батист Маскаро. — Как видишь, выдавать Виолена некому.

— Я слыхал, что v него есть покровитель…

— Да.

— Почему же ты о нем не упоминаешь?

— Он никогда не встречается с герцогом.

— Кто же это?

— Граф де Мюсидан, муж прекрасной Дианы и убийца отца Поля.

— Значит его отец…

— Монлуи, — сказал всезнающий Маскаро.

Вошел Бомаршеф с чашкой горячего кофе.

Доктор подозвал его:

— Поль приходит в себя. Помоги мне поднять его с пола.

— Ты записал весь сценарий, — продолжал Батист, обращаясь к адвокату. — Приступай к его выполнению. А я буду содействовать свадьбе Поля с Флавией Мартен-Ригал.

— Не забудь о Генрихе де Круазеноа, — напомнил Катен.

— В течение месяца Генрих объявит о создании нашего акционерного общества и станет мужем Сабины де Мюсидан, дочери Дианы, — ответил Батист Маскаро.

Тем временем Поль уже был посажен в кресло и Бомаршеф поил его кофе.

— Неужели тебя так потрясла маленькая операция, которую я собираюсь сегодня сделать? — спросил Виолена доктор.

— Нет.

— Так в чем же дело?

— Я очень хотел стать наследником герцога де Шандоса. Но это невозможно…

На Виолена градом посыпались вопросы:

— Почему?

— С чего ты это взял?

— Ты что, с ума сошел от радости?

Поль печально покачал головой.

— Я знаю его, — с трудом проговорил он.

— Кого?

— Сына герцога де Шандоса.

Наступила мертвая тишина.

Все стояли, как громом пораженные.

Батист Маскаро первым овладел собой и спросил:

— Откуда ты знаешь, что это — он?

— Когда доктор подробно описал и показал на мне форму шрама, по которому должны узнать маркиза, я вспомнил, что как раз такой ожог есть у одного человека…

— Что ты о нем еще знаешь?

— Говорят, что он был воспитанником Вандомского приюта.

— Это он! — вскричал Катен.

— Как его зовут, что он делает и где живет? — быстро спросил Батист.

— Андре, скульптор…

— Тысяча чертей! — завопил Маскаро, вне себя от злости. — Уже в третий раз проклятый штукатур становится поперек моей дороги! Клянусь, что этот раз — последний!

Андре, как скульптор-орнаментщик, целые дни проводил на небрежно сколоченных деревянных лесах. Жизнь его часто висела на волоске.

Но этот волосок был гораздо крепче, чем хотелось бы почтеннейшему Батисту Маскаро.

Хозяин таинственного агентства хотел бы погубить ненавистного ему художника так же легко и быстро, как задувать на ночь свечу у изголовья своей постели…

Этому мешало одно непредвиденное обстоятельство: Андре был уже предупрежден.

Он любил Сабину де Мюсидан и знал, что любим ею.

Недавно он получил от нее очередное письмо и с изумлением прочитал, что она выходит замуж за Генриха де Круазеноа. Девушка писала, что вынуждена выбирать между любовью к нему и честью своей семьи, что она не может предать родителей и просит забыть ее.

Это так же невозможно, как погасить солнце!

Она любит Андре и выходит замуж за другого?

Ее заставили!

Кто?

Родители, судя по тому, что она пишет.

Почему?

Андре перечитал письмо и пришел к выводу, что графы де Мюсидан стали жертвой какой-то подлости со стороны Генриха.

Сабина пишет об угрозе для чести семьи.

Значит, эта подлость — шантаж.

Если Генрих знает о любви Сабины к Андре, то не оставит в покое и его.

Так скульптор получил предупреждение.

Однако он не собирался ждать, пока ему нанесут удар.

Андре решил жениться на Сабине несмотря ни на что.

Для этого надо было расстроить планы Генриха де Круазеноа.

Но как это сделать?

Андре обратился за советом и помощью к де Брюле.

— Мы должны рассчитывать только на собственные силы, — сказал барон де Брюле, выслушав его. — Полиция нам не поможет. Ведь у нас нет никаких доказательств…

— Кроме того, мы можем оказать медвежью услугу семье Сабины. Кто знает, какие ужасные тайны в руках ее врагов!

— Хуже всего то, что граф де Мюсидан вынужден будет помогать своим врагам против нас.

— Об этом я не подумал. Вероятно, так оно и будет, — грустно согласился Андре.

— Поэтому мы должны действовать сами, тайно, и доказать, что честный человек может быть не менее хитер, чем мошенник, — продолжал барон. — И главным нашим оружием должна быть…

— Шпага?

— Нет. Осторожность. Осторожность, доходящая до трусости.

— Времена рыцарства миновали…

— Да. Поэтому помните, что с этой минуты вы не имеете права ходить ночью по улицам. Вас не станут вызывать на дуэль, а попросту пырнут ножом.

— Я буду осторожен, — пообещал Андре.

Де Брюле хорошо знал характер друга и не очень поверил в это.

Они договорились сделать вид, что поссорились, и больше не встречаться на людях.

Каждый из них постарается сойтись поближе с Генрихом де Круазеноа и будет собирать сведения о нем.

Барон де Брюле обратится за помощью к экстравагантной виконтессе де Буа-д'Ардон, которая не раз доказывала им свою дружбу.

По вечерам, когда стемнеет, они будут встречаться в маленьком кафе на Елисейских полях, чтобы обменяться своими впечатлениями и открытиями.

Приняв эти решения, друзья расстались.

«Самое главное — я должен быть абсолютно уверен в успехе, — думал Андре, шагая домой. — Тогда все будет получаться как бы само собой. Точно так же, как больной выздоравливает быстрее, если ему не напоминают о его недуге. Одна только мысль о том, что я теряю Сабину, может свести меня с ума в самый неподходящий момент. Когда умрет последняя надежда, тогда и буду отчаиваться».

Половину ночи он провел в размышлениях.

Основная проблема: где взять время?

Чтобы выяснить, как удалось Генриху заставить графов Мюсиданов обещать ему свою дочь, нужно вести слежку за де Круазеноа с утра до вечера.

И неизвестно, сколько дней.

Зато совершено ясно, что каждый день придется есть, пить, нанимать фиакр, да мало ли что еще…

Занять денег у де Брюле?

Он, конечно, даст.

Но нельзя бросать работу у подрядчика Ганделю: если за Андре уже следят, то противники сразу же поймут, что он начал какую-то игру.

Около часу ночи Андре решил, что утром пойдет к Ганделю и расскажет ему все.

Разумеется, кроме имени своей любимой.

Добряк Ганделю поможет ему выкроить свободное время для слежки за Генрихом.

С этой мыслью молодой человек уснул.

…В девять часов утра он уже подходил к дому господина Ганделю.

Первым, кого он встретил во дворе, был сын подрядчика, каким-то чудом поднявшийся так рано.

Молодой Ганделю подпирал стенку и от нечего делать смотрел, как конюхи чистят лошадей.

Воротник его был помят, галстук плохо завязан, а волосы не расчесаны.

Гастон де Ганделю, как он называл себя в свете, мрачно курил английскую сигару, держа руки в карманах и всем своим видом выражая отвращение ко всему окружающему и полное разочарование в жизни.

Заметив Андре, он гортанно закричал:

— Вот он, наш великий художник! Ставлю десять луидоров, что вы идете к папе по личному делу!

— Да. Он у себя?

— Папа дома. Идите, он скорее будет говорить с вами, чем со мной, своим единственным наследником. Он заперся от меня в кабинете.

— Вы шутите?

— Не имею такой привычки. Спросите у моих друзей — графа Шарля или маркиза Гельдера — часто ли я шучу. Папа мной недоволен. А я нахожу его деспотизм смешным, как говорит Лезнер.

Молодой Ганделю отвел Андре в сторону, чтобы конюхи не услышали продолжения их разговора.

— У меня нет ни гроша! — трагически зашептал Гастон. — Это невыносимо! Человек с дырявым кошельком — уже не человек, как говорит Леонтина. К тому же папа не хочет оплачивать мои долги и даже грозится напечатать об этом объявление в газетах. Неужели он надеется испугать меня…

Молодой человек умолк на полуслове, будто его вдруг осенила удачная мысль.

— Послушайте, не можете ли вы сделать мне пустяковое одолжение? — спросил он.

— Какое?

— Дайте взаймы десять тысяч франков. Я верну вам двадцать тысяч в день моего совершеннолетия.

Скульптор был крайне удивлен подобной просьбой.

— Я должен вам признаться, месье… — начал было Андре, но Гастон прервал его.

— Боже мой, какую же глупость я сморозил! Простите меня и ни в чем не признавайтесь! Если бы у вас было десять тысяч франков, вы не работали бы здесь, как говорит Дюпюи. Но мне позарез нужна эта сумма! Я подписал долговое обязательство на имя Вермине, а он неумолим. Вы, конечно, знаете Вермине?

— Впервые о нем слышу.

— Вы приехали из Китая или свалились с Луны? Он — директор Общества взаимного дисконта, мой милый Андре!

— Простите, но я впервые слышу и о дисконте. Что это?

— Учет векселей с выплатой процентов за неиспользованное время. Понимаете?

— Не совсем. Но это, пожалуй, неважно. Я никогда не подписываю векселей.

Гастон был поражен такой непрактичностью собеседника.

— Это очень просто, выгодно и удобно! Напрасно вы отказываетесь от такого прекрасного способа в один миг избавиться от всех забот! Мне нужны были деньги, я обратился к Вермине — и он тут же отсчитал их. Если бы я попросил вдвое больше, то он и тогда бы не отказал мне. Добрейший человек!

— Вы так думаете?

— Конечно! Только одно меня немного беспокоит: я по его совету, для облегчения дисконта, подписал векселя чужим именем.

Наивное признание великовозрастного балбеса испугало скульптора.

— Что вы наделали? Это же преступление! — воскликнул он.

— Ничего подобного, — спокойно ответил Гастон. — Ведь я же заплачу! К тому же мне нужды были деньги. Я задолжал Ван-Клопену. Вы его знаете? Ну, конечно, знаете! Его знают все! Великолепный модельер! Как он умеет одевать дам!.. Я заказал ему три платья для своей Зоры. Поэтому мне и пришлось обратиться к Вермине, ведь папа не дал бы мне столько денег. Так что во всем виноват папа.

— Вы в этом уверены?

— Еще бы! — громко заговорил обозленный Гастон, совершенно забыв о существовании конюхов. — А то, что отец доводит меня до крайности, не преступление с его стороны? Добро бы он сердился только на меня! Но вымещать злость на ни в чем не повинной женщине — это уже совсем непорядочно! Бедная мадам де Шантемиль!

— Кто это? — спросил Андре.

— Вы что, не знаете Зору? Вы же пировали вместе со мной у нее на новоселье!

— Так вы говорите о Розе?

— Да. Только мне не нравится это имя и я его переделал на свой вкус. Так вот, папа недавно обозлился на нее. И как вы думаете, что он сделал? Ставлю двадцать луидоров, что не угадаете!

— И пытаться не буду!

Молодой Ганделю опять заговорил тише.

— Он подал на нее жалобу в полицию.

— За что же? — удивился Андре.

— За развращение несовершеннолетнего, то есть меня. Как будто меня еще можно развратить!

— И что же с ней сделали?

— Арестовали и посадили в Сен-Лазар, — ответил Гастон, вытирая глаза рукавом. — Бедная Зора! Я вообще уже совсем разочаровался в женщинах, но Зора…

Гастон всхлипнул.

— Как она меня любила! — продолжал он. — Какие у нее шикарные волосы! Ее парикмахер двадцать раз говорил мне, что больше ни у кого таких не видел. И ее — в Сен-Лазар?!

Молодой Ганделю со злостью отшвырнул окурок сигары.

— Когда за ней пришли полицейские, она подумала обо мне и сказала: «Мой волчонок, чего доброго, пустит себе пулю в лоб». Мне передала эти слова ее кухарка. А я ничего не могу сделать для своей Зоры! Я ходил в Сен-Лазар, чтобы утешить ее, но меня туда не пустили…

Он заплакал.

— Не отчаивайтесь, месье Гастон, — тихо проговорил Андре. — Наберитесь мужества.

— Его-то у меня хватает! Как только стану совершеннолетним, сразу женюсь на ней! Вот увидите! А еще я отомщу негодяю Катену. Вы его знаете?

— Нет.

— Это поверенный моего отца. Он донес папе, что у меня много долгов, посоветовав не давать мне денег и написать жалобу на Зору. Папа бы никогда не додумался сделать такую подлость! Завтра же вызову адвоката на дуэль. Вы не хотите быть моим секундантом?

— Я почти ничего в этом не смыслю.

— Ну и не надо! Я найду себе таких секундантов, что он испугается одного их вида! У меня есть знакомые офицеры. Дело ясно как день! Он меня оскорбил! Я ставлю условия. Стреляемся на пистолетах с десяти шагов. Или пусть адвокат посоветует папе забрать жалобу!

В другом настроении Андре, вероятно, посмеялся бы над этим ребячеством. Но сейчас он слишком спешил и рад был бы поскорее отделаться от назойливого юнца.

Ему повезло. Из дома вышел лакей и доложил:

— Господин художник, хозяин увидел вас из окна кабинета и желает говорить с вами.

— Сию минуту, — поспешно отозвался Андре и прибавил, обращаясь к Гастону:

— Желаю вам успеха.

Молодой Ганделю остановил скульптора.

— Вы идете к отцу, — прошептал он. — Попросите его за меня. Он уважает вас. Скажите, что я доведен до полного отчаяния и намекните на возможность самоубийства. Это его испугает. Если он выпустит Зору и заплатит мой долг Вермине, то я готов сделать для него все, что угодно…

Избавившись, наконец, от Гастона, Андре вошел в кабинет господина Ганделю.

Если Ганделю-сын больше изображал отчаяние, чем испытывал его в действительности, то у отца оно было неподдельным.

Подрядчик сидел в кресле с совершенно убитым видом.

Увидев скульптора, он встал.

— Благословляю то дело, которое привело вас сюда, — сказал он. — Вы очень нужны мне!

— Это очень печальное дело, — ответил Андре, опустив голову.

— Что с вами, мой друг? — спросил Ганделю.

— Мне угрожает страшная опасность.

Подрядчик побагровел от возмущения.

— Господи Иисусе! — вскричал он. — Что делает с нами судьба! И куда смотрит Провидение? Неужели уделом всех умных и честных людей вечно будут только пытки, слезы и унижения? Неужели будут вечно торжествовать и наслаждаться жизнью одни лишь подлецы? Почему только им доступно счастье?..

Немного успокоившись, господин Ганделю сказал:

— Андре, чем я могу вам помочь?

— Я пришел к вам с большой просьбой.

— Спасибо, что обратились ко мне. Значит, вы считаете меня своим другом.

— Да, господин Ганделю.

— Дружба такого благородного человека, как вы, примиряет меня с Провидением. Говорите, в чем дело.

Андре рассказал старику простую и трогательную историю своей любви, затем подробно описал нынешнее положение дел.

— Что я могу для вас сделать? — спросил Ганделю.

— Позвольте мне передать руководство строительством кому-нибудь другому. Я буду участвовать в распределении работ и делать вид, что продолжаю ими заведовать. На самом же деле я буду выполнять обязанности простого художника. Это даст мне больше свободного времени для достижения моей цели и некоторые средства к существованию.

— Только и всего?

— Для меня это очень много.

— Делайте со стройкой, что хотите, — сказал старик. — В вашем распоряжении и я сам, и все мое имущество. Если бы вы были моим сыном!

Господин Ганделю достал платок и вытер набежавшие слезы.

Затем он подошел к окованному железом сундуку, открыл его, вынул толстую пачку банкнот и вложил их в руку Андре.

— Борьба, которую вы начинаете, потребует много денег. Возьмите, здесь двадцать тысяч франков. Вы вернете их, когда вам будет угодно.

— Благодарю вас, — пробормотал скульптор, — но…

— Берите, — перебил Ганделю. — И дайте мне возможность тоже обратиться к вам с просьбой. Для этого я и пригласил вас сюда. Садитесь…

Андре спрятал деньги в карман и сел, ожидая продолжения.

Вернувшись в свое кресло, господин Ганделю закрыл лицо руками и долго молчал.

— Дорогой друг, — заговорил он наконец прерывающимся от волнения голосом, — вам известна причина моего горя…

— Да.

Андре не сомневался, что речь пойдет о Гастоне.

— Мой презренный шалопай…

— Он повзрослеет и исправится. Самый большой его недостаток — молодость.

Ганделю опустил руки и посмотрел Андре в глаза.

— Сын мой стар, — произнес несчастный отец. — Стар, как все пороки… Я несколько лет терпел его безобразия, но больше не могу. Он угрожает мне самоубийством? Этого я не боюсь: мальчишка чересчур малодушен… Но мое честное имя он опозорит! И я не знаю, как этого избежать…

Андре вздрогнул.

Он вспомнил о подделанных Гастоном подписях на векселях.

— Я всегда был слишком мягок к нему. Стать строгим?

Поздно. Теперь это ничего не изменит… Стало быть, остается лишь одно: в очередной раз уступить ему. Бездельник влюблен до безумия в очень подозрительную женщину. Ее зовут Роза. Я лишил ее свободы…

Старик глубоко вздохнул.

— Придется вернуть ему эту женщину и уплатить все его долги. Это — малодушие, я знаю. Но, не уважая сына, я все же люблю его… Все еще надеюсь, сам не зная, на что… Может быть, в этой Розе есть что-то хорошее и она повлияет на него? Но кто побудит ее к этому? Кому мой сын признается во всех своих долгах? Друг мой, я могу рассчитывать только на вас.

— Я буду рад вам помочь, — сказал Андре. — Сегодня же поговорю с Гастоном, а с Розой — сразу после ее освобождения.

Они рассмотрели ситуацию со всех сторон и решили, что успеха можно добиться только хитростью.

Стоит Гастону почувствовать, что отец готов уступить, как он сразу же начнет злоупотреблять добротой старика.

Андре должен выступить в роли посредника между обоими Ганделю с тем, чтобы приказывать сыну от имени отца и передавать отцу просьбы сына.

Надо создать у Гастона впечатление, будто его просьбы выполняются только потому, что их поддерживает Андре.

Таким образом, недостаток отцовского авторитета уравновесится посторонней силой, которая сможет заставить себя слушаться.

План был хорош.

Лишь одно смущало молодого скульптора: сможет ли он осуществить до конца этот прекрасный замысел? Ведь он вступает в борьбу за Сабину с противником, от которого можно ожидать, по-видимому, любой подлости…

Однако и отказать в помощи господину Ганделю невозможно!

Андре честно поведал старику свои сомнения и обещал сделать все, что сможет.

На этом они расстались.

…Гастон нервно курил очередную сигару.

Он не находил себе места, с лихорадочным нетерпением ожидая ответа отца.

Как только Андре появился в дверях, молодой человек бросился ему навстречу.

— Ну, что? Вы передали папе то, что я просил?

— Да.

— И что он сказал?

— Я еще никогда не видел господина Ганделю таким сердитым, но все же надеюсь добиться от него некоторых уступок, — уклончиво ответил Андре.

— Освободит ли он Зору?

— Может быть.

Гастон подпрыгнул от радости.

— Какое счастье! Как только ее выпустят, я подарю ей новый экипаж!

Эта детская выходка человека, не имеющего ни гроша в кармане, нисколько не удивила скульптора. Он уже достаточно хорошо знал молодого Ганделю и заранее ожидал чего-то подобного.

— Потише, пожалуйста, — холодно заметил он. — Если ваш отец услышит то, что вы сейчас сказали, то мадам Зора останется в Сен-Лазаре.

— Неужели?

— Совершенно точно. Имейте в виду, что отец вернет Зору и оплатит ваши долги только при условии, что вы исправитесь и перестанете его позорить на весь Париж.

— Я обещаю ему это и все, что ему еще будет угодно!

— Господин Ганделю знает, как вы щедры на обещания и как скупы на их исполнение.

— Чего же он хочет? — испуганно спросил Гастон.

— Доказательств.

— Это плохо…

— Такова воля вашего отца.

— Какие же доказательства он требует?

— Я и сам еще не знаю. Давайте придумаем их вместе. Затем я представлю их ему от вашего имени и если он сочтет, что они достаточно надежны, то все будет в порядке. Я уверен в этом.

— Значит вы, — воскликнул Гастон, — можете добиться от отца всего, чего хотите?

— Нет.

— Тогда откуда у вас такая уверенность?

— Как вы, Гастон, недавно выразились, он меня уважает. Я могу доказать это тем, что именно мне ваш отец поручил оплатить наличными векселя…

— …Которые я подписал у Вермине?

— Да, кажется. Я говорю о тех, на которых вы подделали подписи.

Ганделю-младший в восторге хлопнул в ладоши.

Несмотря на всю свою неопытность и развращенность, юноша чувствовал, что совершил глупость, а слова скульптора о том, что подделка подписи является преступлением, окончательно смутили его.

— Вот это да! Как быстро папаша расщедрился! — воскликнул он. — Благодарю вас за содействие. Давайте же скорее деньги!

Андре насмешливо покачал головой.

— Извините, но я вручу вам деньги только в обмен на векселя. Так распорядился ваш отец.

— Послушайте, да это же просто издевательство! Кто же мне даст векселя, пока я не принесу деньги?

— Этот замкнутый круг очень легко разорвать, — сказал Андре.

— Как?

— Идемте к Вермине вместе.

Гастон скорчил недовольную гримасу.

— Отец обращается со мной не как с сыном, а как с ненадежным клиентом!

— А что ему остается делать, если вы — ненадежный сын? Не будем терять времени. Деньги у меня с собой, мы можем сейчас же выкупить векселя.

— Делать нечего, — вздохнул молодой шалопай. — Придется слушаться папу. Подождите меня минутку, я только переоденусь.

Полчаса спустя он вернулся в самом модном костюме, надушенный и напомаженный, словно собрался в театр.

— Это в двух шагах отсюда, на улице Святой Анны, — сказал Гастон, беря скульптора под руку.

…Общество взаимного дисконта, директором которого был Вермине, размещалось в старом доме с грязным фасадом и пыльными окнами.

Формально общество ставило своей целью предоставление кредита всем, кто в нем нуждается.

Идея поистине благородная, хотя и с трудом применимая на практике.

На самом же деле то, что господин Вермине называл своей финансовой системой, было чрезвычайно просто и заключалось в следующем.

Когда к нему за помощью обращается несчастный коммерсант, которому грозит разорение, Вермине просит его подписать векселя на необходимую сумму и тут же вручает ему вместо денег другие векселя, подписанные час назад предыдущим посетителем.

Обоим клиентам он говорит одно и то же:

— Под вашу собственную подпись вы нигде ничего не получите. Вот вам другая, надежная, как банковские билеты.

Тем, кто не довольствуется одной подписью, он дает две, три, четыре — сколько угодно.

Откуда у общества столько клиентов?

Это нетрудно понять, поставив себя на место стремительно теряющего кредит предпринимателя.

Он готов, как утопающий, ухватиться за любую соломинку.

Один банкрот пользуется подписью другого банкрота.

При этом оба падают в финансовую бездну еще быстрее.

Нет никакого сомнения в том, что каждый, входящий в кабинет господина Вермине хоть с какой-нибудь надеждой на спасение, выходит оттуда нищим.

Внимательно оглядев запущенный фасад и раззолоченную мраморную доску с названием общества, Андре подумал, что именно такой вид должна иметь контора человека, заставляющего молодых простаков подделывать чужие подписи.

— Не судите по наружности, она часто бывает обманчива, — говорил между тем Гастон. — Вы сейчас убедитесь, что здесь творятся такие дела, до которых вы никогда бы не додумались!

Скульптор был с ним совершенно согласен.

Они вошли в ободранную дверь под великолепной вывеской.

Длинный, узкий и темный коридор привел их в грязный двор.

Пройдя через него, посетители должны были подниматься в кабинет директора по скользкой лестнице с испачканными перилами.

На втором этаже Гастон остановился перед дверью, испещренной множеством надписей.

— Вот мы и пришли, — сказал он.

Вслед за молодым Ганделю скульптор вошел в большую комнату с высоким потолком, потертыми коврами и обитыми зеленым бархатом скамейками.

Комната была перегорожена надвое решеткой, за которой сидели служащие.

По-видимому, у них был перерыв, поскольку все они были заняты едой.

Воздух был до того спертым, что буквально было нечем дышать.

Клубы табачного дыма мешали разглядеть лица.

— Господин Вермине здесь? — громко спросил Гастон.

Ответом было лишь чавканье напряженно работающих челюстей.

— Я спрашиваю, где господин Вермине? — повторил юноша угрожающим тоном.

— Занят, — невнятно проговорил один из набитых ртов.

Явно пренебрежительное отношение служащих взбесило Гастона.

— Что вы сказали? — надменно осведомился он у того клерка, который снизошел до ответа. — Немедленно передайте господину Вермине мою визитную карточку!

И он швырнул клерку картонку, украшенную гербом и надписью «маркиз Гастон де Ганделю».

— Черт возьми! — продолжал он. — Как бы ни был занят ваш директор, он не заставит меня ждать!

Служащий, ни слова не говоря, вскочил с места и быстро понес карточку в кабинет начальника.

Чавканье стало гораздо тише.

Гордый своей победой, Гастон бросил торжествующий взгляд на Андре.

Клерк прибежал обратно и, сгибаясь перед маркизом де Ганделю в три погибели, почтительно доложил:

— Господин Вермине принимает очень важного клиента и просит вас извинить его. Как только директор освободится, он сразу же явится сюда.

— Кого же он принимает? — непринужденно поинтересовался молодой человек.

— Маркиза де Круазеноа.

Андре едва сдержался, чтобы не выдать себя восклицанием или жестом.

Спасибо юному Ганделю за то, что попросил его прийти сюда! Сам бы он ни за что не догадался искать своего врага в этой берлоге!..

— Ах, это маркиз Генрих! — воскликнул Гастон. — Прекрасно. Он, как всегда, будет очень рад пожать мне руку!

«Интересно на него посмотреть, — думал в это время скульптор, который никогда еще не видел противника в лицо. — Посижу-ка я тихонько на скамейке, да поработаю глазами и ушами, не нарушая моего инкогнито. Неужели он не назовет каких-нибудь имен, адресов, примет, которые помогли бы мне проникнуть в его тайны? Бог этого не допустит!»

По приглашению угодливого клерка Ганделю-младший удобно развалился в принесенном для него кресле. Он закинул ногу за ногу, сунул руку в вырез жилета и непрерывно вертел головой, упиваясь тем благоговением, с которым смотрели теперь на него служащие господина Вермине.

Вдоволь насладившись произведенным эффектом, Гастон потянул своего спутника за рукав сюртука и спросил:

— Вы, конечно, знакомы с маркизом?

Андре издал глухое рычание, которое было принято юношей за отрицательный ответ.

— Неужели? Помилуйте, да на каком же свете вы живете? Его знают все! Генрих де Круазеноа — один из моих лучших друзей… Он, кстати, должен мне пятьдесят луидоров, мой карточный выигрыш.

Скульптор не слушал болтовню Гастона.

Ему уже было достаточно ясно, что представляет собой Вермине.

Связь Генриха с этой темной личностью косвенно подтверждала подозрение, что маркиз шантажирует де Мюсиданов.

Теперь оставалось только наблюдать и делать выводы.

Андре нашел конец нити, которая должна привести его через лабиринт подлостей к тайне, отнимающей у него Сабину.

Вдруг до его сознания дошла фраза, произнесенная Ганделю несколько минут тому назад.

— Так вы говорите, — спросил сыщик поневоле, — что Генрих де Круазеноа — ваш друг?

— Еще бы! Спросите хоть у виконта Адольфа! Да вы скоро убедитесь в этом собственными глазами. Я в очень близких отношениях с одной дамой, которая обходится ему весьма дорого, между тем как мне… Впрочем, что я говорю? Ведь это же тайна, глубокая тайна, как сказал Леоне…

Гастон умолк на полуслове, потому что дверь кабинета открылась и из нее вышли двое.

Это были господин Вермине и маркиз де Круазеноа.

Генрих был одет в изящный костюм, в точности соответствующий обстановке делового визита и времени дня, чего, не погрешив против истины, нельзя было бы сказать о Гастоне.

Маркиз курил отличную сигару и небрежно похлопывал себя по ноге дорогой тросточкой.

Острым взглядом художника Андре в один миг охватил лицо и фигуру де Круазеноа с такими подробностями, что мог бы написать по памяти его портрет.

Больше всего поражали глаза Генриха, тревожно бегавшие по сторонам, как у преступника, ежеминутно ожидающего ареста.

«Он не похож на честного человека», — подумал скульптор.

Маркиз продолжал тем временем разговор с директором, вернее, подводил его итоги, как это нередко делается при расставании.

— Итак, я могу полностью на вас положиться?

— Будьте спокойны.

— Помните: точность — прежде всего. Малейшее промедление, ничтожная ошибка могут все испортить.

Господин Вермине наклонился к уху де Круазеноа и что-то тихо сказал.

Оба засмеялись.

Андре, как ни старался, не расслышал шепота Вермине.

По крайней мере, ясно, что у них есть общие секреты.

Гастон непрерывно покашливал, стараясь привлечь к себе внимание, но это ни к чему не приводило.

В конце концов он не выдержал, вскочил с кресла и, согнув спину, подобострастно протягивая руку, приблизился к Генриху.

— Господин маркиз, я, признаться, совершенно не ожидал, что встречу вас здесь. Почему вас так давно нигде не видно? Как поживает Сара? Играют ли у нее по-прежнему в карты?

Похоже было, что де Круазеноа не особенно рад был видеть маркиза де Ганделю.

Генрих даже слегка нахмурился.

Однако он, не снимая перчатки, все же пожал кончиками пальцев руку Гастона и не слишком любезно произнес:

— Очень рад вас видеть.

После этого Генрих повернулся к сыну подрядчика спиной и продолжал разговор с господином Вермине:

— Теперь дорога каждая минута. Сегодня же сходите к Мартен-Ригалу и Маскаро.

Мартен-Ригал и Маскаро, — повторил про себя Андре, чтобы лучше запомнить. — Это, по-видимому, их сообщники. Да тут целая шайка!»

— Я буду у Маскаро в четыре часа. Папаша Тантен заходил сегодня утром. Он уже встречался с Ван-Клопеном и говорил ему о той даме. — ответил Вермине.

«Папаша Тантен, Ван-Клопен. Да сколько же их? И кто эта неизвестная дама?»

Маркиз пожал плечами и захохотал.

— Черт побери! — воскликнул он. — А я и забыл о ней! Сейчас праздники… Ей, конечно, нужны платья, кружева, ленты… Скажите об этом Ван-Клопену, но не будьте слишком щедры. Сара для меня теперь значит ровно столько…

И он выразительно щелкнул пальцами.

«Даму зовут Сара и она, очевидно, любовница этого негодяя. Щелчок пальцами означает, что он уверен в своей женитьбе на бедной моей Сабине. С Сарой знаком Гастон и притом ближе, чем этого хотелось бы его Розе. Ван-Клопену сорванец Ганделю заказывал для Розы платья: он — модельер. Имеет ли он отношение к этой компании или просто шьет платья их дамам?»

— Прекрасно вас понимаю, — отозвался господин Вермине, — но будьте осторожны. Не торопитесь…

«Он не уверен, удастся ли настолько запугать графов де Мюсидан, чтобы они отдали Сабину. Это уже несколько обнадеживает», — думал Андре.

— Нам нечего опасаться, — усмехнулся де Круазеноа.

Он пожал руку директору Общества взаимного дисконта и ушел, слегка кивнув головой Гастону и не обратив ни малейшего внимания на Андре.

— Какой шик! — шепнул Ганделю скульптору. — За три километра видно, что настоящий маркиз! И мой друг, как вы только что могли убедиться.

Его прервал Вермине.

— Я к вашим услугам, господа, — крикнул он. — Заходите в мой кабинет. Прошу извинить, я очень спешу.

Когда Гастон и Андре вошли, он уже сидел за письменным столом.

Скульптор окинул взглядом финансиста. Этот человек не имел возраста, словно серебряная монета. Он был полный, свежий, белокурый, с ледяным взглядом ничего не выражающих глаз.

— Садитесь, господа. Не будем терять драгоценное время, — торопливо сказал директор.

Ганделю-сын, казалось, спешил еще больше.

— Благодарю, нам некогда. Только одно слово, как говорит Жоффруа. На прошлой неделе я взял у вас деньги…

— Да. Не хотите ли еще?

— Нет. Напротив, я хотел бы вернуть те, что уже взял.

Легкая тень пробежала по лицу господина Вермине.

— Выкуп векселей назначен через две недели, — холодно произнес он.

— Ну и что? У меня есть деньги и я хочу оплатить их раньше.

— Невозможно.

— Почему?

— Они переданы.

Гастон был потрясен.

— Переданы?

— Да.

— Вы передали в чужие руки мою подпись?

— Это мое право.

— Но вы же обещали мне этого не делать!

— Обещал.

— Только с таким условием я подписал, бумаги. Разве не так?

— Так.

— Значит, вы нарушили свое слово?

— Точнее, был вынужден это сделать.

— Но это же бесчестно!

— Ну и что? — в свою очередь спросил господин Вермине. — Выгода — прежде всего.

Гастон побледнел от злости.

Андре не удивился: он и ожидал чего-то в этом роде.

Видя, что молодой Ганделю совершенно растерялся, скульптор решил вмешаться в разговор.

— Извините, месье, — сказал он, — мне кажется, что вы упустили из виду одно чрезвычайно важное обстоятельство. Вы обязаны вернуть бумаги, потому что…

Финансист поклонился ему и перебил:

— С кем имею честь говорить?

Андре решил скрыть свое имя.

— Я — друг господина Ганделю, — коротко представился он.

— Превосходно. Я вас слушаю.

— Вы одолжили моему другу десять тысяч франков.