Мама находит меня в кладовке. Я вжался в угол и вздрагиваю от резкого света, заполнившего дверной проем. У меня во рту кровь и осколки керамики.

Хочется их выплюнуть, но тогда она увидит месиво, в которое превратили мои десны осколки солонки. Острые углы так и вонзаются под язык и колют мягкое нёбо, но глотать нельзя — осколки могут встать поперек горла. Соль в порезах на языке лютует. Я пытаюсь улыбнуться маме, напрягая как можно меньшее количество лицевых мышц. Капля слюны просачивается сквозь губы и мажет подбородок красным.

Мама переводит дыхание, берет себя в руки и врывается в кладовку. Она прикладывает к моим губам ворох бумажных полотенец.

— Плюй, — командует она.

Я плюю. Мы разглядываем сгусток у нее на ладони. Он похож на миниатюрное поле боя: кровь и крошки фарфоровых костей — как будто я выхаркал останки сражения, развернувшегося только что в моей голове. Мама тычет в это безобразие пальцем.

— Почему не считал? — спрашивает.

Я пожимаю плечами. Она цокает языком и вздыхает. Мама говорит:

— Открой рот.

Не сразу, но я запрокидываю голову и разеваю рот.

— Аааа. Нне теерь нушны ломбы?

Она смеется, и, слыша это, я немного расслабляюсь. Ее руки, теплые и уверенные, поворачивают мою челюсть к свету. Смех смолкает.

— Ох, Питти, — шепчет она, — зачем же ты так с собой.

— Фсё так лоха?

— Могло быть и хуже. Обойдется без больницы, но все же…

Она достает из кармана халата пару тонких медицинских перчаток и натягивает их.

Медицинские перчатки, соображаю я как сквозь вату. В халате. В четыре часа утра. Ничего себе, какой я предсказуемый.

Она тянется к моему рту.

— Готов? — Я сжимаю ее руку. — Три, два, один, и… поехали.

Она поочередно выдергивает из моих десен застрявшие осколки, отчего я каждый раз вздрагиваю, и они с тихим звоном осыпаются на пол. Донышко солонки зажато у меня в правой руке. Белые зубцы раскуроченных стенок торчат из-под пальцев, как зеркальное отражение уничтоживших ее зубов. До сих пор чувствую, как крошится керамика. Паника давит на челюсти, как рычаг, все крепче и крепче зажимая солонку в тиски моих зубов, пока я не понимаю, что нажал слишком сильно, и чувствую взрыв шрапнели у себя во рту.

Закончив, мама снимает перчатки, комкает их и запихивает на одну из пустых полок. Из другого кармана халата она достает маленькую ручку и черную записную книжку. Я смотрю на блокнот с ненавистью, хотя понимаю, что по-другому она не умеет: она человек науки.

— Ну, — говорит мама, — рассказывай.

— Что рассказывать?

Она сверлит меня Взглядом № 4. Все, у кого есть родители, знают этот взгляд. Он как бы говорит: «Пока что, родной, ты в дерьме всего по щиколотку, но если продолжишь испытывать мое терпение, тебе понадобится акваланг».

— Пусть это только у тебя в голове, Питер Уильям Блэнкман, но я вытащу из тебя это наружу, — говорит она, пряча ручку в кулаке, и хватает с полки консервный нож. — Даже если придется пустить в ход вот это.

Я хмыкаю, и отголоски приступа немного отступают.

— У меня был приступ, — сознаюсь я.

— Это я поняла. Мы говорили о том, чтобы попробовать преодолеть это с помощью счета.

— Я пробовал.

— И как?

Я смотрю на месиво в своей ладони.

— Безуспешно.

Еще один Взгляд, продолжительный и строгий, переходящий в № 5: «Мы знать способы, чтобы заставлять вас говорить, герр Блэнкман», но вслух она говорит другое:

— Почему безуспешно?

Я ощупываю языком ранки под губами и морщусь.

— У меня кончились числа.

На смену Взгляду № 5 приходит откровенное недоверие.

— У тебя кончились числа?

— Да.

— Питер, ты один из лучших математиков среди ребят своего возраста в Лондоне, а может, и во всей стране.

— Ну, так уж и в стране… — Да, так уж и в стране. Если вы думаете, что я не слежу за рейтингами, то вы спятили. — Но…

— Тебе ли не знать, что числа не могут закончиться. Просто продолжай добавлять по единице, и дело в шляпе! Новое число готово. Как по волшебству.

— Знаю, но…

— Только это не волшебство, — продолжает издеваться она, — а обычная математика, — и скрещивает руки на груди. — Если тебе удалось исчерпать безграничный ресурс натуральных чисел, Питер, только представь, что ты делаешь с моим терпением.

Молчание. Я бросаю взгляд на дверь кладовки и подумываю о том, чтобы броситься к ней.

— Питти, — говорит мама, и сарказма в ее голосе как не бывало. Тени у нее под глазами кажутся глубже, и тут я со всей отчетливостью осознаю, насколько важный завтра предстоит день и что каждая секунда, проведенная здесь со мной, по капельке лишает ее сна. — Зачем ты грыз посуду? Поговори со мной.

Я дую щеки.

— Ладно…

Признаю, это целиком и полностью мой косяк, тактическая ошибка. Я чувствовал приближение приступа за версту. Я должен был успеть подготовиться.

На часах было три двадцать девять, а я все никак не мог уснуть. Глаза превратились в булыжники, и потолок перед ними деформировался и волнился, точно океан кремового цвета.

Завтра важный день, думал я. Важный день начнется уже через три часа тридцать одну минуту, так что неплохо было бы закрыть глаза и немного поспать. Ничего не получалось, потому что я знал, что вставать нужно через три часа и тридцать одну минуту, и это меня нервировало.

Важный день, Питти. Непомерно, несказанно важный, и очень, очень публичный. Одним неверным движением ты испортишь жизнь не только себе, но и всей своей семье, так что постарайся, постарайся уснуть — тебе это нужно.

Я таращился в потолок. Посмотрел на часы. Три часа двадцать девять минут. Идеальные условия.

Питер, внимание всем постам. Это центр управления полетами. Мы в полной боевой готовности. Даю разрешение, повторяю, даю разрешение на гребаный истерический припадок.

Все началось как обычно: тянущая боль в животе, которую раньше я принимал за голод, вот только никакая еда не могла бы его утолить.

Три часа пятнадцать минут. Три часа четырнадцать минут и пятьдесят три секунды, пятьдесят две секунды, пятьдесят одна… Это же одиннадцать тысяч шестьсот девяносто секунд. Я не успею.

Чувствуешь? Чувствуешь тошноту? Если закрыть глаза, можно ощутить, как она разбухает в животе, и это еще цветочки. Ты станешь сомнамбулой, и постарайся сделать все в лучшем виде. Потому что стоит тебе оступиться хотя бы на полшага, и приступ настигнет тебя там. Не здесь, не дома, где мама и Белла придут на помощь, а там, во внешнем мире, где тебя увидят — увидят люди, которые будут снимать всё на свои телефоны. И тогда это окажется на YouTube — твоя кровь попадет в цифровое море. Она расплывется повсюду и замарает собой все. И все увидят, и осудят, и узнают.

Дождевая вода капала со штанин моих школьных форменных брюк, которые волочились по полу. Я потупил глаза, вслушиваясь в приближающееся цоканье каблуков по коридорному линолеуму. С детской площадки доносились гомон и смех.

Бел сидела ровно напротив меня, под школьной доской уведомлений. Она снова и снова складывала билет на поезд, так, что бумажка уже не желала оставаться свернутой, если не придавить ее как следует пальцами. Бел подняла на меня глаза и подмигнула.

— Не переживай, мелкий, все будет хорошо.

— Мелкий? — возмутился я. — Ты старше меня всего на восемь минут.

Она улыбнулась широко и безмятежно.

— И так будет всегда, несмотря ни на что.

На двенадцати шагах каблуки стихли, и между нами встала мама, скрестив руки на груди, и посмотрела на нас типичным Взглядом № 7: «Надеюсь, это того стоит — вы отвлекли меня от научного прогресса». Она только открыла рот и хотела что-то сказать, когда дверь, рядом с которой сидела Бел, открылась и оттуда появилась миссис Фэнчёрч, наша новая — а к концу дня уже, вероятно, бывшая — директриса. Бел поднялась в знак уважения и шагнула в ее сторону, но Фэнчёрч отмахнулась от нее, как от осы.

— Нет, Анабель. Я хочу поговорить с твоей матерью наедине. — Она повернулась к маме и протянула ей руку: — Миссис Блэнкман.

Мама пожала протянутую руку и последовала за миссис Фэнчёрч внутрь. Мы с Бел обменялись изумленными взглядами. Мало того что мама позволила постороннему человеку прикоснуться к себе — она даже не исправила обращение «миссис Блэнкман» на «доктор Блэнкман». Дело пахло керосином.

— Миссис Блэнкман, — говорила миссис Фэнчёрч. — Спасибо, что пришли. Как я уже сообщала по телефону, увы, у нас нет другого выхода, кроме как… — Она закрыла за собой дверь, и остального мы не услышали.

Желудок подскочил к горлу. Нет другого выхода, кроме как — что? Отстранить от занятий? Исключить? Ввести телесные наказания?

Я таращился на дверь, отчаянно желая знать. Бел не сводила с меня глаз, и странная улыбка играла на ее лице.

Через некоторое время дверная ручка начала плавно проворачиваться против часовой стрелки. Дверь беззвучно приоткрылась — всего на четверть дюйма. Что-то, застрявшее в гнезде щеколды, выпало на пол, где медленно развернулось, как умирающее насекомое, — картонный билет на поезд.

Сквозь щель просочились голоса.

— …нельзя ничего сделать? — говорила мама. — Она провела здесь меньше недели.

— Страшно подумать, что она успеет натворить за месяц! — воскликнула миссис Фэнчёрч.

Мама вздохнула, и я понял, что сейчас она снимает очки, чтобы протереть их. Я также знал, что она не собирается нарушать молчание, чтобы… Ну да, конечно: доминировать в разговоре, не произнося при этом ни слова.

— Она очень… — Фэнчёрч подбирала слова, — неорганизованная.

— Она активная.

— Она сущий демон.

— Ей одиннадцать. Вы в курсе особенностей Питера. Ему нужна ее поддержка. Их нельзя разлучать.

— А вы знаете, что она натворила? — спросила Фэнчёрч.

Пауза, шуршание бумаги. Мама сверяется с блокнотом.

— Повалила мальчика на пол и запихнула тому в нос двух червяков, один из которых выполз у него изо рта через левую носовую пазуху. Насколько мне известно, серьезно никто не пострадал.

— Ребенок теперь безостановочно плачет!

— Я хотела сказать, что червяки живы-здоровы, — невозмутимо уточнила мама.

— Миссис Блэнкман…

— Доктор Блэнкман. — Даже я вздрогнул от маминого тона. — Миссис Фэнчёрч, вам известно, — перевернутая страница, — что непосредственно перед инцидентом с беспозвоночными этот ребенок, Бенджамин Ригби, и его приятели дразнили Питера и пытались отобрать у него рюкзак.

Опять молчание. От такого молчания нельзя не покрыться мурашками.

— Ригби уверяет, что Питера он не трогал. Свидетели в один голос говорят, что он сказал ему всего несколько слов — явно недостаточно, чтобы оправдать поведение вашей дочери. Это всего лишь слова.

— Моему сыну, — сухо заметила мама, — достаточно и этого.

Я покраснел. Перед глазами всплыла детская площадка и трое мальчишек, которые вдруг оказались так близко и были такими высокими. Это был всего лишь мой пятый день в школе, но я уже видел — ясно, как на ладони, — все свое будущее. Как видение, посланное злопамятным богом, я видел день за днем, год за годом. Я ощущал синяки, слышал их смех и чувствовал вкус крови из разбитого носа до того, как они даже тронули меня пальцем. И, видимо, это отразилось на моем лице, потому что Ригби спросил вот что:

— Чего ты так испугался?

Наверное, пришел в восторг оттого, что нашел такую благодарную жертву.

Да, мне достаточно и этого.

— …Анабель очень восприимчивая натура, — продолжала мама. — Допускаю, что она отреагировала слишком бурно, но полагаю, человек с вашим опытом в педагогике должен понимать, как важно вовремя распределить роли.

— Роли? — Фэнчёрч была сбита с толку.

— Питер очень робкий мальчик, миссис Фэнчёрч. Это делает его объектом для битья, а средняя школа, если можно так выразиться, это зверинец. Чтобы ему здесь выжить, другие дети должны усвоить, что у него есть защитники.

Сидящая напротив Белла подмигнула мне и прошептала одними губами: «мелкий». Я показал ей средний палец, и она усмехнулась.

— Простите, миссис… доктор Блэнкман, — немного оправилась от шока Фэнчёрч, — но у меня есть обязательства перед родителями мальчика.

Мама оборвала ее:

— С ними я уже поговорила.

— Неужели?

— Да.

— Но… как…

— Мой бывший коллега работает с мистером Ригби. Он нас и познакомил. Ригби согласны предоставить воспитание моей дочери мне, если я предоставлю воспитание их сына им. Вытекает один-единственный вопрос: готовы ли вы пойти нам навстречу?

— Ну… что ж… я полагаю, если… если… — Фэнчёрч как будто не говорила, а тонула и пыталась ухватиться за соломинку ускользающего от нее разговора.

— Благодарю. Это все, миссис Фэнчёрч? Нейроны ждут моего возвращения.

— Нейроны? — переспросила совершенно сбитая с толку Фэнчёрч.

— Клетки мозга, — пояснила мама таким тоном, что становилось ясно: эти самые клетки казались ей интереснее и, вероятно, умнее собеседницы.

Через четыре секунды дверь распахнулась. Мама стояла в дверном проеме, черным каблуком стратегически пригвоздив билет Беллы к полу.

— Э-э-э, мам?

— В машине поговорим, Питер.

По пути домой никто не проронил ни слова. Любое слово могло стать искрой, которая распалит мамин фитиль. Я хмуро смотрел в окно, когда почувствовал, как что-то царапнуло мою ладонь и вжалось в нее. Это был билет на поезд. На нем синей шариковой ручкой было нацарапано несколько на первый взгляд случайных букв.

Я улыбнулся. Бел не умела расшифровывать цифровые коды так, как я, поэтому мы обменивались сообщениями, зашифрованными сдвигом Цезаря. Сдвиг Цезаря — это простейший шифр в мире, идеально подходивший римскому императору, у которого полным-полно секретов и слишком мало времени. Чтобы записать код, нужно просто выписать алфавит от первой до последней буквы, затем выбрать секретную фразу — ну, не знаю, допустим, «Твою мать, Брут» — и записать ее под первыми буквами алфавита, отбрасывая все повторяющиеся буквы. Затем по порядку дописать остальные буквы алфавита, чтобы получилось что-то вроде этого:

Остается записать свое сообщение, заменяя каждую букву буквой из нижнего ряда, и — вуаля — ваше послание надежно защищено от любопытных глаз учителей, родителей и мародерствующих вестготов.

К сожалению, чтобы прочесть зашифрованное таким образом послание, всего-то и нужно, что угадать кодовое слово, поэтому подобные шифры не надежнее моей психики. Я вчитался в буквы, прикинул в уме несколько комбинаций и проглотил смешок.

«Демон» — сказал я одними губами. Она улыбнулась в ответ. Эти общие секретики, как объятия, были способом сказать друг другу, что мы рядом.

Внезапно мама испустила нервный вздох и остановила машину на обочине. На леденящее душу мгновение мне показалось, что сейчас она выгонит нас из машины и навсегда запретит возвращаться домой.

Придется уехать и жить с отцом. Отец был самой страшной маминой угрозой, вроде монстра, живущего под кроватью.

Если, конечно, найдешь его.

Но она только вздохнула.

— Не делай так больше, Анабель.

— Я же…

— Я знаю, что «ты же». Не надо. Это слишком большой риск. На этот раз нам повезло, но не у каждого туполобого задиры в этой школе будет отец, которого я смогу припугнуть потерей работы.

— Я поняла, мама.

— И вот еще что, Бел.

— Да, мама?

Уголки маминых губ дернулись вверх.

— На будущее, хотя я категорически запрещаю себя так вести, оставь дождевых червей в покое. Эти милейшие создания не заслуживают такого обращения. Бери кока-колу — так выйдет еще больнее.

— Да, мама, — ответила Бел со всей серьезностью.

Мама кивнула и снова выехала на дорогу.

Я откинулся на спинку сиденья, испытывая облегчение и восторг. Дождь хлестал в окно, и я провожал взглядом мокрые, облепленные листвой улицы. Когда я вырасту, я хочу быть как мама.

YesWeCantor@mac.com: Ничего не понимаю. Солонка?

KurtGöde@gmail.com: Ага.

YesWeCantor@mac.com: Это *керамическая*, что ли?

KurtGöde@gmail.com: Она самая.

YesWeCantor@mac.com: И ты ее *жевал*?!

KurtGöde@gmail.com: Щас, погоди… Выглядит жутковато, так что надеюсь, ты уже позавтракала.

Отступаем! ОТСТУПАЕМ!

Вприпрыжку перемещаясь по местами заиндевевшему тротуару, агент П. У. Блэнкман (отмечен знаками почета за ловкость, отвагу и находчивость) остро ощущал четыре вещи: во-первых, ледяной октябрьский воздух, парализующий легкие; во-вторых, топот кроссовок по тротуару; в-третьих, ветер, щекочущий волоски на его голых ногах; а в-четвертых — и это ощущалось особенно остро, — что, если он перестанет прижимать ладонь к своей заднице, с него спадут трусы.

Он выругался, как и подобало бравому отставному солдату Королевской морской пехоты. Трусы серьезно пострадали в бою, располосованные от пояса почти до самого бедра вражеским клинком, но если он успеет вовремя доставить их в дом, срочная операция может уберечь их от горькой участи его верных боевых товарищей и соножников — штанов. (Он почувствовал легкий укол тревоги, задумавшись, как объяснит маме их потерю.)

«Время скорбеть по павшим еще не настало», — мрачно подумал агент Блэнкман. Вызываясь добровольцем на эту миссию, он знал, что придется дорого поплатиться — как кровью, так и (внутри все перевернулось при воспоминании, как он подворовывал активы из маминого кошелька) собственной честью. Другой рукой он стиснул пакет — пончики жирными буграми вспучили бумагу. Цель достигнута: рядовой Штанина был бы доволен результатом.

В 6:04 воскресного утра улицы были пустынны, и свет дома не горел, когда агент Блэнкман юркнул через калитку в маленький палисадник и сиганул к двери. Он даже успел подумать, что выйдет сухим из воды, пока не обнаружил, что забыл ключи.

А потом агент Блэнкман исчез, и на его месте, дрожа на пороге в разодранных штанах, с жалким видом уплетая пончики, пока страх застудить себе яйца не пересилил страх предстать перед прогневанной и разочарованной матерью, остался я.

Ничего не поделать. Я позвонил в дверь.

Затаил дыхание, услышав шаги. Ну давай, давай, я знаю, какой у тебя чуткий сон. Дверь распахнулась, и я выдохнул с облегчением.

— Доброе утро, сестренка, — я изобразил широкую улыбку, но из-за липких пятен джема на губах я, пожалуй, больше всего походил на людоеда.

— Пит? — Бел потерла глаза. Примятые подушкой волосы торчали алым ореолом на голове. — Ты почему… Времени шесть утра… И где, черт возьми, твои штаны?

Я проскользнул мимо нее и тихонько закрыл за собой дверь.

— Собака сцапала, большая такая. Положила на них глаз, ну я и решил, что лучше уступить. Я прям проникся уважением к почтальону.

— Врешь.

— Ты всегда знаешь, когда я вру.

Она ждала подробностей, но я предпочел отмолчаться. Перед глазами до сих пор стоял момент, когда лезвие вспарывало ткань. Иногда мы врем не для того, чтобы нам поверили, — просто сама мысль о том, что начнется, если рассказать правду, кажется невыносимой.

Сестра перевела взгляд с моих голых ног на пакет с пончиками, а оттуда — на вымазанный в сахарной пудре рот. Она смягчилась.

— Приступы становятся тяжелее, — заметила она. — И ты покупаешь еду вне дома, чтобы скрыть это. Пит… — Я понял, что она окончательно проснулась и сложила два и два. Мы с ней были вместе, когда на прошлой неделе я спустил последние карманные деньги на комиксы. — Откуда у тебя деньги?

Я оставил вопрос без ответа.

— Бел, пожалуйста… Мама наверняка слышала звонок в дверь. Не говори ей ничего. Скажи, что это приходил курьер, но ошибся адресом. Скажи ей…

— Сказать мне что, Питер?

Я вскинул глаза, и сердце ухнуло. Мама стояла на лестничной площадке, не спеша завязывая пояс на халате.

Все вопросы, которых следовало бояться, были заданы. И то, о чем спрашивала Бел, и еще один, контрольный. Самый страшный.

— Питер, ты что, украл у меня?

Сгорая со стыда, задыхаясь рыданиями и невнятными оправданиями, я сбежал. Бросился вверх по лестнице и спрятался в своей комнате, захлопнув за собой дверь.

Я осел на пол. Пончики выпали из рук и покатились по ковру, оставляя за собой сахарные дорожки, похожие на галактики. Я смотрел на них с ненавистью, с ненавистью к тому, как нуждаюсь в них, и с ненавистью к стыду, который толкнул меня на тайное приобретение. Супергерои и математики осуждающе смотрели на меня со стен. Галуа презрительно фыркнул.

«Сдаешься, — прошептал он. — Трус».

Но они были моими друзьями — они не могли долго сердиться на меня. «Вставай, — сказали они. — Реши эту проблему. Ты сможешь. Это всего лишь уравнение. Поднимись и подчини его своей воле».

И как можно винить их за такие разговоры — половина из них умерла до 1900 года.

Я подошел к столу и открыл самый верхний из стопки блокнот в твердом переплете. Над бледно-красной линией вверху страницы было написано одно-единственное слово:

А ниже всю страницу занимала цепочка уравнений. Во мне боролись отчаяние и надежда, и в конце концов надежда одержала верх — как всегда. Я придвинул стул, поежился от прикосновения холодного пластика к голой коже и принялся за работу.

Самая быстрая вещь во Вселенной — свет в вакууме — движется со скоростью 299 792 458 метров в секунду. Это большое число, но его еще придется возвести в квадрат, чтобы вычислить энергию, которая вырабатывается в килограмме урана, разрываемого на частицы в момент апофеоза ядерного деления. В «Малыше» — атомной бомбе, детонировавшей в небе над Хиросимой в пасмурный августовский понедельник 1945 года, — было шестьдесят четыре килограмма урана. Из них фактического распада достигли всего лишь 1,38 процента, но взрыв все равно сровнял с землей бетонные здания, вызвал огненный шторм, распространившийся на двухмильный радиус, и за долю секунды убил более шестидесяти шести тысяч мужчин, женщин и детей. А началось все с расщепления атомного ядра диаметром менее четырнадцати тысячных миллионной доли миллионной метра.

Метра, который преодолевает свет со своей скоростью.

Математика правит миром: светом, силой тяготения, реками, лунами, умами, деньгами. И все, все на свете взаимосвязано.

И вот, под присмотром Бернелл, Эйлера и Эйнштейна, мужчин и женщин, открывших математику квазаров, лабиринтов и пространства как такового, я погрузился в числа, пытаясь вычислить математику самого себя.

Я искал способ исправить эти уравнения, способ переделать себя и стать храбрым.

Резкий визг тормозов пробуждает меня ото сна.

Мама за рулем осыпает проклятиями черный «форд», выскочивший перед нами без всякого предупреждения. Я смаргиваю остатки сна, и пончики вместе с ножами и грибовидными облаками становятся зернистыми и растворяются вовсе.

Что мне снилось? Уже не помню.

Я считаю вполголоса и жду, пока все в животе уляжется и пульс придет в норму.

Помнится, я где-то вычитал, что в автомобильных авариях человеческое тело способно выдержать (очень кратковременно) перегрузки до ста g. То, что я чувствовал сейчас, не составляло и двух процентов от этой величины, но и этого было достаточно, чтобы забили тревогу все мои внутренние колокола. Слышали сказку про мальчика, который кричал «Волки!»? Так вот, в эту минуту каждое нервное окончание в моем теле буквально вопит: «ВОЛК! ВОООООООООООООЛК! ВОЛК, ВОЛК, ВОЛК! Это птица? Это самолет? НЕТ, ЭТО ПРИШЕЛ СЕРЕНЬКИЙ ВОЛЧОК!»

— Ну что, — говорит мама. — Мы на месте.

Плотная пелена облаков укрывает Лондон, бледное солнце пробивается сквозь нее, как свет маяка в густом тумане. Музей естествознания нависает над нами соборными шпилями и арочными сводами. Осталось меньше трех часов до того, как мама получит тут свою награду, стоя прямо под скелетом синего кита.

Говорю же: сегодня важный день.

Бел смотрит на меня с соседнего сиденья:

— Поверь в себя, Питти.

Я делаю вдох и выпрыгиваю из машины. Бел сует руки в карманы пальто и неторопливо шагает вперед, а мама останавливает меня прикосновением к плечу.

— Анабель говорит, ты боялся сюда идти. Из-за страха испортить мне день. Так вот почему ты паниковал сегодня утром? — Я уставился в асфальт. — Ты никогда ничего не испортишь. Даже при всем желании. Питер, сегодня все состоится только благодаря тебе и твоей сестре. Моя работа, моя жизнь — ничего этого без вас у меня бы не было, ты это понимаешь?

Она обхватывает мое лицо ладонями и задирает мне голову вверх. Она вся светится гордостью и любовью.

— Я ужасно рада, что ты сегодня здесь со мной.

Пальцы ног поджались, зарываясь в мокрый мох на самом краю стены, холодный и скользкий, как водоросли. Мои школьные туфли — с носками, аккуратно засунутыми внутрь, — парой одиноких кавычек лежали внизу, на ковре из опавших листьев. Высота склона здесь была не больше трех метров, но я ощущал себя на краю утеса.

Бел ела яблоко, прислонившись к стене. Она постоянно ела яблоки, не только мякоть, но и сердцевину, хвостики, и даже косточки. Знаю, что вы думаете: яблочные косточки = цианид = мгновенная, но мучительная смерть. Но я все выяснил: ей понадобится съесть больше трех тысяч яблок, чтобы в организм попала среднестатистическая летальная доза. Деревья, загораживающие от нас школу, полыхали осенью, и клочья бурых листьев цеплялись к ее волосам и школьным колготкам. Эта небольшая полянка всегда была нашей: нашим местом, нашей тайной. Больше никто сюда не приходил. Впереди простирался лес, убегая вдаль, вверх по склону холма. Когда мы были помладше, мы играли в этом лесу в прятки. Теперь я с тоской вспоминал все его укромные уголки.

— Ну давай, — сказала она. — Это так же просто, как с бревна упасть.

— Упасть со стены, — поправил я.

Я могу быть таким упертым буквалистом, особенно когда мне страшно (это, конечно, все равно что рыбке сказать «особенно когда я мокрая», но все же…).

Научи меня. Я попросил ее научить меня, и сейчас мы были на ее уроке. Бесстрашие для начинающих: основные принципы само-не-защиты. Она уже шесть раз прыгала, чтобы продемонстрировать мне наглядно, легко приземлялась и перекатывалась, взметая бурю листьев, хохоча без остановки, и все это — не надев никакой защиты, кроме форменного джемпера. На моей черепушке был велосипедный шлем, к животу и спине скотчем приклеены подушки, украденные из комнаты отдыха, а я все никак не мог заставить себя оттолкнуться ногами от кирпича.

Бел втянула ноздрями воздух и выдохнула с напускной театральностью.

— Ну давай же, Пит.

— Все-таки ты самая нетерпеливая девчонка на свете.

— Много ты знаешь девчонок, которым приходилось учить младших братьев прыгать со стен?

— Да нет, обычно это в отцовской юрисдикции.

Мы немного помолчали. Живот свело внезапной тошнотой — так всегда бывало, когда я думал о папе, — как будто ешь креветку и некстати вспоминаешь об очень тяжелом отравлении в прошлом.

— Ты… — нерешительно начал я, тыча пальцем в рану. — Ты когда-нибудь задумываешься, что будет?

— Что будет?

— Если мама снова начнет с кем-то встречаться?

— Ты… этого хочешь?

— Боже упаси, — поспешно ответил я.

— Думаешь, такое возможно?

Снова долгое молчание.

— Нет, — отозвался я наконец. — После прошлого раза точно нет.

— Ага.

Она разделяла мое облегчение. Втроем нам было лучше. Безопаснее.

— Интересно было бы увидеть человека, который мог бы быть с ней на равных, — добавил я. — Ему придется шесть докторских диссертаций защитить, чтобы получить хотя бы шанс.

— Точно, — усмехнулась Бел. — А знаешь, для чего не нужно защищать диссертаций? Чтобы прыгнуть со стены. Хватит тянуть резину, мелкий. За дело.

Я взглянул вниз. У меня закружилась голова, закрутило живот. Руки трепыхались под порывами ветра. Да и вообще все части тела ходили ходуном, и только ноги не шевелились. Они, как клеем, оставались приклеены к кирпичам.

Бел снова вздохнула.

— А впрочем…

Крепко прикусив яблоко, она подпрыгнула, ухватилась за верхнюю часть стены и вскарабкалась наверх. Выпрямившись, она откусила сочный кусок и поймала фрукт в ладонь. На кислотно-зеленой кожуре зияла белая рана.

— Попробуем сделать это по-твоему, — предложила она, задумчиво жуя. Она вытянула руку с яблоком над пустотой.

— Что будет, если я разожму пальцы?

— Яблоко упадет.

— Благодарю за такие потрясающие откровения, профессор Эйнштейн. С какой скоростью оно будет падать?

Я вздохнул.

— Оно приобретет ускорение в девять целых восемь десятых метра в секунду и затормозит до нуля, когда коснется земли. Довольно забавно, кстати, что ты выбрала Эйнштейна для иллюстрации ньютоновских законов, хотя…

— А с какой скоростью будешь падать ты? — перебила меня она.

— С такой же, — ответил я. — Для силы тяжести размер не имеет значения, она работает всегда одинаково.

— Как сильно ты ударишься?

Я прищурился, разглядывая жухлую листву.

— Четыре килоньютона, — нехотя пробурчал я. — Плюс-минус…

— И это… — подсказала она, размахивая недоеденным яблоком. Я ничего не ответил, — …совершенно не смертельно, — закончила она за меня. — Верно? Сам знаешь, что верно.

— Не уверен, знаю ли я это…

— Ну, Питти, тебе ли не знать, падение с какой высоты не грозит тебе катастрофой. Ты все о таких вещах знаешь, — она снова кусает яблоко. — Могу поспорить, ты даже выяснил, сколько яблок я могу съесть, прежде чем отравиться.

— Ничего подобного!

— Ну-ну. Слушай, даже если забыть о том, что ты миллион раз видел, как это делаю я, подумай об этом с точки зрения математики. Даже твои драгоценные цифры дают тебе зеленый свет, так чего же ты боишься?

Чего же ты боишься? Мне на секунду кажется, что я вижу Бена Ригби, произносящего эти слова.

— Ну же, Питти, — пробормотал я.

Я кое-как собрался с духом. Бросил на сестру взгляд, полный сомнений, и она, ослепив меня своей улыбкой, подняла вверх большие пальцы. Я медленно поворачивался, пока снова не оказался лицом к обрыву. Стволы деревьев как будто вытянулись, удаляясь от меня, и подушка палой листвы казалась предательски тонкой. Вдалеке я слышал гомон и смех на детской площадке. Все закружилось, и мне показалось, что мир вокруг накренился и опрокинулся. Я зажмурился и попытался согнуть ноги.

Три мучительных минуты спустя я сознался:

— Я не могу.

Бел вздохнула.

— Почему нет?

— Умом-то я понимаю, что все со мной будет в порядке. Мой мозг верит в числа, вот только…

— Что?

— Не так-то просто убедить в этом мышцы ног, которые как раз и должны прыгать.

Что-то тихонько шлепнулось наземь. Яблоко Бел приземлилось в листву, сохранив отпечаток ее зубов в ярко-белой мякоти. Она протянула мне руку.

— А мне они доверяют? — спросила она. — Эти твои маловерные ноги?

Я поколебался, но все-таки кивнул. Конечно, они ей доверяли. Они ведь делили с ней утробу — она всегда, с самого начала, была рядом. Доверия более абсолютного невозможно и представить. Бел была моей аксиомой.

— Тогда положись на них. Если ты не доверяешь себе, доверься мне, — она усмехнулась. — Я ведь вроде как эксперт по этим делам. Если бы за падения давали докторскую степень, я бы давно ее получила.

У нее в кармане зажужжал будильник.

— Черт, — сказала она. — Мне пора на урок химии. А тебе?

— У меня «окно».

— Тогда продолжай тренировку.

Она невесомо похлопала меня по шлему, спрыгнула со стены, безукоризненно приземлившись, просто из вредности, и побежала в сторону школы.

— Три, два, один, ноль, — бормотал я. Мои ноги крепко стояли на кирпичах. — Три, два, один, ноль… три, два, один…

— Здорово, Дрочман.

Я вздрогнул и качнулся вперед, чуть не потеряв равновесие. Когда я поднял голову, то увидел его. Бен Ригби стоял на опушке в сопровождении Камала Джексона и Брэда Уоткинса. Я похолодел. Это не могло быть совпадением: сюда никто не приходил просто так. Они следили за нами и дожидались, пока не уйдет Бел.

А в руке он держал нож.

Родители подарили ему такой складной швейцарских ножик, у которых, знаете, шестнадцать миллионов насадок, из-за чего они похожи на содержимое кухонного ящика, сплавленное вместе в результате термоядерной реакции. Однако сейчас нож был раскрыт только основным лезвием.

Я часто думал об этом ноже. Медитировал, вспоминая о каждом его сверкающем стальном лезвии, потому что с тех самых пор, как Бен получил этот нож в подарок, он начал обещать, что отрежет мне яйца.

Ну же. Всего-то и нужно, что сделать шаг назад, и нас с ними будет разделять три метра сплошной кирпичной стены. Но мои мышцы словно обратились в камень.

Они начали наступать, сминая подошвами листья.

— Знаешь, что печально, Камал? — говорил Бен, словно меня здесь вообще не было. — Даже, я бы сказал, трагично. Мне кажется, кроме нас, у Дрочмана нет никого, кого он мог бы назвать своими друзьями.

У Бена был талант. Он инстинктивно умел давить на больное.

— Или мы, или все эти пончики, которые он сожрал на прошлой неделе, — подхватил Камал. — Говорят, он всегда ими обжирается, когда ему одиноко.

Я застыл. При виде ножа меня скрутило чувством вины. Нужно было бежать отсюда. «Четыре килоньютона», — напомнил я своим ногам. Двигайся! Ничего.

— Это правда, Дрочман? Ты заедаешь муки одиночества пончиками?

— У меня есть друзья.

Я хотел, чтобы это прозвучало дерзко, но вышло сопливо. Они не купились. Они видели, как я пытался заводить друзей. Сначала робел, потом становился настырным, не давал прохода и отпугивал всех.

— Неужели? И кто же?

— Бел.

— Твоя сестра? — Бен расхохотался. — Я думал, нельзя быть еще большим ничтожеством, но тут снизу постучали. Ты продолжаешь радовать. Единственный человек, кого ты назвал другом, — и та твоя родственница. Но тут вот какое дело, Дрочман, — он запустил свободную руку в карман и вынул оттуда телефон. — На прошлой неделе ты говорил совсем другое.

Он ткнул пальцем в экран.

«Моя сестра — сука. Ненавижу ее. Она еще получит по заслугам».

Голос, искаженный динамиком, казался жестяным, но в нем все равно безошибочно узнавался мой голос.

И я вдруг резко вернулся в прошлое воскресенье, и снова лежал в подворотне за булочной в шесть утра, и тротуарная плитка холодила и царапала мои руки, которые крепко держали Камал и Брэд.

— Просто скажи, — Бен присел рядом со мной на корточки, протягивая свой телефон. — Один разок, под запись, и мы тебя не тронем. В противном случае…

Я вспомнил рррвущийся звук между ног, внезапное прикосновение холодного воздуха и еще более холодного металла, приставленного к внутренней стороне бедра. Вспомнил, как держался изо всех сил, чтобы не обоссаться.

У меня дрожали ноги. Если я не прыгну, то упаду. До Бел, наверное, все еще можно было докричаться. Позвать ее… Но мой взгляд упал на телефон Бена, и я отмахнулся от этой мысли.

Они были уже почти у самой стены. Я оглянулся и посмотрел вниз. По ту сторону была лишь отвесная стена. Спуститься вниз невозможно. Прыжок оставался единственной надеждой.

Если ты не доверяешь себе, доверься мне.

— ТРИ! — прокричал я с такой силой, что они остановились как вкопанные.

— Что… — начал Бен, но я не дал ему закончить, продолжая свой громогласный обратный отсчет.

— ДВА…

Ноги подо мной подогнулись, корпус подался назад.

— ОДИН…

— Ноль.

Голос Шеймуса доносится из телефона Риты, установленного на приборной панели. За последние десять минут его тон изменился с напряженного до откровенно истерического.

Скорая рвано лавирует в потоке машин, и мы вписываемся в пустоты, оперативно расчищенные воем сирены, за впереди идущими автомобилями.

— Я несколько раз перепроверил все камеры — незащищенных точек доступа попросту нет. Организовать нападение не было никакой возможности, никто не мог ни войти, ни выйти незамеченным.

— Передо мной в карете скорой помощи лежит раненая женщина, которая могла бы поспорить с такими выводами, Шеймус, — говорит Рита.

— Я не знаю, что тебе еще сказать, Рита…

— Тогда зачем ты нужен? — она тянется к приборной панели и пальцем отключает устройство.

Передо мной лежит раненая женщина. Я представляю, как мама дышит, как в такт дыханию поднимается и опускается ее грудная клетка. «Главное, дыши, — говорю я не только ей, но и самому себе. — Только не прекращай дышать, черт возьми». Вспоминай…

— Сэр?

Доктор Артурсон повернул голову на звук моего голоса. Глаза, подернутые какой-то мыльной поволокой, сузились, пытаясь меня разглядеть.

— Питер?

Он почти ослеп, но обладал потрясающей памятью на голоса.

— Да, сэр. — Между лопатками зачесалось. Доктор А мог ничего не замечать, но взгляды половины класса прожигали дыру в моей спине. Я набрал в грудь воздуха. — У меня возникли сложности с этой задачей, я бы хотел попросить вас дать мне небольшую подсказку.

— Ах, разумеется.

Он похлопал по столу перед собой, и я сунул в его ожидающие пальцы листок с решением, над которым бился. На уроках он в основном печатал на ноутбуке, с которого написанное выводилось сразу на доску, в то время как распознаватель текста в наушнике зачитывал все с экрана; но, проставляя оценки, он подносил работы прямо себе под нос.

Я ткнул в случайную строчку на странице и сказал:

— Вот здесь, — после чего наклонился к его уху и зашептал: — Почти уверен, что тут нет ошибки, но когда я в прошлый раз решил задачу первым, на следующем уроке, а это была химия, кто-то «случайно» пролил везикант мне на штаны. Угадайте, какой у нас урок после вашего? Две химии подряд! Пожалуйста, подыграйте мне. Сделайте вид, что я допустил какую-то элементарную ошибку, и дайте мне еще что-нибудь порешать, умоляю. Я бы просто в окно поглазел, но вид вентиляционных коробов старшей школы как-то не вселяет вдохновения.

В отражении стеклянного циферблата настенных часов я видел Бена Ригби. Он заметил, что я смотрю на него, и изобразил дрочку правой рукой. Камал фыркнул.

— О-хо-хо! — пробасил доктор Артурсон этаким Санта-Клаусом в вельветовом пиджаке. — Батюшки, вы допустили простейшую ошибку, видите?

У доктора А была грудь, по моим прикидкам, обхватом в пятьдесят четыре дюйма, и от его фальшивого смеха дрожали лампочки. Он выключил проектор так, чтобы только я мог видеть экран, и напечатал:

— Ага, — сказал я.

— Теперь… понятно? — ляпнул я наугад.

Меня посетила тревожная мысль, что, если бы у него функционировал как следует глаз, он бы мне подмигнул.

— Хм, спасибо, сэр. Я попробую. Извините.

За моей спиной Ригби делано кашлянул: «Тупица». Кто-то засмеялся, а я вернулся на свое место, чувствуя себя шпионом, которого чудом не спалили на конспиративной встрече. Ощущая остывающий пот на загривке, я перелистнул на страницу 297.

«Найдите максимальное решение, взяв…» Ого, матан.

Я несколько раз начинал заново, пока не сообразил, что для решения понадобится множитель Лагранжа. Я сорвал колпачок с ручки и уже взялся за дело, когда заметил кое-что странное.

Весь класс работал над задачей на странице 86, но учебник девочки за партой справа от меня был открыт ближе к концу. Толстая стопка страниц, прижатых ее левой рукой, и пригвоздила мое внимание.

Я откинулся назад, делая вид, что зеваю, и потянулся, чтобы как следует рассмотреть ее. Это была новенькая — Имоджен? Ингрид? Начинается точно на И. Она пришла в наш класс в… какой-то момент. В начале семестра ее здесь точно не было. У нее был пирсинг в губе, копна взлохмаченных светлых волос, и она носила перчатки без пальцев, хотя батареи в классе жарили с температурой, близкой к температуре жерла действующего вулкана. Я посмотрел на толщину страниц под ее рукой, затем перевел взгляд на свой учебник, чтобы проверить догадку.

Ну точно. Она тоже решала задачу на странице 297.

Тишина в комнате внезапно стала особенно напряженной. Меня бросило в жар. Я попытался вернуться к Лагранжу, но все время украдкой поглядывал на девушку. Она была всецело поглощена задачей и строчила без остановки, одной рукой в перчатке откидывая челку с глаз.

Интересно, с ней можно будет пообщаться после занятий? И что я ей скажу? «В общем, такое дело, помнишь, как я выставил себя идиотом? Я притворялся! Хочешь встретиться после уроков и обменяться заметками по дифференциальному исчислению?»

Не худший подкат в истории, конечно, но точно в первой пятерке. За оставшиеся полчаса нужно придумать что-то получше.

Я вернулся к расчетам, но уже не мог сосредоточиться. Меня переполняло любопытство, оно шипело во мне, как шипучка, попавшая в кровь. Я снова посмотрел направо. Она перестала писать и водила карандашом по написанному, проверяя и перепроверяя решение. Она хмурилась. Она заправила волосы за ухо, но, слишком короткие, те снова упали ей на лицо. Она заправила их снова, и снова, так что это напоминало моторный тик.

Может, ей нужна подсказка? Знает ли она о множителях Лагранжа? У нее на лице застыла тревога, и даже отчаяние, и внезапно самой важной в моем мире вещью стало то, знает ли эта девушка, как решать задачки по ограниченной оптимизации. Она была единомышленницей, таким же шпионом, глубоко засевшим в тылу врага. Ей нужна была помощь, и помочь ей должен был я. Но как это сделать, не выдав нас обоих? Я поглядывал на остальных. Сгорбившиеся над партами, они казались тихими и опасными, как мины, дрейфующие в темной воде.

Я сверился с оглавлением в учебнике и отыскал страницу по множителям Лагранжа: 441. Я покрутил ручку, задумался, а затем постучала ею по парте: четыре удара, пауза, еще четыре удара, еще пауза, и наконец — последний одинокий удар, который в моем взвинченном состоянии показался раскатом грома, оглушившим весь класс.

Я посмотрел в ее сторону. Ноль реакции. Оно и понятно, ведь на самом деле мы с ней не шпионы и не посещали секретных школ обучения высокому искусству обмена тайными посланиями через карандаш в огромном английском загородном особняке. Ну, то есть подумай головой, Пит. Нужно быть телепаткой, чтобы…

Она смотрела прямо на меня.

Все с тем же хмурым выражением лица. Теперь стало очевидно, что это не несчастное выражение. Она казалась заинтригованной, типа «это не так просто, как я думала».

Не сводя с меня глаз, она пролистала учебник до конца. Теперь я затаил дыхание. Она остановилась на странице, которую со своего места я мог принять за 441, и быстро изучила страницу. На ее лице промелькнуло выражение «блин, ну конечно!», которое тут же сменилось выражением явной досады. Затем она начала быстро строчить в своем блокноте — и я имею в виду, очень быстро, я бы даже не удивился, если бы от бумаги пошел дым. Она вбила три цифры в калькулятор и подняла его так, чтобы мне было видно дисплей: 322.

Она вскинула брови и слегка развела руками. Ну?

Я встрепенулся, замахал руками и чуть не укололся большим пальцем о собственный компас. Я даже наполовину не приблизился к решению. Со всей быстротой, на которую был способен, я набросился на вычисления. Казалось, сто лет прошло, когда наконец я с чувством волнения, смущения и невыразимого облегчения показал ей свой калькулятор: 322.

Уголок ее губ дрогнул. Мои щеки вспыхнули. Я улыбнулся в ответ. Я почувствовал, что мы с ней были на одной волне, и это было невероятно. Я наслаждался этим.

Она застучала по клавишам калькулятора и через секунду снова повернула его ко мне: 579,005,009.

Что за бред?

Она откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. Давай, мол, решай.

Я сидел и ломал голову: 579,005,009. Что это может значить? Простое число? Это не Фибоначчи. Это не ее номер телефона (подумал я с легкой грустью). Я начал покрываться потом. А она все смотрела на меня, продолжая выжидающе улыбаться. Блин, да я серьезно, что это? Квадратный корень в районе двадцати четырех тысяч. А натуральный логарифм… двадцать… с чем-то? Но все это не имело никакого внятного…

Мой взгляд снова упал на учебник. Я открыл страницу 579 — последнюю в книге, с благодарностями. Пятым словом было «спасибо», девятым — «друг».

Я просиял. Я отлистал учебник обратно на матан, забил в калькулятор цифры и показал ей: 297,018,002.

Она сверилась со страницей, отыскала слова «не за что» и улыбнулась. Мне понравилось видеть, как она улыбается, поэтому я послал ей еще одно сообщение, на этот раз всего с одним словом.

345,009. Недавно?

104,006. Верно.

181,007,005. Нравится здесь?

Она улыбнулась немного застенчиво и кивнула в мою сторону.

276,008,009. Есть прогресс.

Я подавил радостный смешок. База? На связи агент Блэнкман. Установлен контакт с агентом Белокурая Вычислительная Машина.

Морозно, и кажется, будто мои кровеносные сосуды сковало льдом. Рита звонит в дверь, пока я жду на пороге и трясусь от холода. Сквозь кружевной тюль на окне, выходящем на улицу, я вижу свет телевизора и кресло напротив. Оттуда с тяжестью встает миниатюрная фигурка и исчезает из виду. Через секунду дверь приотворяется, насколько позволяет латунная цепочка, и в щель выглядывает сморщенное лицо.

— О, здравствуй, дорогая, — восклицает старушка приветливо-благодарным тоном дамы, которая принимает гостей не так часто, как ей бы хотелось.

Рита натянуто улыбается.

— Доброе утро, миссис Грив, можно войти?

— Конечно, дорогая.

Она снимает цепочку и отходит в сторонку, и я следом за Ритой переступаю порог.

Оказавшись в прихожей, я растерянно осматриваюсь. Не знаю, чего я ожидал от зловеще-загадочного дома номер 57, но уж точно не кремово-розовых обоев в полосочку и портрета терьера в клетчатом жилете в золоченой рамке.

— Чувствуйте себя как дома, — говорит миссис Грив. Она смотрит на меня, и на ее лице дергается мускул. — Это он?

— А вы как думаете? — спрашивает Рита.

Миссис Грив издает гортанный шипящий звук, напоминая недовольную кошку.

— Генри успел сказать, что ты привела с собой гостя, только когда вы уже вышли из машины, — говорит она. — Я думала, твое прикрытие дискредитировано. Чуть было не дала мальчикам сигнал.

Рита смаргивает и шумно выдыхает.

— Что ж, рада, что вы воздержались.

— Не хотелось опять делать ремонт.

Дрогнувшая невозмутимость Риты заставляет меня спросить:

— К-какие мальчики?

— Снайперы, — просто отвечает миссис Грив. — На чердаке дома напротив. У них приказ: стрелять в любого постороннего, который попытается проникнуть на территорию. Стандартная мера безопасности, когда дела принимают опасный оборот, — что и происходит сегодня, как ты, возможно, успел заметить.

Я уставился на нее.

— Вы просто так застрелили бы человека средь бела дня, у всех на виду?

— Чтобы какой-нибудь местный пацаненок заснял все на свой мобильный? Конечно же нет, милый. — Миссис Грив держится одной рукой за входную дверь, которая все еще открыта. — Нет, мы приглашаем гостя войти, а потом уже мальчики уложат гостя на дверной коврик, где он будет в этот момент стоять… примерно там же, где ты сейчас.

Она едва кивает в сторону окна под карнизом дома через дорогу. Что-то сверкает в открытой створке, и моя шея цепенеет от предчувствия выстрела. Затем дверь захлопывается, а я продолжаю стоять, с колотящимся, но хотя бы еще бьющимся сердцем.

Это вторая за сегодня высокоскоростная пуля, которая не размозжит твой череп, Питти. Хороший результат, продолжай в том же духе.

Миссис Грив приторно мне улыбается.

— Чувствуй себя как дома, — говорит она и шаркающей походкой возвращается в гостиную, закрывая за собой дверь и приглушая голоса, доносящиеся из телевизора.

Рита приходит в движение. Она извлекает из-под тумбочки увесистую связку ключей. Крошечные хлопья засохшей крови осыпаются с ее босых ног и пачкают ковер. Она останавливается у лестницы рядом с открытой дверцей в чулан, размерами и формой похожий на кладовку, где я прятался семь часов и целую жизнь назад, когда худшей из моих проблем было неконтролируемое желание поглощать керамическую посуду. Я заглядываю внутрь: полки завалены мухоловками, потрепанными телефонными справочниками, перевернутыми фоторамками, запыленными поздравительными открытками. Кладбище вещей, утративших смысл.

Рита закрывает дверь. Прямо под ручкой находится латунная замочная скважина. Она выбирает ключ из связки, вставляет его, поворачивает по часовой стрелке и с силой толкает дверь плечом. Та сдвигается вовнутрь, и дверная рама движется вместе с ней, приоткрываясь градусов на сорок, не шире. Я ахаю. Там, где минуту назад были заваленные всякой всячиной полки, теперь видна затянутая паутиной кирпичная стена дома. Рита смотрит вниз, и я прослеживаю за ее взглядом. Пол чулана тоже ушел вниз, и из темноты на нас черной железной змеей поднимается винтовая лестница.

Я оцениваю угол, под которым дверь разрезает пространство, оцениваю ширину полости в стене и тихонько присвистываю.

— Если толкнуть дверь, чулан складывается и задвигается в полость. Какой-то рельсовый механизм?

Рита не отвечает. Я провожу рукой по внутренней стороне дверной рамы. На первый взгляд ничего необычного: ни проводов, ни приплющенной древесины в местах, где пломбировали просверленные отверстия. Можно разнести этот дом до основания и все равно ничего не найти.

— Да что… кто вы такие?

Голова кружится, и становится тяжело дышать.

— Сейчас я спешу, — коротко отвечает Рита, не ведя и бровью.

Мы спускаемся. Мои неудобные парадные туфли стучат по металлу. Механизм у нас над головами бесшумно встает на место. Она ведет меня в темноту.

Лестница заканчивается кирпичным арочным коридором. Галогенные лампы льют с потолка мертвецкий свет. Рита ступает по коридору грязными босыми ногами, и я еле поспеваю за ней. Я спрашиваю:

— Этот туннель проходит под проезжей частью?

Она в ответ молчит.

— Этот пятьдесят седьмой дом — это ведь просто вход? А место, куда мы направляемся, вообще не на этой улице.

Ответа по-прежнему нет. В этой подземной тишине есть что-то материальное, что-то удушающее. Туннель постоянно петляет. Я понимаю, что это лабиринт и нужно знать, куда поворачивать. Влево, вправо, вправо, снова влево. Я достаю из кармана ручку и делаю пометки на забинтованной руке, чтобы не сбиться со счета. Каждые пять метров лампы — одни и те же. Кирпичи — одни и те же. Тут так легко потеряться. Я представляю, как окажусь здесь один и буду бродить кругами, пока не умру от голода или не начну есть сам себя, пока за мной будут наблюдать бессердечные линзы маленьких черных камер, вмонтированных в потолок.

Значит, лабиринт. Есть одна теорема о лабиринтах. Я помню, как доктор А рассказывал мне со смехом:

— Запомни ее, и ты никогда не потеряешься ни в одном лабиринте.

Я жадно хватаюсь за обрывки воспоминаний, но я слишком устал, и они ускользают от меня.

Каждые метров десять от туннеля расходятся боковые туннели — иногда слева, иногда справа. Когда я прохожу мимо, слабые, зябкие сквозняки целуют меня в щеки. Они ведут наружу?

— Боже, — шепчу я. — Система случайных выходов.

Рита по-прежнему не отвечает, но ее шаги сбиваются с ритма.

— Я прав, верно? — не отстаю я.

В ответ — тишина. Нервная энергия, как статическое электричество, заставляет волоски на моей шее встать дыбом. «Ну же, — умоляю я про себя. — Скажи хоть что-нибудь».

— Вы не хотите оставлять следов. Нельзя же допустить, чтобы кто-то видел, как вы снова и снова посещаете один и тот же дом, поэтому у вас точки входа по всей округе.

Она так и не отвечает, но желвак под кожей ее скулы напрягается. Мне приходит в голову, что она похожа на ржавый кран. Тянешь и жмешь со всей силы, и даже начинает казаться, что он поддается, но на самом деле это просто рука соскользнула.

— И все входы расположены в домах под номером 57 на разных улицах? — интересуюсь я. — Вы поэтому так называете это место?

Она издает резкий невеселый смешок: наконец-то первая капля.

— И зачем нам это нужно? Номера домов тоже случайны. Ты правильно заметил: проблема в закономерностях. И полностью их, к сожалению, не избежать. Наша задача — максимально их усложнить и запутать.

Я спрашиваю:

— Вы создаете фоновые помехи?

Но она снова молчит.

Влево, влево, вправо, снова влево. От этой чистой, прагматичной паранойи у меня перехватывает дыхание. Но, несмотря на собственный ужас, я чувствую странное родство с этим местом. Она построено очень умными, очень целеустремленными людьми, которые были очень уверены в том, что им грозит очень большая опасность.

В голове мелькают разнообразные версии, от каждой из которых только сильнее пробирает холод.

Террористы, религиозная секта, криминальная группировка…

И они назвали маму коллегой.

Мы сворачиваем за последний угол, и туннель упирается в большую металлическую дверь с утопленным в нее глазком видеокамеры. Рита склоняется к объективу и ждет, пока камера просканирует ее глаз. Что-то зычно лязгает, и дверь медленно открывается нам навстречу. Она такая толстая, словно строилась, чтобы выдержать ядерный апокалипсис. Где-то в моторной коре ящерица жмет чешуйчатой лапой на тормоза, и я. Просто. Встаю.

Не могу заставить себя сделать больше ни шага. Я бросаю взгляд на последовательность синих букв Л и П, шариковой ручкой нацарапанных на бинтах. «Шагайте», — командую я своим ногам, но они не слушаются. Они знают, что путь назад еще есть, но будет отрезан, когда этот полутонный кусок стали закроется за моей спиной.

Я спрашиваю в последний раз:

— Что это за место? Кто вы такие? — Рита поворачивается и смотрит на меня. — Я… я не… не могу… не сделаю ни шага, пока вы не расскажете, что меня ждет за этой дверью.

Секунду она меряет меня каким-то оценивающим взглядом, а затем говорит:

— Мы — 57.

— Вы зоветесь в честь адреса, который на самом деле вовсе не ваш адрес?

— Ты зовешься в честь дяди, который на самом деле вовсе не твой дядя.

Я сражен. Этот случайный факт, брошенный как бы невзначай, намекает на безграничные библиотеки и фолианты, наполненные информацией не только о моей знаменитой матери-неврологе, но и обо мне.

— Откуда вы…

— Я немного смыслю в том, чем занимаюсь, — не дает мне договорить она, закатывая глаза к кирпичному потолку, словно моля ниспослать ей терпение. — Ну ладно, — ворчит она. — В 1994 году, будучи приверженцем «открытого правительства», — ее губы скривились, как будто слова скисли у нее во рту, — тогдашний премьер-министр Джон Мейджор официально признал существование секретной разведывательной службы, которая тебе, скорее всего, известна как МИ-6.

— И что?

— И то, что в тот же день на 57 была возложена главная ответственность за секретные службы, представляющие интересы Британии. Мы стали ножом в кармане нации.

— То есть… первое, что сделало это «открытое правительство» после официального рассекречивания шпионского агентства, это заменило его другим шпионским агентством?

— Разумеется, — соглашается она нетерпеливо. — Можно иметь секретные службы, можно их не иметь, но уж если они есть, они, черт возьми, должны оставаться в секрете.

Где-то позади капает вода. Я смотрю на Риту, и логический кубик Рубика складывается у меня в голове, пока не обретает мало-мальскую внятность.

— Моя мама шпионка?

— Нет, твоя мама — ученый. Просто она работает на шпионов.

Тогда мне приходит в голову другая мысль, жуткая мысль, и, видимо, в параноидальном офисе моей префронтальной коры все вышли на перекур, если мне только сейчас пришло это в голову. Свежие капли теплого пота потекли по моим плечам.

— Как вы… как вы можете рассказать мне все это, а потом отпустить?

Меня посвятили в тайну, а о том, что я здесь, знают только те, кто поклялся хранить молчание. Я смотрю на изогнутые кирпичные стены и думаю: склеп. Меня замуровывают.

— Я ведь отсюда не выйду, да?

Она устремляет на меня серьезный взгляд, и я успеваю подумать: «Черт, мне конец». Но потом она смеется, и звук ее смеха, такого внезапного в этом склепоподобном месте, шокирует.

— Не мели чушь! Конечно, ты можешь уйти. Ты хороший мальчик, сын моей лучшей подруги, и я, похоже, спасла тебе жизнь сегодня. А если этого недостаточно, — она чуть пожимает плечами, — я буду возлагать надежды на два факта: во-первых, ты всего боишься, а во-вторых, я ужасно страшная.

Я бы с удовольствием ей возразил, но против правды не попрешь.

— Так вот, — она тычет большим пальцем в массивную дверь. — За мной находится твоя мать, кое-какие ответы и чашка чая, к которой ты меня не пускаешь, за что я уже буквально готова тебя убить. За тобой, — она кивает в сторону туннеля, — человек с ножом. Выбирай.

Да уж, если взглянуть на это с такой стороны… Я делаю шаг к ней, так робко, что чуть не теряю равновесие. Приобняв одной рукой, она не дает мне упасть. Я делаю глубокий вдох и вхожу в 57.

Злой смех раздавался неподалеку от женского туалета.

В другой ситуации я бы предпочел свалить оттуда на безопасное расстояние, развернулся бы на сто восемьдесят и двинул обратно по коридору. Сегодня я взял встречный курс и пошел прямо на группу тел в школьной форме в эпицентре смеха. Я не смог бы объяснить, почему так поступил. Может, просто был один из таких дней, золотых, храбрых дней, слишком редких дней, когда все казалось по плечу.

Кроссовки скрипели по линолеуму. Я не сводил с них глаз, обхватив руками лямки рюкзака. Я подсчитал достижения этого дня.

Познакомиться с новенькой: есть.

Условиться с новенькой о свидании на перемене: есть.

Не струсить, а реально прийти в столовую на свидание с новенькой: невероятно, удивительно, но есть.

Ждать, ждать и еще немного подождать, вжавшись спиной в столовскую стену, снося взгляды школьников, стоящих в очереди за рыбой с картошкой и резиновым бисквитом, пока не прозвенит звонок к началу следующего урока, а она так и не объявится: есть, есть, чтоб меня, есть.

Я подался влево, огибая смеющуюся компанию, и прекрасно расслышал, хотя они и говорили шепотом.

— И не говори, она такая лохушка!

— Может, расскажем учителю, а? — Этот голос казался встревоженным.

— Да ну, весело же.

— Фу… А этот на что вылупился?

Этот — это я. Наклоном головы и подъемом ее голоса она выносила мне обвинение похлеще Великого инквизитора[1]. Снова смех. У меня перехватило горло, лицо вспыхнуло, но в итоге я миновал их и через семь-восемь секунд должен был оказаться вне зоны слышимости. Но тут из открытой двери туалета до меня донесся новый голос. Я узнал его — я впервые услышал этот голос сегодня, когда он спросил меня, не хочу ли я встретиться на большой перемене. Но сейчас голос не говорил.

Голос плакал.

Я замер как вкопанный, выставив перед собой одну ногу, как игрушечный солдатик, у которого кончился завод.

Я попытался обернуться, но не смог. Мерзкий голосок в голове прошептал: «Женский туалет», затем «внимание» и, наконец, «пли».

В любой другой день я бы сбежал. Страх сгустился в сердце, как кровяной тромб. Я уже считал шаги да выхода (двадцать два) и прикидывал, как скоро смогу совершить набег на свой шкафчик в поисках заначки овсяного печенья и набить свой рот, неистово щелкая челюстями и хрустя злаками (двести десять секунд — я не рекордсмен). Но, как я уже говорил, сегодня был необычный день. Сегодня был отважный день.

Расправив плечи, я повернулся вокруг своей оси. Я узнал трех девчонок: Бьянку Эдвардс, Стефани Гровер и Тамсин Чоу. Они смотрели на меня как на гигантский гнойный прыщ на ножках, готовый в любую минуту лопнуть. За ними находилась дверь в женский туалет, а там…

«Сорок минут», — подумал я. Умыться и поплакать. Иногда, чтобы быть храбрым, достаточно просто понять, чего ты боишься больше всего.

Неотрывно глядя себе под ноги, я прошагал мимо девочек. Как игрушечный солдатик: простейшие движения, левой правой левой. Сумасшедшее тиканье сердца, как часовой механизм. Ты можешь.

— Эй! — крикнула Бьянка. — Ты куда это…

Она не успела закончить. Я уже переступил порог. Я был в женском туалете.

О боже.

Слева от меня — ряд кабинок. Прямо передо мной — раковины и зеркала в ряд. А между ними и мной — небольшим полукругом черные спины девочек в полиэстеровых пиджаках. Одна из них что-то сказала негромко, снова раздался смех. Другая держала в руке телефон. Она что, снимает? Ключик в моем заводном сердце снова провернулся.

— Эм. — Неужели этот слог действительно слетел с моих губ? — Извините.

Ровно одна девушка обернулась на мое робкое вмешательство — та, что держала телефон. Таня Беркли. Аккуратная черная челка, как лакированная рамка для фотографий, обрамляла ее лицо.

— Боже мой! Пошел вон отсюда! — взвизгнула она.

Внезапно я испытал острый прилив энергии — я чувствовал себя воздушным шаром, который сорвался с привязи и стремительно набирает высоту. Я не мог контролировать собственный рот: челюсти щелкали, как у щелкунчика, но нужные слова никак не шли на ум. Таня смотрела прямо в глаза. Я наблюдал, как выражение ее лица менялось с возмущенного на… испуганное?

— САМИ ИДИТЕ ВОН ОТСЮДА! — Я наконец обрел дар речи.

И случилось невероятное: море расступилось. Они стали расходиться. Они разбегались от меня.

Когда они, вжавшись в стену, просочились мимо меня, я увидел в их лицах отражение собственного страха, только умноженного во сто крат. Их взгляды были прикованы ко мне, будто они не могли отвести глаз. Я почувствовал, как жар бросился к щекам и лбу. Ошибки быть не могло: они испугались меня.

Когда они рассосались, я увидел копну светлых волос и плечи, ссутулившиеся над раковиной. Звук удаляющихся шагов стих, сменившись журчанием проточной воды и скребущим шипением щетки. Она быстро и с нажимом двигала руками, разбрызгивая вокруг себя воду. Часть воды была красного цвета.

— Э-эм… извини, — повторил я, вдруг осознав, что не знаю, как действовать дальше.

Как решить эту задачу.

— Ингрид?

— Выйди.

Она даже не обернулась.

— Ты уверена? Мне кажется, тебе… — я попробовал подыскать подходящее слово, но не придумал ничего лучшего, кроме как: — …неспокойно.

— Вот это да. — Кажется, она процедила это сквозь зубы. — Артурсон был прав: ты и впрямь гений.

Я встал у нее за плечом. Ее лицо в отражении было опухшим от слез, а лоб забрызган капельками кровавой воды. Скомканные перчатки без пальцев валялись на бортике раковины. Под пенным водопадом из крана я увидел тыльную сторону ее левой ладони — на ней не осталось живого места, но Ингрид продолжала в кровь драть ее щеткой.

— Блин, — проворчала она себе под нос. — Короче, прости, что я не пришла, хорошо? У меня тут ситуация. Не мог бы ты просто оставить меня нафиг в покое?

— Я могу тебе чем-то помочь? — Я понятия не имел, с какой стороны подступиться. — Может, принести что-нибудь?

— Только унести. Отсюда. Свои ноги.

— Понял… — Сгорая от стыда и унижения, я повернулся, чтобы уйти. Я не мог дать ей того, что ей сейчас нужно. — Хотя…

Я помедлил, раскачиваясь на пятке. А, была не была.

— Двадцать три, семнадцать, одиннадцать, пятьдесят четыре.

Не прекращая движений щеткой, она поменяла руки.

— Что?

— Ты сказала: «Не подведи меня». — Мои руки сжались в кулаки, щеки горели огнем. — И мне кажется… что я подведу… если уйду сейчас.

Она оглянулась на меня через плечо, на автопилоте продолжая движения руками. Всякий раз, когда щетинки царапали израненную кожу, на лице у нее дергался мускул.

— Мы познакомились меньше полутора часов назад, — сказала она.

— Ну и что?

— Почему тебе не наплевать?

— Ну… просто…

«Просто не наплевать, и все», — хотелось сказать мне. Но я вдруг отчетливо осознал, насколько уязвима она была в этот момент, стоя у раковины, свесив под воду руку… И если я хотел остаться рядом с ней, то по меньшей мере был обязан ей честным ответом, как бы жалко это ни прозвучало.

— Ты назвала меня другом, — сказал я. В повисшей паузе шум воды звучал особенно громко. — И я знаю, что мы не друзья, пока нет. Но… я бы хотел стать твоим другом.

Она не ответила, но ее плечи слегка расслабились, что я воспринял как хороший знак, а затем затряслись, когда она начала плакать, что я воспринял как плохой знак. Я подошел к ней ближе.

— Что такое? — тихо спросил я. — Чего ты боишься?

Она подняла на меня удивленные глаза, в которых стояли слезы.

— О чем ты переживаешь? — не унимался я. — Прямо сейчас?

Говори со мной.

Она задышала, мелко и отрывисто.

— Прямо сейчас? Я думаю, что по пути сюда встретила четверых чихнувших ребят. А во время переклички выяснилось, что двое моих одноклассников не пришли. По школе ходит инфекция, достаточно серьезная, чтобы пропустить уроки, и если я очень, очень тщательно не вымою руки, то что-нибудь подхвачу. А если я что-нибудь подхвачу, я заболею, и сама буду в этом виновата. А если я заболею, то не смогу прийти в школу, а мне нужно ходить в школу. Я никак, никак не могу оставаться дома в течение дня. Так что мне нужно очень, очень постараться и вычистить все-все у себя под ногтями.

Последнее слово едва можно было расслышать за громогласным всхлипом. Движения ее рук снова ускорились. Инстинктивно я потянулся к ней, но не знал, как прикоснуться: вся ладонь была окровавлена.

Она сказала: «Сама виновата». Что-то внутри меня сжалось.

— Четыре с половиной секунды, — сказал я.

— Что?

— Ты полностью протираешь поверхность руки за четыре с половиной секунды.

— Что?

— Четыре с половиной секунды, умноженные на две руки: девять секунд, — я заговорил громче, быстрее. — Ты провела здесь сорок минут — две тысячи четыреста секунд. Этого времени хватит на то, чтобы полностью вымыть руки двести шестьдесят раз. Они чистые.

Ее лицо болезненно напряглось. Я знал этот взгляд. Она смотрела на прутья клетки, обступившей ее со всех сторон.

— Поверь мне, — убеждал я. — Если ты сейчас не можешь поверить себе, поверь мне. Хотя бы сейчас.

Ничего. Только шорох щетки и плеск воды в раковине. Постепенно движения ее рук стали замедляться и замедляться, пока наконец щетка не стукнулась о керамику раковины, когда Ингрид выронила ее из пальцев. С бешено колотящимся в груди сердцем я протянул руку и выключил кран.

Она залезла в карман, извлекла бутылочку йода и ватный тампон и обработала ссадины на руках. Аккуратными, деловыми, отработанными движениями. Она даже не вздрогнула, хотя вся дрожала: по ее телу проходила высокочастотная вибрация, ее персональное землетрясение.

Она схватила перчатки, начисто вытерла раковину от крови бумажным полотенцем и, не говоря ни слова, быстро вышла из туалета.

Солнце светило болезненно ярко, когда я открыл дверь пожарного хода. Я знал все входы и выходы из школы, знал, где установлена сигнализация, а где нет, — мои маленькие кроличьи лазейки. Звонок прозвенел семь минут назад, но мне нужно было поговорить с Бел, и я знал, где ее найти. Я опустил голову, прячась от октябрьского ветра, и двинулся к школьной стене.

— Где тебя черти носят? — спросила Бел, когда я вышел к нашему тайному местечку под дубами. — Я так боялась, что с тобой что-то случилось.

Там, где она мерила шагами землю, осталась дорожка примятых красно-бурых листьев, втоптанных в грязь. Костяшки ее правой руки распухли, и она даже умудрилась повредить кору ближайшего дерева.

Это единственный страх Бел: что со мной что-нибудь случится.

— Что-то случилось, — сказал я. Я до сих пор не пришел в себя.

— Что?

— У меня появился друг.

Прошла неделя, когда в окно аудитории во время переклички влетел бумажный самолетик. На нем был написан номер страницы и последовательность ссылок на слова. И подпись:

Я встретился с ней на задних ступеньках раздевалки, как она и писала. Это место было одним из сотни, где можно спрятаться от посторонних глаз в такой старой школе, как наша. Было холодно и серо, но дождь был легким, как брызги с моря. Она снова надела перчатки и пристально вглядывалась в город.

— Мой отец, — сказала она.

Это было первое, что она произнесла: ни «привет», ничего. Она просто продолжила наш последний разговор с того места, где он оборвался.

— Я боюсь своего отца.

— Да, — сказал я, присаживаясь рядом с ней. — Я знаю, о чем ты.

— Что тебе на самом деле известно о своем отце?

Дыхательный аппарат шелестит и пищит, пронося подключенную к нему женщину от одного вздоха к следующему, от одного удара сердца к следующему, прокладывая мостик через пропасть, о которой я не хочу думать.

Мой взгляд скользит по пластиковой трубке и упирается в маску на мамином лице. Ресницы, покоящиеся на ее щеках, еще хранят следы нанесенной с утра туши; длинные локоны рассыпаны по подушке; от мамы отходят проводки и трубки, подавая воздух, воду и плазму, забирая мочу и показатели. Трудно понять, где заканчивается она и начинается аппаратура. С каждым вдохом происходит заминка, пока аппарат перезагружается: на долю секунды кажется, что машина остановилась, что время вообще остановилось

…часы камеры видеонаблюдения замирают на два полных удара сердца: 10:58:17:00…

но потом в аппарате снова начинается писк, шелест, возобновляя ее зациклившийся анабиоз. Ничто не предопределено, все по-прежнему в подвешенном состоянии — рука в покере, ожидающая последней карты, уравнение со свободной переменной.

— Питер? — зовет Фрэнки.

Судя по голосу, уже не в первый раз.

— Простите, что?

— Я спрашиваю, что тебе на самом деле известно о своем отце?

— Известно?

Воспоминаний о нем не осталось: я был слишком маленьким, когда он ушел. Остались только впечатления, проблески из снов и фантазий: безликий человек в пыльном черном костюме с мясистыми, толстыми ладонями.

— Почти ничего.

— Луиза ничего тебе о нем не рассказывала?

Я почти не слышу. Фрэнки позвонили и сообщили, что мамино состояние стабильно, но она не приходит в себя. Фрэнки сказала, что врачи не знают, когда она проснется. Секундная заминка перед словом «когда» вызвала во мне ощущение, что я балансирую на краю пропасти.

На лифте мы поднялись сюда, в небольшой кабинет, оборудованный под операционную. В линолеуме, там, где раньше стоял стол, остались борозды. Мне смазали руки спиртовым гелем и завернули в стерильную зеленую материю — вся процедура напоминала церемонию жертвоприношения. Мы нацепили зеленые хирургические маски, и меня отвели сюда, чтобы я мог полюбоваться на свою работу.

Ты вылетел из зала как ошпаренный, точно привидение увидел. Она побежала за тобой.

Это случилось с ней из-за меня. Я — причина. Я — приманка. Я — кролик, который бросился наутек, а она побежала вдогонку. Мальчик, который кричал… Боже, Питер, возьми себя в руки и замолчи, хотя бы раз, хотя бы раз хотя бы…

— Раз, — говорю вслух.

— Раз? — переспрашивает Рита.

Она стоит рядом со мной, сложив перед собой руки в пластиковых перчатках. Фрэнки — по другую сторону от меня. И Рита вдруг кажется такой нейтральной, а от ее язвительности не осталось и следа. С ней будет легко разговаривать — так легко, как и с самим собой.

— Мама так говорила о своем браке. Она говорила, что в отношениях раз на раз не приходится, но у них с папой все было стабильно. Раз — встретились, раз — залетели, а потом раз — стались. Одно сплошное раз — очарование.

В уголках глаз Риты поверх хирургической маски появляются морщинки.

— Да, — говорит она. — Мне она тоже это рассказывала.

— Питер, тебе никогда не казалось странным, — спрашивает Фрэнки слева, — что в вашем доме совсем нет его фотографий?

Их недоприкосновения давят мне на плечи и мешают думать.

— Нет.

— Нет? У твоей мамы на кухне стоит фотография Франклина Рузвельта, но ни одной фотографии отца ее детей?

Я морщусь. Еще один брошенный невзначай случайный факт. Память рисует печальную улыбку мамы всякий раз, когда Бел или я спрашивали об отце. Взгляд номер 66, сложный: «Я не хочу об этом говорить. Это было давно. Это не имело большого значения». Я помню дрожащие пальцы, выдающие мамину ложь.

— Он пугал ее. — Я смотрю на нее, и горло сжимает спазм. Какая же она неподвижная. — И теперь я знаю почему.

Краем глаза я замечаю, как они обмениваются взглядами.

— Он и нас пугает, — говорит Рита.

Я вскидываю голову.

— Твой отец — бандит, Питер, но не простой. Луиза познакомилась с ним в Кембридже в середине девяностых, вскоре после того, как они оба получили докторские степени. Мне лично в это слабо верится, но их однокурсники говорят, что он был не менее талантлив, чем она.

— Папа… ученый?

Не знаю, чему я удивляюсь. Едва ли мама могла бы обратить внимание на человека с IQ ниже ста двадцати.

— Нейробиолог, как и Луиза. — Рита сцепляет пальцы замком. — Питер, проект твоей мамы, над которым она работает последние семнадцать лет, проект, который имеет… колоссальные экономические и стратегические перспективы, — над этим проектом твои родители начинали работать вместе. Они спорили до хрипоты о том, в каком направлении двигаться дальше, и со временем их отношения натянулись до предела. Затем, двадцать четвертого февраля 1998 года, ровно через месяц после вашего с твоей сестрой рождения, он исчез.

Пальцами в медицинских перчатках она изображает облако дыма, как фокусник.

— Ушел в лабораторию и не вернулся, как сквозь землю провалился. Больше о нем ничего слышно не было. Он пропал со всех радаров и исчез из поля зрения. — Она смотрит на Фрэнки и чуть заметно кивает. — До этой ночи.

— До этой ночи?

Фрэнки прочищает горло и продолжает рассказ:

— Если быть точным… до 3:53 утра. Вирус был удаленно загружен на сервер вашей мамы в «Империале» и стер все файлы. Мы позвонили Луизе, но она уже ничего не могла сделать.

Я мысленно возвращаюсь в кладовку, где сегодня утром мама устало вытаскивала керамические осколки из моих десен. Телефонная трубка лежала на столе. Вот почему она не спала.

— А потом, — продолжает Фрэнки, — в 10:57 в Музее естествознания…

Синий шелк, промокший от крови. Блеск ножа под музейными лампами.

— Вы уверены? — тихо спрашиваю я. — Вы уверены, что это он?

— Без видеозаписи мы не можем быть уверены, — признается она. — Но, судя по всему, он тот еще подлец. Жестокий, эгоистичный и вдобавок ко всему, несмотря на свой выдающийся ум, мелочный. Уничтожить труды твоей мамы и пырнуть ее ножом прямо в момент ее величайшего профессионального триумфа? Это полностью соответствует нашей характеристике, — она неприязненно качает головой и бормочет как будто сама себе: — Еще и свежих фотографий нет. Пятьсот тысяч камер видеонаблюдения по всему городу, а мы все равно что слепы.

Папа. Эрнест Блэнкман. Ни то, ни другое ему не подходит. Мысли о нем приводят меня в ужас, и так было всегда. Я всегда знал свои страхи наперечет — я вывел целую науку для их анализа. Всех, кроме одного. Всех, кроме него.

— Он наверняка узнал, что она совершила прорыв. — Рита выкладывает обстоятельства дела, как будто карты пасьянса. — Там, где он потерпел неудачу. Если, как мы предполагаем, последние полтора десятка лет он провел занимаясь теми же исследованиями, это могло привести его в ярость. Тогда он решил исключить ее из игры, освобождая себе дорогу. Мы с Фрэнки пытаемся его выследить в рабочее время.

— В рабочее время? — не понимаю я.

Рита под маской корчит гримасу.

— Преданность и жажда справедливости — хорошие качества, Питер, но это личные интересы, а не корпоративные, и наша организация такого обычно не одобряет. Но ученый уровня Луизы Блэнкман? — В ее голосе сквозит восхищение. — Который не связан ни с корпорацией, ни с госслужбами, которого нечем прижать? Ничто не помешает ему продать свои исследования любому, кто хорошо заплатит. Наша верхушка в штаны наложила от страха, и не без оснований.

— Что за исследования? Над чем работала мама?

Рита не отвечает.

Фрэнки смущенно пожимает плечами.

— Извини, Питер. Мы шпионы. Ты должен понимать, что у нас есть свои секреты.

Я не знаю, куда смотреть, поэтому смотрю на изувеченное тело, в которое мой отец превратил мою мать. Лица Риты и Фрэнки обращены ко мне. Поверх масок я вижу только их глаза, но они стоят достаточно близко, и я чувствую их дыхание через ткань.

Боже, до чего трудно думать, но что-то здесь не…

— Удалил все данные, — проговариваю я.

— Что, прости?

Я смотрю на Риту.

— Вы говорите, что мама была близка к успеху?

А папа занимался теми же исследованиями. Она сделала прорыв. Он — нет. Так зачем ему удалять данные? Почему бы не украсть проект?

Они обмениваются взглядами, в которых читаются уважение и недовольство, как будто они надеялись, что я не догадаюсь о чем-то.

— Ты прав, — неохотно соглашается Фрэнки. — Вирус уничтожил результаты исследований Луизы, но Эрнест не стал бы этого делать, если бы у него уже не было доступа к ним.

— Как он мог получить доступ?

— У нас есть сомнения, но…

— Что?

Она смотрит сочувственно.

— Анабель.

Я дергаюсь, как дикий зверь. Ощущение такое, что они меня обвинили.

— Мы не думаем, что это было сделано со злым умыслом, — поспешно заверяет меня Рита. — В этом нет ее вины. С тем же успехом и ты мог оказаться на ее месте. Однажды к тебе на улице подходит незнакомец. Ты не знаешь почему, но чувствуешь сродство с ним. Это происходит постепенно, и со временем вы начинаете видеться все чаще и чаще. Ты никому не рассказываешь о знакомстве: у вас такая дружная семья, но здорово иметь секрет, о котором больше никто не знает. Однажды вечером, может быть за пиццей, или китайской едой, или просто чем-то вредным и классным, что запрещает тебе мама, он рассказывает тебе, кто он такой. Свою сторону истории. Оказывается, в чем-то твоя мама… сильно преувеличивала. Ему не нужно просить не рассказывать об этом близким — ты и сам понимаешь, что они с ума сойдут, если узнают, что вы с ним видитесь. Но он такой классный, гораздо круче твоей строгой мамы, и внимательно прислушивается к твоим проблемам, отчего они кажутся легче, кажутся решаемыми. И как тут поверить, что он и есть то чудовище, о котором рассказывала мама. Ты и не веришь.

Проходят месяцы, прежде чем он спросит тебя о работе твоей матери, и еще несколько месяцев, прежде чем он впервые попросит принести что-то из ее лаборатории. Что-то незначительное, пару бумажек, взятых, вообще-то, из его собственного исследования, которое ему пришлось забросить. Ты не хочешь его разочаровывать, да и он каким-то образом умудряется обратиться к тебе с просьбой именно в тот день, когда она вывела тебя из себя. И вообще, если докопаться до сути, ты понимаешь, что зол на нее, потому что ты начал любить этого человека, любить по-настоящему, и он мог бы быть в твоей жизни уже много лет, если бы она сказала тебе правду. И ты соглашаешься. Ты крадешь то, что он просит, просто чтобы досадить ей… — Рита пожимает плечами. — Схема давно известная. Меньше чем за год он сумел бы вытянуть из Анабель все, над чем работала Луиза.

Она замолкает. И она, и Фрэнки смотрят на меня в напряжении, как будто я вот-вот или блевану, или налечу на них с кулаками, или проделаю в стене дыру в форме Пита. И в следующее мгновение я с ужасом понимаю почему.

— Так вот почему вы так беспокоитесь за Бел.

— Именно.

— Потому что она видела его, говорила с ним, знает, как он выглядит, и, возможно, даже была у него дома.

— Именно. — Ее голос пугающе спокоен.

— А он — как вы это назвали? — пропал с радаров.

Я вспоминаю музейный коридор и думаю о том, как съемка прекратилась аккурат перед тем, как нападавший показался в кадре.

Преданность и воздаяние, возможно, и личные мотивы, но замести за собой следы — просто деловой подход к вопросу.

Вашу мать, вашу мать, вашу мать. Я опять думаю о черных кадрах видеонаблюдения, о том, как часы остановились на семнадцати, двадцати и тринадцати секундах: 17-20-13. Снова и снова прокручиваю в уме цифры. Я хочу помочь. Маме, Бел, хочу принести хоть какую-нибудь пользу. Я примеряю цифры к буквам латинского алфавита и получаю «QTM». Бессмыслица. Хочется кричать от отчаяния.

Мне холодно, и я обнимаю себя руками. Забинтованная рука под мышкой пульсирует. Фрэнки успокаивает меня, кладет руку мне на плечо, и повернуться к ней навстречу так легко.

— Мы должны найти Анабель раньше него. Ты ее брат, никто не знает ее лучше тебя. Куда она могла бы направиться? Наши люди следят за вашим домом, но, может, у тебя есть что-то на уме? Куда бы она могла пойти, если бы испугалась?

Та доброта, та ласка, которые излучает Фрэнки, греют, как горячая ванна после многочасовой схватки с пронзительным ноябрьским ветром, и буквально обволакивают меня. Глаза наполняются слезами, и на секунду мамина больничная койка расплывается на два мутных пятна: рядом с мамой я вижу распростертое тело Бел и слышу такой же пугающий своей монотонностью писк аппарата. Между ними возник мой безликий отец в пыльном костюме, и особенно отчетливо я вижу его руки, покрытые синяками и кровью.

«Пошел ты, — думаю я. — Я не дам ее в обиду». Мне нужно только сказать.

Красные кирпичи и падающие листья мелькают в памяти. Я так испугалась. Если бы ей нужно было куда-то пойти, то только туда. Я открываю рот, чтобы сказать…

Но…

Ритины слова не дают мне покоя, занозой засев в мягких тканях моего мозга.

Ты начал любить этого человека, любить по-настоящему.

Но я бы не смог его полюбить, не смогла бы и Бел. Такое предательство было бы немыслимым. Сколько бы она ни сердилась на маму и что бы он ей ни наплел, Бел не стала бы помогать папе. Она бы палец о палец ради него не ударила, разве что кулаком в глаз, если бы выпала такая возможность. Концы не сходятся с концами в их истории.

Но зачем им лгать?

Мы шпионы, Питер. Ты должен понимать, что у нас есть свои секреты.

О боже, я не знаю. Не знаю. Может, они все-таки говорят правду. Я снова бреду на ощупь в темноте.

Мыслями я снова возвращаюсь к темным музейным кадрам. К паузам на семнадцати, двадцати и тринадцати секундах ровно. Секунда в секунду — в единственную микросекунду из тысячи, когда цифры показывали 00, три раза подряд.

Случайность трудно имитировать, но эти часы даже не пытались.

17-20-13.

Случайность трудно имитировать.

17-20-13.

Фоновые шумы.

Здесь есть закономерность. Она есть, она есть, она есть.

17-20… Ну же, Пит. Успеваю спохватиться, прежде чем произнести это вслух.

— Питер, — Рита делает полшага в мою сторону. — С тобой все в порядке?

Я пытаюсь улыбнуться, успокоить их. Я перевожу взгляд с одной пары глаз в зеленом полиэстере на другую. Их лица в масках внезапно кажутся такими холодными. Они стоят по обе стороны от меня, как соратники, желающие защитить мою семью от отца-убийцы, тогда как на самом деле здесь происходит… допрос.

Они вызнают у меня информацию о Бел. Они задали мне тринадцать вопросов о ней за то время, что я здесь.

Закономерностей не избежать, Питер. Наша работа — скрывать их.

Случайность трудно имитировать.

— Питер? — снова окликает меня Фрэнки. — Скажи нам. Куда могла бы пойти Бел, если бы дело было совсем плохо?

Если дело будет совсем плохо. Так сказала мне Бел сегодня в музее. Я помню, как она кивнула на камеру видеонаблюдения.

Камеры. Паузы. 17-20-13. Что, если это послание от Бел? Я думаю о том, как мы сидели с ней на заднем сиденье маминого «вольво», переписываясь шифром Цезаря во время долгих, укачивающих поездок. Чтобы разгадать этот шифр, достаточно знать ключевое слово, а я знаю Бел достаточно хорошо и всегда угадываю. Но если это не слово? Если это число? Какое число она бы использовала?

Рита смотрит на меня внимательно. Я так и не проронил ни слова. Числа есть во всем. Все взаимосвязано. Мамин дыхательный аппарат пищит и перезагружается. На нее напал мой папа. Папа исчез через месяц после нашего с Бел…

Нашего дня рождения: 24.01.98.

Лихорадочно пытаюсь соображать. Пальцы сжимаются в поисках ручки, но мне ничем нельзя выдать, что я хочу это разгадать. Я пытаюсь представить строку кода мысленно: 24, 1, 9 и 8, а затем все остальные числа от 1 до 26, и алфавит под числами.

17 20 13 RUN БЕГИ

Во рту пересохло. Если дело будет совсем плохо. Перед глазами стоит моя сестра в китовом зале, она разговаривает и мило смеется с Ритой. Неужели Бел ее прощупывала, пытаясь выяснить, кто она такая?

— Я… я… — Я перевожу взгляд с одной зеленой маски на другую, потом смотрю на маму и принимаю решение. — Нет такого места, — вру я. — Бел ничего не боится.

Фрэнки смотрит на меня. Она впивается взглядом в мои глаза, как будто хочет увидеть что-то, отпечатанное на сетчатке. Она мне не верит. Я постепенно разворачиваюсь, слушаясь сестру, собираюсь бежать. Я вижу, как их пальцы в хирургических перчатках тянутся в мою сторону, и начинаю размахивать руками, нанося беспорядочные удары. Фрэнки отбивается от них с привычной легкостью. Ее рука оказывается вблизи от моего рта, и я пытаюсь вцепиться зубами.

Рита говорит:

— У нас нет времени.

Мне на голову натягивают что-то черное, закрывая свет. Я сопротивляюсь, отплевываюсь и давлюсь кислотой. Меня хватают за запястья, и ноги отрываются от пола.

— Ничего не понимаю, — слышу я голос Фрэнки, приглушенный тканью. — Не понимаю.

Жгучие искры электрической боли впиваются мне в бок. Я дергаюсь и извиваюсь.

— Яяяяя праавввввда неееееееееееееееее…

Мир тонет в небытии.

Ингрид нахмурилась. Можно было практически увидеть, как мысли ворочаются у нее в голове, точно она освобождала место в уже упакованном чемодане, чтобы уложить все, что я только что ей сказал. Я нетерпеливо ждал, переминаясь с ноги на ногу.

— Ничего не понимаю, — сказала она. — Не понимаю.

Что неудивительно. Я объяснялся плохо, говорил слишком быстро, потому что нервничал, ведь единственная девушка, о которой я когда-либо думал в этом смысле, смотрела на меня снизу вверх, лежа поперек той самой кровати, где я в основном и думал о ней в этом смысле, устроив свою белокурую голову на моем покрывале с Ночным Змеем. Жаль, что я не успел сменить постельное белье; жаль, что я не успел даже вытряхнуть из мусорного ведра под столом бумажные салфетки, оставшиеся после мыслей в этом смысле. Я очень, очень надеялся, что ей не понадобится ничего выбрасывать.

Четыре часа назад я видел, как она шагала к школьным воротам, неохотно волоча непослушные ноги, вцепившись в лямки рюкзака, как в спасательный парашют. И не было в мире ничего проще, чем задать вопрос:

— Эй, не хочешь сегодня вечером заглянуть в гости… на ужин или типа того?

В конце концов, если у нее не было понимающей семьи, я бы с удовольствием поделился своей.

Только в тот вечер моя семья была не в самом понимающем настроении.

Бел на две недели отстранили от занятий за… что-то, связанное с лягушками. Я не понял нюансов, потому что, как только она переступила порог, мама как с цепи сорвалась, втащила Бел на кухню и начала визжать, как свисток от чайника, об «ответственности». Ингрид выложила в ряд четыре горошины в верхнем правом секторе тарелки, подавая условленный сигнал бедствия, но я вскочил на ноги, уже увидев, как задрожали ее пальцы в перчатках. Я оставил котлету по-киевски медленно истекать чесночным маслом на тарелку и поволок агента Белокурую Вычислительную Машину подальше от перепалки.

Единственным местом в доме, куда не долетали крики, оказалась моя комната — верхний этаж под карнизом. Я запихнул вчерашние штаны под кровать, а она притворилась, что ничего не заметила. (Они зацепились за мои пальцы ног, и это заняло три попытки. Она очень хорошо притворялась.)

Мы перешли к моей коллекции плакатов с «Людьми Икс» («А где Джин Грей?» — «Концепция телепатии меня пугает». — «А. Ну, ясно…») и легендарными математиками («А где Ньютон?» — «Ньютон козел!» — «Я рада, что ты так думаешь, Питер. Иначе сомневаюсь, что мы могли бы остаться друзьями!»), а затем, неизбежно, к синим блокнотам в твердом переплете, сложенным стопкой на углу стола. Уже одна эта аккуратность кричала об их особой роли в моей комнате, которая в остальном выглядела как после бомбежки. («Изучаешь энтропию, Пит? Или ты просто свин?» — «Как знать, Ингрид. Как знать?»)

— Питер, — спросила она, листая страницы и заправляя за ухо выбившуюся легкомысленную прядь светлых волос, — как расшифровывается АРИА?

Я ошеломленно уставился на нее. Простой вопрос — и моя тайная пятилетняя одержимость зависает в воздухе, как подброшенная монетка.

Орел: она посмотрит на тебя как на психа.

Решка: она скажет, что это может сработать.

«Ага, — фыркает голос в моей голове, — можно подумать, шансы равны».

Я начал мямлить, отвечая уклончиво и обтекаемо, но потом подумал: «Она твоя подруга, Пит, подруга, и к тому же супергерой в математике… Она может помочь».

Я тяжко сглотнул и пошел на риск.

— У тебя обсессивно-компульсивное расстройство, так? — спросил я.

Она знала, что я знаю, но за те три месяца, что мы были знакомы, она ни разу не сказала мне об этом прямо. Она настороженно покосилась на меня и кивнула.

— Тебе назначали лекарства?

Ее желваки напряглись. На секунду я испугался, что слишком надавил, но потом она ответила:

— Ана, — скривив губы в горькой ухмылке.

Сокращенное название анафранила. Я тоже какое-то время был на Ане.

— А я на Лоре, — я вытащил из кармана покрытый фольгой блистер лоразепама.

— И как поживает Лора? — спросила она, смягчившись.

Этот бартер был нам хорошо знаком. Назови мне свой медикаментозный костыль, и я назову тебе свой.

— Как обухом по башке, но когда накрывает, лучше любых альтернатив. Как Ана?

— Мысли путает, — кисло улыбнулась она. — Но иногда неплохо снимает напряжение. К чему эти вопросы?

— К тому, что наши мысли — это химия. — Я бросил таблетки на кровать рядом с ней. — А химия — это физика, хоровод электронов. А физика, по крайней мере важная ее часть, — это математика.

Не важно, из чего мы сделаны (углерода и водорода, протонов и электронов), бананы сделаны из того же, чертовы нефтяные скважины сделаны из того же. Важно лишь то, сколько их в нас и как они расположены. Важна закономерность, а закономерность — это территория математики.

Я втянул воздух в легкие и на секунду задержал его в безмолвной молитве: пожалуйста, не называй меня сумасшедшим, — а потом выдохнул.

— У тебя, Ингрид, существует свое уравнение, у меня — свое. И я хочу найти это уравнение.

Она долго смотрела на меня в упор. Пожалуйста.

— Допустим, — сказала она. — С чего мы начнем?

Мы. Я улыбнулся так широко, что у меня чуть не треснуло лицо. Я открыл верхний блокнот, перелистнул на вторую страницу и передал ей.

— Вот.

На странице были нацарапаны элементарные примерчики.

И ниже общая формула для ряда:

Ингрид нахмурилась:

— Последовательность Фибоначчи?

— Да, каждый член — сумма двух предыдущих. Это простейшая известная мне рекурсивная формула.

— И что?

— А то. — Мы подходили к самому главному, и сердце, как старинный будильник, звенело у меня в груди. — Просто подумай. Вот ты, Ингрид, кто ты?

— Девушка?..

— Нет.

— Нет? Еще как да, Пит, но если ты хочешь, чтобы я это тебе доказала, то ты, не поверишь, движешься не в том направлении.

— Я, я…

Ну, класс. Я и до этого двух слов связать не мог, так теперь она еще и перекатилась на живот, сдула волосы со лба и ухмыльнулась мне, отчего кровь окончательно отлила от мозга и благополучно устремилась в южные регионы. Я тяжело выдохнул.

— Я хочу сказать, — медленно проговаривал я каждое слово, чтобы не заикаться, — что отличает тебя от всех остальных?

Она нахмурилась, вытянула вперед руки и положила подбородок на сплетенные пальцы.

— Ну ладно, — сказала она. — Я попробую. — Она на мгновение задумалась. — Наверное, мои воспоминания. Это единственное, что есть у меня и нет ни у кого другого.

— Вот именно! — Мне захотелось выкинуть кулак в воздух, но я воздержался. — А воспоминания — это что такое? Пережитый опыт, изменивший тебя, и каждый раз, когда ты о нем вспоминаешь, он меняет тебя снова: как бьется сердце твоей мамы, как ты впервые пробуешь клубнику, как впервые наступаешь на лего и падаешь на пол, сыпя проклятиями…

Я замолчал, подыскивая еще примеры.

— Как ты впервые занимаешься сексом? — предложила Ингрид.

Я залился краской.

— Ты специально это сказала, чтобы посмотреть, какого я стану цвета, да?

— Возможно, я просто устала ждать, пока ты найдешь математически безупречный способ пригласить меня на свидание.

Я покраснел еще сильнее.

— Короче, наши воспоминания определяют наши решения, толкая к новому опыту, который становится новым воспоминанием: саморасширяющееся множество, постоянно добавляющаяся к бесконечно повторяющемуся прошлому величина, сумма предыдущих величин, совсем как…

Но дальнейшие разъяснения были ей уже не нужны. Она уже разглядывала формулу, округлив губы аккуратной буквой «о».

— Таким образом, если наша сущность — это память, а сущность памяти — рекурсия, почему бы не предположить, что рекурсия — и есть наша сущность?

— А-Р-И-А, — произнося каждую букву, я чертил ее в воздухе. — Автономные рекурсивные интуитивные алгоритмы. Песни, которые поют и слышат сами себя. Мне просто нужно как следует прислушаться, чтобы снять ноты.

Я услышал собственный голос, полный отчаяния, заполнявший комнату. Я сунул руки в карманы, внезапно оробев.

— И тогда я пойму, — сказал я.

— Что поймешь?

— Чего я так боюсь.

Она долго смотрела на меня, широко распахнув свои карие глаза.

Только не говори этого, только не…

«Пит, это невозможно».

Я весь сжался. Нет.

— То есть… идея замечательная, но даже если ты прав, то сложность расчета, количество переменных, это… просто нереально.

— Это наука.

— Больше похоже на научную фантастику.

— Как и все остальное, — отозвался я умоляющим тоном. — Мы научились пускать стотонные поезда со скоростью сотен миль в час, используя движение электронов, которые в десять миллионов раз меньше, чем доступно человеческому глазу. Мы научились запускать людей в космос и вычислять траекторию их возвращения достаточно точно, чтобы в полете они не разбились, не задохнулись и не поджарились до хрустящей корочки. Мы можем украсть воспоминания у крыс, скормив им химическое вещество, пока они вспоминают. Тебе кажется, что АРИА — утопия, Ингрид? — спрашиваю, не отводя взгляд. — В мире каждый день происходит столько сумасшедших вещей, так как ты можешь быть уверена?

Я рухнул рядом с ней на кровать, внезапно охваченный сильной усталостью, и прикрыл глаза. Я вспоминал, сколько раз обнимал себя, лежа на этом самом одеяле с Ночным Змеем, не в силах унять дрожь. Сколько раз я запихивал в себя кучу еды и ждал, ждал, ждал, пока меня не вырвет, с животом, похожим на перезрелый фрукт, готовый лопнуть по швам. Пластиковый вкус капсул Лоры, которые мне пришлось проглотить за свою жизнь, и как становились заторможенными от них мои мысли, как грязное речное русло. Сколько раз я смотрел, как люди общаются, слушал их смех и сдерживал себя, оставался в стороне от страха пережить приступ у всех на глазах, от страха чужого неодобрения, презрения, пока мой мир сжимался и сжимался, пока в нем не остались только я, мама и Бел…

…теперь еще Ингрид.

— Неоспоримое математическое доказательство того, кто мы есть. — Голос Ингрид звучал так, словно ей это было нужно больше, чем мне.

«Пожалуйста, — подумал я, — просто согласись. Пожалуйста, поверь так, как я верю».

Я почувствовал, как ее рука в колючей шерсти медленно легла в мою ладонь.

— Пит, — тихо сказала она.

Я не открывал глаз.

— Да?

— Если… если ты ищешь математически безупречный способ пригласить меня на свидание… ну, настоящее свидание…

Я еле-еле вдохнул, так, чтобы она не заметила, и задержал дыхание.

— Мне кажется, ты его нашел.

Меня тошнит в темноту.

Мышцы живота напрягаются, и рвота разъедает горло. Она брызжет на тканевую преграду на моем лице, пачкая меня. Я… где… что?

Я ничего не вижу, я не могу дышать. Жадно ловлю ртом кислород, но вдыхаю ткань, и кислые хлопья рвоты снова попадают ко мне в рот. Мне хочется кричать, но не выходит.

Я не могу пошевелиться. Господи, что делать, я не могу пошевелиться. Что-то больно впивается в запястья, когда я пытаюсь двигаться. Я вдыхаю тошнотворные, вяжущие пары и сдуваю ткань как можно дальше от лица. Но воздуха не хватает. Не хватает. Не… хватает.

Где я?

— Проклятье.

Голос женский, жесткий и знакомый. И тут я вспоминаю. Рита. 57. Я лежу на спине, и меня качает в такт шагам. Похоже, меня несут на носилках.

— У него приступ, он сейчас задохнется.

Пальцы подцепляют ткань и снимают ее с моего рта.

Свежий воздух холодит мой заблеванный подбородок, и я дышу жадно — один судорожный вдох, второй, — и наконец кричу.

«Почему? — хочу спросить я. — Почему?» Но челюсти больше меня не слушаются. А в голове снова и снова крутятся цифры:

Рядом хлопает дверь. Движение прекращается. Холодный металл прижимается к коже, и меня освобождают от пут. Меня несут за запястья и лодыжки. Грубые руки толкают меня, я вскрикиваю, и меня прижимают к кровати. Каркас обжигающе холодный.

— Он пытался меня укусить, привяжите его.

Четыре характерных вжика молнии. Меня снова хватают за запястья. Помогите. Помогите.

17-20-13. Хочу пошевелить ногами, но лодыжки тоже связаны.

О боже, о боже, о боже, о боже. Дыши, сосредоточься на дыхании. Пищит аппарат искусственного дыхания: вдох, выдох, вдох, выдох, каждые две целых пять десятых секунды. Мама.

Мама у них.

Я вспоминаю слова Риты о том, что «иногда самый очевидный ответ оказывается правильным», и каких-то несколько минут спустя: «Закономерностей не избежать. Наша задача — максимально их усложнить и запутать».

Я доверился ей. Доверился, хотя она чуть ли не прямым текстом сказала мне, что лжет.

Мама у них, но она жива. Она выжила, Пит. Ты тоже сможешь.

Мое дыхание успокаивается ровно настолько, что я могу разобрать голоса.

— Тащи сюда эту чертову машину.

Я не в себе, но даже я слышу шок в наступившей тишине.

— Если у тебя есть идея получше, — едко добавляет Рита, — выкладывай.

Еще одна секундная пауза. Затем скрип резиновых подошв по бетонному полу, когда Фрэнки выходит из комнаты. Хлопает дверь.

Ничего. Тишина, тяжелое дыхание и слепота. Момент неизвестности. Дверь снова распахивается, и я подскакиваю. Обувь по бетону, уже другая. Крутятся колеса, и в комнату вкатывают что-то тяжелое.

— Я его подготовлю. — Голос Риты твердый и безжизненный, как кремень.

Воздух жжет раздраженное рвотой горло. Я дергаюсь и мечусь от малейшего звука. Металл скрежещет по бетону. Ножницы щелкают под моим подбородком, и моя грудь снова оказывается на воздухе. Я покрываюсь гусиной кожей. Что-то липкое прижимается к грудной клетке. Пальцы, на удивление теплые, заползают под капюшон и прижимают липкие подушечки к вискам. Я хочу вырваться, но не могу. Сильный разряд сотрясает меня до самых костей, и я кричу от шока.

— Первая доза, — говорит Рита.

— Доза че…

БЛИНБЛИНБЛИНБЛИН

Я не могу думать. Меня клинит. Белый шум. Жгучая, тошнотворная боль. Черные кляксы расползаются перед глазами.

— Вторая доза.

Что-то жужжит, боль сверлит висок, как дрель, плюя фонтаном крошек черепа, с ниточкой красного мозга, спиралью закрутившегося вокруг насадки. Мне кажется, я умираю.

— Держите его.

Мои губы отдирают от зубов — мерзкое, липкое чувство, — и я начинаю выть.

— Третья доза.

В голове раздается звук, похожий на удар хлыста, и я обмякаю, пластиковые веревки впиваются в мои запястья до мяса. Я буквально чувствую, как у меня на спине расцветают синяки — через тонкий матрац я, должно быть, ударился спиной о раму кровати, хотя я этого и не помню. Видимо, потерял сознание.

— Ладно, давай попробуем. — Голос Риты слышен как сквозь вату.

Мою голову запрокидывают назад. Я чувствую такое изнеможение, как будто только что перенес полномасштабную паническую атаку. Это почти можно принять за облегчение. Моя эндокринная система исчерпала свои ресурсы.

Пятна света вползают под капюшон. Ткань подворачивают, убирая ее с моего лица. Чьи-то пальцы щупают мой пульс. Свет ослепляет, и сквозь пелену слез я смотрю, как чья-то рука удаляется от моей шеи, рука с белыми пальцами и черной ладонью.

Нет, это не ладонь — это перчатка.

Руки обтянуты перчатками без пальцев.

Она склоняется надо мной. Ее лицо серьезно, светлые волосы зачесаны за уши. Она встречается со мной взглядом. Проходит семь долгих секунд.

— И-Ин… Ингрид? Нет! НЕТ! Не с-с-смейте! Т-т-т-только т-т-троньте ее…

Слова вырываются из меня морзянкой, но я умолкаю, когда замечаю, что она не привязана к кровати. Ингрид не похожа на пленницу.

— П-п-почему? К-как? Ч-ч-что ты… Что ты здесь д-д-д-делаешь?

— Что ты здесь д-д-д-делаешь?

Какой-то голос, скупой и бесстрастный, как говорящие часы, эхом повторяет мои слова. Я вижу, как губы Ингрид шевелятся точно в такт, идеально совпадая с моими, точка за точкой, тире за тире.

Я молчу. В горле полно толченого стекла.

— Как ты это делаешь?

И хотя я задаю этот вопрос про себя, Ингрид его озвучивает своим ровным, стерильным голосом. Я смотрю, как скачет пирсинг в ее губе, когда она произносит слова.

Она поднимает глаза и смотрит поверх моей головы, и только тогда я вспоминаю, что Рита все еще стоит позади меня.

— Я настроилась, — говорит она.

Настроилась? Настроилась на что? Что за чертовщина, Ингрид?

— Я не Ингрид, Пит, — говорит она. — Я Ана.

Она смотрит на меня, внимательно изучая мое лицо, ее глаза бегают туда-сюда, как будто она читает.

— Питер, — зовет меня Рита, оставаясь за моей спиной. — Где твоя сестра?

Но я не могу отвести глаз от Ингрид. Зачем она это делает? «Нет, Ингрид, — думаю я. — Пожалуйста, мы же друзья».

— Мы друзья, Пит, — соглашается она. — Ты мой лучший друг, и мне очень жаль, что приходилось лгать тебе. — Теперь в ее голосе пульсирует искренность. — Обещаю, я все объясню, но ты должен сказать нам, где Бел.

Вот черт. Неужели. Да, действительно. Она реально читает мои мысли. Как? Ингрид? Пожалуйста, вытащи меня отсюда. Помоги мне. Помоги моей маме. Она кормила тебя ужином. Ингрид. Ингрид. Боже!

Она поднимает глаза на Риту и качает головой.

— Это слишком для него. Он не соображает. Он не может надолго сосредоточиться на вопросе, и я не успеваю считать ответ.

Рита склоняется ко мне ближе, изучая. Я чувствую ее дыхание на своей шее. От нее пахнет перцем.

— Может, еще одну дозу, — задумывается она.

— Нет! — На мгновение мне кажется, что Ингрид снова озвучивает мои мысли, но она уже на полпути к Рите, протестующе выставила руку. — Нет, в этом нет необходимости, позволь мне… просто поговорить с ним.

Моя голова похожа на глину для лепки. Сквозь туман перед глазами светлые волосы Ингрид кажутся нимбом.

Этого не может быть. Это невозможно.

— Ежедневно происходит столько невероятных вещей, так как ты можешь знать это наверняка? — Знакомые карие глаза спокойны. — Откуда тебе это знать? Ну же, Пит, ты же математик, ты ученый. Это научный метод: скорректируй теорию в соответствии с полученными данными. Я здесь. Я — данное. Давай, корректируй.

Я стискиваю зубы. Но как? Объясни мне. Как ты читаешь мои мысли?

— Знаешь, сколько звуков в английском языке?

Нет.

— Сорок четыре. Знаешь, сколько мышц задействует твоя мимика? Сорок две. Тело более чем способно передать любую твою мысль, не прибегая к помощи речи, Питти, — и тебя это особенно касается. И я… я просто откалибрована специально для того, чтобы принимать их. Или, точнее, отражать.

Отражать. В уставшей, настрадавшейся голове всплывает воспоминание. Это было много лет назад. Мама, сложив руки мостиком над тарелкой картофельных вафель, объясняла то, чем она занималась на работе.

— З-з-зеркала?

Это все, что я могу из себя выдавить, но Ингрид понимает. Естественно, она понимает.

— Совершенно верно, Питти, — кивает она. — Зеркальные нейроны. То же самое, что позволяет тебе на интуитивном уровне чувствовать, когда у твоей сестры плохое настроение или когда маме нужно выпить. Они есть у всех. Но у меня их больше — на двести процентов больше. Я — зеркало. Ты чувствуешь — я чувствую. Ты думаешь — я думаю.

Ужасно глупо, но почему-то теперь я могу думать только о липких салфетках в мусорке под моим столом и еще о том, что сейчас я думаю об этих салфетках. А потом я вспоминаю учебник математики, открытый на странице с благодарностями, и думаю, как я был горд собой, как невероятно воодушевлен тем, что у меня появилась подруга, которая меня понимает, с которой мы настолько на одной волне, что иногда казалось — и тут мне хочется и рассмеяться, и закричать, и расцарапать себе лицо, — она читает мои мысли.

А где Джин Грей?

Концепция телепатии меня пугает.

Мое лицо горит огнем, и слезы унижения текут по щекам.

— Да, — говорит она, и ее голос немного срывается, как будто она тоже на грани слез. — Прости.

Я отворачиваюсь, и присоски на виске тянут обожженную кожу.

— П-п-п-пыт… — начинаю я.

— Тебя никто не пытает, Питер, — чуть ли не упрекает Рита.

А чертовски на это похоже.

У Ингрид вид не менее болезненный, чем у меня.

— Понимаю, тебе больно, — говорит она. — И мне правда жаль. Я знаю, как это больно. Но нам пришлось так поступить. У тебя начиналась паника, а с тобой невозможно общаться, когда у тебя паника. Твой пульс был на отметке двести двадцать, ты был неуправляем. Пришлось дать тебе разряд тока, чтобы остановить это и я могла прочитать тебя. Понимаешь? Мне жаль, но другого варианта не было. Мы должны найти Бел.

Каждое слово сочится искренностью. Или мне это кажется. Я поднимаю на нее отяжелевшие глаза и думаю одно слово.

Почему?

Ингрид сглатывает, прежде чем ответить. Она переводит взгляд на меня, на Риту.

— Ты сам знаешь ответ.

И я знаю: безликий человек в пыльном черном костюме с мясистыми ладонями, застывший ужас узнавания на мамином лице на видеозаписи из музея.

Волк.

Папа. Я боюсь своего отца.

— Знаю, Питти. Я тоже.

Я опускаю глаза. Красные браслеты ссадин обвивают мои запястья там, где я вырывался из пластиковых стяжек.

Смотри, слушай, думай. Видишь, что они со мной сделали.

Нам пришлось.

Но вдруг они говорят правду? Могу ли я по-прежнему доверять Ингрид? Надежда разгорается в груди. Могу ли я по-прежнему считать ее своим другом?

Когда эта мысль приходит мне в голову, клянусь, я замечаю, как отпрянула Ингрид. На секунду маска соскальзывает с нее, и я вижу ее такой, как в школе, в отражении зеркала женского туалета. Испуганной, уязвимой и израненной.

Нет. Она мне не подруга. И эти люди мне не друзья. Они проявили свою истинную натуру, связав мне руки, напялив мешок на голову и подключив к моему черепу гребаный аккумулятор. Когда Бел сказала мне бежать, она не имела в виду бежать от папы — она имела в виду бежать от них.

Рита подходит к Ингрид и встает рядом с ней.

— Питер, — повторяет она, — скажи нам, где Анабель. Куда бы она направилась, если бы испугалась?

Белла. Им нужна Бел. Воображение рисует красные кирпичи и красные листья. Я слышу голос сестры: «Я так боялась, что с тобой что-то случилось».

— Есть! — Ингрид подается вперед. — Есть. Где это? Что это за место, Питер? Где вы встречались с ней?

Черт! Я лихорадочно выталкиваю эти мысли из головы. Я думаю о слонах, о хулахупах, о вкусе соли и уксуса, о комках земли, о… Мне нужно отвлечься…

Считай.

1; 1,414213; 1,732050; 2; 2,236…

Во рту кислый привкус. Уже начиная считать, я понимаю, что не могу делать этого вечно. Я чувствую, как информация о нашем с ней тайном месте бьется о клетку моего разума так же сильно, как моя паника.

2,449…

— Что-то промелькнуло на секунду, — говорит Ингрид Рите. — Но я не успела. Теперь он вычисляет квадратные корни.

Рита молчит, выражая непонимание.

— Из целых чисел, — поясняет Ингрид, — до шести знаков после запятой.

— У нас нет на это времени, — фыркает Рита. Она снова подходит ко мне сзади, повышая голос, как будто говорит под запись. — Сейчас я введу еще одну дозу.

— Питер, хватит, — умоляет меня Ингрид. — Прекрати, ты же не можешь продолжать вечно.

2,828427; 3…

— Прошу тебя. — В ее глазах стоят слезы. — Если ты не остановишься, мы будем давать тебе разряд снова и снова, пока ты не перестанешь сопротивляться. Пока ты не разучишься считать.

— 3,162277.

Я рычу, даже мысленно. Я не отдам ей Беллу.

— Питти, — шепчет Ингрид.

Голос Риты из-за моей спины отрубает, как будто лязгает ящик в морге:

— Четвертая доза.

Мир становится белым. Я так сильно сжимаю зубы, что слышу хруст и чувствую, как они ломаются. Цифры в моей голове рассыпаются в прах. Я ничего не вижу и не слышу. Я плююсь, лепечу что-то, хочу закричать, но получается лишь тихонько стонать. Я с силой впиваюсь пальцами в рейки под коечным каркасом, и завиток тончайшей фанерной проклейки остается в моей ладони. На одну короткую блаженную секунду в голове становится пусто, но затем ее заполняют красные кляксы, как кровь, сочащаяся сквозь бинты. Я пытаюсь задвинуть их назад, но не могу, я устал. Красное. Красные листья. Красные кирпичи. Я берусь за цифры, чтобы прогнать образ, но не могу вспомнить ни одной. Лес за северо-западным углом школы. Моей школы. Там мы с Бел встречаемся, когда что-то идет не так.

И как только я думаю об этом, понимаю, что Ингрид тоже все видит. Я слушаю и жду, что она скажет Рите.

Я жду.

И жду.

Я открываю глаза. Ингрид вцепилась в свои руки до побелевших костяшек. Ее трясет. Тушь тонкими черными ручейками струится по ее лицу. Рита не обращает внимания на ее состояние.

Ты чувствуешь — я чувствую. Ее слова всплывают как дым в моем обожженном мозгу. Ты мой лучший друг.

Так, может, это не ложь?

Она медленно тянется к тыльной стороне перчаток. Скользит взглядом по моему лицу. Она на грани паники, — может, она и притворяется, но я сомневаюсь. Я чувствую ее, застывшую в неуверенности, виновато поглядывающую через мое плечо на Риту, после чего она переводит взгляд на меня и снова на нее. Она начинает говорить, передумывает и сглатывает.

Я стискиваю зубы. Встречаюсь с ней взглядом, и она не может оторвать глаз. «АРИА», — думаю я. Доказательство того, кто мы есть. Я думаю о потрепанных учебниках математики и шифрах с номерами страниц. Я думаю, что это десятка по шкале ЛЛОШКИП, но мы с этим справимся. Она слегка качает головой, умоляя меня прекратить, но я не слушаюсь. Я думаю о восклицательных знаках. Думаю о соприкосновении наших рук и тепле ее тела, когда она лежала рядом со мной на одеяле с Ночным Змеем. Я думаю о том, чтобы поцеловать ее. Я думаю об окровавленной хозяйственной щетке, падающей в раковину. Думаю о том, как сильно люблю ее.

«Если ты не доверяешь себе, доверься мне», — думаю я.

На лбу у нее выступает пот. Он стекает по ее лицу, как капли конденсата по холодному стеклу. Рита молчит, но я чувствую ее присутствие за своей спиной. Она наблюдает и ждет.

«Ингрид», — думаю я.

— Ана, — шепчет она, едва шевеля губами. — Меня зовут Ана, Ана Блэк.

Ингрид.

Она смотрит на Риту, открывает рот, мешкает. Я вижу, что она сомневается.

— П-паррен… — выдавливаю я, когда она открывает рот.

Язык заплетается, но мне удается сформулировать мысль, потеряв пару звуков. Ингрид смотрит на меня удивленно.

— Что? — переспрашивает Рита.

— Бел с-с-со своим парне… — Рита возникает из-за плеча Ингрид. Она смотрит в угол, на камеру, а потом снова на меня.

— Нам ничего не известно ни о каком парне. Луиза…

— Мама не в курсе, — перебиваю я. — Бел ей не рассказывала, потому что он намного старше…

В челюсти начинает возвращаться чувствительность. Я смотрю прямо на Ингрид. Она смотрит на меня в ответ.

— Ему двадцать три, — говорю я. — А ей семнадцать. Они встречаются одиннадцать месяцев.

23-17-11…

— Где он живет? — давит на меня Рита.

Я опускаю голову, медленно трясу ее, как будто бы пытаясь разогнать туман.

— Я помню только номер дома, — тихо говорю я. Ингрид смотрит на меня удивленно, но я не отвожу взгляд. — Пятьдесят четыре.

Рита терпеливо стоит, ждет вердикта Ингрид. Ингрид через силу сглатывает и отвечает охрипшим от слез, но спокойным голосом:

— Он говорит правду.

Рита наклоняется, поднимает мне одно веко и какое-то время не сводит с меня глаз, взвешивая что-то.

— Проверим.

— Я говорю правду, — настаивал доктор Артурсон.

Я вглядывался в уравнения на экране, пока не стали слезиться глаза и все X, ∫ и ∑ не исказились и не смазались в одну общую рябь.

— Не вижу.

— Ошибки нет.

— Я не говорю, что не верю вам, доктор А. Я не считаю вас лжецом. Я просто не понимаю почему.

Доктор Артурсон насупил брови. У него были поистине монументальные брови: седые, мохнатые и совершенно гусеничные. И сейчас эти брови сдвинулись в одну волосатую линию.

— Ты мне напоминаешь чертова Гёделя, — проворчал он. — Тощий, дерганый и гений. Еще в детстве его прозвали Почемучкой, и полюбуйся, как он кончил. — Он зловеще поиграл бровями.

— А как он кончил? — спросил я.

Брови удивленно поползли вверх.

— Ты что же, не знаешь?

— Я почти ничего о нем не знаю.

— Ты никогда не изучал Гёделя? Не ты ли порывался вызубрить наизусть все википедийные статьи о каждом великом математике?

Брови продолжили свое головокружительное восхождение на гору Артурсон. Когда они достигли линии роста волос, то напомнили мне пару заблудших овец, наконец-то воссоединившихся со своей отарой.

— Я еще не дошел до него, — оправдывался я. — История математики насчитывает более двух с половиной тысяч лет, а моя — всего четырнадцать. Кого-то пришлось променять на еду и сон.

— Обязательно почитай про Гёделя, это хорошая история, — буркнул доктор А. — А говоря «хорошая», я подразумеваю «чудовищная». — Он указал на экран, который его ослабевшие глаза воспринимали исключительно как мутный прямоугольник яркого света. — Неужели причина так для тебя важна?

— Да.

Доктор А кивнул с мрачным видом и взглянул на часы. Без десяти шесть. Он предложил помочь, и теперь по средам после уроков мы с ним разбирали более продвинутые теоремы. Небо в чернильных разводах изливалось дождем, капли барабанили по стеклу. Уже темнело, но я не стал включать свет. Я придвинул свой стул поближе к нему, и мы приклеились к свечению его ноутбука, будто к пожару в джунглях.

— И ради этого я пропускаю вечер с Дином, — проворчал доктор А. — А он хотел что-то приготовить. Он всегда подает ужин из трех блюд, а на десерт делает очаровательные шоколадные трюфели к кофе.

— Однако, — сказал я.

Доктор А усмехнулся.

— У нас все только начинается, вот он и любит покрасоваться передо мной.

— А через полгода что, жареная курочка с доставкой и пердеж на диване?

— Я бы сейчас не отказался от жареной курочки.

Его слова подкрепило зычное урчание в животе, которое сперва показалось мне раскатом грома. Пора было закругляться.

— Пойдемте, — сказал я. — Закончим на сегодня. Вы с вашим шеф-поваром еще успеете провести большую часть вечера вместе.

— Уверен? — спросил он, демонстративно не вынимая наушник до конца. — Мы можем вернуться к этой проблеме в следующий раз. Не переживай, ты во всем разберешься.

— Я и не сомневаюсь, вы же лучший учитель математики в стране.

Он широко улыбнулся, но едва ли я был далек от истины. Во всей Великобритании было меньше сотни слепых учителей. Сотня из более чем шестисот тысяч. Чтобы возглавить математический факультет в такой крутой школе, как наша, доктор А должен был быть очень крут.

Я встал, сунул тетрадь в сумку, взял его под руку и повел к двери. Не то чтобы он нуждался в помощи, он ведь почти каждый день преподавал в этом классе, но мне нравилось ему помогать, и он позволял мне.

— Значит, Джорджу дали отставку?

— Скорее наоборот.

— Ого, мне жаль это слышать, доктор А. Что случилось?

Атмосфера стала напряженной, и я сразу понял, что встал на минное поле. Со мной это иногда случалось, когда я, не имея практики общения, пытался заводить друзей: я слишком давил на них в своем стремлении понравиться, устраивал допросы в попытке проявить интерес, переворачивал камни, которые они предпочли бы оставить в покое.

Мы направились к выходу, и единственным звуком в повисшей тишине было постукивание трости доктора А по линолеуму.

В кармане завибрировал телефон.

Я вздохнул.

— В чем дело? — спросил доктор А.

— Мама опаздывает. А Бел до сих пор отстранена…

Я не стал договаривать, но он все понял: идти мне некуда. Я никогда не обсуждал свою постыдную зависимость от сестры с доктором А, да и он никогда не лез с расспросами. Хороший он человек.

— Я… — он помешкал. — Я пойму, если ты не хочешь говорить об этом, но как тебе здесь без нее?

— Замечательно, — соврал я.

— Исходя из твоих рассказов, — продолжал он, — полагаю, дома у вас сейчас не все гладко? Между Бел и твоей мамой, я имею в виду?

Я ничего не ответил.

Теперь ему стало неловко.

— Послушай, Питер, — он сунул руку в карман пиджака и достал оттуда сложенный листок бумаги. — Пусть это будет у тебя.

Я развернул страницу формата А4. Огромными буквами жирным черным маркером там было написано:

— На всякий пожарный, — пробормотал он. — Если вдруг тебе некуда будет пойти. Но только никаких тайн. И чтобы твоя мать не была против. Но если в какой-то момент станет тяжело… В общем, на всякий случай.

— Я…

Я понятия не имел, что тут можно сказать. Поспешно свернул лист и сунул себе в карман. Я чувствовал в нем обещание пристанища, и это было хрупко и бесценно.

— Спасибо, — выдавил я наконец.

— Я держу запасной ключ под четвертым от клумбы кирпичом. Если меня не окажется дома, воспользуйся им.

— Спасибо, — снова повторил я. Я не мог придумать, что еще сказать. — Спасибо вам.

Мы сидели в холле и болтали, пока Дин не приехал за доктором. Он был дружелюбным красавцем — из тех, которые как будто вышли из рекламы увлажняющего крема. Я с радостью заметил на его рукаве следы какао-порошка.

— Мама опять опаздывает? — сочувственно осведомилась Сэл, школьная администраторша.

— Крысы-акробаты, — объяснил я.

Она глубокомысленно кивнула.

— Хочешь, я позвоню в библиотеку и предупрежу Джули, что ты сейчас придешь?

— А то!

С адресом доктора А в кармане толстовки я чуть не на крыльях влетел в библиотеку и отбил пять библиотекарше Джули. Джули была офигенной. Рыжеволосая и гиперактивная девушка была похожа на старомодный таймер для варки яиц и, когда была в хорошем настроении, то есть практически постоянно, жужжала почти с той же частотой.

— Привет, Питти, — сказала она. — Что интересует сегодня? Метеорология? Феноменология? Герпетология? Нам только что поступила книга о химическом составе самых смертоносных ядов в животном мире. Знаю, ты ведь любишь в среду почитать про мучительные смерти.

Мучительная смерть.

Ты мне напоминаешь Гёделя, и полюбуйся, как он кончил.

— А может, биография? — сказал я.

Я плюхнулся в кресло-мешок цвета кетчупа и раскрыл книгу в твердом переплете, которую достала мне Джули, многообещающе озаглавленную «Недоказуемое: гений и безумство Курта Гёделя». На внутренней стороне обложки красовалась черно-белая фотография: тощий, как кузнечик, мужчина в пиджаке и галстуке, чьи темные глаза глядели из-под очков с толстенными стеклами.

Я сидел долго. Этот взгляд приковал меня похлеще тягового луча. Вокруг его глаз легли глубокие тени, а самое главное, этот пристальный взгляд заставил меня почувствовать себя сообщником в какой-то ужасной тайне.

«Тощий, дерганый и гений, — услышал я слова доктора А. — Ты напоминаешь мне Гёделя».

— Ну да, — пробормотал я себе под нос. — Я себе тоже.

Обычно, когда я читаю о математике, я никуда не спешу. Я воображаю себя под теплым солнцем Древней Греции или среди гамбургского смога в эпоху Промышленной революции. Я смакую боль от их ранних неудач, насмешек оторванных от жизни стариков, не веривших в их теории, предвкушаю их грядущий триумф. И когда наконец пробивает их час, я читаю и перечитываю важные абзацы, запоминая каждую деталь, а затем закрываю глаза и проживаю его, этот накал страстей, когда герой подчеркивает последнюю строку в своем доказательстве и понимает, что он сделал это. Доказал, что существует множество бесконечностей или что пространство и время едины.

Не сегодня.

Чувствуя скребущую в животе тревогу, я пролистал страницы, пока не нашел то самое слово, которое искал: смерть.

Гедель умер в январе 1978 года в возрасте семидесяти одного года. Причиной смерти стала болезнь не тела, но ума. Он страдал от параноидального бреда и был убежден, что его пытаются отравить. Приготовление пищи он доверял только своей супруге Адель, и когда в конце 1977 года она попала в больницу, он заморил себя голодом и скончался.

— Вот черт, — пробормотал я себе под нос.

Врач, посещавший Гёделя в последние недели его жизни, позже рассказывал журналистам: «Мы пытались уговорить его поесть, но он отказывался наотрез. Мы заверяли его, что никто не хочет его отравить, но он не верил. Он снова и снова повторял, что тому нет никакой гарантии».

На момент кончины Гёдель весил всего шестьдесят пять фунтов[2].

Я закрыл книгу, чувствуя остывающий между лопаток пот. Доверял только своей супруге… Она была его аксиомой. И, лишившись ее, все доказательства и все теоремы, все, что он знал, жизнь, которую он построил вокруг нее, — все развалилось и погребло его под завалом.

Кое-что еще на странице привлекло мое внимание. Страдал от параноидального бреда…

«Ты мне напоминаешь чертова Гёделя», — сказал доктор А.

Холодок пробежал от позвоночника к волосам, как паук. Я снова открыл фотографию Гёделя. Вид у него был затравленный, словно он носил в себе страшную тайну. Но какую тайну? Что могло так надломить человека, чтобы он заморил себя голодом?

Я попытался вообразить, что он должен был чувствовать: муки голода, головокружение, рука, застывшая на полпути от тарелки ко рту, и челюсть, сжатая намертво в знак отказа. Что довело его до такого состояния?

Я нехотя открыл оглавление. Наибольшее количество ссылок вело на страницу с подзаголовком «Теоремы о неполноте: с. 8, 36, 141–146, 210». Я вернулся на страницу 141. Надпись жирными черными буквами гласила:

ДАННОЕ УТВЕРЖДЕНИЕ — ЛОЖЬ.

— Хм. Парадокс лжеца, — пробормотал я.

Утверждение не может быть истинным, не будучи ложным, и оно не может быть ложным, не будучи истинным. Пожалуй, самый бородатый анекдот во всей философии. Мне это всегда казалось бесполезным лингвистическим трюком. К тому же «истина» вообще понятие неоднозначное.

Ниже на странице было еще одно, похожее предложение:

ДАННОЕ УТВЕРЖДЕНИЕ НЕДОКАЗУЕМО.

В животе нервно заурчало. Смысл я, конечно, понял. Это утверждение действительно было недоказуемо, потому что доказательство его истинности доказало бы его ложность — и добро пожаловать на территорию парадоксов.

«Это просто игра слов», — сказал я себе. Просто хитроумный каламбур, основанный на расплывчатости языка, на котором мы ведем разговоры о кофе, котятах и ядерных войнах. С математикой такие условности не работают.

Но Гёдель был математиком, и у меня возникло тревожное предчувствие: я понял, к чему это ведет. Если бы вам удалось составить уравнение, которое докажет собственную недоказуемость, тогда быть беде, ведь, по сути, этим вы сломали бы саму математику. Я вспомнил затравленный взгляд Гёделя и дрожащими пальцами перевернул страницу.

Черт.

Уравнения змеились по всей странице. Сколько уже я учусь в этой школе, и все время эта книга пылилась здесь в библиотеке, выжидая момент, чтобы перевернуть мою вселенную.

Я перечитал всё пять, шесть, семь раз, вопреки всему надеясь найти какую-нибудь ошибку, оплошность, которую не замечали до меня сотни читателей, чьи жирные пальцы заляпали пожелтевшие страницы.

Я ничего не нашел.

Я дошел до последней строки главы, и — вот оно, ку де грас[3]:

Недоказуемая теорема.

Вот и все. Математика не абсолютна. Она не могла найти решение, а за пределами математики не существовало ничего более фундаментального и конкретного, что могло бы справиться с этой задачей.

Черт.

Черт черт черт черт черт.

Я почувствовал, как утрамбованный в желудке обед поднялся к горлу. Меня тошнило. Я сжал в руках книгу с такой силой, что хрустнули костяшки пальцев.

Я сверлил ее взглядом.

Недоказуемая теорема. Вопрос без ответа. Задача, над которой могут биться и я, и тысяча таких же, как я, и миллиард миллиардов суперкомпьютеров до тех пор, пока не потухнет солнце, и ни на шаг не приблизиться к решению.

«Если такая теорема существует, — спросил противный голос из глубины сознания, — как ты можешь быть уверен, что она всего одна?»

Я обмяк в кресле.

АРИА умерла.

Вся моя теория строилась на двух основных предпосылках. Что, во-первых, мои панические атаки были, по сути, математической проблемой; и, во-вторых (предположение настолько очевидное, что я даже не заметил, как допустил его, — а не это ли в итоге обязательно бьет под дых), что любая математическая задача может быть решена с помощью математики.

Гёдель проделал в моем втором предположении дыру таких размеров, что в нее спокойно вписался бы авианосец. Под маской любого уравнения может оказаться уродливая, неразрешимая, разрушающая жизнь западня.

Все тайные надежды, планы, которыми я делился с Ингрид, гулким эхом носились в коридорах моего сознания.

Если бы мы решили это уравнение… Пусть на это уйдут годы, но я бы узнал, наконец узнал, кончится это когда-нибудь или нет.

Книга выпала из онемевших пальцев, и я даже не слышал удара об пол.

Но внутренний голос не сдавался: возможно, с АРИА все будет по-другому. Возможно, на эту теорему все-таки есть ответ. Там все еще может быть доказательство. Но голос был слаб. Моя мечта трещала по швам, и как бы я ни хватался за обрывки, они не давались мне в руки. Я представил себя сгорбившимся над столом, изъеденным возрастом и сомнениями, год за годом продолжая вычисления, не зная, приблизился ли я к ответу.

Я опустил глаза в пол. Книга раскрылась при падении, и на меня снова взирали голодные глаза Гёделя.

…нельзя знать наверняка.

ДАННОЕ УТВЕРЖДЕНИЕ — ЛОЖЬ.

Ложь, которая уничтожила мою уверенность во всем.

Я сбежал из библиотеки. Джули окликнула меня, но слезы мешали видеть ее лицо и слышать голос. Я наугад бежал по коридорам, лишь бы куда-нибудь бежать. Дождь бомбардировал окна сотнями капель в секунду, слишком много, чтобы сосчитать.

Часы в холле отсчитывали секунды: 6:47, а мамы все не было. Я достал из кармана телефон и набрал Бел, но она не ответила. Я попытался позвонить Ингрид, но не смог заставить себя нажать на кнопку. Я вспомнил ее глаза, когда я рассказывал ей про АРИА, загоревшуюся в них надежду, и не смог, просто не смог растоптать ее.

Я привалился спиной к шкафчикам и сполз на пол, горячие слезы текли по моим щекам. Я чувствовал себя одним во Вселенной.

Но я был не один.

Я услышал шаги слишком поздно.

Бен Ригби, с мокрыми от дождя волосами, сбросил с плеча футбольную сумку и отделился от компании приятелей.

— А ты какого черта все еще здесь?

— Один… один…

Тест первый.

Отголоски электрических разрядов пульсируют в висках, не дают сосредоточиться. Глаза слезятся, веки тяжелеют. Спать. Мне нужно поспать. Щупальца переутомления обвивают мои конечности, увлекая за собой вниз, в темноту.

Я лезу под свою испорченную рубашку. Пальцы нащупывают безобразные чешуйки ожога, все еще липкого от электродного клея. Я хватаюсь за край облезшей кожи и тяну. От боли туман снимает как рукой, и я резко вдыхаю сквозь зубы. Я моргаю, пока перед глазами не проясняется, и продолжаю таращиться на дверь.

— Один… Д-д-д… Один.

Я вздыхаю. Сверлю эту дверь взглядом, кажется, уже целую вечность, и за это время мы достаточно хорошо с ней познакомились. Она из металла, облезшая краска на ней синего цвета, а драпировкой служит ажурная тень паутины вокруг одинокой голой лампочки. На двери на первый взгляд нет замка, но, увы, и ручки с этой стороны тоже нет. Однако она может похвастаться аккуратными маленькими заклепками, бегущими по всему периметру. Я устал, я хочу есть, я растерян и напуган, но все было бы ничего, если бы только сосчитать эти заклепки.

— Один, один… один… черт.

Успехов пока нет. И к тому же я никак не могу перестать пускать слюни, а моя правая рука в настоящий момент прижата задницей к банке краски, на которой я сижу, потому что она сильно тряслась и отвлекала меня. (Банки с краской непременного для госучреждений цвета яичной скорлупы повсюду. Видимо, здесь, в шпионском штабе, у них нет настоящих тюремных камер, поэтому меня бросили в чулан завхоза.)

А хуже всего то, что я не могу считать дальше одного. Если я не могу даже этого, что будет, когда подступит паника и устроит тут погром.

Голос Ингрид эхом звучит в моей голове: «Мы будем давать тебе разряд снова и снова, пока ты не разучишься считать». Но я продолжаю попытки. Если я смогу сосчитать заклепки, то смогу рассчитать размер двери. Если я могу рассчитать размер двери, я смогу вычислить объем чулана. Если я смогу вычислить объем, то смогу удостовериться, что в этом крошечном помещении больше воздуха, чем в стандартном гробу. А если мне удастся и это, то, возможно, я смогу подавить рвотные позывы, задушить истерические крики, застрявшие пока что у меня между зубами, и сделать что-нибудь полезное.

Например, придумать план.

Я сдираю очередной кусок обожженной кожи, морщусь, вытираю что-то, надеясь, что это не рана на моей руке начала гноиться, опять пускаю слюни и пялюсь на дверь.

— Один, — решительно говорю я.

Помимо банок с краской, в моей камере есть еще одно удобство, которого в гробах обычно не найдешь, — вентиляционное отверстие в стене высоко у меня над головой, закрытое металлической решеткой. Агент Блэнкман (укушенный в детстве радиоактивным двигателем сюжета) мог бы залезть на стену, снять решетку… допустим, зубами и поставить на то, что с вероятностью десять тысяч к одному лаз приведет его к свободе, а не к топке центральной котельной.

И более чем вероятно, что он бы преуспел — такое случается во всех шпионских историях.

Но агент Блэнкман пропал. Остался только я, а я никогда отсюда не выберусь без посторонней помощи. Главное, я должен быть готов, когда подмога подоспеет.

Я смотрю на дверь. Дверь смотрит на меня.

— Один… один…

Поскольку свободного времени у меня в запасе навалом, я сочиняю некролог:

«Агент П. У. Блэнкман долгие годы провел под прикрытием, потрясающе убедительно вжившись в роль жалкого труса, когда на самом деле он являлся самым храбрым офицером в подразделении. Сегодня пробил его последний час: он истек кровью на полу грязной камеры для допросов от всаженного в хребет, в отсутствии которого ему так ловко удалось убедить окружающих, ножа вероломного двойного агента…»

Лязгает замок. Скрипят петли. Дверь открывается, и я вижу ее силуэт: светлые волосы в тени кажутся угольками. Я делаю глубокий вдох.

— Агент Белокурая Вычислительная Машина. — И в эту секунду призрак агента Блэнкмана говорит моими устами. — Какой приятный сюрприз.

Она пересекает помещение в два коротких шага и оказывается передо мной (ага, два, а вот и ты!), а невидимые руки закрывают за ней дверь. Она берет меня одной рукой за подбородок. Перчатки у нее влажные, как будто натянуты на мокрую кожу. Резкий йодистый запах раздражает ноздри.

Знакомые карие глаза скользят по моему лицу.

— Ты не удивлен моему появлению, Питер.

— Не удивлен? Ну, тебе ли не знать.

— Возраст, — говорит она сухо, словно выносит обвинение. — Номер дома. Не бог весть какое описание, но рано или поздно…

Она замолкает, — видимо, слишком злится, чтобы продолжать, и я перехватываю инициативу.

— Рано или поздно, — говорю я, — те, на кого ты работаешь, поймут, что ни один парень, соответствующий этому описанию, никогда не приближался к юбке моей сестры, и тогда они всё поймут.

— Да.

— Поймут, что ты их обманула, ради меня.

— Так это что, черт возьми, была ловушка? — шипит она, широко распахнув глаза, и она так близко, что я почти могу сосчитать крошечные капилляры.

Я не отвожу взгляд.

Ты их обманула ради меня. С тех пор как я встретил тебя, Ана, все было с точностью до наоборот. Злись сколько хочешь, но это тебя никуда не приведет. Теперь читай это в моих мыслях, если угодно.

— Это моя семья, Питер, — говорит она умоляюще. — Он мой отец.

Я не сразу ее понимаю, а потом…

Мой отец. Я боюсь своего отца. Это были одни из первых слов, что она мне сказала.

Ана — так она себя назвала. Ана Блэк. А чуть раньше этим бесконечным днем мы ехали в машине, и Рита разговаривала по телефону со своим боссом, человеком по имени Генри Блэк, и Рита сказала: «Если бы на его месте была ваша дочь, вы бы предпочли, чтобы я бросила ее одну на морозе?»

— Ты — дочь здешнего босса?

Она сухо кивает.

— Тогда зачем ты мне помогла? Ты знала, что я скрываю. Почему не рассказала им?

Она пронзает меня свирепым взглядом, но не находит того, что ищет, и принимается разглядывать все вокруг: краску, паутину — что угодно, лишь бы не смотреть на мое лицо. Пальцами она тянется к манжетам перчаток. Даже когда она наконец заговаривает, она не дает ответа.

— Они уже что-то подозревают. Параметры поиска слишком расплывчатые, чтобы совсем не дать результатов, но ни одно из совпадений не выглядит многообещающим. — Она размахивает перед моим носом блокнотом в твердой обложке. — ЛеКлэр отправила меня узнать, не станешь ли ты разговорчивее, если мы тебя накормим.

Она кивает на магазинный сэндвич с ветчиной и сыром и бутылку воды на подносе у двери. Поднос, видимо, всунули в чулан, уже когда она вошла. Желудок хищно рычит: с завтрака, которым меня все равно вырвало, прошло уже много времени. Я бросаюсь к еде.

— ЛеКлэр? — спрашиваю я, запихивая в себя резиновый хлеб.

— Кэролин ЛеКлэр, заместитель директора. Она представилась тебе своим внешним именем, — она неопределенно машет рукой. — Сандра, Памела, Джессика…

— Рита? — восклицаю я, и крошки летят во все стороны. — Рита — гребаный заместитель директора?

— Папина правая рука, — подтверждает она натянутым голосом. — И судя по взгляду, которым она меня наградила, когда велела расспросить тебя об этом таинственном парне, думаю, она не верит ни единому твоему слову.

— Так почему бы тебе не прочитать ее мысли? — спрашиваю я. Поверить не могу, что говорю это как само собой разумеющееся, но я так окосел от сегодняшних сюрпризов, что больше не чувствую шока. — Ты ведь этим занимаешься?

— Я не умею читать чужие мысли, Питер, — она угрюмо смотрит на меня. — Только твои.

Воцаряется тишина, слышно только капающую трубу.

— Я зеркало, только очень мутное. Я чувствую чужие желания, страсти, эмоции. Но мне нужно досконально изучить человека, чтобы эти чувства выстроились в мысли. Ты…

Она останавливается и буквально не позволяет себе закончить фразу. Ее зубы впиваются в губу так сильно, что я удивляюсь отсутствию крови. Затем она добавляет:

— Ты не представляешь, как тебе повезло. Иметь в своей жизни человека, который так хорошо тебя знает.

— Я думал, что хорошо тебя знаю.

Ее лицо покрыто паутиной тени, но я все равно замечаю блеск слез в уголках ее глаз.

— Хотелось бы.

В помещениях у нас над головами стучат клавиши, и компьютерная мощь немыслимого для меня масштаба кипит и клокочет, подтачивая немногое оставшееся нам время. Я должен выбраться из этой гробницы с фанерными полками. Я должен найти Бел. Я должен сделать это сейчас…

И все же…

За человеческую мимику отвечают сорок две мышцы, и все сорок две в ее лице говорят мне, чтобы я сейчас не торопился.

Сердце колотится где-то в горле.

— Тогда расскажи, — прошу я.

— Что рассказать?

— Все: что с тобой случилось, как ты сюда попала.

Она смотрит на меня.

— Хочешь, чтобы я узнал тебя настоящую? — уговариваю я. — Тогда расскажи мне про нее. Только начни сначала.

Она смотрит на меня недоверчиво, но я помню этот взгляд: в нем читается и надежда. Так она смотрела, когда я рассказал ей об АРИА.

— Я не знаю начала, — говорит она медленно, неохотно, но, главное, она говорит. — Все началось еще до моего рождения. Но, насколько я сейчас понимаю, всем сотрудникам было отправлено электронное письмо следующего содержания: «Нужны добровольцы, ожидающие детей». В чем суть? Родители получали шанс резко повысить эмоциональный интеллект ребенка, вплоть до рождения полноценного эмпата.

Она иронически отвешивает поклон.

— Дай угадаю, — говорю я. — Глава британской разведки не смог упустить такую возможность?

— Не путай причины и следствия, Питер, — цыкает она. — Ты меня удивляешь. Думаешь, я такая, потому что мой папа — главный? Папа главный потому, что я — такая. Это шпионское гнездо. Двойные агенты на каждом шагу. Мы существуем, чтобы искать рычаги давления, которые можно использовать, чтобы подчинять волю людей. И все здесь полно неопределенности, пронизано сомнениями и догадками: знают ли они, что мы знаем, что они знают? — и прочая невеселая, тревожная дрянь. А потом появляется маленькая Ана, способная распознать ложь с расстояния в сто шагов, способная почувствовать самые искренние, темные, спрятанные за семью замками желания «клиента», просто находясь с ним в одной комнате…

Она умолкает, глядя мимо меня. Думаю, она даже не видит меня больше, поглощенная своими воспоминаниями, которые меняют ее прямо сейчас, пока она вспоминает.

— Я — самый ценный актив этой фирмы, и чуть ли не с того самого дня, как я впервые заговорила, папа взял меня в оборот.

Она закусывает щеку изнутри, словно хочет прожевать в ней дырку, с той же остервенелой интенсивностью, с которой моет руки.

— Я не смогу объяснить, каково мне было.

— А ты попробуй.

Она напрягается и подтягивает к себе ноги, как будто ждет удара.

— Я провела два дня, — выпаливает она, — наблюдая за террористами в Сеуле, и стала настолько одержима идеей объединения двух Корей, что готова была ради этого подорвать начальную школу. Потом меня отправили в Венесуэлу, и целую неделю я сходила с ума по каракасскому мальчику по вызову. Мне, кстати, тогда было двенадцать…

Ее взгляд скользит по мне, и у меня мурашки бегут по коже.

— Потом они и этого парня прижали, и любовь прошла, как не бывало. Вместо нее — жгучая, безумная ненависть к евреям во время бесконечного уик-энда на очередном объекте в Польше, потому что, как выяснилось, когда работаешь эмпатом на разведку, от тебя, как правило, требуется эмпатировать не самым приятным людям.

Она говорит тихо, чтобы охранник не подслушивал снаружи. Но в ее голосе звучит ярость.

— Я чувствовала себя щепкой во время урагана. Их потребности, их ярость и ненависть переполняли меня, швыряя меня из стороны в сторону. Я умоляла отца дать мне передышку, немного побыть одной, и в конце концов он уступил, но было уже поздно. Когда я вернулась в свою комнату и закрыла дверь, я ничего не почувствовала. Зеркало было пустым.

Я хотела найти себя, понять, что из себя представляю я, чего я хочу, когда я остаюсь собой, но это было все равно что хвататься за туман.

Ее частое дыхание щекочет мои веки, и я чувствую ее страх.

— А потом меня приставили к тебе. В течение трех лет я работала только с тобой. А ты горел так ярко, ярче всех, кого мне доводилось знать. Ты стал моим маяком в тумане. Вечерами я возвращалась домой, а твоя паника, твоя любовь к семье, твоя любовь к числам оставались во мне, и да, пусть среди этого всего преобладал страх, но, по крайней мере, это было кое-что, и это было похоже на… — Она замолкает, затем пожимает плечами. — А потом, когда я увидела тебя распростертым передо мной на столе, я просто… не смогла… Не смогла вот так взять и сломать тебя. Это было бы равносильно тому, чтобы сломать саму себя.

— И ты соврала.

— И я соврала.

— 23-17-11-54.

Она прижимает подбородок к груди, смотрит в пол и тихо смеется, хотя по ее щекам текут слезы.

— В любом случае все пошло коту под хвост, — фыркает она. — Мне нужно было несколько дней, чтобы подготовить тебя, но наверху сейчас все стоят на ушах — я никогда не видела ничего подобного. Я никогда не встречала твою маму, пока меня к тебе не приставили, но я слышала о ней. Она у нас большая шишка, да и вообще, когда свои попадают под удар, можно ожидать бурной реакции, но даже в этом случае… Мне дали меньше часа, чтобы расколоть тебя… К тому же у тебя была паника, и, значит, у меня тоже паника, и… блин, — вздыхает она. — Что же мне делать?

Папа взял меня в оборот.

Я быстро шевелю мозгами, пока она смотрит не на меня, а в пол. Нельзя заставлять ее чувствовать себя загнанной в угол. Иначе она решит не рисковать, вернется к тому, что ей известно лучше всего: к своей семье. Я бы так и поступил.

Дай ей выбор.

— Как я понимаю, — осторожно говорю я, — у тебя есть три варианта. Один, — я отгибаю указательный палец. — Сейчас ты пойдешь к Рите, ЛеКлэр, неважно, как ее зовут… и скажешь ей, что совершила ошибку. Неправильно прочла меня. Я тебя обманул. Скажешь ей то, что она хочешь слышать. Так ты сможешь вернуться к ним.

Прошу тебя, не возвращайся.

Она не двигается, сидит, опустив голову, и ничего не говорит.

— Два, — отгибаю другой палец. — Скажи им правду. Ты немного оступилась, но теперь снова в игре.

Но ведь это не так, я прав?

По-прежнему нет ответа.

— Три. — Третий палец. — Мы сбежим с тобой, прямо сейчас.

По-прежнему нет ответа…

…а потом:

— Как?

Ее еле слышно, но меня переполняет облегчение.

— Что?

— Как мы сбежим? Джек стоит прямо за дверью.

— Ну, тогда ты иди. Уведешь его с собой, отвяжешься от него, вернешься сюда и… на этом этаже есть туалеты?

— Прямо по коридору.

— Ну вот, тогда встретимся в туалете. Постучишь пять раз в первую кабинку.

Она смотрит на меня как на идиота.

— А ты как отсюда выберешься?

Я отрываю одну боковину от картонной упаковки, в которой лежал сэндвич. Складываю его пополам, потом еще раз и еще раз пополам. С каждой новой складкой сила, противодействующая моим пальцам, возводится в квадрат. Экспоненциальное оригами.

Я встаю и стучу в дверь, придвигая ногой пустой поднос. Ручка поворачивается, и я скромно отступаю в сторону.

— Доверься мне, — шепчу я ей, когда она проходит мимо. — Я учился у лучших.

Я бросился бежать.

До этого момента я просто шел быстрым шагом, держа спину прямо, пытаясь затолкать кислые рвотные массы обратно в себя, как зубную пасту в тюбик, и старательно делая вид, что не боюсь. Но теперь я сорвался на бег, и мои ноги застучали по линолеуму. За моей спиной ритм их шагов тоже сменился, ускорившись вместе со мной, как эхо, как моя неотступная аудиотень.

Я выскочил из математического блока в старое крыло, пронесся через обшитые деревянными панелями коридоры, мимо портретов бывших директоров. Я знал школу как свои пять пальцев, знал каждый эксплуатационный люк и заброшенную служебную лестницу.

В общем, я сам виноват в том, что оказался именно там, где оказался.

Передо мной возникла дверь. Я ударил по ней ногой, и цепь, которая сейчас чуть менее чем полностью состояла из ржавчины, поддалась. По моему лицу и плечам забарабанил дождь, прибивая волосы к затылку. Я вышел под ночное небо. Пол подо мной превратился в скользкий шифер, под крутым углом уходя вниз. Я заскользил, вытянул руки, удерживая равновесие, и ухватился за дымовую трубу из красного кирпича. Безжизненные деревья, черные и поникшие, тянулись к грозовому небу, и я стоял наравне с их макушками. Я едва различал, где кончается крыша и начинается пропасть.

Шаги преследователей стихли. На мгновение я испытал облегчение, решив, что они не последуют за мной, но потом что-то стукнулось о шифер за моей спиной.

На крыше вместе со мной стоял Бен Ригби. Я не оборачивался, но знал, что это он.

— Чего ты так боишься, Блэнкман? — спросил он, перекрикивая ветер.

Я не знал. Не знал сейчас и, возможно, никогда не узнаю. Черно-белая фотография Гёделя, темные голодные глаза, глядящие из-под толстых стекол, сменились маминой фотографией Рузвельта, усмехающегося мне с холодильника.

Нам нечего бояться, кроме самого страха.

Я чувствовал, как из глубины горла поднимается неизменная, тошнотворная паника. Я боялся того, что я боюсь того, что я боюсь того, что я боюсь того, что я боюсь того, что я боюсь того, что я боюсь того, что я боюсь… чертовы матрешки страха, и не было им ни конца ни края.

— Ч-ч-ч… — попытался выдавить я, но не смог закончить.

— Ну что? — не сдержался Ригби, и я буквально услышал, как в этот момент его терпение лопнуло.

— Чего ты от меня хочешь? — заскулил я.

Он надолго задумался, а потом сказал:

— Хочу, чтобы ты прыгнул.

Я оглянулся, и наши глаза встретились. И я увидел, как что-то изменилось в его лице, а возможно, было там всегда, но я только сейчас заметил. Он был напуган не меньше, чем я. Возможно, он боялся упасть, поскользнувшись на предательски скользком от дождя шифере. Но я думаю, что больше всего он боялся своих друзей, боялся потерять лицо и у всех на глазах упустить такой шанс: я здесь, с ним наедине, вокруг — ни преподавателей, ни родителей, которые могли бы его удержать.

Иногда детям нужно кого-нибудь ненавидеть.

Его выбор пал на меня.

— Прыгай! — сказал он, на этот раз громче.

Я помотал головой, но без особой уверенности. Я повернулся к клокочущему грозовому массиву. Продолжая цепляться пальцами за трубу, я немного подался вперед, и мои ступни скользнули чуть ближе к краю.

— Прыгай! — рявкнул он.

Я вздрогнул и заерзал, оступился, поймал равновесие. Он улыбнулся мне. В дождливом полумраке его зубы казались клыками чудовища из кошмаров.

Бел. Я вообразил, как она выскакивает из-за горгульи, впечатывает его лицом в пол, крошит шифер в порошок и заставляет Ригби снюхивать. Я вообразил, как она берет меня за руку и ведет внутрь.

Но Бел не было рядом.

— Можем договориться, Питер, — произнес Ригби, вальяжно прислонившись к дверному косяку и не обращая внимания на дождь. — Если прыгнешь сейчас, если в кои веки проявишь хоть каплю мужества, ты больше никогда обо мне не услышишь. Если нет, я же от тебя не отстану. Никогда. Каждый день буду следовать за тобой по пятам.

Я скользнул еще чуть дальше к краю, пока носы моих ботинок не повисли в воздухе.

Если в кои веки проявишь хоть каплю мужества. Сопротивляться было так тяжело, а поддаться вдруг показалось самым легким на свете.

Я же от тебя не отстану. Никогда. Я вообразил себя в университете, на работе, дома, где я что-то считаю, грызу пальцы, рыдаю и с опаской кошусь на острые предметы, прикидывая степень их опасности; боюсь боюсь боюсь. И так — всегда.

«Может, со временем все наладится», — пытался убедить я себя. Но «может быть» меня не устраивало. АРИА умерла. Гёдель убил ее, а без нее ни в чем нельзя было быть уверенным.

— ПРЫГАЙ! — заорал Ригби, и я чуть не прыгнул.

Позвоночник прошила дрожь. Он рассмеялся. Я дрожал, и ледяной дождь затекал мне за воротник, как электрический ток.

Я смотрел на грозу.

— Прыгай, — приказал Ригби ровным, беспощадным тоном.

У меня так сильно стучали зубы, что я едва мог прошептать: «Где же ты, Бел?»

И она оказалась рядом со мной, сжимая своей теплой рукой мою ледяную.

«Все хорошо, — прошептала она мне. — Ты мне доверяешь?»

— Ты моя аксиома, — ответил я.

«Тогда посмотри вниз».

Я посмотрел и чуть не рассмеялся. Стена, отделявшая утоптанную грязь футбольного поля от невозмутимого бетона детской площадки, где она учила меня прыгать, была намного, намного ниже.

«Сам считай, — прошептала Бел, — как долго ты будешь падать?»

— Я наберу ускорение в девять целых восемь десятых метра в секунду в квадрате, — сказал я. — Здесь примерно метров двадцать пять до земли.

«И с какой силой ты ударишься при падении?»

— Около тридцати четырех тысяч ньютонов, плюс-минус.

«Это совместимо с жизнью?»

— Дело случая, — сказал я. — Если приземлиться на ноги — возможно. Если на темечко — без шансов. Так что смотря как упасть.

«Ага, — Бел улыбнулась загадочной улыбкой, которую мог видеть только я. Понимающей улыбкой человека, имеющего докторскую степень в прыжках со стен. — И как ты хочешь поступить, Питти?»

Я не знал. Я был един с природой, но наша связь была такой хрупкой и непредсказуемой, что мое решение менялось с каждой каплей дождя, упавшей на меня. Меня кидало из стороны в сторону: да / нет, вкл / выкл, правда / ложь, орел / решка.

Я чувствовал себя пьяным, агрессивным, непредсказуемым, случайным.

Я вытащил из промокшего кармана монету. Она блеснула в моей обескровленной ладони.

— Орел — прыгаю, — прошептал я.

«Давай». Бел ободряюще сжала мою руку. Я сжал в ответ ее, но мои пальцы ухватили только воздух. Я снова остался один.

Я подбросил монетку. Поймал. Открыл. Посмотрел.

Если бы Бел действительно была рядом, может, я и смог бы выстоять, но ее не было.

А без нее я был не совсем я.

Займет четверть секунды…

Я прыгнул.

Я наклонился вперед, через край. И полетел вниз, кувырком, вверх тормашками.

Орлом — вверх. Головой — вниз.

Вниз. Земля летела прямо на меня.

«Вниз», — подумал я. Вниз. Я изо всех сил пытался завести ноги за спину, склоняя голову к земле, чтобы наверняка.

Вниз, вниз, вниз…

Я успел заметить смазанную ветку. Лоб прошила адская боль. На мгновение я увидел яркий солнечный свет, а потом…

— Пусто, — Ингрид хмуро оглядывается по сторонам. — Тут пусто. Никого нет.

Я медленно поворачиваюсь кругом, глядя на осыпающийся терракотовый фасад школы, черные водосточные трубы, побеленные подоконники, трехметровую кирпичную стену, огибающую школьную территорию по периметру: в этой аудитории Бел проводила свои уроки по бесстрашию для начинающих. Позади меня — стена деревьев. Их ветки пылают осенью и прячут нас от любопытных глаз. Все так же, как и в последний раз, когда я приходил сюда.

Большим пальцем проверяю зарубцевавшуюся вмятину на лбу и, прищурившись, смотрю на кроны деревьев, как будто вычисляю ветку, которая ее оставила. Этот укромный уголок за школой хранит огромную часть моей жизни — моей и Бел, — и у меня не укладывается в голове, что кому-то он мог показаться «пустым». Впрочем, зависит от того, что искать. Для меня это место играет огромную роль, но для Ингрид — это белый шум и отсутствие сигнала.

Я ворошу красные, по щиколотку листья. Они взлетают над землей и шуршат, как статические помехи.

— Уверен, что это то самое место? — спрашивает она меня.

— Знаешь же, что да.

— Тогда… не знаю, Пит. Может, ты знаешь ее не так хорошо, как тебе кажется.

Какая-то часть меня надеется, что это правда, что Бел последовала собственному совету, 17-20-13, и бежит, бежит, и сейчас она в тепле и безопасности, далеко отсюда. Мне нравится эта часть, и я бы хотел быть таким целиком, но это не так, и другая часть меня, которая глубже и реальнее, снова и снова бормочет «моя аксиома моя аксиома моя аксиома», панически дыша, в то время как мир начинает опрокидываться от мысли, что с ней что-то могло случиться.

— Питер, — встревоженно зовет Ингрид, и я вслед за ней смотрю на него: свет стремительно уходит. — Если ее здесь нет, то и нам лучше не оставаться.

Я тупо киваю, но вместо того, чтобы через лес возвращаться назад, плетусь к школе, на каждом шагу пиная листву, как десятилетний ребенок. «Почему нельзя подождать?» — хочу спросить я. Мы здесь всего двенадцать минут. Но если Бел вообще собиралась приходить, у нее в запасе было семь часов, чтобы добраться сюда.

Если мы уйдем, я не знаю, как ее найти.

Пальцем правой ноги я задеваю что-то твердое. Что-то, что подпрыгивает и катится, пока не упирается в стену. Я замираю.

— Питер? — окликает Ингрид у меня из-за спины. — В чем дело?

Яблоко.

Ярко-зеленое яблоко на красном фоне. Лежит в палой листве у самой стены. В глаза бросается глубокая рана в чистейшей белизне мякоти, там, где яблоко кусали острые зубы.

— Питер? — повторяет Ингрид.

Я не отмираю. Пот начинает щипать шею. Стой. Иди. Красный. Зеленый…

Белый. На одно ужасное мгновение мой мозг пустеет, а потом, слава Гауссу, я начинаю соображать.

Ферменты во фруктах времени даром не теряют. При взаимодействии мякоти с воздухом химические вещества, содержащиеся в яблочном соке, стремительно запускают процесс окисления. Если бы зубы Бел вошли в контакт с яблоком раньше пятнадцати минут назад, мякоть была бы уже не белой, а коричневой, как ириска.

Пятнадцать минут. Мы провели здесь двенадцать. И не видели, чтобы кто-то уходил.

— Питер?

Может, ты знаешь ее не так хорошо, как тебе кажется. Может быть, но мое сердце часто бьется от облегчения и страха, потому что я ее, черт возьми, знаю.

А значит…

Мне приходит в голову одна мысль, и в животе словно разверзается пропасть. Не слишком ли просто нам удалось сбежать?

Для чемпиона среди параноиков, Пит, ты ощутимо сдаешь позиции.

Я оборачиваюсь на Ингрид, но смотрю мимо нее, в чащу деревьев, которые заслоняют поляну. Глубоко в тени что-то блестит.

Я делаю выдох, чтобы успокоиться.

— Ничего страшного, — отвечаю.

Не перестарайся, Пит: не слишком громко, без театральности, просто говори достаточно четко, чтобы тебя услышали. Мне самому кажется, что голос дрожит, и наружу выплескивается страх.

— Ее здесь нет. — Я засовываю руки в карманы и направляюсь к опушке. — Пойдем отсюда.

— ВСЕМ СТОЯТЬ! НИКОМУ НЕ ДВИГАТЬСЯ!

Я жду их появления, но сердце все равно сжимается в крошечный комочек, когда на меня несутся четыре фигуры в темных куртках и джинсах, с черными пистолетами, направленными мне в голову.

— ПОВЕРНИСЬ И ВСТАНЬ НА КОЛЕНИ! РУКИ НА ГОЛОВУ! НЕМЕДЛЕННО ПОВЕРНИСЬ!

Я худенький безоружный пацан, но на меня орут, как будто я гранатами жонглирую. Позвоночник цепенеет от агрессии в их голосах. Я поворачиваюсь и опускаюсь на колени, на голове сцепляя пальцы в замок. Несмотря на вечернюю прохладу, мои волосы взмокли от пота.

Яблоко остается в поле моего зрения, беззаботно лежащее у стены. Я заклинаю ветер подуть сильнее, надуть на яблоко опавшие листья, но кричаще-зеленый фрукт остается на своем месте, у всех на виду.

Что-то твердое упирается мне в затылок.

— Питер Блэнкман. — Голос мужской, с ирландским акцентом. Он кажется смутно знакомым, и это не дает мне покоя, пока я не понимаю: это Шеймус, из музея. — Только подумай повернуться ко мне лицом, и я снесу тебе голову с плеч, так что она долетит до Баллимины. Тебе ясно?

— Ясно, — хриплю я.

— Попытаешься сбежать — Баллимина. Солгать — Баллимина. Короче, попробуй выкинуть хоть что-то, что придется мне не по душе, и это закончится для тебя путешествием в графство Антрим в один конец, которым ты едва ли насладишься. Ясно?

Краем глаза вижу Ингрид. Она об этом знала? В этот миг я пытаюсь прочесть ее мысли так же, как она читает меня. Она бледна как полотно, переводит взгляд то на меня, то на яблоко, и я забываю, как дышать, но она не размыкает губ.

— Все ЯСНО? — кричит Шеймус.

— Д-д-да.

— Хорошо. А теперь ответь мне на один вопрос, и мы все разойдемся по домам. Где, черт возьми, твоя сестра?

Меня начинает трясти. Горячее мокрое пятно расползается по брюкам, ткань прилипает к бедру. У меня дрожат зубы. И хорошо: не так просто будет распознать ложь.

— Я, я, я… я не знаю. Наверное, она ушла.

— Джек! — обращается к кому-то Шеймус. — Думаешь, он прав? Мы вроде все были уверены, что она его не бросит. Что сказано в ее характеристике?

— В ее характеристике сказано, что единственный человек, который знает ее лучше, чем ее характеристика, — это он.

Этот голос мне тоже знаком. В памяти всплывает санитар в форме зеленого цвета. Ты молодец. Снова музей. Вероятно, работает та же команда, что логично: это секретное агентство, секретных агентов не должно быть слишком много. Всякий раз, принимая в команду нового человека, риск провалить задание немного возрастает. Сердце колотится как сумасшедшее, и я отчаянно цепляюсь за детали. Детали позволяют все держать под контролем.

Шеймус сплевывает, и пенистая лужица слюны падает на листья справа от меня.

— Проверь за деревьями.

Они входят в лес, и за спиной я слышу треск и шорох. Некоторое время спустя двое агентов, лысый мужик в кожанке и женщина с эльфийской прической, пробегают мимо меня к стене. Мужик тяжелым ботинком втаптывает яблоко в грязь, но не смотрит на него. Я стараюсь не дышать слишком громко.

Ни один, ни вторая на меня не смотрят, и к лучшему, потому что мое перекошенное от слез и отчаяния лицо наверняка не самая лучшая мина для игры в покер. Мужик исчезает за зелеными железными воротами. Когда он снова появляется в поле зрения, он порхает от одного окна пустующей школы к другому, как привидение, и я почти не могу его разглядеть.

— Ни следа, Шеймус, — говорит он, возвращаясь ровно через шесть минут. (Я это точно знаю, потому что счет — это последнее, что не позволяет моей башке взорваться даже без вмешательства господина Турагента-Баллистика позади меня.)

— Проклятье, — вздыхает Шеймус. — Ладно, вяжите Кролика. Когда вернемся, узнаем мнение Генри по поводу того, что с ним делать дальше.

Мне выкручивают руки за спину, и с пластмассовым треском в мои и без того ободранные запястья впивается пластик наручников-стяжек. Я скашиваю глаза вправо и вижу Ингрид — она тоже стоит на коленях среди палой листвы. Я смотрю на яблоко. Смотрю на нее. Мои собственные слова предательски вползают в голову.

Второй вариант: скажи им правду. Ты немного оступилась, но теперь снова в игре.

У нее дрожат губы, как будто сквозь нее пропустили электрический разряд, но ее глаза пусты. Она знает то же, что и я, и я со страхом понимаю, как заманчиво сейчас выглядит перспектива рассказать им все как есть, чтобы вернуть расположение семьи.

Она не размыкает губ.

Давление на затылок ослабевает. Я слышу хруст листьев за спиной: Шеймус отступает на один, два, три шага. Щелчок разблокировки телефона. Остальные три агента группкой стоят возле Ингрид. Один из них прячет пистолет в куртку и вынимает пачку сигарет. Без оружия в руках он совершенно непримечателен. Сомневаюсь, что узнаю это невыразительное бледное лицо и каштановые волосы, если увижу его на улице. За такую обезличенность ему, вероятно, и платят. Он чиркает спичкой и прикуривает сигарету.

«Ну что же вы», — истерично думаю я. Даже наполовину погребенное в прелой листве, яблоко все еще смотрит прямо на меня. Пошевеливайтесь, уводите нас отсюда. На обратном пути вам заодно выдадут талоны на рак легких.

Он бросает спичку, и я наблюдаю за тем, как она падает к его ногам. Бросить еще недотлевшую спичку на сухие листья? Боже. Во всяком случае, теперь точно ясно, что платят этому типу не за мозги.

Я смотрю туда, куда упала спичка. Лесной пожар, к счастью, не разгорается, но я все равно продолжаю смотреть.

Я продолжаю смотреть, потому что рядом с упавшей спичкой, прямо перед потертым черным ботинком агента фоновый шум листвы внезапно пропускает сигнал красных кудрявых волос.

— Рита, это Шеймус, — сзади бросает Шеймус в трубку. — Это провал. Никаких следов Красного Волка.

Волк.

Листья взметаются вихрем.

Все происходит настолько быстро, что я забываю дышать. Она вскакивает с земли, разрывая лиственный покров, как дельфин, выпрыгивающий на поверхность воды, и, вскочив, совершает разворот. Женщина с короткой стрижкой реагирует первой, но словно бы забывает о пистолете, не успев даже прицелиться, и вместо этого накрывает рукой ярко-красную жидкость, брызнувшую из ее горла. Что-то сверкает в белом кулаке, плавно скользит по безупречной архимедовой спирали, перерезая шею лысого агента, который безрезультатно ловит угол, чтобы не задеть выстрелом умирающего товарища.

Курильщик, который, похоже, умрет все-таки не от рака, даже не успевает сунуть руку в куртку. Его тело падает рядом с остальными. Три трупа менее чем за две секунды. Три трупа с геометрической точностью.

«Трое мертвы, — шокированно думаю я, гортанью чувствуя кислый страх, — но их четверо».

И я изворачиваюсь, неуклюже привставая на ноги, теряя равновесие из-за связанных рук, а телефон Шеймуса только сейчас выпадает у него из рук. Он наставил пистолет на Бел. На меня он не смотрит, его лицо вытянуто от удивления и слепой ярости. Я мчусь на него по сухой земле. Вот он в четырех шагах, в трех…

Я бросаюсь на него. За долю секунды до того, как воздух расплывается, я успеваю заметить, какой он крепкий, сильный. Сердце ухает куда-то в пропасть. Я вешу всего пятьдесят семь килограммов. Задней долей мозга я вычисляю массовую скорость, и, когда он кидается на меня в ответ, я понимаю, что этого недостаточно. Он пристрелит меня, а затем и мою сестру. Перед собой я не вижу ничего, кроме лица нашего будущего убийцы.

Я врезаюсь в руку, которая держит пистолет. Она даже не дрогнула. Согнутый локоть выбивает из меня дух, и я заваливаюсь на листья. Он удивленно смотрит на меня.

А его лицо…

Только подумай повернуться ко мне лицом, и я снесу тебе голову с плеч…

Он ловит мой взгляд и колеблется. Выражение его лица меняется: кровавая ярость уступает бледному, беспомощному страху, и я словно смотрю в зеркало и вижу свое собственное лицо — лицо человека, который знает, что вот-вот умрет.

Почему ты не хотел видеть мое лицо, Шеймус? Теперь я никогда этого не узнаю.

Я уставился в темный глазок его пистолета. Я жду выстрела, удара, пули. Я жду боли и мгновенного окончания. Я жду, и жду, и жду.

БАБАХ.

Я оглушен, воздух на невыносимой скорости вопит у меня в ушах. Передо мной его лицо дергается назад, сзади расплывается красное пятно.

БАБАХ.

Второй взрыв, со стороны правого виска. Оцепенев, я медленно поворачиваюсь, прослеживая взглядом невидимый путь этих пуль к стрелку.

Ее волосы собраны на затылке в пучок, руки, в которых она держит пистолет, сведены. И потом она бежит ко мне.

— Бел, — начинаю я, но она пробегает мимо.

Она целится из пистолета в человеческое тело, упавшее на листья, и еще два раза стреляет в грудь. Я тупо смотрю, как она присаживается рядом с Шеймусом на корточки, откладывает свой пистолет и забирает вместо него пистолет Шеймуса. Щелчком вынимает из рукоятки черную скобу. В ней блестят девять патронов. Она заправляет магазин обратно плавным, уверенным, четким движением.

Она встает и на секунду становится просто Бел, моей сестрой, которую я не видел семь часов и целую жизнь и думал, что больше никогда уже не увижу. Я бросаюсь вперед и прижимаюсь к ней. Холодный металл скользит по запястьям, и мои руки снова свободны. Я висну на ней, едва сознавая, как дрожат мои руки. Бел стискивает меня в крепких объятиях. Она что-то шепчет мне на ухо. Ее голос убаюкивает, а слова — нет.

— Питти, Питти, у нас мало времени.

Только тогда я чувствую жуткую гладкость ее одежды, ее кожи. Я делаю шаг назад. Она вся вымазана кровью.

Красный Волк.

— Ну давай!

Она пытается оттащить меня в сторону, но я выпутываюсь из ее объятий. Ингрид, пошатываясь, идет к нам со все еще связанными за спиной руками. Я подхожу помочь ей, и Бел не возражает. Я хватаю Ингрид за руку, и мы бежим к лесу. Едва мы достигаем опушки, нас останавливает Бел. Она пристально смотрит на меня. Пугающее оцепенение начинает понемногу отступать. Я всегда успокаиваюсь, когда смотрю на нее.

— Все хорошо, — говорит она.

Я наконец-то прекращаю сжимать челюсть. Я оглядываюсь назад. Агенты лежат все там же, все такие же настоящие, такие же мертвые.

— К-как… г-гд… — выдавливаю я. — Как ты этому научилась?

— Так же, как ты научился решать дифференциальные уравнения, — говорит она. — Так же, как учатся всему на свете. Сначала я изучила теорию, а потом я практиковалась, — она еле заметно пожимает плечами. — Всегда хотела этим заниматься.

Она поднимает нож с серебряной рукояткой и бросает его мне. Я срезаю пластиковые наручники с Ингрид. И только когда пластик пружинисто лопается, я вглядываюсь в предмет, который держу в руках. Это не боевой и не кухонный нож. Этот нож столовый, дорогой, с опасными острыми зазубринами. Черная монограмма, отпечатанная на лезвии, запачкана кровью, но видна отчетливо: «NHM».

Музей естествознания.

— Бел.

Я произношу ее имя таким тоном, что она сразу оборачивается на меня. Карие глаза, красная рана в форме глаза, которую мои нервные руки никак не могли заткнуть. Нож кажется совершенно обыкновенным в моей горячей маленькой руке.

— Это ты? Ты ударила маму ножом?

Она кивает, как будто я спросил, она ли оставила грязную посуду в раковине.

— Конечно, я, — говорит она. — Я же потом и сбежала. Кто еще, по-твоему, это мог быть?

— Мне… — Я моргаю, переводя непонимающий взгляд на Ингрид, не в состоянии собраться с мыслями. — Мне сказали, это был папа.

— Папа? А при чем тут папа?

Ни при чем, понимаю я, и все вдруг становится таким очевидным. Его никогда не было. Он — ночной кошмар, монстр под кроватью, которым нам всегда угрожала мама. И 57 знали об этом. Неудивительно, что они повернули все так. Использовали его, чтобы я испугался и привел их к тебе.

Я мысленно возвращаюсь в музей, вспоминаю постоянные пустые упоминания о нем, рассчитанные на то, что я буду подслушивать. Вспоминаю, как Рита мягко подвела меня к маминой постели:

Жестокий… эгоистичный… мелочный. Полностью соответствует нашей характеристике.

Да, моей тоже, и они это знали. Они с самого начала меня раскручивали.

Папа здесь совершенно ни при чем. Все дело в тебе, Бел. Это тебя они боятся. Ты — волк.

Я делаю шаг назад, как будто чтобы получше разглядеть ее, мою аксиому. Я думал, что знаю ее, вокруг нее я выстроил свое мировосприятие, и теперь все сыплется на глазах.

Я как Гёдель, и полюбуйтесь, как он кончил.

— Питти.

Она тянется ко мне. Я отшатываюсь от ее руки и вижу по глазам, как это ее ранит. Она смотрит на меня непонимающе, как на предателя, и даже после всех этих событий я не выношу того, что причиняю ей боль.

— Ты же знаешь меня, — тянет она умоляюще. — Ты всегда знал меня лучше всех. Мы с самого начала вместе.

Она не говорит. Этого не требуется.

Ты всегда знал, что я убийца.

В горле словно застрял острый булыжник.

— Но… Мама? З-за что?

Выражение ее лица черствеет.

— Она действовала мне на нервы.

За деревьями рычат моторы.

— Черт, — бормочет она. — Не думала, что они так скоро до нас доберутся.

Она хватает меня за запястье, и мы ныряем в густые заросли. Ингрид устало плетется за нами. Бел прижимает палец к губам. Мы сидим на корточках в затхлой темноте леса, стараясь услышать что-то, помимо собственного слишком громкого дыхания. Двигатели становятся громче, а затем затихают. В отдалении хлопают двери, кто-то, рявкая, раздает приказы.

Бел снимает пистолет с предохранителя, подумывает отдать его мне, но, слава богу, передумывает. Вместо этого она почти лениво тянет руку мимо меня и, черт, черт, черт, черт, направляет дуло в лоб Ингрид.

И тут я понимаю. Она знает. Неважно откуда, но она знает об Ингрид.

— Бел. — Я чуть ли не силой заставляю себя не повышать голоса. — Да, она одна из них, но это она меня вытащила. Она видела яблоко. Она могла бы выдать тебя, но не сделала этого.

Бел едва ли слышит меня. Она устремляет на Ингрид взгляд, полный той же жуткой сосредоточенности, с какой она убивала Шеймуса. Сухожилия на ее руке натянуты, как струны виолончели. Малейшее сокращение мышц будет говорить о том, что палец на спусковом крючке прижат.

Ингрид бросает на меня умоляющий взгляд и говорит:

— Это чистая правда. Я могу помочь. Я хочу помочь. Могу рассказать, как они планируют взять тебя.

Пистолет не двигается, но и палец на спусковом крючке тоже. Шорох и треск подошв становится ближе.

— Две команды на дороге перед школой, — продолжает Ингрид сдавленным шепотом, но сохраняя спокойствие. — Но только одна команда, из четырех агентов, идет через лес.

— Четырех? — переспрашиваю я. Бел переводит на меня внимательный взгляд. — Четырех человек недостаточно, чтобы покрыть весь лес, — продолжаю я шепотом. — Они обойдут нас стороной. Так вот зачем они наводят столько шума? Чтобы мы бросились в другую сторону?

Ингрид очень осторожно кивает.

— К чему такие сложности? Почему бы просто не послать дополнительную команду?

— Так и задумывалось, — кисло отвечает Бел и кивает подбородком на четыре ярко окровавленных трупа на поляне.

Голоса уже так близко, что я различаю, откуда они доносятся — прямо из-за головы Ингрид. Справа что-то хрустит, и я не знаю, то ли это ветка, то ли взведенный курок. Бел резко наводит пистолет на звук, хмыкает и наконец опускает проклятый ствол. Я выдыхаю, даже не заметив, когда успел затаить дыхание.

— Ты получил мое сообщение, Пит.

У нее такой будничный тон. Она пыталась убить маму, но держится и разговаривает она так же, как и всегда.

— Сдвиг Цезаря на пленке видеонаблюдения? Ключ — день нашего рождения? Да, но не сразу. Это было не слишком очевидно.

— Все, что было в моих силах. Когда я поняла, что музей кишит ими, единственным, куда я все еще могла получить доступ, оставались камеры. И все-таки это был хороший совет, мелкий, и пришло время ему последовать. Не спорь, — останавливает она, когда я успеваю открыть рот. — Я твоя старшая сестра. Мне виднее.

— Блин, Бел, да ты старше всего на восемь минут.

Я отвечаю автоматически. Я слишком потрясен для чего-то другого.

— Это была гонка, и я пришла к финишу первой. — Ее взгляд ловит движение за деревьями. — Не позволяй этому повториться.

— Бел…

Но она уже бежит, зайцем выскочив из укрытия. Сквозь хитросплетения веток я вижу, как она мчится между деревьями, не обращая внимания на шум листвы, по которой бежит.

— Какого черта она делает? — не понимает Ингрид. — Зачем она бежит к школе? Брешь в кордоне в другой стороне!

Страх за сестру сжимает мне сердце.

— Она путает следы, отвлекает их внимание на себя, — говорю я.

Семнадцать секунд спустя я слышу топот ботинок и вижу сквозь листву, как одетые в черное фигуры стремительно пробегают мимо нашего скромного укрытия, тяжело дыша и держа наготове оружие. «Красный Волк», — думаю я и сохраняю в памяти этот образ, ее кровавое воплощение. Хотя они ведут на нее охоту, в ней нет ничего от жертвы.

— Идем, — шепчу я Ингрид и выскальзываю из зарослей. — Пока они не вернулись.

— Куда мы направляемся? — спрашивает она.

Я ее почти не слышу. Бел, ты моя сестра, я люблю тебя, знаю тебя, но ты пыталась убить нашу мать. Что-то должно было довести тебя до этого. Я должен восстановить твои действия, пойти туда, куда ходила ты, увидеть то, что видела ты. Я должен понять почему.

— За ответами, — отвечаю я Ингрид.

Три смерти в одно мгновение. Безупречная архимедова спираль.

Изучила теорию… практиковалась.

Я тащу Ингрид за собой. Она не сопротивляется. Когда-то давно мы с Бел играли в прятки в этих лесах, и мне известны все его укромные уголки. На улице почти совсем стемнело. Скоро мы станем невидимы.

Ты получил мое сообщение, Пит. Это был хороший совет… пришло время ему последовать.

Мысленным взором я вижу, как в сумерках вспыхивают огоньки статического электричества, словно семафорщик выводит для меня сообщение.

Беги.

Беги, Кролик.

Беги.

Огонь, белый и призрачный, бушевал на фоне ночи.

Даже с вершины холма напротив мы чувствовали жар на своих лицах. Мы глазели и толкались в толпе зевак из соседней деревни. Женщина в сиреневом халате и резиновых сапогах качала на бедре ребенка, и его плач только подчеркивал, как притихли все остальные.

Внизу сновали пожарные, чьи вытянутые и искривленные тени напоминали огромных кузнечиков в траве. Но пожарные были бессильны. Огонь подпитывался метаном: пламя вспыхнуло при каких-то четырехстах градусах, а теперь набрало скорость и полыхало при плавящих металл тысяче восьмистах. Пожарно-спасательной службе Кента понадобилось бы столько огнетушащего порошка, сколько песка в Сахаре, чтобы потушить такое. Плана ни у кого не было — приходилось оставить ретрансляционную станцию догорать.

На следующий день, когда от большого комплекса из стали и бетона останутся куцые, почерневшие останки, прибитые весенним дождем, начнется расследование. В отчете будет сказано, что, хотя обширные повреждения не позволяют быть до конца уверенными, многочисленные улики указывают на утечку в центральном конденсационном насосе станции (том самом, годом ранее вызвавшем возгорание на терминале в Аугсберге, штат Пенсильвания, и двумя годами ранее в Берри-Хилл, Австралия). Все три объекта находились в собственности и содержались одним и тем же подрядчиком, так что никого бы это особенно не удивило.

Зато на этот раз, в отличие от Берри-Хилл (я видел фотографии последствий той катастрофы, и эти обожженные, истошно вопящие лица будут вторгаться в мои сны в течение долгих недель), никто не пострадал. Пожар разгорелся в половине третьего ночи, станция была полностью автоматизирована, оперативные поиски двух дежурных охранников закончились в баре по дороге в Дурмсли, где они запивали стресс от того, что чуть не пострадали при взрыве.

На этот раз им повезло.

Когда Белла повернулась ко мне, в ее слезах отражалось пламя.

— Мне так жаль, Пит, — сказала она.

— Все хорошо, Бел, — ответил я.

Я обхватил себя руками, хотя от пламени шел сильный жар, и пожалел, что нет никакой возможности избавиться от запаха бензина, которым пропиталась моя одежда. Я приложил руку ко лбу. Пальцы были красными: сегодня я до крови расковырял засохшую ранку. Я боялся, что где-то мог оставить свою ДНК, но для этого и был устроен пожар. Да и потом, было уже слишком поздно.

— Все непременно будет хорошо.

— И в довершение всего, я не мог не оказаться… в чулане.

— Что? — шипит Ингрид.

— Ничего, — шиплю в ответ.

Шипение отчасти вынужденное, чтобы не выдать своего присутствия, но в основном из-за тесноты помещения. Наши губы слишком близко к ушам друг друга, а значит, если мы будем говорить громче, чем шепотом, наши барабанные перепонки могут серьезно пострадать.

Слишком близко друг к другу не только наши лица. Ингрид интересными частями тела прижата к моим частям тела таким образом, что я как никогда остро осознаю эволюционно-биологическую функцию всех этих частей, что могло бы быть куда более волнующе, застрянь мы в чулане котельной по более приятным причинам (это, кстати, мой четвертый шкаф за последние сутки, а вы же знаете, как я люблю все считать).

Вот только наши причины отнюдь нельзя назвать приятными. Мало приятного в том, что мы вынуждены спасать собственные шкуры, но я беспокоюсь, что кровь, прилившая к моей… кхм… той самой части, не чувствует разницы. Особенно если учесть, что прошло ровно девятнадцать часов и сорок три минуты с того момента, как мы стащили с себя нашу порванную и окровавленную одежду, и Ингрид посмотрела на меня, и улыбнулась, и…

Тревожные подвижки в районе брюк предупреждают: Не. Думай. Об. Этом.

Лучше подумать о том, как мы здесь оказались. Подумать о том, что нам предстоит сделать. Ведь в этом плане столько элементов, столько гаечек и шестеренок, больших зубастых шестеренок, которые запросто перемелют тебя, так что не отвлекайся, Питти.

Не отвлекайся.

Прошлая ночь. Мы уже почти вышли из рощи, когда я дернул Ингрид назад. Она потеряла равновесие и растянулась в листве.

— Пит, какого черта?

— Подожди минутку, — выпалил я. Между стволами деревьев просматривалась дорога. В оранжевом свете уличных фонарей она выглядела пустынной, а одноквартирные домики на другой стороне дороги выглядели аккуратными и тихими, как кукольные домики. — Они оставили брешь в кордоне.

— Да, я в курсе. Туда мы и направляемся.

— Разве они не должны догадаться, что именно так мы и поступим? Если они поймают Бел, а нас с ней не окажется, они сразу могут предположить, что это наш путь к отступлению.

Слова Фрэнки, сказанные раньше в этот бесконечный день, всплыли на поверхность моей памяти, как мины на воде. Пятьсот тысяч камер видеонаблюдения по всему городу… Можно было догадаться, что у 57 был доступ к ним ко всем. Я представил себе, как весь Лондон оказывается захвачен в их поле зрения, словно невидимой сетью, ради того, чтобы заманить нас в ловушку. Нам ни за что не спрятаться от всех. Два изможденных подростка в крови, которые шляются по улицам Южного Лондона, потому что им некуда податься и негде спрятаться: 57 выйдут на нас в два счета.

— У тебя есть идея получше? — спросила Ингрид. — Мы не можем остаться здесь.

Я оглянулся на внушительное здание родной школы на фоне ночного неба и почти мог услышать прошлого себя, который истерически хохочет над этой идеей. Однако в настоящий момент я не мог придумать другого места, которое можно было хотя бы с натяжкой назвать дружественной территорией.

— А знаешь что? Можем и остаться.

Это было дерзкое отступление. На то, чтобы добежать до опушки леса, ушло меньше трех минут; на обратный путь ушло почти сорок пять — так мы остерегались выдать себя случайным камушком или сухой веткой.

Темнота будто целую вечность балансировала на грани сумерек, а затем внезапно опустилась на землю. Лес превратился в непроглядное сплетение теней. Мы прислушивались к тихим лесным звукам, шороху зверей, любопытному щебету птиц. Вдалеке раздались два душераздирающих хлопка, которые вполне могли оказаться выстрелами, потом еще два, потом еще один чуть поодаль, и неясные крики, после чего перестрелка закончилась. Я утешал себя воспоминанием об ухмылке Бел, о ее жестокой невозмутимости. С ней все будет в порядке. С ней все должно быть в порядке. Я посмотрел на часы: было 8:20 вечера.

— Идем, — сказал я, когда звуки стихли. — В здание, пока они не вернулись.

В школе была установлена сигнализация, но агенты 57 вломились туда, разыскивая Бел, и, скорее всего, отключили ее. Там были и камеры, но их я давным-давно научился избегать. Мы осторожно закрывали за собой двери и внимательно прислушивались к шагам на случай, если агенты решат осмотреть школу еще раз, но минуты шли, а никто не появлялся. Если повезет, они вышли по нашему следу к самой опушке и решили, что мы побежали в том направлении.

Первой остановкой стал склад школьного магазина. Наша кожа и одежда были покрыты зловонной пленкой крови и нервного пота, больше всего походя на прикид постапокалиптического мясника, — такой наряд вряд ли остался бы незамеченным завтра на улице. Мы прихватили оттуда форму, шарфы и куртки и потащили украденное добро в раздевалку для мальчиков.

Не говоря ни слова, Ингрид начала снимать с себя одежду. Мне потребовалось полторы секунды (окровавленная рубашка шлепнулась на пол), чтобы понять, что происходит, и еще три четверти (лифчик расстегнулся и коварно повис на плечах, пока она выгнула спину, как пловец, приготовившийся к прыжку), пока я смекнул, что это приглашение. Я покраснел как рак, замялся, проблеял три невнятных слога, а потом повернулся к ней спиной, лишь мельком увидев ее недовольное выражение лица, пока я старательно пытался не потерять равновесие и не напороться на собственную эрекцию.

Я был невероятно, до абсурда, возбужден. Мое либидо возросло раз примерно в одиннадцать, а это, учитывая, что я семнадцатилетний парень, граничило с космическими масштабами. Я читал о повышении сексуального влечении в результате сильного выброса адреналина, но никогда не испытывал такого на себе. Это и правда странно: химия вашего мозга как будто орет на вас, отдавая противоречащие друг другу приказы, как инструктор по строевой подготовке из фильма про войну.

«Рядовой Блэнкман! ВНИМАНИЕ! Беги! Прячься! Беги дальше! Молодец! Тебе больше не грозит непосредственная физическая опасность, так что в ближайшие шестьдесят секунд настрогай максимальное количество отпрысков на случай повторной угрозы! В ТЕМПЕ ВАЛЬСА, СЛИЗНЯК НЕДОДЕЛАННЫЙ!»

Я стоял спиной к душевым кабинкам и слушал шум воды. Мое лицо горело огнем, и мне казалось, что я только что упустил самую шикарную возможность за свою, вероятно, уже недолгую жизнь. Почему же я сдерживался? Если бы Ингрид спросила меня об этом, я бы попытался найти рациональное объяснение, сказал бы, что наши с ней отношения уже сложнее гипотезы Римана, и зачем запутывать все еще сильнее. Но она не спросила. Она знала глупую банальную правду: мне было страшно.

Отмывшись и переодевшись, мы стали пробираться по коридорам и галереям, увитым плющом. Непривычная пустота превращала их в подобие пещеры. Следующей остановкой была столовая (паника шевельнулась в животе при виде огромных затянутых целлофаном контейнеров с ветчиной и капустным салатом в холодильнике, но приходилось держать себя в руках, чтобы не оставлять следов, и я лишь понемногу угостился, не залезая вглубь). Затем мы отправились в компьютерный класс, где освободили большой ноутбук, IP-адрес которого не связали бы ни с одним из нас.

Адреналин, который столько часов подряд гнал по нашим телам, кончился, оставив нас дрожащими и измученными, но нам еще предстояло немало работы. Потом, когда мы запаслись всем необходимым, мы устроились на ночь в учительской, стащив с диванов подушки и разложив их на полу, и перебрасывались шутками о портрете директрисы на стене. На минуту мне показалось, что время остановилось. Не было ни прошлого, ни будущего, а только пузырь настоящего, и я готов был поверить, что мы с подругой просто прокрались в школу после уроков ради забавы. Но потом Ингрид потянулась и отвернулась, и единственным звуком осталось тиканье каминных часов. Я лежал без сна, считая секунды, которые моей беспощадной, спасающейся от погони сестре приходилось коротать где-то там, в ночи.

На восемьсот шестнадцатой секунде я оставил попытки заснуть и подошел к окну. Ночь была тихая и лунная, легкий ветерок выводил параболы в траве. Даже приняв душ, я все еще ощущал скользкое лезвие окровавленного ножа в своей ладони. Под свежей кровью, которая принадлежала агентам, убитым Бел у меня на глазах, уже, вероятно, запекшаяся в углублениях гравировки на лезвии, оставалась кровь моей матери. Мамы. Кровь пульсировала у меня в висках, и в каждой пульсации я слышал сигналы маминого дыхательного аппарата.

Бел. Ты ударила ее ножом. Ты пыталась убить нашу маму.

А Бел пожимает плечами и говорит: «Она действовала мне на нервы».

Всех остальных тоже, сестренка, потому что теперь мне все кажется бредом.

Что, если я больше никогда ее не увижу?

Что, если мама умрет?

Я снова почувствовал себя одиноким. По-настоящему одиноким. Как будто я провалился в колодец и охрип, зовя на помощь, которая и не собиралась приходить. Когда я повернулся к нашей импровизированной кровати, Ингрид наблюдала за мной широко раскрытыми глазами. Ей не нужно было ничего говорить. Ингрид была моей лучшей подругой. Она знала, о чем я думаю, знала меня лучше всех на свете, но все равно не могла ничего для меня сделать.

Прошу тебя, пожалуйста, не умирай, мама.

Пусть Бел не станет твоей убийцей.

Не умирай.

В 5:00 я проснулся оттого, что Ингрид зажимала мне рот ладонью.

— Пришли уборщики, — прошептала она мне на ухо.

Я услышал тихое жужжание пылесоса в коридоре. Мы быстро поднялись, бесшумно вернули подушки на свои места и проскользнули в этот чулан в котельной, где, обливаясь потом, ждали в течение последних одиннадцати часов. Я молился всем богам, которых только мог вспомнить, чтобы отопление в школе сегодня работало исправно, слушая типичные для учебного дня крики, смех и ругань, как события радиопьесы, разворачивающейся вокруг нас.

Через плечо Ингрид я смотрю на часы.

— Ты готова? — спрашиваю тихо. — Нам нужно максимально точно рассчитать время.

— Да, я… стой, Пит, ты слышишь?

Я замираю, решив, что она услышала шаги или, того хуже, скрип петель шкафа, но потом понимаю, что она имеет в виду: капли дождя барабанят по коридорным окнам. Я не вижу лица Ингрид, но знаю, что она улыбается так же широко, как я, когда мы натягиваем капюшоны наших форменных курток.

— Наконец-то, — шепчет она. — Хоть в чем-то повезло.

Секунду спустя раздается громкий, как пожарная тревога, звонок, оповещающий о конце уроков.

— Пора, — шиплю я.

Ингрид нащупывает за моей спиной дверную ручку, и мы вываливаемся в коридор примерно за пятую долю секунды до того, как его наводняют школьники в форме, которые болтают друг с другом и смеются. Мы, как и договаривались, расходимся в разные стороны, поглядывая друг на друга боковым зрением, но не в упор, позволяя течению послеурочной детворы подхватить нас, провести вниз по лестнице и вынести в дождь. Я ссутуливаю плечи и склоняю голову, заслоняясь от ливня, и улыбаюсь, когда вижу, что остальные делают то же самое.

Камера слежения взирает вниз с вершины главных ворот, но ничего не увидит, кроме потока неотличимых друг от друга учеников в сине-серых формах. Все то же самое, что она видит каждый день в 16:30. Ровно то же самое увидят и все дорожные и скрытые камеры, установленные на каждой улице в следующих пяти кварталах.

Фоновый шум вокруг сигнала.

Узел в моей груди ослабевает. У нас еще все может получиться.

Мы встречаемся примерно в полумиле от школьных ворот. Дождь припустил вдвое сильнее прежнего, падая леденящими, пробирающими до нитки потоками, но Ингрид и я сторонимся автобусов, из-под колес которых лужи воды из сточных канав разлетаются наподобие крыльев чайки, когда они с грохотом проезжают мимо. До Стритэма пятьдесят пять минут хлюпать промокшими носками.

— К твоему сведению, — говорю я Ингрид, сдувая капли дождя с верхней губы и примеряясь к входной двери дома 162 по Рай-Хилл, как к противнику на борцовском ринге, — если все пойдет кувырком, если сработает сигнализация, если собаку не сможем успокоить, если отец Аниты Вади какой-нибудь безумный ученый и к его коврику в прихожей подсоединены провода, чтобы поджаривать незваных гостей шестьюдесятью тысячами вольт, я буду винить во всем тебя.

Она смотрит на меня долгим, холодным взглядом.

— Я? — переспрашивает она сухо. — Это была твоя идея.

— Да, но я надеялся, что ты, как профессиональная шпионка в нашем тандеме, придумаешь что-нибудь получше.

— Что мне тебе сказать, Пит? — она пожимает плечами. — Иногда даже лучшая из предложенных идей может сосать огромные слоновьи яйца.

Эта феерически отстойная идея родилась вчера вечером между ужином и отбоем, когда, наугад дергая за все подряд дверные ручки, я обнаружил незапертый кабинет администрации и потянул Ингрид за собой.

— Ты вечно говоришь о своих прокачанных хакерских скиллах. — Я включил компьютер и открыл экран с паролем. — Это просто слова или ты реально сможешь сюда забраться?

— Не самый удачный момент, чтобы исправлять оценки по физике, не находишь? — спросила она, изогнув бровь.

— Тебе прекрасно известно, что у меня нет проблем с оценками по физике.

Она заглянула мне через плечо.

— Попробуй «Wuffles2012».

Я нахмурился, но последовал совету. Окошко ввода пароля сменилось иконкой песочных часов.

— Черт, а у тебя действительно прокачан скилл!

Она подняла правую ладонь. На желтом листке для заметок, приклеенном к ее указательному пальцу, мелким почерком был нацарапан пароль.

— Я такой хакер, — съязвила она. — С ума сойти.

Я покраснел. Заглянул в несколько папок на рабочем столе, пока не нашел список учащихся. Пролистал список имен, читая приписки под каждым из них.

Сердце слегка прихватило, когда я дошел до буквы Р, хотя и знал, что Ригби в списке не окажется: мышечная память о прошлом страхе. Почти сразу после того, как Бен принудил меня спрыгнуть с крыши корпуса старших классов колледжа Денборо, его семья переехала в Эдинбург. Ходили слухи, что его мама сейчас лежит в эдинбургской психушке. Я помню, как мое тело сотрясла дрожь, когда я услышал об этом: дрожь облегчения, но также и жалости. Я подумал: если бы мою маму закрыли в психушке, возможно, я бы тоже травил своих сверстников.

— Вот, — сказал я наконец. — Анита Вади. Знаешь ее?

— Высокая, учится на год младше, знает джиу-джитсу, о чем красноречиво свидетельствуют синяки на моем теле, а что?

— Ее родители освободили Аниту и ее младшую сестру от занятий на целую неделю из-за поездки на свадьбу родственников. Нам нужно где-то перекантоваться, где-то, где нас не догадаются искать твои бывшие коллеги. Как думаешь, какова вероятность того, что дом Вади сейчас пустует?

— Питер, это же преступление. Я под впечатлением.

Я просиял. Несмотря на то что с самого нашего знакомства она была подсадной уткой в моей жизни, одобрение Ингрид все равно имело для меня значение. Я лишь не ожидал, что такое огромное.

Слава богам стохастических погодных закономерностей за дождь. Мимо нас проходит всего три человека, и каждого из них больше волнует бушующая непогода, чем двое школьников, торчащих на крыльце красивого краснокирпичного дома.

— Я постою на стреме, — говорит Ингрид. — А ты выдави правое нижнее стекло двери.

— Разве не должно быть наоборот? — парирую я.

— Это почему еще?

— Ты могла бы замок взломать или что-нибудь в этом духе.

— Это работа грабителей. А я — шпионка.

— То есть в твой арсенал входит только умение провоцировать людей на компрометирующие их поступки вопреки здравому смыслу?

— В яблочко.

Я тянусь внутрь, чтобы отпереть щеколду, и не слышу ни сигнализации, ни собачьего лая, зато мелкий рыжий сторожевой кот выпрыгивает в коридор и по-звериному заваливается на спину, чтобы ему почесали животик.

— Кошки такие потаскушки, — неодобрительно замечает Ингрид.

Она собачница.

Гора почты, скопившаяся под дверью, — хороший знак, но Ингрид продолжает настаивать, что нужно проверить верхний этаж, чтобы убедиться, что дом пуст. Когда она спускается, я уже устроился за кухонным столом. Но самым первым делом я снял свой ремень, продел его через ручки холодильника и затянул. Ингрид вопросительно вздергивает бровь.

— Напоминание самому себе, — поясняю я. — Пара дополнительных секунд, чтобы подумать. Не хотелось бы оставлять здесь следов нашего пребывания, а последствия урагана Пит, налетевшего на фирменный бабушкин пирог, выдадут нас с потрохами.

Ингрид кивает. У всех у нас есть свои пунктики — кому, как не ей, это знать. Ее руки не покрыты перчатками, и шрамы от щетки на тыльной стороне ладоней порозовели. То-то мне показалось, что я слышал шум воды. Она придвигает стул и включает наш трофейный ноутбук.

— Что ты делаешь? — интересуюсь я.

— Скорее уж, что ты делаешь, — она разворачивает ноутбук экраном ко мне.

— Национальная полицейская сеть? Какого черта, Ингрид?

— Нужно достать наши ориентировки.

Я награждаю ее непонимающим взглядом. Она вздыхает.

— Наша контора имеет большое влияние, но маленький штат, поэтому, если мы действительно оторвались от погони, ребята подключат к поискам местных копов, — она кивает на ноутбук. — НПС базируется на UNIX-серверах, а инфраструктура такая древняя, что им должно быть стыдно. К ним можно попасть даже через тот бэкдор, который еще в августе утек в даркнет. Не удивлюсь, если они до сих пор его не прикрыли.

Бросив на нее подозрительный взгляд, я начинаю печатать.

— Было бы намного быстрее, если бы это сделала ты, — ворчу я. — У тебя это лучше получается.

— А учиться за тебя кто будет, юный падаван?

Она заглядывает мне через плечо и улыбается, когда окошко пароля сменяется иконкой загрузки. Она садится, поворачивает ноутбук обратно к себе, стучит по клавишам, и ее улыбка становится торжествующей.

— Поздравляю, Пит, — сообщает она. — Полиция не только Лондона, но и всей страны получила ориентировки на твой арест. — Она прокручивает страницу немного вниз. — И-и-и-и на мой тоже. Впрочем, надеюсь, по этой фотографии меня никто не опознает — кошмар какой-то. Я похожа на бухгалтершу средних лет после паршивенького оргазма.

— Дай посмотреть.

— Обойдешься.

Она шутливо отпихивает меня назад к моему стулу и продолжает печатать.

— Вот черт, — бормочет она. — Они даже Интерпол в известность поставили. Ты провернул первоклассный побег, Пит. Они считают, что мы могли покинуть страну.

В ее голосе слышится явное облегчение, но я пока не могу разделить ее оптимизма.

— А Белла? — спрашиваю я.

Она жмет еще несколько клавиш. Ее улыбка меркнет.

— О ней никаких упоминаний.

Я оттолкнулся от стола, внезапно охваченный разочарованием и ужасом. Не соображая, что творю, я тяну за ремень на дверце холодильника, и в животе у меня разверзается зияющая пустота. Я должен накормить эту пасть.

Не успеваю я расстегнуть ремень, как на мою руку ложится покрытая шрамами теплая ладонь и мягко тянет меня прочь.

— Это не значит, что Бел у них, — тихо говорит Ингрид. Ушной раковиной я чувствую ее дыхание. — Не значит, что ее поймали. Это говорит только о том, что они не сообщили о ней в полицию.

— Но почему? — настойчиво спрашиваю я, уставившись в черно-белый кафельный пол. Капризничаю ни с того ни с сего, как маленький ребенок. — Почему не сообщили?

Когда Ингрид отвечает, ее голос дрожит, и я понимаю, что она думает о телах, сваленных в осенней листве.

— А ты сам доверил бы полиции ее поимку?

Я потихоньку разжимаю пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в ремень. Позволяю Ингрид отвести меня обратно к столу, и мой взгляд падает на ноутбук.

— Мы прямо сейчас в полицейской сети? — спрашиваю я.

— Да.

— Можно поднять старые дела?

— В верхнем левом углу, — она указывает нужную иконку.

Я жму на картинку, на экране появляется анкета с параметрами запроса, и я начинаю ее заполнять.

Ингрид наблюдает за мной через плечо и спрашивает:

— Что ищешь?

Когда я отвечаю, по моей спине медленно пробегает холодок. Иногда мне достаточно услышать бред, который приходит в голову, чтобы убедить себя в том, что это неправда.

Не в этот раз.

— Нераскрытые убийства, с апреля позапрошлого года по сегодняшний день.

Ингрид сверлит меня внимательным взглядом.

— Нераскрытые убийства? Зачем?

Перед глазами стоит вихрь осенних листьев, безупречная архимедова спираль, три падающих навзничь тела, три жизни, оборванные с геометрической точностью.

У меня пересохло в горле.

— Она сказала, что практиковалась.

Ингрид больше не задает вопросов. Я нажимаю «ввод», и на месте анкеты выскакивает перечень результатов.

Ингрид бросает взгляд на экран и негромко присвистывает.

— Ты ищешь что-то конкретное? Место… способ?

Я отрицательно качаю головой.

— Нам нужно все. Отовсюду. Стрельба, поножовщина, удушение — полный набор.

Я стараюсь говорить ровным тоном и прямым текстом, хотя каждое слово у меня во рту ощущается электрическим разрядом. Но ходить вокруг да около было бы еще тяжелее. Я должен действовать по-научному точно. Это единственный способ окончательно не расклеиться. В мониторе отражается перекошенное от ужаса лицо Ингрид.

— При расследовании преступления важно найти закономерности, — объясняю я. — Как в криптографии. Как в математике. Каждая жертва — это дополнительный параметр, и Бел это известно, поэтому она сделала бы все, чтобы связи между преступлениями нельзя было проследить. Чтобы они выглядели случайными…

— …но случайность трудно имитировать, — заканчивает за меня Ингрид.

Она слишком бледная.

— Я надеюсь на это.

Очень осторожно Ингрид отодвигает ноутбук в сторону и садится на край стола, прямо передо мной.

— Пит, — тихо зовет она. — Как ты догадался?

— Мы вышли из одной матки, — отвечаю я, изображая непринужденность.

Но она смотрит на меня, и я знаю, что на моем лице она читает правду, и я не хочу ничего скрывать. Воспоминания, словно зомби, рвутся наружу из-под чернозема моего разума.

Я знаю, как действует Белла, потому что сам научил ее этому.

— Кто он? — спросил я.

Бел осипла от слез. Ее макияж потек, а волосы прилипли к мокрому от пота лбу.

— Не знаю, — сказала она мертвенным голосом.

Стояла такая дивная ночь. Лето наступило рано, и натиск дневного зноя к вечеру блаженно сошел на нет. Деревья отбрасывали на лужайку длинные синие тени, едва различимые в лучах уходящего солнца. Я наконец-то избавился от костылей. Все еще прихрамывал, но шел на поправку. Я чувствовал себя свободным.

Сейчас это кажется жестоким, но, даже памятуя о предупреждении Бел, я чувствовал себя счастливым, когда она вела меня за руку босиком по траве.

Радость лишь незначительно померкла, когда мы проскользнули через щель в заборе и вышли на железнодорожные пути. Никогда, даже за миллион лет, я бы не осмелился перейти их в одиночку. Мысль о том, как поезд внезапно выскакивает из темноты — ослепительные фары, инерция и сокрушительная мощь, — заставила бы меня застыть в оцепенении. Но я был не один — я был с сестрой, а рядом с ней я оставался неуязвим. Мы прокрались вдоль шпал, полуползком спустились по склону и на животах проползли под увитой плющом рабицей на противоположной стороне, оказавшись в переулке между путями и жилыми домами. Я обвел взглядом девять старых газетных страниц, шесть ржавых банок из-под напитков и рулон ковра, которые провели здесь столько времени, что начали покрываться плесенью. Так, пока все знакомо.

Но нет, кое-что новенькое все же тут было. Из ковра, обутая в кроссовок с болтающимися белыми шнурками, с белой кожей, туго обтянувшей кости и мышцы, в том месте, где выше лодыжки задралась грязная штанина джинсов, торчала человеческая нога.

Не помню, чтобы испытал шок, увидев это, — было лишь ощущение какой-то неизбежности. Почти облегчение: наконец-то это случилось. Самое худшее произошло. Я обхватил лодыжку, нащупывая пульс. Но ничего не нашел.

— Расскажи, — попросил я.

— Я… я… — Бел начала заикаться, как будто говорила онемевшими губами. — Я возвращалась с концерта. Кажется, он ехал со мной в одном вагоне метро, но я не уверена. Наверное, он вышел следом за мной…

Я перебил ее:

— Ты была одна? Или с тобой вместе выходил кто-то еще?

Она нахмурилась.

— Выходили.

— Сколько их было?

— Ч-человек пять или шесть.

— Так пять или шесть?

— Я не знаю.

— Подумай.

— Пять.

— Хорошо, продолжай.

Она помолчала и после продолжила рассказ:

— Остальные вышли из метро, а я прошла по подземному переходу сюда. У меня в ушах были наушники. Я не знала, что он преследовал меня, пока он не схватил меня за запястье. Я попыталась вырваться, но он меня не выпускал. Он потребовал отдать ему телефон, сумочку. Он сказал, что я хорошенькая и мне стоит чаще улыбаться, — типа, он меня грабит, но в то же время обращает на меня внимание и делает комплимент, представляешь? — Она на секунду замолчала. — У него был нож.

Нож. Во мне вспыхнула искорка надежды. Часть меня, которая все еще пыталась собрать кусочки мозаики воедино таким образом, чтобы наша жизнь не перевернулась с ног на голову, ухватилась за это слово.

— Это самозащита, — сказал я. — Мы можем пойти в полицию и сказать им, что…

Но Бел только качала головой.

— Нет, Питти, — мягко сказала она, надеясь, что я сам все пойму.

Она показала мне свои руки. Ладони были девственно чистыми. Никаких следов борьбы. Ее лицо в свете уличного фонаря тоже казалось целым.

— Ты боялась за свою жизнь, — упрямился я.

Она опустила глаза в пол, и в ее голосе зазвенела сталь.

— Я ничего не боялась. Я была в бешенстве. Я могла думать только о том, как крепко он стиснул мое запястье и как чертовски был уверен в себе, о том, что у него… есть право и как он был уверен, он даже не сомневался, что я подчинюсь. И тут я поймала себя на том, что думаю о папе и о том, как меняется мамин взгляд, когда она говорит о нем, такой заплаканный, усталый…

Она замолчала, но я понял, что она имела в виду.

— Побитый, — добавил я.

Она кивнула.

— И я все гадала, хватал ли так когда-нибудь папа маму за запястье. Потом я его ударила. Ударила резко, со всей силы, и стала его избивать.

Она уже не смотрела на меня. Она смотрела назад, через рабицу, в сторону нашего дома.

— Ну, он попытался пырнуть меня ножом, а я его отняла.

Ее голос надломился, и в нем послышался страх. Страх эхом поднялся и в моей груди. И вместе с ним нахлынула буря эмоций: шок (никогда раньше не слышал, чтобы Бел чего-то боялась) и укол звериной ярости на того, кто довел ее до такого состояния.

— Прости меня, — прошептала она.

За долю секунды у меня перед глазами пронеслось наше будущее: ее Отсутствие (с большой буквы О) дома и в школе, долгие поездки к черту на рога, в приземистое серое здание из колючей проволоки и бетона, опухшая Бел за плексигласовым стеклом, испещренным царапинами, говорящая нам заплетающимся языком, что она в порядке, а я знаю, что она лжет, потому что она никогда не скажет мне правду, если правда может меня ранить.

Я сказал:

— Все хорошо. — Что еще я мог сказать? — Все будет хорошо.

Она посмотрела на меня круглыми, ярко белеющими в темноте глазами.

— Каким образом? — спросила она.

Я должен был найти ответ. Впоследствии, когда было уже слишком поздно, я задавался вопросом: а должен ли я был терзаться сомнениями или чувством вины за окоченевший труп в ковровом саркофаге, но тогда я… ничего не чувствовал. Только пронзительную кристальную ясность в прохладном ночном воздухе. Моя старшая сестра нуждалась во мне. Пятнадцать лет я полагался на нее во всем, а теперь она нуждалась во мне. Я не мог ее подвести.

Бел обхватила себя руками. Ее колотило, и я знал, что при ярком освещении увижу, как посинели ее губы. Я понимал, каково ей. Она была моей инверсией, моей противоположностью, но в каком-то смысле — зеркальным отражением, что делало нас одинаковыми. Бел была напугана, я тоже, и единственная разница была в том, что я уже привык к страху. Пусть у нее и докторская степень по падениям, но именно я научился жить в грязи.

Я начал думать. Я взъерошил волосы руками, потом провел ими по лицу, и на них осталась кровь. Ну вот, разодрал рану на лбу.

Мимо промчался поезд, оглушив на мгновение. Свет фар пробился сквозь листья плюща, вакуум, оставленный поездом, норовил засосать нашу одежду. Когда пришло озарение, все показалось таким естественным. Больно защипало лоб, но боль только прояснила мои мысли. Недолго думая, я отгородился от чувств цифрами, как делал уже много раз до этого.

Считай.

Вместе с Бел на станции вышло пять пассажиров, каждый из которых вполне мог оказаться последним, кто видел этого мужчину живым. Три камеры видеонаблюдения между переулком и станцией, но, что важнее, ни одной отсюда до переезда, который был последней точкой, где он мог сменить направление. Шесть окон в жилом доме с видом на переулок, но очень далеко, к тому же вряд ли в такой темноте можно было что-то разглядеть. Этим замусоренным переулком пользовались очень немногие, да и то лишь как кратчайшим путем до станции и обратно. Я посмотрел на часы: 22:26. До последнего поезда оставалось девяносто четыре минуты, и еще около семи часов до рассвета.

Бел наблюдала за мной, пока я носился по переулку, собирая газеты и картонки, которые я сложил поверх ковра, придавив обломками кирпича.

— Идем, — сказал я, когда труп был прикрыт настолько, насколько это возможно.

Я взял ее за руку — она оказалась ледяной. «Помоги ей пройти через это, — подумал я. — Ты должен ей помочь. Должен».

— М-мы так его здесь и оставим? — неуверенно спросила она.

— Нельзя его никуда нести, пока поезда еще ходят. Слишком велик риск, что кто-то пройдет мимо. — Я снова бросил взгляд на часы. — Значит, у нас есть… восемьдесят девять минут на поиски.

— На поиски чего? — спросила она.

Она казалась потерянной, и я пожалел, что у меня нет времени остановиться и все ей объяснить. Мы уже пролезли под забором, и я быстрыми шагами ковылял на больной ноге. От боли и перенапряжения трудно было говорить. Теперь это я вел ее за руку по залитой лунным светом траве, возвращаясь домой.

Есть только один гарантированный способ, чтобы вас никогда не нашли: для этого нужно сделать так, чтобы никто и не искал. Если этого человека, кем бы он ни был, объявят пропавшим без вести, его будут искать. Если его найдут мертвым, будут искать его убийцу. Этого мы не могли допустить.

Нам нужен был пожар, чертовски сильный пожар. Нам нужно было место, где пожар не вызовет удивления. На все про все у нас оставалось меньше полутора часов.

— Пит, Терпит, Тер. Питер!

Два слога. Имя. Мое имя. Звук возвращается первым. Потом свет. Все вокруг не в фокусе. Нависшая надо мной сливочно-желтая клякса издает обеспокоенные звуки. Я моргаю. Ресницы щекочут щеки, как мушиные лапки. Влажно… слезы льются из глаз.

Клякса принимает очертания Ингрид. Ее лицо осунулось и стало еще бледнее обычного.

Она все видела.

Я глотаю горькие слезы. Щурюсь от яркого солнечного света, бьющего в кухонное окно. Распогодилось. Как же долго я сижу здесь, согнувшись в три погибели над столом, пальцами впиваясь в бедра? Длинная нить слюны тянется от пересохших губ к мокрому пятну в паху. Я хочу сплюнуть, но слюна остается на губах. Пытаюсь встать, но мышцы стали резиновыми и не слушаются…

Должно быть, у меня случился приступ, лавина воспоминаний захлестнула меня быстрее, чем я успел сообразить, что происходит. И не было времени ни считать, ни говорить, ни сопротивляться. Я слушаю, как беспокойный стук сердца начинает замедляться. Губы Ингрид шевелятся, и только спустя три удара уставшего сердца я понимаю, что она говорит.

— О боже, Пит.

Тогда я понимаю. Она видела все.

— Н-но… — До меня доходит медленно, и мне не сразу удается связать слова. — Ты ведь уже знала, должна был знать…

Глаза Ингрид широко распахнуты.

— Пит. Я понятия не имела.

— Но… — Я вожу рукой перед лицом, как клоун-мим, накладывающий грим. — Твоя способность. Наверняка ты уже считывала это с меня раньше.

— Это случилось больше двух лет назад, — говорит Ингрид. — Мы тогда были знакомы всего несколько месяцев. Я же говорила, что мне нужно было узнать тебя предельно хорошо, прежде чем я смогла бы читать тебя как открытую книгу. Я чувствовала, конечно, что у тебя что-то случилось, но сам ты не рассказывал, и мне нужно было налаживать контакт. Я не хотела давить на тебя, для этого было слишком рано.

— Но… — Мой мозг, кажется, зациклился на этом слове. — Но с тех пор…

— Питер. — Ее карие глаза полны тревоги. — Если честно, мне кажется, ты даже не думал об этом с тех пор.

Я приваливаюсь к спинке стула, как побежденный боксер. Неужели это действительно так? Мне приходится ухватиться за подлокотники, чтобы подняться на ноги.

Так вот каково это — подавлять воспоминания.

Никаких церемоний, никакого броского пробела в прошлом, просто полное игнорирование. Я вспоминаю АРИА. Только подумайте: существование не просто саморасширяющейся, а самоизбирательной памяти. Возможность взять скальпель и удалить любую ее часть, которую память сама сочтет слишком постыдной, слишком опасной.

Чувство такое, словно у меня в желудке образовалась водосточная труба. Что еще я забыл? А что я сделал?

— Тебе нужно отдохнуть?

Я отрицательно качаю головой.

— Мне кажется, тебе стоит…

Я кусаю губу и чувствую металлический привкус на языке.

— Мне нужно работать. Мне нужно… нужно исправить…

Я не могу даже закончить мысль — настолько она беспомощна.

Ингрид мне не верит, но все равно разворачивает ноутбук монитором ко мне.

— Тогда смотри. Вывод данных завершен. Делай то, что хотел сделать.

Я начинаю с того, что пролистываю все файлы, страницу за страницей, с лицами и судьбами незнакомцев: избит, зарезан, задушен. В моей голове они складываются в мрачный стишок, переплетаясь со строчками, знакомыми с детства: «Зарезан, задушен, избит, развелся, казнил, пережила!»

Наряду с этими тремя китами в мире насильственной смерти, попадались и другие, куда более экзотические способы. Мужчина средних лет в пижаме был найден запертым в сундуке восемнадцатого века с просверленным в боку отверстием, его кожа приобрела вишнево-розовый оттенок из-за отравления угарным газом. Прилагались фотографии крупным планом заноз у него под ногтями. Судмедэксперт вынес предположение, что преступник (личность не установлена) просверлил в ящике отверстие, подогнал к нему выхлопную трубу своего автомобиля и (господи) включил зажигание, в то время как жертва царапала и колотила стенки импровизированного гроба. Или тело молодой девушки, найденное без ладоней, ступней и головы. Жертву расчленили по суставам, упаковали отдельными фрагментами в полиэтиленовую пленку и оставили в промышленном мясницком холодильнике в Хаммерсмите рядом со свиными окороками и говяжьими ребрами. Правая голень и левое предплечье так и не были найдены. Следствию пришлось допустить, что они были куплены и, по всей видимости, поданы к столу одним из элитных ресторанов, который пользовался услугами мясника. Или еще один случай, когда…

«Сосредоточься, Пит», — одергиваю я себя. Не увлекайся деталями. Ищи то, что имеет значение.

— Даже не думал, что их окажется так много, — говорю я.

— Официально нераскрытыми убийства остаются относительно редко, — отвечает Ингрид. Она листает роман Джилли Купер, который нашла на полке в гостиной. — Но я включила в поиск несчастные случаи, самоубийства и смерти при загадочных обстоятельствах. Я подумала, если твоя сестра так хороша, как ты говоришь, она могла замаскировать свою работу.

— Утешительная мысль.

Я открываю пустую электронную таблицу и начинаю заполнять поля.

Каждый ряд — смерть, надежно замкнутая внутри мигающих линий. В колонки я вношу все параметры, которые нахожу в рапортах, если их можно выразить числом: возраст жертвы, рост, вес, доход, часы между смертью и обнаружением тела, количество минут, в течение которых наступила смерть, количество возможных подозреваемых, число близких родственников…

Я составляю код, перевожу бюрократически сухие истории смерти на язык, с которым умею работать. В каком-то смысле занимаюсь шифрованием. В принципе, любой перевод — это шифрование. Не существует такой вещи, как обычный текст, — есть только коды, которые вы понимаете, и коды, которых вы не понимаете.

Я работаю, пока глазные яблоки не начинают казаться мне мраморными шариками, и сумерки окутывают мир за окнами. В какой-то момент Ингрид хлопает меня по плечу и перехватывает инициативу, забирая ноутбук в подвал, чтобы соседи не увидели свет от экрана. Я поднимаюсь наверх, но не могу заставить себя лечь ни в одну из кроватей. Я ощущаю себя вором из сказки, демоном, лишающим невинных людей спокойного сна, просто полежав в их постелях.

Я сворачиваюсь калачиком на диване в полутемной гостиной, подбираясь всякий раз, когда по тюлевым занавескам мажет свет фар, — на случай, если сейчас они остановятся и я услышу шаги по гравию и поворот ключа в замке или, того хуже, стук сапога в дверь.

Чтобы отвлечься, я в почти полной темноте разглядываю книжные полки и узнаю несколько обложек Терри Пратчетта, которые стоят и у меня дома. С фотографии на каминной полке мне улыбается индийская семья: муж, жена и две дочери. Я узнаю старшую, Аниту, ее лицо мелькает иногда в школьных коридорах и на собраниях, и, пожалуй, на пробковой доске объявлений в сводках о школьной команде по джиу-джитсу. Никогда не думал о ней как о человеке, который читает Пратчетта. Я вообще никогда не думал о ней как о ком-то конкретном.

Бледная как смерть лодыжка, думаю я, окоченевшее тело под моими пальцами, завернутое в тронутый плесенью ковер и покрытое стерильным целлофаном. Он тоже был кем-то конкретным.

Я закрываю глаза и вижу лица из полицейских рапортов. На них застыла мертвенная пустота. Все они были кем-то конкретным.

Я практиковалась.

Господи, Бел, что ты наделала?

Когда Ингрид будит меня, еще темно. Пошатываясь, я спускаюсь в подвал, вытирая песок с глаз. Моя одежда липнет ко мне какой-то коркой, а зубы во рту кажутся слишком большими. У заживающих десен привкус гноя. В подвале — голые бетонные стены, разнообразие вносят только шесть пыльных винных бутылок в углу. Ноутбук стоит прямо на полу посреди помещения. Я усаживаюсь перед ним, скрестив ноги, и возвращаюсь к работе.

Пока я спал, Ингрид времени даром не теряла. Проведение регрессий, поиск коэффициентов, поиск паттернов — любая ниточка данных, за которую можно потянуть. Я продолжаю с того места, где она остановилась, и строю диаграммы соотношения времени смерти с цветом волос, продолжительностью поездки в больницу, сексуальной ориентацией. Вскоре это начинает напоминать давний интернет-прикол: «Вот семнадцать диаграмм, посвященных избиению младенцев, — вы будете в шоке!» или: «Он набросился на нее с мясницким тесаком! Никогда не догадаетесь, что произошло дальше!»

Хотя, если подумать, скорее всего, догадаетесь.

Я работаю. Ничего не нахожу. Я продолжаю работать. Опять ничего не нахожу.

— Случайность трудно имитировать, — шепчу себе под нос, как мантру.

Время идет, и меня сменяет Ингрид. После беспокойного сна я снова занимаю ее место. Я теряю счет времени. Мой мир превращается в бесконечные сумерки и свет монитора, от которого болят глаза. На вторую ночь, когда я плетусь наверх по подвальной лестнице, голая лампочка над моей головой начинает пульсировать: вкл/выкл/вкл/выкл/ светло/темно/светло/темно, создавая и забирая мою тень на бетонных ступенях. Я слышу судорожный вздох. Это Ингрид щелкает выключателем снова и снова, и по ее щекам текут слезы досады.

— Привет, — тихо говорю я. — Что ты делаешь?

— Просто… кто-то… кто-то может увидеть. Слабый свет. Слабое пятнышко, просочившееся за окно…

— Тогда давай выключим.

— Понимаю, просто… — темно /светло/темно/ светло /темно. — Я…

Боже, Ингрид, до чего я тебя довел.

— Ты скучаешь по ним? — спрашиваю я. — По 57?

— Я там родилась и выросла, Пит. У меня никогда не было выбора.

— Знаю, но это все равно твои друзья, твоя семья.

Она качает головой.

— Ты не понимаешь. Я говорю, что у меня никогда не было выбора, но у большинства из них совсем другая история.

— Ну и что?

— Мы шпионы, Питер, — она улыбается, так натянуто, что у нее белеют губы. — Мы лжем, предаем и склоняем других лгать и предавать по двадцать четыре часа в сутки, пятьдесят две недели в году за смехотворный государственный оклад. Скучаю ли я? Лучше бы ты задался вопросом, кто читает эту вакансию и думает: «Да, это по мне»?

Я сдавленно хмыкаю, и она смеется тоже. Пульсация замедляется, светло/темно/светло, и наконец утихает… Темно. Во мраке Ингрид громко вздыхает.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Да, ничего особенного не произошло.

— Ты мне сейчас врешь?

— Да, определенно.

— Не нужно этого делать.

— Я знаю.

В янтарном свете уличного фонаря я вижу, как она сжимает челюсть.

— Я чувствую, что уменьшаюсь, — наконец говорит она. — Каждый раз, когда я щелкаю выключателем или мылю руки, я чувствую, как маленькая часть меня исчезает, — она снова фыркает и качает головой. — Не обращай на меня внимания. Я просто устала.

— Тогда ложись спать, — говорю я ей. — Я продолжу, отработаю двойную смену.

— Пит…

— Все в порядке, я сам хочу. Я как раз был в ударе.

Это все ложь. Нигде меня не было. Я настолько «нигде», что даже если бы очутился голым и вывалянным в соли посреди пустыни Атакама в полдень без воды и компаса, был бы не так потерян, как сейчас. Но свет выключен, так что она ни о чем не догадается, так?

— Уверен?

— Да, она моя сестра-близнец. Дай мне провести с ней еще немного времени.

Возможно, дело в усталости — за последние две ночи я проспал в общей сложности четыре часа и тринадцать минут (ответ на вопрос «эй, да кто считает?» — всегда «я»), и экран плывет перед глазами, как картина Ван Гога. Но время от времени у меня случается проблеск.

Я никогда не был савантом — одним из таких везунчиков, которые способны вести диалоги с числами, или для кого тройка по ощущениям как семьсот двадцать девять, или кто видит все простые числа в синем цвете. Чтобы стать математиком, я трудился. У меня не было врожденного таланта. Я трудился в поте лица, потому что только внятные, строгие ответы, которые предлагала математика, могли облегчить страх, стиснувший мое сердце.

Но сейчас, когда я просматриваю цифры, я… что-то чувствую. Не закономерность, не вполне… Скорее область, где закономерности нет. Вроде блика на внутренней стороне век после того, как взглянешь на солнце.

Где-то в горле просыпается воодушевление, как включившаяся сигнальная лампочка.

Наконец-то цифры заговорили со мной.

Или нет, понимаю я. Не совсем так. Дело не в цифрах. Дело в Бел. Я как будто вижу Красного Волка, в честь которого она получила свое прозвище: мех зверя испачкан кровью, он скачет среди черных цифр на экране, как среди голых деревьев на заснеженном поле. В этих уравнениях чувствуется присутствие Бел, что-то знакомое, что-то непроизвольно утешающее, хотя я изучаю статистику обезглавливаний и повешений. Цифры — это просто язык, но слово взяла моя сестра, и тембр ее голоса успокаивает меня.

Но… я все еще не могу до конца разобрать, что она мне говорит. Слишком невнятная закономерность. Я думаю об АРИА и о том, сколько часов провел, пытаясь разгадать собственную закономерность. Оказывается, все это время Бел так же усердно трудилась у рек, на кладбищах и в дождливых переулках, чтобы скрыть свою.

Она моя инверсия, моя противоположность, мое отражение. Без нее я чувствую себя неполноценным.

Я так скучаю по тебе, Бел.

— Случайность трудно имитировать, — шепчу я вновь, прокручивая страницу назад в поисках знакомого присутствия, в поисках проблеска. Я следую за волком и ухожу все глубже и глубже в лес.

— Как успехи? — спрашивает Ингрид.

Не знаю, сколько времени прошло. Я вижу ее силуэт на верхней ступеньке лестницы. В дверном проеме свет уличного фонаря, проникающий через окно, обрамляет одуванчиковый туман ее волос.

— Кажется, нащупал кое-что.

Топая ногами, она сходит вниз по лестнице. Я указываю на точечную диаграмму на экране. Разброс точек выглядит хаотичным, как мушки на ветровом стекле.

— Что это такое?

— Жертвы, мужчины, размеченные по дате обнаружения тела. Признаки насильственной смерти отсутствуют, но тут, в принципе, признаки чего бы то ни было отсутствуют. Во всех случаях судмедэксперт отмечает, что тело настолько сильно разложилось, что установить причину смерти невозможно.

— И что с того?

— Причина, по которой так долго не удавалось обнаружить тела, заключается в том, что их никто не искал. Никто не заявлял об их пропаже. Все они жили без семьи и были безработными либо самозанятыми. Никаких поисков, никакого следствия. Их гниющие трупы находили случайные прохожие.

— Допустим. — Ингрид, кажется, в замешательстве. Она указывает на беспорядочное скопление пятнышек на экране. — Но здесь нет закономерности. Это просто шум.

— Ага, но ведь шум — и есть ключ к шифру, понимаешь? — Я сам слышу, что мой голос звучит взбудораженно, и стараюсь заглушить волнение. — То есть это буквально ключ к разгадке этой истории.

Ингрид смотрит на меня как на ненормального, а я указываю на экран.

— Вот он, шум, наш случайный элемент: время, прошедшее до момента, когда кто-то посторонний случайно наткнулся на труп в реке, в лесу, в комнате, в парке или где-то еще.

Раньше ты не умела обращаться с элементарными цифровыми кодами, Бел, но ты многому научилась, если теперь используешь статистический шум, чтобы скрыть многочисленные убийства. Впрочем, если подумать, я, наверное, не должен так гордиться тобой за это.

— Если отфильтровать этот шум, — продолжаю я, — используя расчетное время с момента смерти, указанное в отчетах судмедэкспертов, можно вычислить даты их смерти, а затем скорректировать погрешности…

Я жму на клавишу. Точки данных выстраиваются в идеально ровную линию, равноудаленные друг от друга во времени.

— Ух ты, — выдыхает Ингрид.

— Одно убийство каждые девять недель, как по часам. Кроме этого и этого, — я указываю на бреши в линии. — Полагаю, эти тела еще не обнаружены.

— Ладно. — Ингрид сползает по стене с протяжным вздохом. — Значит, кто-то убивает одиночек. Почему ты думаешь, что это она?

— Просто догадка, — отвечаю я. Не могу же я сказать, что эти убийства очень в духе моей сестры, верно? — Ты можешь проверить, нет ли в полицейской базе данных информации по каждой из этих жертв?

Ровно семь минут у нее уходит на то, чтобы найти связь.

— Каждый из них был задержан за нападение. И похоже… — она хмурится. — Похоже, против каждого из них было достаточно улик для возбуждения уголовного дела, но они так и не предстали перед судом. Хм. Пострадавшие не стали выдвигать обвинения. Все они отказались давать показания.

— И кем были пострадавшие? — спрашиваю я, хотя уверен, что знаю ответ.

Я вижу усталые мамины глаза. Я слышу дрожь в ее голосе, когда она говорит, что ничего особенного не произошло.

— Их женами. Ни одна из них не стала выдвигать обвинений, но, похоже, впоследствии все развелись со своими мужьями.

Последние сомнения рассеиваются, как туман на сильном ветру.

— Это она. Это Бел.

Я сползаю по стене рядом с Ингрид, чувствуя, что задыхаюсь. Тринадцать погибших.

Сестренка, это ставит тебя в пятерку самых плодовитых британских серийных убийц в истории.

— Не могу в это поверить, — говорит Ингрид. — То есть я пытаюсь, но… Я даже в школе не могла в это поверить, хотя видела все собственными глазами. Джек, Энди, Шеймус — они были профессионалами, а она просто… и так быстро, — она качает головой. — Не могу поверить.

— А я могу. Легко.

Она смотрит на меня с ужасом.

— Как?

— Они были всего лишь профессионалами, они просто выполняли свою работу, а Бел? Ты хоть представляешь, сколько свободного времени у нас было в детстве, когда папа нас бросил, а мама дни напролет проводила в лаборатории? Семь часов школы, семь часов сна — остается еще десять свободных часов, изо дня в день, которые она могла бы посвятить этому. — Я щиплю себя за переносицу, избавляясь от внезапного головокружения. — Говорят, чтобы в совершенстве овладеть каким-либо навыком, требуется десять тысяч часов обучения. Если Бел заинтересовалась убийствами примерно в то же время, когда я заинтересовался математикой, она стала бы виртуозом уже к десяти годам. Сейчас она может быть уже четырежды мастером.

Цифры говорят сами за себя, Ингрид. Ты понимаешь это без слов.

Мы долго молчим.

— Пит, — наконец произносит Ингрид.

— Да?

— От охоты на мужей-абьюзеров до того, чтобы зарезать собственную мать, довольно большой скачок.

— Ага.

— Как думаешь, почему она так поступила?

— Понятия не имею, — отвечаю я. — Но, кажется, догадываюсь, как это узнать.

К списку жертв я добавляю еще одно имя — Луиза Блэнкман. Сорок один год. Я вспоминаю ее в импровизированной больничной палате штаб-квартиры 57. Интересно, она все еще там? Балансирует на грани жизни и смерти, как монета на краю пропасти? Я нажимаю «ввод», и на схеме появляется еще один крошечный черный крестик. Внезапно эти отметки начинают напоминать надгробные плиты — целое заснеженное кладбище, вид издалека, — и мне нужно отвести взгляд на секунду.

Пожалуйста, только не умирай, мама.

— Ты в порядке, Пит? — спрашивает Ингрид.

— Да.

Я шумно выдыхаю и снова поворачиваюсь к экрану. Я разжимаю кулак — ногти оставили на ладони три маленьких полумесяца — и указываю большим и указательным пальцами на промежуток между последним убийством Бел и ее нападением на маму.

— Не знаю, что повлияло на линию поведения Бел, но это произошло здесь, — говорю я. — За эти восемнадцать недель. Исходя из ее почерка, за это время она должна была убить еще одного человека. Полиция его еще не нашла…

— Значит, придется это сделать нам, — опережает меня Ингрид. Она подвигает к себе ноутбук, и ее пальцы начинают порхать по клавишам. — Я подниму все записи о домашнем насилии без предъявления обвинения за последние пять лет.

— Что мы ищем? — спрашиваю я.

— Все, что бросится в глаза.

Их невыносимо много. Помню, Бел рассказывала мне, что в Великобритании каждую неделю две женщины погибают от рук своих партнеров. Когда я впервые услышал эту статистику, то не поверил, но сейчас, читая страницу за страницей…

— Это правда, — бросает Ингрид. — И это самое ужасное на свете.

Я уставился на нее.

— То есть тебя…

— Не лично меня, нет, — отвечает она коротко. — Но четверть женщин в стране в тот или иной момент жизни подвергаются избиениям со стороны мужей и бойфрендов, а я семнадцать лет живу, впитывая чужие эмоции, так что сложи два и два, Пит. Ты это так любишь. Я, конечно, понимаю, что люди совершают и другие ужасные вещи, но все же… — она вздыхает и закрывает глаза. — Чувствовать, как ломаются нос и ребра, как пухнут глаза от ударов человека, который должен любить тебя больше всех на свете, и тем же вечером делить с ним постель, потому что он отец твоих детей, а они же в нем души не чают. Каждая комната — минное поле, потому что там может оказаться он. Каждая невымытая чашка кофе, каждое неосторожное слово — ловушка, потому что все может вывести его из себя. Домашнее насилие, — цедит она. — Звучит так обыденно, но это же твой дом. Это твоя жизнь, твоя семья. Дома ты должна быть в безопасности. Куда податься, если дома все представляет угрозу?

Я тяжело сглатываю, мучаясь тошнотой и чувством вины. Я шпионю за этими женщинами, подглядывая в замочные скважины за самыми интимными эпизодами их жизни, секретами, которыми они не собирались со мной делиться. Я поднимаю глаза и вижу, что Ингрид наблюдает за мной. На ее лице жирным шрифтом читается понимание. Добро пожаловать в мой мир. Наверное, она все время чувствует себя так.

Нехотя я продолжаю читать, но ничего подозрительного не замечаю. Я ускоряюсь, желая поскорее покончить с этим. Имена одно за другим мелькают перед глазами: Джеймс Смит, Роберт Оковонга, Дэниел Мартинес, Джек Андерсон, Доминик Ригби…

Стоять.

Доминик Ригби.

Так зовут отца Бена. Я встретился с ним однажды, когда их с мамой затащили в кабинет миссис Фэнчёрч, чтобы родители могли лицезреть церемонию вынужденного и ничего не значащего перемирия между Беном, Бел и мной. Перемирие продолжалось ровно до тех пор, пока мы не вышли за порог директорского кабинета.

Я открываю рапорт. Восемнадцатого ноября, два года назад, в десять сорок пять вечера в дом Ригби в Камберуэлле вызвали наряд полиции — соседи услышали крики и грохот с первого этажа. По прибытии полиция обнаружила у Рэйчел Ригби синяки на лице и руках, а также (кошмар какой!) перелом ключицы. К рапорту прикреплены фотографии. Я стараюсь не смотреть, но не могу удержаться и краем глаза выхватываю один снимок: крупный план запястья с желто-лилово-черными синяками, опоясывающими его, как наручники. В отчете говорилось, что Доминик Ригби взял на себя ответственность за синяки, но утверждал, что таким образом пытался обездвижить ее, когда она «билась в припадке». Он заявил, что его жена была психически нестабильна, с чем они пытались справиться «не вынося сор из избы». Миссис Ригби на расспросы не реагировала, но на следующий день подтвердила слова мужа, сказала, что это их личное дело, и не стала выдвигать обвинений.

— Ингрид, — зову я. Горло сжимает предчувствием и страхом. — Выясни все, что сможешь, о Доминике Джейкобе Ригби.

— Принято, — говорит она и больше не задает вопросов.

Да и зачем: она уже прочитала каждую мысль, промелькнувшую у меня в голове. Она берет ноутбук себе и через несколько минут присвистывает.

— Что там?

— А я знаю, откуда взялась брешь в похоронной коллекции твоей сестры.

— И откуда же?

— Доминик Ригби все еще жив. Хотя и на волоске.

Я ничего не говорю. Я поджимаю пальцы ног в ботинках и жду, пока она расскажет все до конца.

— Его бросили у Королевской больницы Эдинбурга со сломанной бедренной костью, вдавленным переломом черепа, вывихом плеча, повреждениями скул и глазницы, тяжелым сотрясением и четырьмя сломанными ребрами, одно из которых пробило легкое, а также с ожогами на груди и спине. — Ингрид бледнеет. — Похоже, она орудовала ножом. Он еще жив, периодически приходит в сознание. Это же… Пит, это бесчеловечно. Ни одной из остальных жертв не досталось такого сурового наказания. Их даже за убийства не признали. Отыгралась она на нем, конечно, по полной, ей как будто плевать стало, догадаются люди или нет.

— Когда?

Мне нужно число, Ингрид, только число, и все встанет на свои места.

— Вчера было девять недель.

— Поехали.

Я был в наушниках и не слышал первых десяти раз, когда Бел стучала.

— Как концерт? — спросил я, когда ее лицо показалось из-за двери.

— Мощно, — ответила она. Взмокшие от пота волосы липли к ее щекам. — До сих пор отдышаться не могу.

— Оно и видно, — я кивнул на руку, которой она вцепилась в дверь. Вокруг костяшек расплылись четыре фиолетовых синяка. — Кто-то руки распускал в мошпите?

Она рассмеялась. Я улыбнулся и даже немного пожалел чувака.

— Не знаю, не знаю, сестренка, — сказал я. — Сама знаешь, как эти фанаты «Чумовых Взрывоопасных Кроликов» относятся к этикету слэма.

Она показала мне язык и вошла в комнату.

— Хорошая попытка.

— Ладно, а как они на самом деле называются?

— «Нейтронные Похороны».

— Черт. Я был так близко.

— «Чумовые Взрывоопасные Кролики» тоже неплохо, кстати, — согласилась она. — Если я когда-нибудь соберу группу, непременно воспользуюсь.

— Жду не дождусь, когда можно будет поделиться с читателями малопопулярных музыкальных форумов своими переживаниями о том, что твои ранние работы были лучше.

Она опустилась на край моей кровати, с картинным разочарованием качая головой.

— Опять мимо, Пит. Это хипстеры, а не металлисты.

— Да блин, ноль из двух. Так это не вы отращиваете пышные бороды и вопите в микрофон о воспалении гениталий?

— Отращиваем, только подбородки, а не бороды. И не используем определенные артикли. А вот насчет гениталий — не исключаю. Разговоры о членах повышают популярность.

— О полыхающих членах?

— За них — бонусные очки.

— Ах ты, предательница! — обвинил я. — Хотя ты права, борода тебе не пойдет.

— Ты так говоришь только потому, что у тебя не растет.

— Есть такое, — признался я и рассмеялся.

Она тоже засмеялась, и я услышал. Услышал напряжение, натянутое, как проволока для сыра, поперек горла.

— Спасибо, что отпустил, Пит. Честно, я это ценю. Мама бы взбесилась, если бы узнала…

Она не закончила, да этого и не требовалось. Если бы узнала, что я оставила тебя одного. Я машинально дотронулся до лба большим пальцем и, заметив это, отдернул руку. Но Бел все равно увидела. Она задрала мою голову и осмотрела рану над бровью.

— Хорошо заживает.

В ее голосе мне послышалось чувство вины. Я коснулся шрама. Он и сейчас казался нежным, как будто любое грубое прикосновение могло его оторвать.

Маму вызвали на срочное совещание. Я подслушивал ее наставления Бел: «следи за малейшими признаками депрессии или стресса».

Признаки эти включают в себя переедание, недоедание, пересып, недосып и общее тревожное состояние, так что мама, по сути, наказала ей искать одну конкретную соломинку в стоге сена. И Бел это прекрасно понимала, поэтому открестилась от своих обязанностей на весь вечер и ушла прыгать на липком от пива танцполе под группу, о которой я никогда не слышал.

И это было единственное, что казалось странным во всей ситуации.

— Бел, серьезно. Мы, конечно, шутки шутим и все такое, но я никогда не слышал о «Нейтронных Похоронах». Ты скрываешь от меня что-то по гитарной части? Ты же знаешь, как я люблю гитары, которые звучат так, будто здания рушатся.

Она густо покраснела.

— До вчерашнего дня я сама никогда о них не слышала, — созналась она. — Меня пригласили.

— Это кто это, мальчик, что ли?

Она покраснела еще сильнее, хотя и не улыбнулась.

— Ну, типа да, — пробормотала она. — Короче, спасибо.

— Обращайся, — я пожал плечами. — Ты же знаешь, вовсе не обязательно постоянно следить за мной. Как сказал Франкенштейн своему Чудовищу, у одного из нас должна быть своя жизнь.

— Понимаю, просто… — Она снова встала, едва не стукнувшись головой с Ричардом Фейнманом, и принялась расхаживать по комнате. Она была слишком дерганой, и это заставляло меня нервничать. Когда ты настолько близок с человеком, каждый его самый крошечный тик ощущается как электрический разряд.

— Что — просто?

Она помешкала, но потом все же сказала:

— Она винит во всем меня.

— Кто?

— Мама.

— В чем? — не понял я сначала, а потом спросил: — Ты обо мне? Об этом? — я показал на свой лоб. — Чушь какая!

Я почувствовал легкое тревожное покалывание. Моя сестра всю жизнь спасает меня из передряг. Больше всего на свете — больше скорпионов, больше Бена Ригби, больше, чем утонуть в водоеме, — я боюсь, что ей это надоест.

— Нет, Пит, — она обхватила себя руками. — Это не чушь, я должна была быть рядом.

— Я же сказал, что это был несчастный случай.

— Очевидно, она считает иначе.

— Но тебя же тогда отстранили, помнишь? — Я волнуюсь и повышаю голос. — Если бы ты появилась на территории школы, тебя бы совсем отчислили, и кому бы это помогло?

— Да, но… Я обещала и ей, и тебе, что этого не случится. Что я буду осторожна, но я не справилась.

Она прикусила заусенец и потянула, пока под кожей не выступили капли крови. Обычно Бел казалась невозмутимой. Я никогда раньше не видел ее в таком состоянии. И от этого мне становилось страшно.

— Не хочешь рассказать мне, как это произошло? — рискнул я.

Было странно, что Бел так стыдилась своего отстранения, и, возможно, сейчас ей нужно было рассказать все и снять камень с души.

— Сейчас, — кивнула она и повторила: — Сейчас. Да. — Она повесила голову и села, сжав ладони между коленями.

— Это было на биологии. Мы сидели в лаборатории.

— У Ферриса? — спросил я, подстегивая рассказ. Я понятия не имел, к чему она ведет, но она хотя бы говорила со мной.

— Да.

— Тьфу.

Доктор Феррис вел у Бел биологию — эта трагическая участь меня миновала, когда я перевелся на программу повышенной сложности. Я готов был поклясться, что он купался в масле, оставшемся от жарки столовской картошки, и почесывал свой зад на уроках, но гораздо важнее было то, что он был, и я не побоюсь этого слова, мудаком.

— Это был урок с лягушками.

Я застонал и театрально откинулся на кровати. Это вызвало у Бел улыбку, но и та исчезла почти сразу, как только появилась, словно солнце на секунду выглянуло из-за туч в непогожий день. Нашей школе, как частному учебному заведению, позволялось отходить от стандартов общегосударственной программы, и милейший доктор Феррис использовал эту привилегию, заставляя учеников резать живых лягушек.

— Да уж, — сказал я. — Вам еще повезло, что в его расписании нашлось время на этот ценный урок между пиявочным лечением и описанием характера человека по его черепу.

— И не говори, — согласилась Бел. — Короче, мы сидели в лаборатории, и там жутко воняло аммиаком. У меня закружилась голова, и меня чуть, блин, не вырвало в белый эмалированный тазик передо мной.

А потом Феррис достал лягушек. По одному на каждого, никакой работы в парах. Я посмотрела на свою лягушку, распластанную на спине, и обалдела от того, какая же она маленькая. У нее было бледное, беловато-желтое брюшко, как свечное сало. Ей ввели какой-то паралитик. И если присмотреться, было видно, как этот крошечный животик поднимается и опускается при дыхании.

Феррис сказал нам быть осторожнее, чтобы не проколоть жизненно важные органы. «Вы же не хотите, чтобы они сдохли, пока мы с ними не закончили?» Он действительно так сказал. И вокруг меня все приступили к работе, резали кожу, загибали складки, обнажая кости, подтирая кровь.

А я… я просто… застыла. — Она сделала паузу и утерла капельку пота со лба. — Я держала скальпель и не могла этого сделать. Не то чтобы мне было противно, ничего такого, просто очень… грустно.

Поэтому я подняла руку. Феррис говорит, что от меня одни неприятности, — она отрывисто хохотнула. — Он прав, наверное. Он меня проигнорировал. Поэтому я вышла из-за стола и медленно двинулась на него с поднятой рукой, а в другой все еще сжимая в руке скальпель. Я помню, что шум разговоров, который всегда слышен на уроке, стих, а я даже не заметила, в какой момент.

«В чем дело, мисс Блэнкман?» — сказал он наконец, и так акцентировал это «мисс», и, клянусь богом, закатил глаза. «Сэр, — сказала я. Я, блин, была сама учтивость. — Они ведь ничего не чувствуют, правда, сэр?»

И он на меня окрысился. Сказал, что они под наркозом и, конечно, ничего не чувствуют. Тогда я спросила его, откуда он это знает. То есть все же читали о случаях, когда человек ложится на операцию и не может ни пошевелиться, ни слова сказать, а придя в сознание, рассказывает, что абсолютно все чувствовал.

— Интранаркозное пробуждение, — вставил я. Когда ты парализован, но в сознании, пока тебя режут. Это был мой восьмой самый большой страх в адски переполненном списке. — Происходит в 0,13 % случаев.

— Ну да, — сказала Бел. — Но никто никогда не спрашивает бедных лягушек после операции, почувствовали ли они, как в них входит нож. Для них нет никакого «после». Поэтому, когда я спросил Ферриса: «Откуда вы знаете, что они ничего не чувствуют?», я вовсе не собиралась ставить его в неловкое положение, как бы меня ни бесил этот скользкий гад. Я надеялась, что у него будет для меня ответ, потому что в лаборатории находилось две дюжины лягушек со вскрытой грудиной и я не хотела, чтобы им было больно.

Но он долго смотрел на меня, у меня даже уши и затылок погорячели. И он просто сказал — я помню его ответ слово в слово, он сказал: «Тогда убирайтесь вон, барышня, если вас это беспокоит. Постойте в коридоре и позвольте остальным заняться настоящей наукой».

И тогда я… вроде как вышла из себя. Я могла бы просто уйти. Могла бы. И должна была просто уйти. Может, тогда меня бы не отстранили, и тебе не пришлось бы… — она вздохнула и покачала головой. — Как костяшки домино, да? Но я не хотела уходить. И я знала, даже не сомневалась, что он не стал бы говорить в таком тоне ни с одним из наших мальчиков. И какая от этого была бы польза? Две дюжины лягушек в любом случае медленно порежут на куски, и кому какое дело, что они могли чувствовать каждое движение копошащегося в них скальпеля? Мой скальпель все еще был у меня, поэтому я сделала единственное, что пришло мне в голову.

Она поджала губы, и я не мог понять, улыбка это или гримаса.

— Я перерезала им глотки.

На данном этапе мне показалось нужным уточнить:

— Лягушкам?

Она поморщилась.

— Всем до единой. Это был бедлам, кровь хлестала повсюду, парты от нее стали скользкими, Джессика Хенли и Тим Руссов завизжали, и я все думала: «Что-то они не казались такими неженками, когда сами держали скальпель». Феррис пытался остановить меня, но я легко уворачивалась, прячась между другими учениками, — я это умею. Я действовала наверняка. Я избавила две дюжины лягушек от мучений. Быстрыми, уверенными движениями. Самая безболезненная смерть, не считая азотной асфиксии.

Я не стал спрашивать, откуда ей это известно.

— Мое сердце колотилось со скоростью пулеметной очереди, — продолжала она. — И я почувствовала себя сильной, свободной и счастливой, а потом все закончилось. Феррис потащил меня на ковер к Фэнчёрч. И только на полпути я сообразила, что продолжаю держать в руке скальпель. Это бы только усугубило ситуацию, и я бросила его в мусорное ведро, попавшееся на пути. Это было легко: скальпель стал скользким от лягушачьей крови и упал в мешок совершенно беззвучно. Через три часа меня на две недели отстранили от занятий.

Она сделала глубокий судорожный вдох. Я поднял глаза на Фарадея, который недовольно взирал на нас со своего плаката, как бы говоря: «В мое время не было ничего зазорного в том, чтобы убивать лягушек электрическим током».

Прошло несколько секунд, прежде чем я понял, что Бел не закончила. Она молча наблюдала за мной, потирая руки, сжимая ушибленные костяшки. Было что-то еще, что-то такое, о чем она отчаянно хотела мне рассказать, но не могла. Она взяла разбег историей с лягушкой, но резко затормозила перед прыжком. Она хотела, чтобы я догадался.

«Бел, — беспомощно подумал я, — если бы я был суперкомпьютером, генерирующим триллион версий в секунду, я бы и то думал, пока не погасло солнце, прежде чем смог бы взломать код твоего разума».

Код. Если она не может заставить себя сказать мне об этом вслух, то, возможно, ей удастся это записать. Если она не может сказать это простыми словами, возможно, получится через код.

Я взял с прикроватной тумбочки листок бумаги и быстро нацарапал сдвиг Цезаря. Эти общие секретики, как объятия, были способом сказать друг другу, что мы рядом. Я сделал ключом слова «Люблю тебя, сестренка», ILOVEUS, и закодировал свое послание:

«Можешь рассказать мне. Что бы ни случилось».

Она долго смотрела на записку, прежде чем записать ответ. Когда она вернула мне бумажку, в ее глазах стояли слезы. Она отошла к окну.

Я развернул послание. Расшифровка заняла двенадцать секунд. Я знал, что тут написано, после четвертой буквы.

Я убила человека.

Как же я ненавижу больницы.

Не поймите меня неправильно — я рад, что они существуют. В больницах работают люди, которые вправляют переломы, отмеряют и колют спасительные препараты, проводят экстренные операции на жизненно важных органах, и все это за ничтожные деньги и почти без сна — это героизм.

И в то же время там работают люди, которые вправляют переломы, отмеряют и колют спасительные препараты, проводят экстренные операции на жизненно важных органах, и все это за ничтожные деньги и почти без сна: И КАК ТУТ ПРИКАЖЕТЕ НЕ БОЯТЬСЯ?

Ну и к тому же природа больниц такова, что туда массово стекаются больные люди, как будто им медом намазано. Я ни на минуту не забываю о том, что туда можно прийти со сломанной ключицей, а уйти с марбургской геморрагической лихорадкой. Худшее бесплатное обновление в истории, типа: «Поздравляем! Вы наш пятимиллионный клиент! А теперь плачь кровавыми слезами, пока не сдохнешь».

Мы ехали всю ночь напролет. К счастью, Вади оставили свою машину в гараже, а ключи — в вазе на буфете (и я очень, очень надеюсь, что у нас будет возможность вернуть машину). Из полицейского отчета о травмах Доминика Ригби недвусмысленно следовало, что каждая минута нашего промедления была минутой, в которую он мог отбросить коньки.

Двери со свистом захлопываются за нами, и я по слепящему глаза свету и букету ароматов (антисептик, пропитанная мочой ткань и вежливо сдерживаемое отчаяние) понимаю, что мы попали в медучреждение, еще до того, как вижу указатель. Сегодня семнадцать пострадавших сидят на краешках изогнутых пластиковых стульев. От некоторых разит характерным амбре субботы в три часа ночи, в частности от тощего дядьки с лысиной, залитой подсохшей кровью, как пончик глазурью, из которой до сих пор торчат созвездиями осколки бутылки ньюкаслского темного эля. Но легкораненые меня не тревожат: травмы головы, как правило, не заразны. Пугают меня другие — те, кто хватается за животы, с расфокусированным взглядом и жирной пленкой пота на лбу. Я припоминаю откуда-то, что мировой рекорд по дальности фонтана рвоты составляет 8,62 метра, и стараюсь окружить себя невидимым пузырем такого радиуса. Дергаясь всякий раз, когда кто-то вторгается в зону моего личного карантина, я пробираюсь к регистратуре.

— Как попасть в реанимацию? — спрашиваю я.

Из-за стойки на меня смотрит суровая седовласая женщина в голубой униформе.

— По твоему виду не скажешь, что тебе нужно в реанимацию, — говорит она с густым шотландским акцентом, которого хватило бы, чтобы нарисовать Форт-Бридж. — Возьми номерок, и тебя вызовут, как только кто-нибудь освободится.

— Нет, я не болен, — объясняю я. — Я пришел навестить кое-кого.

Она сверлит меня взглядом.

— Три часа ночи. Хочешь посмотреть, как человек спит? Ну и к кому ты пришел?

— К Доминику Ригби.

Она мигом перестает ерничать.

— Боже мой, тогда иди за мной.

Она ведет нас по дезинфицированным коридорам и останавливает миниатюрную азиатку, тоже в голубой форме.

— К Ригби, — говорит она азиатке.

— Вы его сын? Вы — Бен?

У этой медсестры шотландский акцент еще сильнее, чем у ее коллеги, если такое вообще возможно.

— Да, — говорю я.

Перемена в ней происходит мгновенно.

Эта женщина работает в отделении интенсивной терапии. Она целыми днями имеет дело с огнестрельными ранениями, она откачивает жидкость из легких детей, захлебывающихся от муковисцидоза. Я к тому, что она закаленная, но, услышав мою ложь, бледнеет.

— Господи… — бормочет она. — Слава богу. Мы уже несколько недель пытаемся разыскать родственников, но в больнице, где проходит лечение ваша мать, сообщают, что она слишком слаба для разговора с нами, а в школе-интернате, адрес которой записан в полиции, о вас никогда не слышали. Административная ошибка — и в результате мы понятия не имели, где вас искать.

Она замолкает, словно ожидая, что я заговорю, но она ничего у меня не спрашивала, и я молчу. Мне кажется, наш разговор — это темная комната с рассыпанными по полу канцелярскими кнопками, и я стою в этой комнате босиком.

— У него был только один посетитель, — продолжает она, — и то до того, как он начал приходить в себя. Высокая темнокожая женщина, Сандра… Брукс, кажется?

Я давлю из себя даже не полу-, а третью часть улыбки — это все, на что я сейчас способен.

— Э-э, она друг семьи.

Медсестра кивает.

— Я как раз закончила обход. Кажется, твой отец был в сознании. Он будет ужасно рад тебя видеть. Он звал тебя во сне.

Она протирает руки спиртовым гелем, жестом приглашает нас проделать то же самое и ведет через двойные распашные двери.

— Сандра? — шепчет Ингрид, шагая рядом со мной.

— Десять к одному, что это ЛеКлэр, — киваю я. — И чего она так прицепилась к этой проклятой песне?

— А кому дано постичь грязные тайны музыкального вкуса людей среднего возраста? Она заимствует оттуда все свои внешние имена.

— Так или иначе, она была здесь раньше нас, значит, вышла на ту же закономерность. С этого момента мы должны быть очень, очень осторожны.

— Да ну?

Медсестра ведет нас по слабо освещенному коридору. Палаты здесь напоминают клетушки. Мы проходим бесконечные ряды металлических коек, заполненных тихонько умирающими людьми. Знаю, знаю, мы все умираем. Мужчины у нас живут в среднем до семидесяти девяти лет. А значит, с каждой проходящей минутой мы приближаемся примерно на одну сорокадвухмиллионную ближе к смерти. Микроскопические часы вмонтированы в каждую клетку головного мозга и кровеносных сосудов и знай себе тикают. Но я оглядываюсь вокруг, и как ни крути, для некоторых людей часы тикают слишком быстро.

Белоснежно-резкий запах антисептического средства для мытья полов выуживает воспоминание из глубины моей памяти.

Я распластан на спине. Пальцы Бел обводят мясистый кратер из крови и кости, образовавшийся в моем лбу, и следуют по соленой линии к моей руке. Я чувствую жар ее ярости, устремленный сквозь года, как взрыв далекой сверхновой.

Мы останавливаемся у последней клетушки слева. Жестом попросив нас подождать, медсестра юркает внутрь и вскоре появляется вновь.

— Он сейчас не спит, но я не знаю, как долго он проведет в сознании. — Лицо у нее сочувственное, но тон деловой. Думаю, медсестры должны, как никто, уметь дозировать сочувствие, которое они могут себе позволить. — Он очень, очень слаб. Я сказала ему, что ты пришел. Помягче и побыстрее, ладно?

Мы киваем, и она отходит, когда мы переступаем порог.

Палата тускло освещена прикроватной лампой, и нам видны только края его ран, влажно блестящие перед тем, как спрятаться под тени и марлю, и слышен молочно-сладкий запах открытых ожогов и мази. Но больше всего поражает его форма… — я не могу оторвать взгляда от его распростертого тела, искаженного опухлостями и бинтами. Когда он замечает нас, он отодвигает голову по подушке, пытаясь убежать, но не в силах заставить свое искалеченное тело подчиняться.

Его глаза, кристально ясные в свете ночника, лезут на лоб. Он не на шутку напуган.

Но не удивлен.

— Ингрид? — зову я тихо. — Он не удивлен, что Бена здесь нет?

— Нет.

Ингрид озадачена этим, но я — нет. Отсутствие Бена у постели больного отца начинает обретать новый, чудовищный смысл. Доминик Ригби знал, что его сын никогда не войдет в эту дверь.

В школе-интернате, адрес которой записан в полиции, о вас никогда не слышали.

— Черт, — шепчу я. — Бен мертв.

Доминик Ригби смотрит на меня со своей больничной койки так, словно это я виноват в его ожогах. Требуется секунда, чтобы понять, что искаженные звуки, которые исходят из его распухшей челюсти, — это слова. Я наклоняюсь ближе, чтобы услышать его.

— Катись к черту, — хрипит он со змеиным треском в голосе. Я слышу, что каждый слог дается ему с невероятным трудом. — Ты и вся твоя поганая семейка.

Я смотрю на него, сохраняя спокойствие, хотя палата начинает тревожно крениться. Я молча считаю. Видишь, Питти? Ты уже дошел до трех. У тебя все получится, никаких проблем.

— Вы знаете, кто я. — Он не отвечает, но это ничего. Я и не спрашивал. — Кто сделал это с вами?

— Сам знаешь.

— Мистер Ригби, расскажите мне, что случилось.

Один глаз косится в мою сторону, но он не отвечает. Я чувствую исходящий от него страх, и догадаться, чего он боится, нетрудно, совсем нетрудно.

— Я не она, мистер Ригби, — говорю я, стараясь говорить спокойнее и как можно вежливее. — Но она моя сестра. Посмотрите на меня. Сами увидите сходство. Вот и спросите себя, трудно ли мне будет убедить ее вернуться?

Он делает резкий вдох, а затем медленно, шипя, выпускает воздух. Через силу он начинает говорить:

— Она пришла к нам домой. Я работал. Открыл дверь. Она была обычной… обычной… девушкой. — В голосе и сейчас сквозит недоумение. — Она ударила меня чем-то, я отключился.

— Продолжайте, — говорю я.

Он больше не смотрит на меня, а я вспоминаю, как меня допрашивали Рита и Фрэнки, стоя рядом со мной, как будто мы были товарищами. Я опускаюсь в кресло для посетителей — намного ближе, но вне поля его зрения.

— Где вы очнулись? В подвале?

Его глаз поворачивается ко мне с ненавистью, но он не противоречит.

— Пит, — беспокойно спрашивает Ингрид, — откуда ты это знаешь?

— Звукоизоляция, — коротко поясняю я, чувствуя сухость в горле. Я не спускаю глаз с Ригби. — Как это было?

— Холодно. Я был без одежды, замерз.

— Вы очнулись на полу?

— Я висел. Запястья связаны над головой, было больно. Пальцы ног еле доставали пол. Ноги и спина страшно болели. Она все ходила и ходила вокруг меня… казалось, часами. Становилось все тяжелее, и тяжелее, и тяжелее. Это… я думал, потеряю сознание. Я умолял ее отрезать веревки, отпустить меня. Спрашивал, зачем она так. Она не отвечала.

— Она что-нибудь сказала за все это время?

— Только когда я спросил ее за что.

— Что она ответила?

— Два слова: «Вспомни Рэйчел». А потом она… — И его голос обрывается.

— Мистер Ригби? — подстегиваю его.

— Она…

Я вижу, как кривятся его губы, блестит стальная проволока под челюстью, но он не издает ни звука. Его лицо багровеет от натуги. Целая минута проходит, когда он снова начинает хрипеть. Я вижу вялый, беспомощный страх на его лице. Он молча откидывает простыню и приподнимает подол больничного халата. Сморщенная, туго зашитая рана зигзагами тянется вверх по его животу, как вспышка черной молнии, вспоровшей грозовую тучу.

— Жир был белого цвета, — произносит он. — Я увидел его как раз перед тем, как полилась кровь.

Страх запечатлелся в каждой линии его лица, в скрюченном положении его тела, в упрямо стиснутой челюсти.

Я встаю, подтягиваю простыню к его подбородку и присаживаюсь у его головы. Я заглядываю ему в глаза и вижу, как они округляются. Я чувствую его ужас, чувствую, как ужас растет во мне. Я словно смотрю в зеркало, и один страх подпитывается от другого, подобно инфекции.

Каждая клеточка моего тела леденеет, застыв в неверии. Бел сделала это? Повязка закрывает его лицо таким образом, что наводит на мысль о том, что от его носа осталось совсем немного. Голос в моей голове кричит: «Бел сделала это?» Порезами иссечены грудь и живот, сухожилия на пятках, чтобы он не смог убежать. Бел сделала это Бел сделала это Бел сделала это.

Знал ли я ее когда-нибудь по-настоящему?

Ненависть в глазах Доминика Ригби абсолютна: тонкий слой льда, затянувший бездонное озеро страха. Я насчитываю пятнадцать капилляров на белой поверхности его глазного яблока.

— Мистер Ригби, когда она сказала «вспомни Рэйчел», вы поняли, что она имела в виду?

Он в изнеможении закрывает глаза. Кивает головой.

— Я сказал ей, что она не понимает, что я люблю Рэйчел, всегда любил. Я хотел лишь защитить ее.

Я моргаю и на долю секунды вижу перед глазами полицейский отчет, фотографии побитого, чересчур знакомого лица. Бен всегда был похож на свою маму.

— Защитить ее от чего, мистер Ригби? Расскажите мне все с самого начала.

В течение одиннадцати секунд он не шевелит ни единым мускулом.

— От чего защитить? — повторяю я.

— От твоей суки-матери, — рычит он.

Его горячность шокирует меня, и я чувствую, как маска невозмутимости начинает трескаться.

— Это началось два года назад, в апреле. Бен… — Его голос снова ударяется о стену, но на этот раз ему удается пробиться через нее. — Он пошел в клуб, на концерт какой-то рок-группы. «Нейтронные Похороны».

Я замираю.

— Вы уверены, что группа называлась именно так?

— Ты бы тоже был уверен, если бы это твой ребенок так и не вернулся домой после их концерта.

Я боюсь пошевелиться. Перед глазами встает белая, как кость, лодыжка, торчащая из ковра. Сколько же отговорок я придумал, чтобы не заглядывать внутрь. Неужели я уже тогда догадался? Неужели знал?

— Мы вызвали полицию. Они обещали начать расследование, но так и не перезвонили. Мы обрывали телефоны. Шли дни, недели. Мы напечатали листовки и расклеили по всему Лондону, но на следующий день все они были сорваны, даже те, что висели рядом с нашим домом. Все ссылки на сайт, который мы сделали, оказались неисправны. Мы думали, что сходим с ума. — Его глаз в красных прожилках внезапно вперился в меня. — Тебе это знакомо? Ты когда-нибудь боялся верить своим глазам, чувствам — буквально всему, что ты знаешь о самой важной вещи в своей жизни?

Да, мистер Ригби, мне это знакомо.

— Мы продолжали названивать в полицию. Мы продолжали лично приходить в участок, но с нами отказывались разговаривать. В конце концов я пообещал, что, если через три дня мне ничего не объяснят, я пойду к журналистам. Я дал им три дня. — Он говорит тоном человека, которого предали. — Я все еще думал, что они на нашей стороне.

На второй день ко мне домой пришла твоя мать.

С ней был мой начальник, Уоррен Джордан. Он потел и постоянно вытирал ладони о пиджак. Они даже не присели. Даже не взглянули на чай, которым мы их угощали. Джордан не произнес ни слова. Говорила только она.

Он делает паузу, достаточно долгую, чтобы я решил подтолкнуть его.

— Мистер Ригби? Что говорила моя мама?

Безжизненным голосом он по памяти пересказывает ее слова. Он помнит все до запятой.

— «Ваш сын мертв. Его тело никогда не будет найдено. Любая попытка расследовать его смерть потерпит неудачу. Если вы расскажете об этом СМИ, они проигнорируют вас, а вы будете наказаны. Вы потеряете возможность работать. Вы не сможете претендовать на пособие. Вы потеряете свой дом. Вы не сможете обратиться за помощью к своим родственникам, а если вы это сделаете, то же самое произойдет и с ними. Вы уничтожите всех и вся в своей жизни.

Поступите так, как будет лучше для вашей семьи. Скорбите наедине с собой и живите дальше. Бросьте свою работу, уезжайте из города. Средства будут вам предоставлены. У вас обоих впереди больше тридцати лет. Не тратьте их впустую».

Она даже не взглянула на нас. Просто зачитала все это из такого же черного блокнота.

Меня знобит, но я слышу, как мама говорит это, и ее голос становится таким клинически холодным. И все же что-то в его рассказе цепляет меня, как репейник. Я не перебиваю. Его голос начинает надрываться. Нити слюны паутинкой оплетают его губы. Я боюсь, что если он остановится, то уже не заговорит.

— Рэйчел начала кричать на нее, но она и глазом не моргнула, просто встала и вышла, а мой босс потащился за ней, как чертов спаниель. В ту ночь Рэйчел рыдала в подушку, пока не заснула. Она все твердила: «Она не может поступить так с нами и остаться безнаказанной». Она вцепилась мне в руку и заставила проговорить это вместе с ней, что я и сделал. И даже когда она засыпала, она все еще твердила: «Не может, она не может». А я вышел в сад за нашим домом и закопал перочинный ножик Бена под большим грушевым деревом, потому что понимал, что она может.

— То есть вы решили принять предложение моей матери, — заключаю я. — А когда ваша жена не смогла с этим смириться, вы ударили ее, чтобы заставить замолчать.

Доминик Ригби крутится в койке. На секунду я отчетливо увидел, как он болтается в подвале на перекладине, привязанный за запястья.

— Ты не представляешь, что это было, — запротестовал он. — Я находил электронные письма, которые она посылала журналистам. Я пытался поговорить с ней, клянусь, я все перепробовал, но она просто не слушала, она была в истерике, не контролировала себя. Я просто хотел… я хотел, чтобы до нее дошло.

«Кулаками?» — хочу сказать я… Но, как хороший безобидный дознаватель, я держу рот на замке.

— А потом Уоррен явился ко мне на работу, — продолжал он. — Он был бледен. Он сказал, что получил сообщение: если я не придумаю, как заткнуть Рэйчел рот, они убьют ее.

Всю следующую неделю я не мог заснуть, все думал, как рассказать ей, зная, что она не станет слушать. Меня рвало после каждого приема пищи. Потом я нашел в ее телефоне номер с незнакомым именем. Я погуглил, и это оказался какой-то тип из «Гардиан». Я позвонил Уоррену и согласился на их условия.

Я чувствую, как что-то дергается внутри.

— Так на самом деле она не больна?

Доминик Ригби раскрывает рот, но не издает ни звука, поэтому непонятно, кричит он или смеется.

— Она хотела бороться, — шелестит он. Слюна блестит на щеке, там, где проволока не дает ему сомкнуть челюсть. — Она хотела бороться, но я не мог ей этого позволить. Нет, они бы ее убили. Как убили моего мальчика. — Его голос понижается до шепота. — Я был там. Когда они пришли за ней. Я обманул ее. Я сказал, что все будет хорошо.

Его глаза закрываются. Он неподвижен, и на секунду мне становится страшно, что мы его убили, а потом вижу, как поднимается и опускается его грудь.

— Пойдем, Пит, — зовет Ингрид. — Нам пора.

Только тогда я замечаю, что она старательно не смотрит на его лицо. Наверное, не хочет сочувствовать этому человеку, и я ее не виню. Но мы так и не получили того, за чем пришли.

— Мистер Ригби, — осторожно зову я. — Вы сказали, что моя мать зачитала свою речь из «такого же черного блокнота». В каком смысле «такой же»?

— У твоей сестры тоже был такой. Она расхаживала вокруг меня и все читала там что-то. Мотивировала себя.

Как будто кто-то выпустил весь воздух из моих легких. Я поворачиваюсь к Ингрид:

— Уходим отсюда.

В дверях она шепчет мне на ухо:

— Что-то не сходится. Если бы 57 захотели приструнить его, они бы не отправили на это задание твою маму. Она исследователь, ученый, у нее нет опыта оперативной работы.

— Они ее и не отправляли, это была ее личная инициатива.

Она бросает на меня удивленный взгляд, но все достаточно очевидно, и ей вовсе не нужно читать мои мысли, чтобы это понять.

Мама скрывала смерть Бена не по заданию 57, она скрывала его смерть от них. А значит, она была в курсе, что Бел стоит за его исчезновением. Мы что же, были не так осторожны, как мне казалось? Или она увидела листовку о пропаже Ригби и сложила два плюс два? Но для какой матери «два плюс два» равняется «моя дочь убила человека»?

Медсестра отделения интенсивной терапии поджидает снаружи, проставляя галочки на планшете.

— Ну как он? — спрашивает она.

— Нормально. Спит. — Я пытаюсь улыбнуться, но я как будто забыл, как оперировать лицевыми мускулами, и мое выражение сыплется, как спичечный домик.

Медсестра сочувственно кивает. У нее не лицо, а настоящая амбулатория доброты.

— Что ж… хорошо, что он с тобой повидался.

Мы уходим, минуя многочисленные койки, Ингрид шагает в ногу со мной и, как всегда, говорит то, что я думаю.

— Ужасно провести свои последние дни в таком месте, в полном одиночестве.

— Да, — соглашаюсь я.

Она задумчиво кивает и добавляет:

— Поделом ему.

Вы скажете, что я должен был раньше обратить внимание на знаки, но я понял, что конкретно напортачил, только когда загорелся потолок.

Я оставил окно открытым, чтобы проветрить комнату от дыма, но весь день стоял мертвый штиль, облака висели в небе, как огромные корабли, вставшие на якорь, и разве что ведьма могла бы предвидеть внезапный порыв ветра, затянувший занавеску в металлическое мусорное ведро, в котором благополучно догорали останки первых двух тетрадей АРИА.

Пламя взметнулось вверх по материи, как по свечному фитилю, и перекинулось на потолок, окрашенный — вот повезло так повезло — огнеопасной краской, которая, весело чернея, стала шипеть и пузыриться.

В этот момент, хотя и несколько запоздало, я психанул и бросился бежать. Знаю, знаю, запоздалая паника — это не в моем духе, но довольно сложно оперативно обделаться от страха, когда ты пьян так основательно, как я в тот момент.

А знаете, что еще сложно делать, когда ты пьян? Бегать. Особенно с одной ногой в гипсе.

Я от души шмякнулся лицом в пол.

— Ай, блин, — проворчал я, хватаясь за крошечный саднящий ожог от ковра на носу, и только добрых четыре секунды спустя почувствовал спиной жар и вспомнил, что всего в восьми футах надо мной бушует геенна потенциальных будущих ожогов, и об этом, пожалуй, стоило побеспокоиться в первую очередь.

Я сучил руками и ногами, пытаясь подняться, но у меня ничего не получалось.

Дверь с грохотом распахнулась, и на ковре на уровне моих глаз показалась пара пушистых чудовищ. Я был уверен, что только в кошмарных фантазиях руководителя компании по производству тапочек эти твари имели право называться кроликами. Какое-то время я еще слышал треск пламени, прежде чем его заглушил рев огнетушителя. Противопожарная пена падала сверху хлопьями серого снега, целуя мой ободранный нос.

Кролики-демоны прошагали мимо меня, хлюпая по промокшему уже ковру, и я перевернулся, чтобы посмотреть на маму, присевшую на моей кровати. Она сверлила меня взглядом № 101: «Лабораторные крысы себе такого не позволяют».

Я неуклюже попытался подняться на ноги.

— Не вставай, — сказала мама.

Я бросил свои потуги. Она серьезно поглядела на меня поверх очков для чтения. Морщинки вокруг глаз сдвинулись в густые подозрительные паутинки, а затем взгляд № 101 сменился выражением, которого я никогда раньше не видел и которое мне очень сильно не хотелось видеть в будущем.

— Питер Уильям Блэнкман, — чуть не зашипела она. — Ты что, пьян?

Так, я знаю, что делать. Держи себя достойно. Это определенно тот случай, когда ни в коем случае нельзя говорить правду. «Нет», Питер. Просто скажи «нет».

— Да.

Блин.

— Что, — ледяным тоном чеканила она каждое слово, — ты пил?

— Сухой мартини, — сказал я. — Украшенный лимонной цедрой. Только без вермута, и… лимона у нас не было.

— Короче, чистый джин.

— Это любимой напиток агента Блэнкмана. Он шпион, — услужливо добавил я. — Быть шпионом круто.

— И сколько же порций этого изысканнейшего коктейля употребил агент Блэнкман?

По силе воздействия мамин тон занял место где-то между сибирской язвой и электрическим стулом.

— Да вот столько примерно.

Но мне было трудно свести большой и указательный пальцы на утешающее расстояние, потому что они плыли перед глазами.

Оглядываясь назад, я понимаю, что с джином переборщил. В свою защиту скажу, что это был мой первый опыт с алкоголем. Вы скажете, что пропустить пару рюмашек — это то, что доктор прописал для парня, который шарахается от каждой тени, но обычно я не пил по двум очень веским причинам. Причина первая: исходя из опыта моих… бурных отношений с едой, если бы я начал полагаться на спиртное в борьбе с приступами паники, то являл бы жалкое, блюющее в ведро зрелище каждое утро четных и нечетных дней недели. И вторая, более важная причина…

— Твой отец тоже пил, — сказала мама.

Укор исчез из ее голоса. Теперь она казалась просто бесконечно усталой, что было еще хуже. Однажды я спросил ее, почему она оставила его фамилию, почему мы с Бел оба ее носим. Она хмыкнула и сказала: «Я получила эту фамилию от него, а он — от своего отца. Эта фамилия принадлежит ему не больше, чем мне. К тому же единственная альтернатива — это фамилия моего отца, а он тоже был сволочью».

Она посмотрела на меня и вздохнула.

— Алкоголь, пиромания… это не ты, Пит. Что происходит?

Я поглядел на выгоревшую корзину для бумаг.

— Это задумывалось как что-то вроде… похорон викингов.

— Похороны викингов, — эхом отозвалась мама. — Похороны викинга-шпиона.

— Вдвойне круто.

— Если это похороны, могу я поинтересоваться, кто был приглашен?

— Я, — заверил ее. — Хотя я не мертвый.

— Это, — мама вперила в меня пристальный взгляд, — мы еще посмотрим.

Она бережно порылась в мусорном ведре, а обнаружив внутри только почерневшую карточку и пепел, повернулась к тетрадям с АРИА, лежавшим в очереди на сожжение на углу стола. Я сглотнул, горло саднило от выпивки и дыма. Я хотел встать, отобрать у нее тетради, но больная нога, алкогольный дурман и снизошедшее на меня понимание истинного масштаба проблемы, которую я себе нажил, заставили меня прирасти к ковру.

Она читала, ничего не говоря, больше пятнадцати минут. Тишину нарушал только шелест переворачиваемых страниц. Я наблюдал, как она скользит глазами по брошенному чертежу моей индивидуальности, и чувствовал сильное одиночество и сильный холод.

— И давно ты этим занимаешься? — наконец спросила она.

— Сколько себя помню, всегда, — честно ответил я.

— И ты думал, что ты, пятнадцатилетний школьник, сможешь математически проследить эволюцию своего сознания — задача, которая ставила в тупик величайшие умы мира, — в свободное от уроков время, воспользовавшись только бумагой и ручкой?

— В свою защиту скажу, что я бы, конечно, обратился за решением к компьютеру, — ответил я, — если бы мог сформулировать задачу на понятном для него языке.

Мама закрыла тетрадь, положила к себе на колени, сняла очки и серьезно на меня посмотрела.

— Зачем?

Я уставился на нее в ответ. Зачем? А ей как кажется? Она же только что видела меня, моим собственным почерком записанного на странице. Разве это не очевидно?

— Мне необходимо было найти ответ.

— Ответ на что?

— Всегда ли у меня будет все… вот так… — проговорил я обреченно. — Так, — я показал на гипс и на красный рубец, рассекающий мой лоб. — И так. Я хотел узнать, смогу ли когда-нибудь войти в комнату, полную незнакомых людей, и не почувствовать, как сдавливает грудь, или высидеть сеанс в кинотеатре, не боясь темноты. Я просто… — я беспомощно развел руками. — Просто хотел перестать бояться. Я подумал, что если смогу загнать себя в рамки уравнения, то хотя бы немного приближусь к тому, чтобы стать лучше.

— И сегодня ты все поджег. — Мамин тон оставался таким же нейтральным, как дистиллированная вода из Швейцарии. — Почему?

Я вспомнил иссушенное лицо Гёделя, глядящее на меня из книги.

— Потому что это несбыточная мечта. Нет способа даже узнать, существует ли такое решение, не говоря уже о том, чтобы найти его. Это все одна большая ошибка.

Надолго воцарилась тишина, которую нарушали только капли, срывающиеся с потухшего потолка.

— Да, — тихо сказала мама, — ошибка. Иди за мной.

В одной руке продолжая держать тетрадь, другой она схватила меня за запястье, подняла с пола и повела вниз.

— Ой, ой, ой! — завозмущался я. — Помедленнее, моя нога!

Недовольство сменилось недоумением, когда мы прошли в дверь под лестницей. Гипс гулко стучал по голым подвальным ступенькам из дерева.

Не может быть. Не может быть, чтобы она вела меня в…

Может.

Перед нами, темная, старинная, защищенная кодовым замком, возвышалась дверь маминого кабинета.

Мама грозилась с помощью египетских крючков для мумификации вытянуть через нос наши мозги, если мы прогуляем школу, или намазать нас медом и скормить голодным шиншиллам, если оставим грязные кастрюли на кухне. Однако наказание за вторжение в ее кабинет было гораздо проще и гораздо страшнее.

— Только попробуйте войти сюда, — сказала она, поставив нас перед этой самой дверью на следующий день после нашего седьмого дня рождения. — Конец истории. Можете уходить из этого дома. И никогда, никогда больше не возвращаться. Вы меня поняли?

Мы поняли. Ей никогда не приходилось повторять своих слов.

Угроза оказалась настолько страшна, что я непроизвольно застыл, когда она попыталась провести меня через порог.

— Все нормально, Питер, — она протянула мне руку. — Проходи, смотри.

После сумасшедших картин, которые успел нафантазировать семилетний я, комната размером четыре на пять метров разочаровывала чуть менее, чем полностью. Никто не ставил экспериментов над мутантами, не видать было оживших трупов или хотя бы лабиринтов стеклянных колб с бурлящими ядовитыми химикатами. Только письменный стол, лампа, ноутбук и белые полки ряд за рядом. Стол был старый, и одна ножка настолько изъедена червями, что, казалось, сломится от хорошего удара. Полки заполнены одинаковыми черными тетрадями.

— На что я смотрю? — спросил я.

— На ошибки.

Она взяла одну тетрадь, пролистала до середины и показала мне красивый, детально проработанный набросок осьминога, выпрыгивающего из-за подводных скал. Рисунок был окружен маминым мелким, убористым почерком.

— Это синекольчатый осьминог. Ошибки в его генетическом коде, копирующиеся из поколения в поколение, не только сделали его единственным осьминогом, чей яд достаточно силен, чтобы убить человека, но и подарили ему способность отлично маскироваться под окружающую среду. Это, — еще одна полка, еще одна тетрадь, набросок окаменелости с останками насекомого, — Rhyniognatha hirsti. Ошибки сделали его первым существом на Земле, способным к полету.

— То есть, — перебил я маму. Грубо, но я начинал понимать, на какие рельсы сворачивает этот разговор, и не мог вынести неизбежных банальностей, ожидающих в конце линии, — осьминог меняет цвет, жук получает крылья. А я — проблемы с кишечником, обостряющиеся из-за пауков и громких звуков. Не стану врать, мама. Сложно не почувствовать себя обделенным.

Даже бровью не повела.

— Сколько будет сто восемьдесят семь в квадрате? — спросила она.

Я закатил глаза.

— Ну сколько?

— Тридцать четыре тысячи девятьсот шестьдесят девять, — ответил я.

— Камуфляж и крылья — это адаптация к угрозам окружающей среды, Питер. И это тоже, — она положила мою тетрадь, тетрадь АРМА, мне на грудь. — Здесь проделана блестящая работа. Я невероятно горжусь тобой. Неужели ты думаешь, что был бы способен на это, если бы не являлся тем, кто ты есть сейчас?

Я ничего не ответил.

— Хочешь знать, что было моей самой большой ошибкой? — спросила она.

— Что?

— Вы.

Я вылупился на маму.

— Мне было двадцать четыре, думала я тогда только о карьере, была одинока и функционировала на печеной фасоли, голых принципах и амбициях, зарабатывая лишь аспирантскую стипендию. Как думаешь, если бы Бог предложил мне выбрать из ассортимента, я бы выбрала близнецов?

Она улыбнулась, а я только и мог, что смотреть на нее.

— И что, думаешь, тот факт, что вы были незапланированными, означает, что я сожалею о том, что родила вас? — спросила она. — Думаешь, я теперь люблю вас меньше из-за того, что вы оказались сюрпризом? Мы должны любить свои ошибки, Питер. Они — все, что у нас есть, — она ласково положила руку мне на щеку. — Не думай, что тебе нужно избавляться от них, и никогда, никогда не думай, что тебе нужно что-то исправлять в себе.

— И что? Типа, я само совершенство, такой, какой есть?

Поезд подъезжает к станции Банальная, пожалуйста, обратите внимание на отрыв от реального мира, когда будете высаживаться.

— Совершенство? — рассмеялась мама. — Эволюционно говоря, совершенство — это искусство воплощать как можно больше провалов, оставаясь при этом живым. Совершенство — это процесс, Питер, а не состояние. Никто не совершенен. А ты — экстраординарный. Именно таким я и хочу тебя видеть.

Она обняла меня, и я обвил ее руками.

— Страх преследует меня по пятам, — прошептал я. — Я постоянно ощущаю в своей голове, он как будто выжидает. Я… я не хочу больше бояться.

— Я знаю, милый, — сказала она и крепко прижала меня к себе, словно никогда не собиралась отпускать. — Знаю. Я с тобой.

Она снова и снова шептала мне это в волосы. Потребовалось одиннадцать раз, пока мои рыдания утихли. «Я с тобой».

Сомневаюсь в качестве здешнего обслуживания, но скажу одно: если вы разбираетесь в сортах пластмасс, то Эдинбургская психиатрическая больница — самое подходящее для вас место.

В восьми с четвертью метрах от меня, в дальнем конце комнаты, которая только в этих краях могла получить оптимистическое название «солнечной», обедают мужчина и женщина. Возя пластмассовыми ножами и вилками по небьющимся пластмассовым тарелкам, они набивают рты пластмассовой едой, усевшись на диване, обтянутом винилом, который, по сути, если кто-то вдруг забыл, тоже является пластмассой. Три желтые пластмассовые герани стоят в пластмассовой вазе на пластмассовом столе под пластмассовым окном. Само окно, увы, не пластмассовое, но забрано решеткой стальных прутьев, чтобы никто из жильцов не разбил стекло и осколком не перерезал глотки себе или друг другу. Ковер, однако, постелили буро-коричневого цвета — лишние меры предосторожности, видно, никогда не помешают.

— Ты хоть представляешь, — шепчет Ингрид, склоняясь ко мне, — как это тупо?

Она задавала мне этот вопрос вчера ночью на автостоянке, когда, кутаясь от пронизывающего ветра, открывала ноутбук на капоте машины, чтобы поймать больничный вайфай — цифровой хирург, по локоть забравшийся во внутренности регистрационной системы Музея естествознания.

— Я точно знаю, насколько это тупо, — сказал я ей тогда, но она все равно продолжала нагнетать:

— ЛеКлэр уже навещала Ригби, не забыл? Она наблюдает за ним. Когда до ее сведения доведут, что его навещал покойный сын… — она недовольно покачала головой. — Едва ли ее первой мыслью будет то, что к Ригби явился сыновний дух. Если ЛеКлэр еще не догадалась, что мы в Эдинбурге, то завтра догадается. Питти, нужно уезжать, и как можно быстрее.

— Так уезжай. Я остаюсь здесь.

— Зачем?

Я не отвечаю, но перед глазами стоит Бел, которая сжимает мою руку, пока я лежу на больничной койке, и говорит:

— Кто это сделал с тобой, Питти?

В лице Ингрид, выхваченном светом ноутбука, читалась беспомощность. Но она все поняла и даже не подумала уходить.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я. — А теперь давай ноутбук.

Она передала мне компьютер, и я сделал запись задним числом — семьюдесятью двумя часами ранее, за минимальный срок уведомления о повороте любой гайки в психиатрическом маховике медицинской бюрократической машины.

— Пит, — фыркнула она, но тон ее был примирительным. — Откуда ты вообще знаешь столько всего о психушках?

Мне не обязательно было отвечать, она все могла прочитать по моему лицу. У меня две области специализации, Ингрид: цифры и страхи. А цифры, связанные с психушками, вызывают особенный страх.

По меньшей мере тридцать тысяч человек против своей воли ежегодно содержатся в лечебницах в соответствии с законом о психическом здоровье. Скорая, больница и поворот ключа в замке. С этого момента государство берет вас под свой контроль: решает, когда вам есть, когда спать, когда мыться. А если вы будете сопротивляться, в ход пойдут резиновые наручники, колено упрется в позвоночник, галоперидол, впрыснутый в обездвиженную руку, закружит желудок в водовороте, притупляя ваш мир до состояния невнятной апатии.

Тридцать тысяч — по большому счету не так уж много. Меньше одной двухтысячной от населения страны. Но сумма растет. К концу моей жизни их будет больше двух миллионов. Думаю ли я, что в Британии проживает два миллиона человек, которые представляют для себя большую опасность, чем я?

Мир кренится, все вверх тормашками. Свист ветра. Нечеткий красный кирпич. Орел или решка, орел или решка…

Не думаю.

Лет примерно пять назад я смирился с мыслью, что однажды мой путь приведет меня в сумасшедший дом. И принял меры предосторожности. Я направил всю мощь ботаника, одержимого идеей фикс, на штудирование Закона о психическом здоровье 1983 года. Я вызубрил все, что закон позволял, и все, что он запрещал. Каждый трюк, каждая лазейка, каждая капля бюрократического масла, что может однажды смазать мое скольжение между зубчатыми шестеренками психиатрической машины, надежно хранятся в моем мозгу и ждут того дня, когда я услышу за своей дверью сирену скорой помощи.

Я бы ни за что на свете не поверил, что однажды потащусь туда сам.

За обшарпанным столом рыдает седовласый мужчина. Начав с тихих причитаний, теперь он рыдает как малое дитя, не стесняясь и так же безутешно. Впрочем, какая разница, если никто и не пытается его утешить. Никто даже не смотрит в его сторону. Я вздрагиваю от одного особенно громкого всхлипа и впиваюсь ногтями в ладони. Я чувствую, как в груди набухает знакомая тяжесть, и комната начинает сужаться. В своей голове я слышу лязг запирающихся дверей, щелчки выключателей. Я начинаю потеть. Шипение протекающего радиатора озвучивает голос из моих мыслей:

Прочь, прочь, прочь…

Сосредоточься, Пит. Сосредоточься. Дыши. Без паники. На панику нет времени.

Боковым зрением замечаю, как распахивается дверь, встаю и давлю улыбку. Я готовлюсь совершить самый жестокий поступок в своей жизни.

Живот закрутило, как барабан стиральной машины Я поворачиваюсь и вижу ее. И рядом — тоскливый маленький чемоданчик.

С того момента, когда была сделана найденная Ингрид фотография, она изменилась. Ее волосы почти полностью поседели, хотя она провела здесь всего полтора года. Дергаными движениями она напоминает птичку. Она осунулась, и кожа на шее обвисла складками, как у индюшки. Пальцами, пожелтевшими от никотина, она нервно теребит джемпер.

Но я и теперь узнаю Рэйчел Ригби мгновенно. Лицо сына, который был так на нее похож, навечно выжжено у меня на сетчатке.

Я с трудом заставляю себя открыть рот и сказать: «Мама».

Теперь все зависит от нее. Секунду она просто смотрит на меня, и я вижу, как с ее лица, подобно тени в луче фонаря, испаряется надежда.

О боже, она все еще надеялась.

Восемнадцать месяцев она провела замурованной в этих стенах, семьдесят восемь недель, пятьсот сорок шесть тягучих дней и ночей, не сдаваясь, повторяя вновь и вновь: «моего сына убили, пожалуйста, поверьте мне, меня не должно здесь быть, помогите мне, пожалуйста, помогите». Ей затыкали рот, ее игнорировали или, возможно, даже пристегивали и держали на седативах, ей твердили, что она больна, что Бен жив и здоров и скоро придет навестить ее.

«Вы не в себе, вам нездоровится. Отдохните, успокойтесь, еще немного, и вы сами все поймете».

И вот теперь, на пятьсот сорок седьмой день, они приходят и говорят ей, что сын, которого она так упорно считала разлагающимся трупом, ждет ее в солнечной комнате, чтобы забрать домой.

Согласитесь, за те минуты, что заняла дорога от палаты сюда, любой живой человек на ее месте начал бы сомневаться в себе. Любой бы успел подумать, что врачи с умными приписками к их фамилиям были правы, что все оказалось дурным сном, и сейчас вы откроете дверь, и за ней будет ждать ваш сын, готовый разбудить и вернуть вас наконец к вашей прежней жизни.

А вместо этого за дверью глядит на тебя теми же глазами, что и женщина, которая упекла тебя сюда, и умоляет подыграть — я.

Вот блин. Простите, мадам.

Как в замедленной съемке, я вижу мельчайшие детали: мышцы ее челюсти, приоткрывшиеся потрескавшиеся губы. Сейчас она закричит, я уверен. «Лжец, самозванец!» — завопит она и сорвет нам весь план. Ноги напрягаются, готовые сорваться в бег, но я знаю, что стоит ей закричать, как в эту дверь ворвутся дородные медсестры, прижмут нас с Ингрид к полу и будут вливать бензодиазепины нам в вены, пока не подоспеет кавалерия из 57.

Ингрид смотрит на меня тревожно. Я все испортил.

— Бен, — говорит Рэйчел Ригби.

Я хлопаю глазами. Она идет прямо ко мне, в четыре шага пересекая ковер, и падает в объятия незнакомца. Меня обвивают ее руки. Они тонкие, но стискивают крепко, как стальные обручи. Рэйчел Ригби отстраняется и пристально вглядывается в мое лицо. Потом закрывает глаза и опускает голову мне на плечо. Она непревзойденная актриса, надо отдать ей должное. Ничто в ее голосе и выражении лица не выдает лжи. И только я, прижимая к себе ее воробьиное тельце, чувствую, как дрожь сотрясает ее тело.

— Принесите мне бланк выписки, — обращаюсь я через ее плечо к главному администратору, который проводил ее сюда и все еще топчется у двери.

— Это… нетипичная для нас практика, мистер Ригби, — он направляется в нашу сторону. — Для выписки пациента требуется уведомить больницу за семьдесят два часа.

— Уведомление вам присылали, проверьте записи.

— Но выписка происходит по указанию ближайшего родственника пациента или пациентки, и в наших документах в этом качестве указан ваш отец, Доминик.

— Папа в коме, он сейчас лежит в Королевской больнице, здесь недалеко. — Рэйчел Ригби застывает в моих объятиях, но не отпускает меня. — Можете позвонить туда, я подожду. Теперь ее ближайший родственник я, отвечаю за нее я, и я настаиваю на ее выписке, что предусмотрено в третьем параграфе Закона о психическом здоровье.

Администратор колеблется. Ему не по себе, и это меня мгновенно настораживает.

Ты что-то знаешь. Кто-то предупредил тебя, что эта пациентка особенная. Кто-то запретил тебе ее выписывать. Тебе не объяснили, что к чему, но ты догадываешься, что, если отпустишь ее, твоя карьера окажется под угрозой.

И я вдруг понимаю со всей отчетливостью: не отпустит. У него нет повода задерживать выписку, но ему и не нужен повод. В его глазах я просто ребенок. Я чувствую, что план стремительно выходит из-под контроля, как рулон туалетной бумаги, оказавшийся в пасти щенка.

Я лихорадочно ищу способ спутать ему карты, как вдруг мне вспоминается имя, которое я подсмотрел вчера вечером на экране ноутбука Ингрид, заглянув ей через плечо.

— Сэр Джон Фергюсон. Вы ведь знаете, кто это?

Администратор смотрит на меня, хлопая глазами.

— Конечно, он главный инспектор по больницам.

— И близкий друг семьи. Хотите — предоставляйте бланк выписки, хотите — не предоставляйте, но через десять минут мы покинем это место, и если вы попытаетесь нам помешать, я позвоню ему в первую очередь. Наверняка у вас есть веские причины, чтобы игнорировать закон. Вы же не хотите нарваться на внезапную и дотошную инспекцию. Во время таких проверок обычно обнаруживаются нелицеприятные нарушения, которые эффектно смотрятся на первых полосах газет.

За столом продолжает рыдать седой мужчина.

Первое, что я заметил, когда проснулся: что-то твердое и острое впивалось в кожу на тыльной стороне ладони. Второе: невероятная жажда. Я открыл глаза, и мир на мгновение расплылся, а потом обернулся бежевой стеной с семью нарисованными заводными солдатиками в красных мундирах. Язык приклеился к нёбу, как липучкой, и я захрипел, требуя воды. Мозг ощущался засевшим в голове булыжником.

Я почувствовал страх на кончике языка. Я не узнавал этих солдатиков. Не узнавал эту стену. Не узнавал ни бугристую автоматическую кровать, на которой очнулся, ни напяленный на меня зеленый халат цвета жидкости для полоскания рта. Моя левая нога казалась гигантской. Я сел, попытался пошевелить ею и закричал.

Ощущение было, будто кость отрывалась от сухожилий. Я рухнул обратно на матрац, задыхаясь и всхлипывая. Больница. Я был в больнице. Что со мной случилось? Тут дверь в небольшую палату открылась, и в комнату ворвалась знакомая фигура, оглянувшись через плечо, чтобы рявкнуть: «Конечно, все стерильно, кретин. Моя перхоть разбирается в принципах микробиологии лучше, чем ты».

Да, мама. Верный способ расположить к себе людей, ответственных за мои обезболивающие.

— Питер, — она нависла надо мной. — Как ты себя чувствуешь?

— Моя нога…

— Ты ее сломал. Упал с крыши.

— Голова…

— Ты и это сломал. Скажи еще спасибо.

— Спас…?

Я пронаблюдал за тем, как мама, нарушив шестьдесят с гаком норм медицинской практики, ввела в капельницу своего родного сына шприц. Голова сразу показалась мне снежной сферой, где по жидкой взвеси гулял вихрь бессвязных идей. Я посмотрел на свою руку: она распухла и была изодрана в кровь, а из-под кожи торчал кончик пластиковой трубки. Ах. Морфий. Класс. Будет иронично, если я, человек, у которого все на свете вызывает привыкание, загремев в больницу со сломанной бедренной костью, выпишусь отсюда с зависимостью от опиатов.

— Ты раскроил себе череп, — сказала мама, — но, слава богу, не о бетон. В черепной кости нашли фрагменты коры. Вероятнее всего, ты налетел на ветку, пока падал вниз, и удар изменил положение твоего тела. Если бы не это, вся сила столкновения пришлась бы на шею. Шрам будет здоровенный.

Она легонько провела пальцами по повязке, обернутой вокруг моего лба. Я чувствовал, как бинты пропитала кровь: раны на голове буквально фонтанируют кровью.

— Но тебе невероятно повезло, Питер.

— Ну да. — Желудок скрутило от разочарования, когда я вспомнил, как мокрый бетон несся прямо на меня. — Повезло так повезло.

— Что ты вообще забыл на крыше?

Мама нервно покусывала заусенец на большом пальце. Никогда раньше не видел, чтобы она так делала.

— Гулял, — автоматически соврал я. — Я не знал, куда вела эта дверь. На крыше было мокро, и я поскользнулся.

— Правда?

— Да. Ну мама. Ты же знаешь, как я боюсь высоты. Не думаешь же ты, что я специально туда пошел?

Ее лицо стало не таким серым.

— Что ж, в таком случае будем радоваться, что это не было…

— Мама, — перебил ее голос Бел, и я вздрогнул.

Моя сестра, должно быть, все это время тихо сидела в углу палаты. Наблюдала, как я просыпаюсь, слушала мои крики, не произносила ни слова.

— Можно мне поговорить с Питом наедине?

Мама помялась в нерешительности, пожала плечами, улыбнулась и удалилась. Только когда дверь за ней захлопнулась, Бел подошла к кровати. Она села в моих ногах, пряча лицо за завесой красных кудрей, и спросила, не глядя мне в глаза:

— Как ты упал с крыши, Пит?

Я застыл.

— Ты была здесь. Ты слышала…

— Я слышала то, что ты будешь рассказывать остальным, — она уставилась на свои сложенные лодочкой ладони. — Но что ты расскажешь мне?

Я сглотнул и решился:

— Я прыгнул.

Я ждал, что Бел станет ругаться, кричать, обнимет меня или ударит, но она только кивнула и спросила:

— Почему?

— Запаниковал.

— Почему?

— Я узнал, что в математике существуют проблемы, не имеющие решений.

Ответ завис между нами на целых шесть секунд, а потом Бел безудержно расхохоталась.

— Бел!

— Прости, Пит, просто это… так на тебя похоже. Единственный человек в мире, который чуть не умер из-за математики.

Я не имел права удивляться, но все-таки был разочарован.

— Ты не понимаешь.

— Кто б спорил.

— Ладно, смотри. Существует семнадцать…

— О господи, Пит, только не это, умоляю, давай без арифметики.

— Существует семнадцать, — продолжил я упрямо, и она, должно быть, заметила слезы в моих глазах, потому что замолчала, — семнадцать элементарных частиц. Они составляют всё во Вселенной, от черных дыр до клеток мозга. Можно сказать, что, по сути, все на свете создано из одних и тех же кирпичиков. Разница лишь в их количестве и в том, как они расположены, — разница всегда заключается в числах.

Я скрутил в руке простыню, намеренно причиняя боль своим расцарапанным рукам, продолжая говорить:

— Разница между четырьмя сотнями девяноста пятью и шестьюстами двадцатью нанометрами в длине световой волны — это разница между синим и красным. Разница между пятьюдесятью четырьмя и пятьюдесятью шестью килограммами урана — это разница между токсичным пресс-папье и ядерным взрывом. Ты считаешь, никто до меня не умирал от математики, Бел? Все, кто когда-либо умирал, умирали от математики.

Как она уставилась на меня. Я никогда не чувствовал себя так далеко от нее. Как будто мы больше не говорили на одном языке, но у меня не оставалось выбора, кроме как продолжать изъясняться на своем, надеясь, что она все-таки поймет.

— «Чего ты так боишься, Пит?» Всю мою жизнь люди спрашивают меня об этом. Поэтому я отправился на поиски ответа. Я искал число, которое составило бы разницу между нормальным, здоровым, смелым мозгом и моим.

Бел кивнула. Хоть что-то наконец обрело для нее смысл.

— Я верил, что нет такого вопроса, на который математика не могла бы дать ответ, если достаточно хорошо разобраться в проблеме, — я горько вздохнул. — Но я был неправ. Математика не абсолютна. Есть вопросы, даже связанные с числами, на которые она не может ответить; уравнения, с которыми никак не разобраться, истинны они или ложны. Так что я в полной заднице. Гёдель доказал это в тридцатых годах, а я узнал только сейчас.

Бел медленно разминала костяшками пальцев левой руки ладонь правой. Она подняла глаза и тихо спросила:

— Как?

— Что?

— Как он это доказал?

— Тебе действительно интересно? — удивился я.

— Интересно ли мне, как какой-то немецкий задрот, откинувший коньки полвека назад, заставил моего мелкого братца, который до одури боится высоты, спрыгнуть с крыши семидесятипятифутового здания? — Ее тон был сухим, как хворост в костре. — Допустим, мне любопытно.

— Ты на восемь минут старше, — проворчал я. — И он был австрийцем.

— Пофиг. Давай, выкладывай. — Она внимательно наблюдала за мной. — Так, чтобы я поняла.

— Хорошо, — сказал я и сделал глубокий, болезненный вдох. — Я попробую. Первым делом нужно уяснить, — начал я, — что в математике, чтобы утверждать, что какое-либо утверждение истинно, его истинность необходимо доказать, и речь не о том, что можно увидеть в микроскоп. Нужна неоспоримость, а не эмпирические данные.

— Но как можно что-то доказать без доказательств?

— С помощью логики, — ответил я. — Есть основополагающие принципы, которые мы принимаем без доказательств, потому что… слишком больно сомневаться в них. Такие вещи, как один равняется одному, — я улыбаюсь ей, и мне хорошо. — В математике мы называем их аксиомами.

Она улыбнулась в ответ. Ей это нравилось.

— Чтобы доказать теорему, нужно выстроить цепочку пуленепробиваемых логических аргументов, которые будут отталкиваться только от этих аксиом, — продолжал я. — И вот эта логическая цепочка — она и становится доказательством. В течение двух тысяч лет блаженного неведения мы считали, что у каждого уравнения есть решение. Настоящие теоремы имели доказательства, подтверждающие их, а ложные — имели доказательства, их опровергающие. Мы верили в абсолютность математики. Что на любой вопрос, заданный математическим языком, можно дать ответ.

И был здесь только один изъян. Абсолют. А для абсолюта достаточно единственного контраргумента — единственного уравнения, с которым математике справиться не под силу, — чтобы разрушить его до основания. И Гёдель, — вчера мне лишь смутно было знакомо его имя, а сегодня оно оставляло привкус хлорки у меня во рту, — он нашел такой контраргумент.

Я пошарил вокруг и нашел ручку рядом с моей медицинской картой. И ручкой на бледно-голубой простыне больничной койки я написал:

А потом зачеркнул последнее слово и добавил:

— Вот, — процедил я, откидываясь на подушки. — Это нельзя доказать, потому что, доказав, что это правда, ты докажешь, что это ложь. Значит, это будет правдой, даже если мы никогда не сможем это доказать. Проблема неразрешима, вечно в подвешенном состоянии, как монетка, которая всегда встает на ребро. Если Гёдель смог составить уравнение, которое выражает это, то сама математика оказалась фундаментально ограничена.

— А он смог? — Взгляд Бел был сосредоточенным.

Я кивнул.

— В три этапа. Шаг первый: шифрование. Он создал код, который преобразовал уравнения — теоремы и их доказательства — в числа. Таким образом, доказательство — связь между теоремами и доказательствами — превратилось в арифметическое отношение между числами.

Шаг второй: инверсия. В противоположность этому отношению он выдвинул отношение недоказуемости. И вывел такое уравнение, которое, будучи зашифрованным, имело аналогичное отношение ко всем числам, — уравнение, для которого доказательство было невозможно.

Шаг третий: рекурсия. Откат. Он определил недоказуемое уравнение как уравнение, которое утверждает, что это недоказуемое уравнение не имеет доказательств. Оно возражает само себе. Пожирает свой собственный хвост. Безумно просто и так красиво.

На простыне под «Данное утверждение ложь недоказуемо» я нацарапал:

— И все, — сказал я. — Недоказуемое уравнение. И вот это уже гребаная катастрофа, потому что если одно уравнение может быть недоказуемым, то любое уравнение может быть недоказуемым. Любая задача, которую мы пытаемся решить, может отнять у нас всю оставшуюся жизнь. Математика себя не оправдывает. Она не всегда применима, а вне математики нет ничего, что могло бы нас подготовить заранее к тому моменту, когда она подведет.

Я замолчал, хватая ртом воздух. Высказав это вслух, я почувствовал тошноту. «Три шага», — подумал я. Шифр, инверсия, откат — вот так ты уничтожил весь мир.

За все это время Бел не проронила ни слова, но в конце концов, похоже, решила прояснить ситуацию.

— И поэтому ты спрыгнул с крыши?

— Ага.

Наступила еще одна долгая пауза, в течение которой я слышал только собственное тяжелое дыхание.

— Ну ты и придурок!

Я даже не заметил, что в комнате были цветы, пока над моей головой не пролетел и не разбился о стену горшок. Земля и осколки глины посыпались мне на голову.

— Какой же ты мерзкий, вонючий, гнилой кусок идиота!

Я рассмеялся: ничего не мог с собой поделать. Судорожные движения отозвались колючими всполохами боли в ключицах. Но Бел встала рядом со мной, и мой смех оборвался. Она не шутила: ее глаза были красными и мокрыми от слез.

— Ты хотел уйти, — сказала она. — Ты хотел бросить нас.

При слове «бросить» мне показалось, что кто-то прошелся по моей грудной клетке.

— Я… я… я… — проблеял я и потрогал пальцем чернила, размазывая их по простыне, отчаянно желая сказать что-нибудь, хоть что-то, чтобы стереть это разочарованное выражение с ее лица. — Я так устал, устал бояться, устал убегать. Я…

Ее настроение резко изменилось. Она замерла и заглянула мне в глаза.

— От кого ты убегал, Пит?

Я сглотнул.

— Ты не так меня поняла.

— От кого?

— Бел, я…

— Ты был один на той крыше?

— Нет, но…

— С кем ты был? Кто был с тобой на крыше?

Я уставился на нее, чувствуя, как тепло нашей связи, понимания друг друга, меркнет, как затухающий огонек.

— Кто? — не отставала она.

Я все понял. Ей нужен был козел отпущения, человек, на которого можно свалить вину и ненавидеть вместо меня. Плоть и кровь — вот что она понимала, а не символы на больничной простыне.

— Кто это сделал с тобой, Пит?

И в тот момент мне не составило труда помочь ей и назвать имя, хотя я-то понимал: «кто» роли не играло. Не будь Бена Ригби, на его месте оказался бы кто-то другой: Гёдель доказал это. Но мне было несложно сплестись с сестрой пальцами, объединяясь против старого врага, и выместить все мое разочарование, страх и одиночество, сдавить их в пулю и сделать этот выстрел.

— Бен Ригби, — сказал я и тихо добавил: — Я бы хотел, чтобы он умер.

Винчестер-Райз пустует. Из-за поворота я вижу свой дом, блестящая краска входной двери проглядывает из-за куста остролиста. Мы сидим на корточках, прижавшись спинами к низкому заборчику, и смотрим сквозь клубы собственного дыхания, расплывающегося белым паром в лунном свете.

«Двадцать четыре окна», — думаю я. Двадцать четыре окна выходят на тротуар между нашим укрытием и моей входной дверью. Я сжимаюсь, прячась от наблюдателей, которых навоображал за каждым стеклом. Поднимается ветер, и на мгновение мне кажется, что я слышу радиопомехи в шелесте сухих ветвей. Но ветер стихает, и улица снова погружается в тишину, неподвижную, как мышеловка перед тем, как захлопнуться.

— Вот они, — Ингрид показывает на старенький автомобиль, припаркованный прямо через дорогу от моего дома, грязно-белая краска на котором стала кисло-желтой в свете уличных фонарей.

— Откуда ты знаешь? — шепчу я. — Специальная антенна для связи? Искусственно заниженный подвес, идущий вразрез с паршивым внешним видом?

— Нет.

— Тогда как же?

Ингрид смотрит на меня.

— Питер, как давно ты живешь на этой улице?

— Четырнадцать лет, с тех пор как нам было по три года.

— Сколько раз ходил по этой улице?

— Тысячи.

— Хоть раз за все это время, за все твои прогулки вдоль и поперек этой улицы, видел ты когда-нибудь эту машину?

Наступает долгое молчание.

— А-а, — тяну я удрученно. — Шпионство — это просто здравый смысл, что ли?

Она сверлит меня взглядом.

— Нет, это очень конкретное и хорошо натренированное чутье.

Я осматриваю другие машины, пытаясь вспомнить, какие из них видел раньше.

— Только эта? — с надеждой спрашиваю я.

— Только эта, — подтверждает Ингрид.

— Значит… сработало.

Сработал вчерашний выстрел в небо. Воспользовавшись телефоном и кредитной карточкой, которые мы стащили из рюкзака волынщика на Королевской Миле, я заказал два билета на самолет из Эдинбурга в Марракеш на имя Сюзанны Мейер и Бенджамина Ригби.

— Ты права, — сказал я ей тогда. — 57 уже должны быть в курсе, что я использую имя Бена. А после того что Бел… — Я запнулся, вспомнив капельки крови, застывшие в волосах моей сестры, как брызги краски, — устроила за школой, мы знаем, что у них нехватка оперативников. Если повезет, они заглотнут наживку и снимут часть людей, ведущих наблюдение за моим домом, чтобы поймать нас перед посадкой и надеть черные мешки на наши головы.

Подумав немного, я добавил к брони третий псевдоним — Бет Брэдли.

— Зачем третье имя? — спросила Ингрид, заглядывая мне через плечо.

— Для Бел, — ответил я. Я рассчитываю на тебя, сестренка. — Если они так и не поймали ее, то подумают, что она с нами. Тогда им придется послать своих лучших людей.

— Черт. — Ворчание Ингрид возвращает меня в настоящее. Она пристально наблюдает за машиной.

— Что такое?

— В машине только один человек.

— Это ведь хорошо?

— Это очень плохо. Слежку ведут команды по два человека, никаких исключений. Второй тоже должен быть тут. И если его нет в машине, значит, он внутри дома.

— Мы можем взять их по отдельности?

Ингрид смотрит на меня как на идиота.

— Извини, — шипит она, — в последнее время я слишком мало сплю, так что, видимо, задремала и пропустила пару лет, за которые ты успел превратиться в ниндзя.

Воцаряется обиженное молчание.

— Можно было и не язвить.

— У них открытая радиосвязь. Попытаемся ударить одного — второй вызовет подкрепление в ту же секунду, стоит нам хотя бы щекотнуть его напарника.

Она раздосадованно выдыхает и закрывает глаза, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, обдумывая варианты развития событий. Судя по ее бледности, ни один из них не годится.

— Нужно уходить, — наконец говорит она. — Это самоубийство в семнадцатой степени. Мы можем уехать куда угодно: в Токио, Мумбаи, Момбасу. Мы опережаем их на двадцать четыре часа, у нас целые сутки форы, которые я постараюсь растянуть на всю жизнь, если только сейчас мы дадим задний ход. — Она открывает глаза, и в темноте они кажутся очень тусклыми. — Прошу тебя, Пит. Если мы пойдем дальше, все наши старания псу под хвост.

Ее просьба повисает в воздухе, а я поворачиваюсь к машине.

— Пока я буду разбираться с ним, — спрашиваю я, — ты сможешь справиться с тем, кто находится в доме?

— Пит?

— Сможешь или нет? Просто ответь.

Она беспомощно пожимает плечами.

— Зависит от того, кто там. Я два месяца занималась единоборствами, как и любой другой оперативник, но оценки у меня, — она потирает шею, словно вспоминая старую травму, — были средними.

Я обдумываю наши варианты. Я могу уйти сейчас: Токио, Мумбаи, Момбаса; автомобильные гудки, выхлопные газы; анонимность толпы в новом городе; новое имя, новая жизнь, новый язык; найти работу, завести семью; не расставаться с прошлым, которое я буду пытаться забыть, а оно будет упрямо лезть ко мне в кошмарах; вздрагивать при звуке любого шага на лестнице. И хуже всего: никогда не узнать.

Никогда не узнать почему.

Гёделя называли Почемучкой, и посмотри, как он кончил.

Иногда смелость — это понимание того, чего ты боишься больше всего на свете.

— Иди, — говорю я ей.

— Но, Пит, — Ингрид кажется совершенно потерянной. — Да как ты вообще… Пит!

Но я уже встал, иду, сворачиваю за угол. Я подавляю нелепое желание начать насвистывать. Просто делаю то, что и всегда: иду по своей улице, как всегда; мимо голой березы, как всегда; перепрыгиваю трещины в тротуаре — я же могу провалиться!

Белый автомобиль уже как будто удвоился в размерах, скоро проглотит меня, проглотит весь мир. Темные окна светятся, и я чувствую, как вся улица давит на меня, давит, давит своим весом. Остановись, Пит! Мой дом теперь враждебная территория, но все-таки хорошо мне знакомая. Проходя мимо подъездной дорожки дома номер 16, я хватаю с ворот расшатанный кирпич и пригибаюсь, не сбавляя шага. Господи, как же холодно. Я подбрасываю кирпич в руке, как мячик, словно вышел поиграть на улицу, как обычные дети, на которых я смотрел из окна своей спальни, не осмеливаясь приблизиться.

Машина уже просто огромная. Страх обволакивает мое сердце и берет в тиски. Осталось всего двадцать шагов, двадцать шансов передумать. Я слышу хруст своих подошв по морозному тротуару — шансы раздавлены ими.

Девятнадцать, восемнадцать, семнадцать…

Паника сковывает горло, и дыхание вырывается мелкими клубами пара, как из трубы паровоза. Вопрос Ингрид эхом отдается у меня в голове: «Пит, да как ты вообще…»

Я думаю о Шеймусе, вперившем в меня взгляд. Об ужасе, отразившемся на его лице за мгновение до того, как пуля Бел размозжила ему череп. Думаю о Доминике Ригби. Бел истязала его, но там, в больничной палате, он бросал на меня такие жалкие, перепуганные взгляды, как будто это я довел его до больницы. Это от меня он так старательно отводил глаза.

Четырнадцать, тринадцать.

Бел причиняла им боль, Бел убила их, но боялись они меня. Не знаю почему, но факт остается фактом. Я вселял страх.

Я спрыгиваю с обочины, и мне кажется, что я стою на платформе перед мчащимся поездом.

Десять, девять, восемь, семь. Я равняюсь с капотом машины. Должно быть, водитель уже видит меня в зеркале. Может, он прямо сейчас разговаривает со снайперами в окнах; может, мой затылок уже взят ими на мушку. Самоубийство в семнадцатой степени.

Каждое нервное окончание внутри меня кричит: волк волк волк.

Три… два…

— Но волк — это моя сестра, — шепчу я вслух, поравнявшись с водительской дверью. — А страх — это мой друг.

Один.

Я замахиваюсь кирпичом.

Окно рассыпается сверкающим дождем, нарушая тишину. Я успеваю заметить испуганные глаза и просовываю руки в пробоину, разрывая рукава о стеклянные зубья, оставшиеся в раме. Я жмурюсь от страха, но кое-как могу разобрать мельтешащую фигуру мужчины: он лезет в куртку, нашаривает что-то под мышкой. У него пистолет. Мои слепо ищущие руки хватают его за волосы, мокрые от пота. Они выскальзывают, и я хватаю его за уши, разворачивая лицом к себе.

Сильные руки стискивают мои запястья. Кислота бурлит в горле. Проклятье! Сейчас он отцепит меня от себя, сейчас он меня застрелит. Пиф-паф, Питти. Ты труп. ТЫ ТРУП! Он так сильно дергает меня за запястья, что, кажется, вот-вот переломает мне руки. Я представляю, как трещат кости, разрываются артерии, мои руки становятся лилово-черными, а я истекаю внутренним кровотечением. Он занимался единоборствами, а я тощий и слабый, я недостаточно силен, чтобы выстоять…

Но тебе и не нужно быть сильным, Питти, тебе нужно лишь сделать его слабым.

Я заставляю себя открыть глаза и посмотреть на него в упор. Сердцебиение успокаивается. Давление на мои руки ослабевает. Он смотрит на меня через разбитое окно, кровь отливает от его лица. Он пытается отодрать от себя мои руки, но он слаб, как младенец, и сопротивляться ему легко. Он дрожит, его рот беззвучно открывается и закрывается вокруг мертворожденных протестов.

Вот и она. Она внутри него, я чувствую.

Паника. Моя паника.

Я понимаю это по тому, как дрожит его голова в моих ладонях, по запаху кислого пота, пропитавшего его волосы, я слышу это в его судорожном дыхании. Я понятия не имею, сколько времени проходит. Может, часы, а может, микросекунды.

Я даже сочувствую ему. Я точно знаю, где он сейчас: я пропадал в этой шахте столько раз, что и не счесть. Я бью его кирпичом по затылку. С остекленевшими глазами, он резко падает вперед.

— Пит. — Я оборачиваюсь и вижу Ингрид, которая стоит в дверях моего дома с вылезшими на лоб глазами. — Что ты с ним сделал?

— Я не знаю, — отвечаю я.

Но я знаю. Я передал ему свою панику, я заразил его ею, и меня медленно осеняет… Как всегда.

Мне тошно, и я чувствую свою вину перед ним, но какая-то часть меня захлебывается восторгом от этой силы, а другая часть из самой глубины смотрит на мои окровавленные руки и думает, что в следующий раз выйдет лучше.

«Нужно практиковаться», — шепчет мне голос Бел.

Заткнись.

Ингрид быстро шагает вперед и открывает дверцу машины. Она нащупывает под мышками обмякшего мужчины телефон и пистолет и проверяет пульс.

— Хм, — задумчиво произносит она. — Он может проснуться в любой момент. В багажнике есть буксирный трос. Возьми и свяжи его, ладно?

Я повинуюсь, а она убегает и возвращается, сминая в руках какую-то темную ткань, и засовывает комок в неподатливый рот шпиона. Я перевязываю его тросом, и он сонно шевелится. Ингрид раздумывает, не врезать ли ему снова, но отказывается от этой мысли и только проверяет его дыхание.

Я все-таки не могу не спросить.

— Ингрид?

— Да?

— Это мои носки у него во рту?

— Первое, что попалось под руку, — оправдываясь, отвечает она.

— Но… у меня ноги сильно потеют.

Она пожимает плечами и направляется обратно в дом.

— Извини, — шепчу я бессознательному шпиону, — за носки. — Темная кровь блестит у него в волосах и на шее. — И… за все остальное.

Я поворачиваюсь и бегу за Ингрид.

Мама обвела напоследок взглядом развороченную мной кухню. Она нахмурилась, наклонилась и подняла с пола, из-под завалов яичной скорлупы, мучной пыли и битого стекла, фотографию в рамке. Мама протерла рамку и поставила на холодильник, где та всегда стояла. Она одарила меня ласковой улыбкой. «Мы справимся, — говорила эта улыбка. — Я верю в тебя». Затем мама скрылась за дверью.

Несколько секунд я так и стоял, опершись на метлу, дрожа и чувствуя боль, оставшуюся после схлынувшего адреналина. Я уставился на фотографию. Это был черно-белый снимок Франклина Делано Рузвельта в момент произнесения второй инаугурационной речи. Под самим снимком была напечатана самая известная сентенция из этой речи:

«Нам нечего бояться, кроме самого страха».

…к дверному звонку, но что-то меня останавливает. В передних комнатах не горит свет. Учитывая поздний час, в этом нет ничего удивительного, и все же…

Я присаживаюсь на корточки рядом с обнесенной кирпичом клумбой. Почва еще влажная от дождя, и я чую густой суглинистый запах, когда переворачиваю четвертый кирпич. Мне становится немного легче дышать. Многое могло измениться за три без малого года, но ключ, утопленный в земле, все еще тут. Червяк, прячась от меня, зарывается в землю. «Везучий засранец», — думаю я. Потому что в это время голос, который я никогда не умел заставить молчать, нашептывает мне: «Что, если я впаду в ступор? Если я запаникую и нас обоих убьют?»

Страх наслаивается на страх поверх страха, словно океанская волна вздымается надо мной, готовая обрушиться. У меня нет другого выбора, кроме как идти в ее тени.

Просто иди.

Я вхожу, стараясь не шуметь, но ключ в замке щелкает громко, словно ломается кость. Я делаю паузу, пока глаза привыкают к темноте. У двери стоит полукруглый столик. На нем — открытый пластмассовый контейнер со связкой ключей внутри. Еще одна связка лежит рядом с контейнером, на деревянной столешнице. В остальном же прихожая совершенно пуста — стены, потолок и ковер. Никаких фотографий. Я проскальзываю в дверь справа и оказываюсь на кухне.

На кухонном столе выстроен танковый батальон продуктовых контейнеров, в общей сложности четырнадцать штук. Под надписями шрифтом Брайля я могу разглядеть надписи маркером, старые надписи, которые успели стать бесполезными, пока болезнь все сильнее и сильнее подъедала его сетчатку: СОЛЬ, БАЗИЛИК, КУРКУМА. Доктор А любит готовить. Бутылки с маслом и уксусом стоят вдоль стены, их расположение отмечено каплями высохшего клея на плитках, а к горлышкам прикручены спиртовые датчики. Полностью укомплектованный набор столовых приборов стоит на виду. Я представляю, как профессор передвигается на ощупь и по памяти, тщательно убирая за собой, чтобы в следующий раз все оказалось там, где нужно. Всему свое место, и все на своих местах.

Разделочный нож, которого не хватает в причудливой японской подставке для ножей, почти вопит о своем отсутствии.

За кухней находится гостиная. Мебель жмется к стенам. Кабели закреплены. На каждом столе по нескольку пластиковых контейнеров, заполненных всякой всячиной, от аккуратно разложенной по номиналу мелочи до пультов дистанционного управления. Бросается в глаза, что книги в шкафу у задней стены рассованы беспорядочно, норовя выпасть и рассыпаться, как карточный домик. Возможно, это связано с тем, что доктору А читает Дин. Надеюсь, что так.

Я выхожу в коридор. Парадная дверь манит, вставленное стекло позолочено светом уличного фонаря. Я могу просто уйти. Но зияющая щель в подставке для ножей не дает этого сделать. Я поворачиваюсь и поднимаюсь по лестнице. В любом другом доме то, что я вижу на верхней ступеньке, могло бы оказаться чем угодно: кипой одежды или сумок, сваленных бесформенной грудой, так что мои глаза обманываются и видят колени, локти, позвоночник. Но только не здесь, где все содержится в фанатичном, необходимом порядке. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не броситься наутек.

И только подобравшись ближе, я узнаю его, и у меня перехватывает дыхание от облегчения, смешанного со стыдом. Это не Доктор А, это Дин. Я кладу пальцы ему на шею. Кожа теплая, но в течение мучительной доли секунды я не чувствую пульса. А потом, слава богу, вот они, сильные, здоровые пятьдесят два удара в минуту.

— Дин? — Голос доктора А сдавленный, дрожащий. — Пожалуйста, Дин, ответь мне.

Он доносится из комнаты справа от меня. Я встаю, кладу подушечки пальцев на дверь и толкаю ее.

В спальне чисто, как и во всем доме, за исключением двух моментов: простыни, смятые и взбитые, как арктический ландшафт из окна самолета, и доктор А. Он полулежит в дальнем углу, его пижамная рубашка спереди почернела от крови, накапавшей вроде бы из сломанного носа. У него вся борода в ней запачкалась. Его руки беспомощно сжимаются и разжимаются в кулаки, из порезов на ладонях, которыми он заслоняется от незримого для него, одетого в черное нападающего, течет кровь. Я наблюдаю, как он в отчаянии пытается выползти из своего угла, крича:

— Дин! — Но Бел толкает его рукой в перчатке и держит за грудки.

В другой руке у нее нож.

— С Дином все будет в порядке, доктор А, — тихо говорю я. Бел поворачивается ко мне, но ничего не говорит. — Она пришла сюда не за ним.

— Питер? — восклицает доктор А. — Питер, что ты здесь делаешь? БЕГИ!

— Именно это она и велела мне сделать.

Но, глядя на нее, я чувствую, как мой пульс приходит в норму и тошнота откатывает от горла. Даже сейчас, когда она собирается убить человека, которого я считал своим другом, моя сестра успокаивает меня.

— Она велела мне бежать, — продолжаю я, — и я подумал, что она пытается защитить меня — она всегда пытается меня защитить. Но оказывается, она просто хотела отвлечь от меня внимание, чтобы сделать это.

Бел делает три быстрых шага назад в угол комнаты, чтобы видеть нас обоих одновременно.

— Я защищала тебя, — тихо говорит она. — Он тобой манипулировал, Пит. Он предал тебя.

В ее голосе звучит мольба, и, несмотря на все, я чувствую прилив гордости. Бел, эта машина для убийства, нуждается во мне и в том, чтобы я, и только я, верил ей, был на ее стороне и не винил ее.

И я не виню. Я знаю, что это не ее вина.

— Питер, — задыхается доктор А. — Умоляю, я не понимаю. Что происходит? Я не знаю, о чем она говорит. Скажи ей. Она тебя послушает. Она послушает.

Его голос напрягается, и из горла вырывается вой. Я бросаюсь к нему через всю комнату, с подозрением глядя на сестру, стоящую в углу.

— Пойдемте, доктор А. Все в порядке, — стараюсь говорить максимально спокойно. — Садитесь, у вас дрожат ноги.

— Но Д-Дин…

— С ним все будет в порядке, я только что проверял.

Я беру его за руки. У него стариковские руки, мясистые и седые. Его ладони скользкие от крови. Я опускаю его на ковер, пока он не приваливается спиной к стене, раскинув босые ноги. Я устраиваюсь перед ним в позе лотоса.

— Как долго вы были моим учителем математики, доктор А? — тихонько спрашиваю я.

Он непонимающе разинул рот.

— Как долго? — повторяю я настойчиво.

— Ч-четыре или пять лет?

— Пять, — подтверждаю я. — Помните ли вы наш первый совместный урок пять лет назад?

— Н-нет.

— Мы проходили вероятности. Я впервые с ними столкнулся, и мне очень понравилось: «Вероятность любого из двух независимых событий, происходящих абсолютно случайно, равна вероятности одного, умноженной на вероятность другого, так что вероятность того и другого вместе меньше, чем вероятность любого из них в отдельности». Помните?

Он озадаченно кивает.

— Питер, что ты…

— В стране меньше сотни слабовидящих учителей, — говорю я. — Значит, вероятность того, что учитель окажется слепым, составляет примерно один к шести тысячам. И как вы думаете, каковы были шансы у меня, математического вундеркинда, по чистой случайности попасть к слепому учителю математики на целых пять лет подряд, особенно когда…

Но мне не нужно заканчивать предложение. По его лицу я вижу: он уже знает, что я собираюсь сказать.

Когда слепота — это единственное, что может защитить вас от моего влияния.

Я всегда следил за его глазами, но они, конечно же, никогда не останавливались на мне. Он дрожит, дергает себя за бороду, издает тихие всхлипы, которые кажутся сорвавшимися попытками заговорить. Он боится — но это его собственный страх.

— Вы тоже часть этого, — тихо говорю я. — Вы один из них.

И тогда рядом с нами садится Бел, так тихо, что доктор А даже не реагирует, когда она подносит нож к его плечу, к тому месту, где его пижамная рубашка расстегнулась, и невесомо проводит по пегой коже над ключицей. Костяшки ее пальцев белеют, когда смыкаются на рукоятке. Я изучаю лицо Артурсона. Он предал тебя. Бел права. И мама, и Ингрид тоже. Все меня предали, кроме Бел. Бел делает это ради меня. Какое право я имею сомневаться в ней?

— Не надо, — выдыхаю я тихо и на мгновение пугаюсь, что она этого не услышала, но нож не двигается. — Оставь его, — говорю я ей.

— Почему?

Мои глаза находят ее в темноте.

— Чтобы ты знала, что способна на это.

Она отворачивается.

«Не надо», — думаю я. Не будь той, кем она тебя сделала. Тебе не нужно становиться такой. Подумай. Я стараюсь отдать ей все: мое сомнение, мою нерешительность. Проходит ровно семнадцать секунд, но мне кажется, что прошла вечность, прежде чем она заговаривает.

— Ну и… что же нам с ним делать?

Нам. Мне становится капельку легче дышать.

— Как долго Дин пробудет без сознания? — спрашиваю я.

— Тот парень на лестнице? — она пожимает плечами. — Недолго.

Я на мгновение возмущен такой расплывчатостью.

— Свяжи его, — говорю я, глядя на доктора А. — Дин найдет его, когда проснется. Сбрось все телефоны и компьютеры в унитаз, это выиграет нам немного времени.

Мне одновременно и спокойно, и тошно оттого, что она не спрашивает: времени на что? Мы всегда думали одинаково.

Я направляюсь к двери, не глядя, пойдет ли она за мной.

Моя сестра ввалилась на кухню, сонно почесывая голову, оглядела кавардак, пожала плечами, как будто это пустяк, и опустилась на колени посреди этого безобразия. Я сел рядом с ней, и мы работали вместе, раскладывая все по местам, убирая и приводя в порядок.

Мы — настоящая команда.

Динь-дон!

Для пяти утра звонок звенит оскорбительно бодро, но дверь открывается прежде, чем я досчитываю до трех, и в уголках глаз на старушечьем лице, возникающем в проеме, нет ни намека на сон.

— Миссис Грив! — восклицаю я, скидывая капюшон куртки. — Рад вас видеть! Я Пит, Пит Блэнкман. Я был у вас пять дней назад с мамой. Вы, наверное, помните ее, у нее…

Но слова «хлестала кровь из раны в животе» не успевают сорваться с моего языка, потому что престарелая привратница 57 широко распахивает дверь, с окаменевшим и мрачным лицом. Она смотрит поверх моего левого плеча и кивает.

— Кому вы киваете, миссис Грив? — я театрально оглядываюсь через плечо и слежу за линией ее взгляда, упираясь в слуховое окно дома напротив, стекла в котором светятся голубым рассветным светом.

— Ах, да! Ваши мальчики-снайперы. Ну, им-то я нужен живым; по крайней мере, надеюсь, что это так и выстрел в голову мне не грозит. Тогда в ногу? В лодыжку? В колено? О господи, в позвоночник? Неужели они рискнут меня парализовать? Пожалуй, глупо надеяться, что у них там транквилизаторы, а то сон бы мне не помешал…

Моя болтовня не вызывает никаких изменений на сморщенном лице миссис Грив, но позволяет мне потянуть время на несколько драгоценных секунд.

— …Они не торопятся, я смотрю? Может, у них там пушки заклинило? Или перерыв на чай? Ну и момент, не то чтобы я был против полакомиться тортиком, но все же… в любом случае уверен, они скоро вернутся.

Трескучий звук сотрясает воздух, и мышцы вокруг моего позвоночника сжимаются, а затем расслабляются. Это всего лишь щеколда на входной двери дома напротив, поразительно громкая в утренней тишине. Мы с миссис Грив наблюдаем, как распахивается входная дверь.

Когда оттуда на улицу выходит фигура, вся моя смелость съеживается внутри меня в клубок.

Бел не узнать. Ее волосы и одежда перепачканы кровью, темной и запекшейся. Она промокла насквозь, но похожа не на убийцу, а скорее, на работника скотобойни, который разминает ноющие мышцы после долгого дня работы на бойне. Ее глаза, белеющие на этом красном фоне, не мигают, когда она переходит улицу.

Демон.

Так когда-то называла ее наша директриса, и теперь она действительно похожа на демона. Дверь, из которой она вышла, выглядит за ее спиной как портал в ад. Я не могу не представить себе картину, которую она должна была оставить после себя, чтобы выглядеть вот так. Не иначе снайперов расчленили или насаживали на тупые стволы их собственных винтовок. Даже ее походка кажется неестественной, величественной и в то же время невероятно стремительной. Через мгновение она уже стоит перед нами, и металлический запах бьет мне в ноздри. Миссис Грив выглядит потрясенной. Она переводит взгляд с меня на нее, и из ее горла вырывается сдавленный вздох.

— Лабиринт. Ключи, — тихо говорит моя сестра. — Быстро.

— Преданность и жажда справедливости — хорошие качества, Питер. — Тон Риты был ласковым и хрупким, как снежинка. — Но это личные интересы, а не корпоративные, и наша организация такого обычно не одобряет.

Но потом, всего через несколько секунд, говоря о моем отце, она сказала:

— Он нас тоже пугает, Питер.

Да, она могла солгать, могла изобразить пыл в глазах, подделать дрожь в голосе, но я так не думаю. И в глубине души какая-то часть меня, о существовании которой я едва подозревал, обратила на это внимание.

— Сюда, — говорю я Бел, изучая обрывок бинта в своей руке. Шариковая последовательность Л и П все еще слабо читаема на фоне жесткой от крови ткани.

Мы спешим по коридорам, каждую секунду заново удивляясь, что нас до сих пор не схватили, не расстреляли, не убили. Каждый вдох дает нам смелость верить в следующий.

Лабиринт так же отвратителен, как и пять дней назад, свет от люминесцентных ламп, привинченных к потолку, так же режет по глазам, как хлорка. Удушающая пыль поднимается от кирпичей, потолок, кажется, вот-вот рухнет мне на голову, просто назло, зато, по крайней мере, сегодня я не хромаю. Сегодня, несмотря на свой страх, я двигаюсь с определенной целью.

Не считая редких утешающих перешептываний, тишину нарушают только наши торопливые шаги, тяжелое дыхание и периодически хруст, когда Бел проходится молотком по очередной камере слежения.

— Совсем расслабились, да?

В голосе Бел слышится нетерпение. Не может дождаться, понимаю я с восхищением. У нас с ней похожая кожа, она одинакового оттенка и одинаково усыпана веснушками, но под ней Бел совсем другая. Каждая ее частица кипит желанием вступить в бой.

— Почему они до сих пор не пришли за нами? — недоумевает она.

— Мне кажется, они боятся.

Может быть, мне это только кажется, но я чувствую, как страх этого места смешивается с моим. Еще один побочный эффект маминого вмешательства? Мои кости гудят: камертон в тональности «замуровать его к черту».

— Чего? Нас всего двое.

— Да, именно это их и пугает.

Она вопросительно смотрит на меня, но мне это кажется очевидным. 57 перестраховывается и боится сделать неверный ход. Мне это слишком знакомо — как район, испещренный тупиками, где было бы легко заблудиться, если бы вы не выросли, гуляя по его улицам.

— Они шпионы, а не солдаты. Они всех подозревают в заговоре, в блефе, который можно раскрыть. Вряд ли им придет в голову, что двое семнадцатилеток додумались брать самое секретное шпионское агентство Великобритании на абордаж.

И, если так посудить, кто может их винить?

— Кроме того, — добавляю я, уворачиваясь от фонтана брызг, когда Бел сбивает очередную камеру, — они по профессии наблюдатели, а ты колошматишь их глаза. В центре их лабиринта теперь слепое пятно. Они не знают, что может в нем скрываться, и не спешат это выяснять, потому что не хотят быть убитыми. Они тянут время и ждут, когда мы выдадим себя.

Бел поворачивается, глядит на меня впечатленно, и я сияю.

— Ну ты даешь, — говорит она. — Доктор Страха.

— Мне нравится, как ты это говоришь.

— Да?

— Как будто это сверхдержава, а не семнадцать лет жизни с букетом нервных расстройств.

Она пожимает плечами.

— Почему это не может быть и тем и другим?

Я застенчиво улыбаюсь, но говорю только:

— Сейчас налево.

На этот раз Бел бросает неуверенный взгляд на указания, нацарапанные на повязке. К этому времени она уже заметила, что мы им не следуем.

Все, как оно и должно быть. Если мы двинемся к ним напрямую, нас сразу убьют. У нас есть крошечное окно, в несколько минут, пока они в растерянности будут пытаться понять, что мы задумали. Разумеется, они будут опасаться красноволосого кровавого урагана, весело идущего рядом со мной. Это наш шанс, и мы должны им воспользоваться.

Хрясь…

Последняя камера. Последнее «хрясь» и снег из дробленого стекла.

— Хватит, — говорю я.

Надеюсь, хватит. Те четыре минуты, что мы здесь пробыли, кажутся месяцами. Восемьдесят или около того миллилитров пота, которые я выделяю, кажутся океаном. Моя рубашка приклеена к спине.

— Наконец-то, — тяжело выдыхает Бел.

— Помни уговор, — говорю я.

— Я сдержу обещание, если ты сдержишь.

Она смотрит на меня так, словно впервые видит.

— Знаешь, Пит, может, ты у нас получил докторскую степень по страху, но я тоже быстро учусь.

— Да?

— Да.

— И что?

— То, что ты и сам кого хочешь напугаешь, просто это не сразу бросается в глаза.

Ее ладони все еще красные, пот не дает им высохнуть. Медленно, уверенно она размазывает кровь по моему лбу и щекам. Ком подступает выше. По мне, пахнет настоящей кровью.

— Ты готов? — спрашивает она.

— Ни капельки, нет, совсем не готов.

— Тогда вперед.

Я шел за Ритой по коридорам, щурясь от яркого света продолговатых ламп. Налево, направо, направо, снова налево. Я царапал на забинтованной руке какие-то каракули и отстал. Мне казалось, сейчас она исчезает в боковом туннеле, ее смех эхом останется позади нее, оставив меня одного описывать безумные круги, пока я не начну в отчаянии биться головой о стену.

Ободряющие слова сменяются приказами остановиться, угрозами стрелять, выстрелами.

БАБАХ!

Этого звука, замкнутого в туннеле, почти достаточно, чтобы сбить меня с ног. Стена брызжет осколками и пылью в миллиметрах от моей голени. Пошатываюсь и, чтобы не упасть, хватаюсь за кирпичи горячими, опухшими ладонями. Я резко сворачиваю за угол.

Кто-то рявкает: «Прекратить огонь!» — и следом: «…живым!» Теперь единственные звуки здесь — мое прерывистое дыхание и синкопы сапог, преследующих меня. Внутренне крича, я убегаю, вписываясь в повороты почти вслепую, едва замечая след из раздавленных объективов камер. Во рту привкус рвоты и металла. Туннели искажают эхо, и я понятия не имею, насколько близко мои преследователи. Каждый раз, когда я замедляюсь, чтобы свернуть за угол, мне кажется, что они дышат мне в затылок, но почему-то я опять вырываюсь вперед.

Бегу, не разбирая дороги. Рикошетом отскакиваю от стен, и мое дыхание разъедает легкие, а ноги становятся свинцовыми, но каким-то чудом продолжают двигаться, и земля продолжает вращаться у меня под ногами.

Поймайте меня, если сможете, мальчики и девочки! Я боюсь так, как ни одной из ваших жертв и не снилось! Это должно стоить как минимум пары миль в час.

Но постойте, что это… Слушай, пытаюсь приказать я себе. Слушай! Но от топота моих ног и шума крови в венах закладывает уши. Я борюсь с ящером, который занял шоферское место в моем мозгу, пытаюсь снять его когтистую лапу с акселератора, чтобы я мог услышать…

Да. Теперь я уверен. Сапоги позади меня замедляют ход. Не сильно, но я слышу, как их ритм сбивается, появляется неуверенность в шагах.

В груди нарастает злобное ликование.

Вы заблудились! Я торжествую. Вы знаете все безопасные пути в своем лабиринте, все правильные ходы туда и обратно, но никогда не утруждали себя изучением неправильных ходов. Вы просто исчезли с карты мира.

В конечном счете это, конечно, не будет иметь значения. Разумеется, они оснащены GPS-трекерами и поддерживают открытую радиосвязь с базой. Вне всякого сомнения, даже без их драгоценных камер штаб-квартира наблюдает за скоплением светящихся зеленых точек на электронной карте и вернет их обратно домой…

Если у них хватит времени.

Я слышу окрики, затем крики, затем выстрелы, заглушающие голоса. Я шатаюсь, чувствуя каждый выстрел как сердечный приступ, и борюсь с собой, чтобы не развернуться и не побежать назад, помочь Бел, но я не могу. Она — моя аксиома.

Крик в туннеле нарастает вразнобой с эхом: «Откуда она взялась?»

«Оттуда, откуда обычно приходят чудовища», — думаю я, тяжело дыша, и меня шумно рвет на пол. Я вытираю лицо и, шатаясь, иду дальше. К выходу из лабиринта.

Я представляю себе, как она выскальзывает из коридора и наносит удар так быстро, что враг даже не замечает, что в него попали, и сразу же снова исчезает. Я представляю, как они ходят по кругу, по рации моля о подмоге. Представляю себе их диспетчеров, сидящих перед мониторами, полными статики, в наушниках, полных криков. Слепые, беспомощные и немые, они наблюдают за тем, как их зеленые точки одна за другой замирают.

Сапоги снова начинают бег. Некоторые отступают, становясь все слабее и слабее в стремительном отступлении, но две, нет, три пары из них приближаются ко мне. Быстро. Я слышу инструкции, отрывистый шепот с хриплым придыханием: «Кролик» — и слово, от которого меня бросает в дрожь: «Заложник».

И вот я снова бегу, уводя их прочь, а они гонятся за мной, как за зверьком, в честь которого меня прозвали. Но я уже не кролик…

Короткий крик, и три пары сапог становятся двумя. Я не хочу этого делать, но это так приятно, так правильно. Я никогда не знал, как сильно меня тянуло к этому, пока не почувствовал сам. Каждая тень резка, каждое эхо отчетливо слышно. Я не могу сдержать коварную ухмылку…

…волки охотятся стаями.

Когда я перестаю бежать, то сразу же падаю навзничь.

Мышцы на ногах и руках распухли. Мои легкие слишком устали, но продолжают качать воздух. Если кому-то из агентов удастся проскользнуть мимо Бел, мне конец. Мне кажется, с тех пор, как я в последний раз слышал чьи-то шаги, прошла непостижимая вечность, хотя на самом деле, наверное, не больше пары минут.

Кирпичи, к которым я прислонился, удивительно удобны. Уверен, я буду в полном порядке. Наверняка она их всех уложила. Если бы только можно было немного вздремнуть… Держи глаза открытыми, Блэнкман, черт тебя дери!

Есть, сержант!

Отупело я смотрю в потолок в течение четырех, пяти, шести секунд, прежде чем выпрямиться. Оглядываюсь вокруг. Я нахожусь в квадратной кирпичной камере. Четыре кирпичных выхода: все нетронутые молотком, пулями или кровью, все одинаковые. Я понятия не имею, где север, юг, восток или запад. Я на взводе, и я потерял ориентиры.

Я заблудился в лабиринте.

Я чувствую первые признаки паники и пытаюсь подавить ее.

«Все в порядке», — говорю я себе, заставляя себя поверить. Это Эйлер.

Я роюсь в кармане, и на один ужасный миг мне кажется, что я выронил эти чертовы штуковины. Но тут складка на ткани моих брюк разглаживается, и я вытаскиваю тонкую коробочку. Десять тонких белых цилиндров светятся в тусклом свете. Мои пальцы дрожат, когда я достаю один из них и перекатываю его в руке. Мелок оставляет на моей коже восковые следы.

«Эйлер», — повторяю я про себя, желая утихомирить свое бешено бьющееся сердце. Эйлер.

Удивительное дело, но Эйлер и не предполагал, что его теорема поможет неврологически генерированным подросткам плутать по лабиринтам, защищающим сверхсекретные правительственные объекты. Он изучал сети: паутины соединенных между собой точек. К счастью для меня, любой лабиринт можно свести к сети. Имеют значение только точки, где вы решаете: налево или направо, вперед или назад. Длины отрезков между этими узлами, изгибы, повороты и обратные пути не важны. Лабиринт — это просто последовательность выбора, как и жизнь.

Теорема Эйлера доказывает, что любая точка лабиринта может быть достигнута из любой другой точки без карты за конечное время, если вы никогда не пройдете одним путем дважды.

Я касаюсь кончиком мелка к стене, делаю глубокий рваный вдох и начинаю путь.

Лабиринт кажется бесконечным, но именно для этого лабиринты и создаются: они заигрывают с нашим первобытным чувством расстояния, дурачат поворотами, пока отчаяние не одолеет нас.

Лабиринты предназначены для того, чтобы заставить вас паниковать. Все, что мне нужно, — это не поддаваться.

Слышите, да? Ха.

Развлекая себя на ходу, я вслух проговариваю аргументы Эйлера. Голос в туннеле кажется жестяным и неубедительным. Панический голосок во мне злорадствует. Ты заблудился, ты в полной заднице. Прими это, и сможешь отдохнуть. Разве ты не хочешь отдохнуть? Разве не устал?

Я слизываю пот с верхней губы, заключаю небольшие сделки с самим собой и нарушаю их. Еще десять шагов, и можно будет остановиться. Ладно, двадцать. Ладно, тридцать.

Голос становится противным. Ты ошибаешься, ты просчитался. Ты бросил Бел, оставил ее там умирать. И ждет там тебя только ее труп. Стены смыкаются, давят мне на глаза, давят на сердце. Ругаясь и обливаясь потом, я бормочу себе под нос: «Первое: двигайся».

И двигаюсь.

Победа над собственной природой — это стратегия миллиметров: десять на сантиметр, семьсот шестьдесят на шаг, миллион шестьсот девять тысяч триста сорок четыре на милю. Продолжай идти и не останавливайся. Что бы ни случилось, только не останавливайся.

Начав со случайных поворотов, я — сперва редко, но потом все чаще — натыкаюсь на петли: повороты, где девственная стена уступает место зыбкой линии сверкающего белого воска. Знак, что я уже бывал здесь раньше. Я узнаю эти ловушки и радуюсь им. Примите меры, чтобы никогда и ни за что не пройти одним путем дважды, — это все, что от вас требуется. Я истощаю лабиринт. Я действую грубой силой. Лабиринт сам себя перерабатывает, потому что он не бесконечен. Его сила имеет пределы, и я достигаю их. Зажав мелок в кулаке мертвой хваткой, я направляюсь к новым, ничем не отмеченным тропинкам.

Продолжай идти.

Она мертва.

Просто продолжай идти.

— Пит!

— Бел!

Я резко поворачиваюсь направо и вижу ее в дальнем конце туннеля. Облегчение грозит разорвать мое сердце. Я бросаюсь к ней, но спотыкаюсь обо что-то мягкое и смотрю вниз. Их трое, и они не двигаются. У двоих шеи расположены под неестественными углами. Из третьего что-то сочится на пол.

— Пит?

Я снова смотрю на нее. У нее огромные глаза.

— Я пыталась. Честное слово. Остальным я… только ломала кости. Они быстро оказались в отключке, но эти трое появились так быстро, и я просто… это инстинкт… я знаю, у нас был уговор, но… пожалуйста, не ненавидь меня.

Она замолкает. Тело у моих ног вытаращилось на меня, глаза тускло блестят. Меня трясет, но я обнимаю ее. Она совершенно неподвижна в моих объятиях.

— Все в порядке. Это была самозащита. Ты молодец, сестренка, ты молодец.

Я чувствую тишину туннеля и отрываю ее от своего плеча. Мы улыбаемся друг другу сквозь слезы.

— Покажи мне остальных.

Она ведет меня чередой резких поворотов. В каждом проходе мы встречаем одинокие фигуры в черном, кто-то стонет, кто-то беззвучно лежит в пыли. Многие конечности согнуты в неправильных местах, но подъем и падение их грудных клеток ослабляет давление в моей.

— Ты использовала лабиринт, чтобы изолировать их.

Она пожимает плечами, как будто это очевидный профессиональный ход.

— Таков был уговор, — говорит она. — Ты сказал, живыми, а живыми сложно. — Она мотает рукой из стороны в сторону, как водопроводчик, описывающий дорогой ремонт. — Я могла справиться только один на один.

Всего их одиннадцать, включая убитых, и это число беспокоит меня, но я не могу понять почему. Мы подходим к одному из них, который кажется чуть целее, чем остальные, бритоголовому молодому человеку, забившемуся в угол и свесившему подбородок на грудь. Если не считать кровавой царапины на щеке, могло бы показаться, что он спит.

— Давай возьмем его, — говорит Бел. — У него даже нет сотрясения мозга. Я его придушивала каждые две минуты. Его сетчатка поможет нам пройти через дверь.

Мы поднимаем его за подмышки, и его голова опасно болтается. «Одиннадцать», — думаю я. Что не так с этим числом? И тут я понимаю — я вижу вспышку красных листьев и зеленую форму фельдшера. Одиннадцать не делится на четыре, а агенты 57, которых я видел на операциях, всегда работали в группах по четыре человека.

— Бел, ты уверена, что всех…

БАБАХ!

Я падаю раньше, чем слышу выстрел. Горячая жидкость просачивается сквозь рубашку, но боли нет. Моя первая реакция — облегчение. Я закрываю глаза и сквозь веки вижу школьную крышу. «Наконец-то получилось», — думаю я.

Но у меня крови нет.

Это Бел. О господи, это же Бел. Она падает и тянет меня за собой. У нее остекленевшие глаза, дыхание перехватывает от боли, но она все равно прижимает меня к стене. Она вскидывает бритоголового мужчину за плечо, помещая его между нами и линией огня. Тот вздрагивает в такт еще трем выстрелам.

БАБАХ. БАБАХ. БАБАХ.

Запах крови в воздухе сгущается. С каждым вдохом я как будто делаю глоток крови, и меня чуть не тошнит. Над нашей человеческой баррикадой я вижу фигуру, ныряющую обратно в боковой туннель. Я вижу ее лишь мельком, но этого достаточно. Рита.

26, 17, 448,0,3337, 9, 1 миллиард, Пи, треугольники, косинусы, интегралы. Моя голова полна математической шрапнели, мои мысли разбиты выстрелами. Чувство, что сердце вот-вот вырвется из груди. Я едва слышу крик Бел.

— ПИТТИ!

Извиваясь, она выползает из-под громады бритоголового агента, и я с трудом поднимаюсь на ноги, думая только об одном: выплеснуть весь свой чистый, калечащий страх на лицо, руки, голос и швырнуть его в моего врага. Этого будет достаточно для разрыва сердца, достаточно, чтобы убить. Я — оружие. Они сделали меня таким, и теперь пусть расхлебывают.

Я кричу, пронзительно, и стучу зубами. Мой крик заполняет туннель, и я представляю, как мой страх следует за ним, невидимый и ядовитый, как нервно-паралитический газ. Рита выходит из укрытия, и наши взгляды встречаются поверх ствола ее пистолета.

«Подавись, мерзкая манипуляторша», — думаю я.

Она даже не моргает, прежде чем выстрелить. Я снова падаю, но на этот раз в меня попадают. В правом плече рвущее, жгучее ощущение, как будто кто-то прижал к ключице автомобильную зажигалку. От моего крика зубы сотрясаются до самых корней. Моя спина касается пола. Белла смотрит на меня сверху вниз, и только когда слезы высыхают, я вижу ее облегчение.

— Ты в порядке! — кричит она. — Тебя едва задело. А теперь беги! — Еще выстрелы, еще сотрясения. У Бел есть пистолет.

Она стреляет, укрываясь мертвым оперативником, ее глаза горят.

— Беги! — снова кричит она, мотая головой назад.

Всего в двух метрах позади нас зияет дверной проем. Она прикрывает меня, тратя свои пули, чтобы я мог убежать. Я колеблюсь. Ты не можешь ее бросить. Только не сейчас. Не снова. Господи, как болит плечо.

Я перекатываюсь на живот и на локтях ползу мимо остывающего тела бритоголового мужчины. К его бедру пристегнут пистолет, и я хватаю его. Он тяжелый и чужеродный в моей руке. Я с трудом встаю на колени, гляжу на Риту жгучими, полными слез глазами и отвожу спусковой крючок.

Черт! Отдача отбрасывает меня назад. Пуля вонзается в потолок, и осколки каменной кладки сыплются вниз. Кажется, будто плечо мне вырвали с корнем. Я моргаю, лежа на спине, пыль от осечки щиплет глаза.

Чья-то рука хватает меня за воротник и рывком поднимает на ноги.

— Питер Уильям Блэнкман, твою налево! — кричит Бел. Я едва вижу ее сквозь кирпичную пыль. — Если ты умрешь здесь, клянусь, я буду ненавидеть тебя вечно. А теперь беги.

Она сильно толкает меня. Теряя равновесие, я бегу, и пистолет, как якорь, тянет мою простреленную руку вниз. Последнее, что я вижу, прежде чем ввалиться в дверной проем, — это силуэт моей сестры, уходящий в пыль.

На охоту.

Рита сложила руки на груди, ее карие глаза терпеливо наблюдали за мной. Стоя в окровавленном платье, она излучала неприятный хирургический прагматизм. За ее спиной огромная металлическая дверь была распахнута настежь, готовая поглотить меня целиком.

— Ты всего боишься, — сказала она, — а я ужасно страшная.

Парадная дверь 57 распахнута настежь, тяжеленная, как ворота мавзолея. Вместо Риты с дерзко скрещенными на груди руками из дверей врассыпную выходят мужчины и женщины.

Они спешат, опустив головы, молча рассеиваются по туннелям, и только их тени порхают по кирпичам. Их здесь десятки. Я смутно узнаю пару-тройку из них — аналитиков, которых видел во время своего первого визита. Их руки пусты, никто не несет ни бумаг, ни ноутбуков.

Мое дыхание, прерывистое и болезненное, замирает в груди. Я съеживаюсь в своей кирпичной щели, уверенный, что кто-то из них заметит меня и закричит в яростном узнавании. Пистолет — мертвый груз в моей руке. Я вздрагиваю и пытаюсь представить себе, что снова нажимаю на курок, но не могу.

А секунды идут, и никто не приближается ко мне. Мой затуманенный страхом мозг постепенно анализирует схему их бегства.

Случайные дверные проемы. Должно быть, они движутся к выходам, выбирая кратчайший путь на открытый воздух. Они не охотятся за мной. Они убегают. «От чего вы бежите?» — задаюсь я глупым вопросом. И вдруг все становится очевидным.

Вы бежите от нас.

Они шпионы, а не солдаты. Конечно. Наверняка у них есть протокол для таких случаев, и в критической ситуации они всегда готовы к отступлению. Никакой паники, организованная эвакуация. Что им защищать в этом месте? Это всего лишь оболочка, маскировка. Однажды обнаруженная, она уже бесполезна. Важна для них только информация, которую они охраняют. В тот момент, когда команда стрелков начала звать подмогу в свои наушники, они наверняка уже сбрасывали документы в печи и вбивали в компьютерах команды удаления. Данные, их главная ценность, будут сохранены целыми и невредимыми в каком-нибудь другом секретном месте.

Но единицы и нули на жестком диске не единственный способ хранить секреты. Последнее хранилище — это сами шпионы, секреты, вписанные в архитектуру их мозга, и поэтому они бегут, спасаясь, разбегаясь, как олени, чтобы сбить с толку преследующего их хищника. Хищника, который носит лицо моей сестры…

…и мое.

— Ты сам кого хочешь напугаешь, Пит.

Спасибо, Бел, я постараюсь не посрамить тебя. Твои слова очень много для меня значат. Я жду, пока скроется из виду последний — дородный мужчина с разбитым носом. Я крепче сжимаю пистолет и иду к открытой двери пустой оболочки бывшего 57.

Офис — это кладбище пустых компьютерных экранов с проводами, торчащими из их задников, как нервные пучки, где процессоры были вырваны и отправлены в мусоросжигатель.

До лифта двенадцать шагов. Двенадцать шансов, чтобы мои нервы меня подвели. Я оглядываюсь на выход. Я знаю, что не стоит этого делать, но оглядываюсь.

Ты все еще можешь убежать, Пит. Ты так хорошо умеешь убегать. Ты настоящий чемпион в этом деле.

Выход — черная дыра позади меня, усиливающая гравитацию. Она тянет меня с той же силой, что и чизкейк, когда мой желудок разрывается от паники. «Сдавайся», — говорит он. Беги. Сделай уже это. Не убежишь сейчас — столкнешься с тем же выбором, только в следующую секунду, и в следующую, и в следующую после этого. Как думаешь, сколько раз ты сможешь продержаться?

— Одиннадцать… двенадцать.

Я шумно выдыхаю. Я даже не осознавал, что считаю, не говоря уже о том, что считаю вслух. Я нажимаю потной подушечкой большого пальца на кнопку и радуюсь, что двери сразу открываются. Я вхожу внутрь, держась неподвижно, как покойник, и не оглядываюсь, пока не слышу, как двери с шипением закрываются за моей спиной.

Часть меня надеется, что дверь в маленький переоборудованный кабинет будет заперта. Она открыта. Ручка легко проворачивается.

Та же часть меня надеется, что кровать будет пуста. Она не пуста. Почти ничего не изменилось в импровизированной больничной палате: черные потертости, оставленные колесами кровати на пороге, полосатый свет, отражающийся от белого линолеумного пола, окно, выходящее на дом с плоской крышей, под тем же октябрьским небом.

Отличие состоит в том, что единственная обитательница комнаты сидит на кровати, сложив руки на коленях мятно-зеленой больничной робы. Ее глаза очень спокойны.

— Привет, Питер, — говорит она.

Облегчение накатывает на меня как цунами. Я бросаюсь к ней. Пистолет с грохотом падает на пол, и я крепко обнимаю ее. Я смеюсь и плачу ей в плечо. «Ты жива, — шепчу я, и мои слезы льются на ее одежду. — Ты в порядке. Я так боялся».

Только все это не так. Я хотел бы, но не могу… Вместо этого я закрываю за собой дверь, а затем с трудом, дюйм по дюйму поднимаю руку, пока пистолет не упирается ей прямо в лоб.

— Здравствуй, мама, — говорю я.

Мы стояли на парковке, зябко кутаясь в пальто, потому что поднялся ветер. Гигантское здание музея заслонило собой весь солнечный свет. Бел не спеша ушла вперед, но мама остановила меня, взяв за руку.

Она обхватила мое лицо ладонями. В ее глазах лучилась гордость, и искры этого огня долетели и до меня, и я тоже засиял.

— Питер, сегодня все состоится только благодаря тебе и твоей сестре. Моя работа, моя жизнь — ничего этого без вас у меня бы не было, ты это понимаешь?

Невероятные вещи происходят ежедневно. Не стоит удивляться, когда они случаются с вами.

Я стою в штаб-квартире секретной разведывательной службы Великобритании, реву и умираю от желания поссать. Я навел пистолет на собственную мать, и когда она говорит, ее голос спокоен, как озеро в безветренный день.

— Что она тебе сказала?

Она. Есть только один человек, о котором мама говорит таким тоном.

— Ничего. Бел мне ничего не сказала. Я сам все узнал.

— Что узнал?

Я смотрю на нее во все глаза, игнорируя вопрос. Пульсация в черепной коробке нарастает, как будто кровеносные сосуды в висках пытаются протолкнуть наружу мраморные шарики. Черные пятна пляшут у меня перед глазами.

— Питер…

— Ты не могла устоять, да? — Мое зрение проясняется, и я вижу, что она примеряет Взгляд № 49: «Озадаченная материнская забота».

— Или ты даже и не пыталась. Близнецы — два разума, две жизни под контролем, с самого момента зачатия. У тебя была идея фикс, и вот представилась возможность воплотить ее в жизнь. Ты, наверное, сочла это за провидение. Какой ученый смог бы устоять?

— Питер, я…

— «Тебе станет лучше, Питти!» — хриплю я сиплым от слез голосом. — «Мы справимся с этим вместе, Питти». Так ты говорила. Ты врала. Все это время, всю нашу жизнь ты врала, я боялся, а Бел злилась, потому что такими создала нас ты. Чтобы мы читали настроение друг друга и программировали мысли друг друга. Пиши, читай, читай, пиши. Белый Кролик, Красный Волк!

Я выкрикиваю наши кодовые имена. Из-за острой боли в плече пистолет дрожит в моей руке, и мама морщится. Интересно, она вообще воспринимает нас как Питера и Анабель или же мы так и существуем в ее мыслях под нашими кодовыми именами?

Озабоченного взгляда как не бывало: она попыталась, потерпела неудачу и двинулась дальше. Теперь ее лицо застыло в маске изумленной невинности.

— Питер, я не понимаю, о чем ты говоришь, — она плавно качает головой, но не прерывает зрительного контакта. — Да, я лгала. Я признаю это. Я работаю на правительство, и это значит, что иногда мне приходится лгать, даже вам. Но я никогда, никогда не сделала бы вам ничего плохого. Я знаю, что тебе страшно. Я все понимаю, дорогой. Но то, как ты мужественно с этим борешься, и чего ты достиг перед лицом своих страхов… я ужасно горжусь тобой.

Ну, это, по крайней мере, правда. Она мной гордится. В памяти всплывает слово, которым она меня описала, и я произношу вслух.

— Я экстраординарный.

— Вот именно, — убежденно говорит она. — Так и есть.

И только тогда я действительно понимаю, что в ее глазах это оправдывает ее поступок. Мама не представляла себе ничего хуже посредственности.

Я помню, как стоял в ее кабинете два с половиной года назад, напившись в первый и единственный раз в своей жизни, и мама показывала мне заметки о необычных способностях экзотических животных — ядовитом осьминоге, доисторической мухе с крыльями, а я развлекал ее арифметикой.

Они — реакция на угрозу окружающей среды, Питер. И это тоже.

Каждым атомом своего существа она верит, что сделала мне подарок.

— Я не хочу быть экстраординарным. Я просто хочу перестать постоянно бояться.

Она пожимает плечами.

— Этого никто не волен выбирать, Пит.

Я не могу глотать, не могу дышать. Я так зол.

— Это больно, ты понимаешь? — завываю я. — Понимаешь, что то, каким ты меня сделала, мучит меня каждый день?

Она выглядит удивленной.

— Я не понимаю, о чем ты. Я бы никогда не причинила тебе вреда. Я люблю тебя, ты мой сын.

— Ты любишь меня, — глухо повторяю я. — Я твоя работа.

Уголок ее губ дергается, словно треснула маска, но я не могу истолковать это выражение. Не могу читать ее мысли. И, наверное, никогда не мог.

— Питер, — говорит она. — Прошу. Давай успокоимся. Поговори со мной. Если ты говоришь то, что я думаю… то это невозможно.

— Не надо. — Мой голос твердый и ровный, и она замолкает, не сводя глаз с пистолета. — Я был в твоем кабинете. Я нашел твои записные книжки — те, что спрятаны. Я все знаю.

— Мои… записные книжки? — Теперь она выглядит озадаченной, испуганной, пораженной, обиженной. — Питер, это сложные идеи, записанные стенографически. Я не знаю, что ты там прочел и как сумел во всем разобраться, но…

— Ингрид тоже их читала. Она все подтвердила. — Я молю ее прекратить, просто не лгать больше. Я держу пистолет, и я умоляю. — Вот так. Ингрид… Ана призналась. Так что перестань притворяться. Я знаю.

Ее лицо наконец застывает с выражением, которого я никогда раньше не видел. Лучше сразу присвоим ему порядковый номер — Взгляд № 277: «Жалость. Безнадежная, тягостная жалость». И прежде чем она открывает рот, я уже знаю, что она собирается сказать.

— Питер. — Голос у нее невыносимо ласковый. — Ингрид не существует.

Мы втроем сидели на корточках в роще за школой, деревья вокруг горели осенним огнем. Мы слышали крики, хруст подлеска и топот бегущих ног, приближавшихся с каждой секундой. Я потел, дрожал, чудом функционировал, уже даже не в состоянии паники — далеко за ее пределами.

Бел сняла пистолет с предохранителя, как будто собираясь отдать его мне, но потом, слава богу, передумала. И вместо этого почти лениво протянула пистолет мимо меня и — о черт о черт о черт — нацелила его в лоб Ингрид.

…Рэйчел Ригби. Она курила и шагала по рыхлым тропинкам Эдинбургского поля, пока Ингрид объясняла ей все тонкости беглой жизни…

— Так почему бы тебе не прочитать ее мысли? — спросил я. Я говорил о ЛеКлэр. Мы стояли под голой лампочкой в импровизированном чулане, который служил 57 тюремной камерой. — Ты ведь этим занимаешься?

— Я не умею читать чужие мысли, Питер, — она хмуро посмотрела на меня. — Только твои.

Наступает долгое молчание.

— Ты кормила ее курицей.

Это единственное, что я могу предъявить. Пистолет повис вдоль моего тела. Я выжат, и последние силы уходят на то, чтобы не упасть.

— И макаронами, — вздыхает мама. — И яблочным пирогом, и сосисками, и пюре, и жарким. Я всегда готовила лишнее, когда ты говорил, что она придет в гости. Еда остывала перед пустым стулом. — Вокруг ее голубых глаз появляется паутина морщинок, а в голосе слышен сочувственный надрыв. — Возможно, мне следовало поговорить с тобой об этом обстоятельнее. Сделать так, чтобы ты все понял. Но с ней ты казался намного счастливее. Ты был так одинок. И я подумала: ну какой от этого вред?

И она даже смеется, глядя на пистолет, но смех быстро иссыхает.

— Кроме того, любой друг, даже воображаемый, мог сослужить тебе хорошую службу и сделать менее зависимым от твоей сестры.

Я слабо качаю головой.

— Ничего не понимаю. — Все я понимаю. — Если Ингрид — иллюзия, мой защитный механизм от одиночества, если я ее придумал, то зачем я придумал то, что она предала меня? С чего мне так себя мучить?

Потому что так всегда происходит. Лекарство всегда стремится к передозировке.

Считай.

…и счет становится тюрьмой.

Поешь.

…пока твой желудок не будет готов лопнуть.

Двигайся.

…и бросайся с крыши.

Говори.

…именно это мы и делали, и согласись, Пит, это ли не самое ужасное?

— Моя сестра х-хороший человек, — упрямо бормочу я.

— Твоя сестра — убийца. Преступница. Она убила пятнадцатилетнего парня. Совсем еще мальчишку. Мне пришлось заметать следы.

«Мне тоже», — шепчет предательский голос внутри меня, но вместо этого я кричу на нее:

— Ты и должна была заметать следы, потому что это все ты виновата! Ты сделала ее такой!

Она так печальна сейчас, никогда ее такой не видел. Два новых выражения за столько же минут. Взгляд № 288: «Разбитое сердце».

— Конечно, ты так думаешь. Ты никогда не мог ни в чем ее обвинить.

Я молчу, потому что как я могу это опровергнуть? Она — моя аксиома, основополагающее предположение. Которое не нуждается в доказательстве. На котором все дальнейшее доказательство строится. Единственный человек, без которого все непременно рушится.

— И поэтому ты решил обвинить меня. — Мама медленно кивает, словно собираясь с мыслями. — Бедный Пит: он так хорошо научился соединять точки, находить закономерности, даже там, где их нет. Только ты мог нафантазировать себе этот безумный заговор и выстроить так, что она оказалась ни в чем не виновата. — Мама резко поднимает голову: — Когда ты узнал? Что она убила этого парня?

«Два года назад», — чуть не говорю я, но молчу, потому что, возможно, правильнее было бы сказать «два дня назад». Два дня назад, когда я вспомнил.

И вот теперь паника действительно набирает обороты. Флуоресцентные огни становятся слишком яркими, кровь пульсирует в висках, сердце стучит в груди отбойным молотком, и пистолет в моих руках словно наковальня, и я не могу думать не могу думать не могу думать.

Я вижу лодыжку, бледную и окоченевшую, торчащую из рулона ковра в переулке за нашим домом. Вижу записку, расшифрованную и скомканную на моем пуховом одеяле: «Я убила человека». И вижу себя два года спустя, сидящего на кухне Аниты Вади, без сил, с поникшими плечами. Я даже не вспоминал о той ночи, пока не выяснилось, что моя мама-невролог работает на правительство, и пока я не нащупал звенья цепочки закономерностей, за которые можно было ухватиться и раскрутить в историю, которую я мог бы рассказывать себе, — историю, в которой Бел ничего не угрожало.

Память. АРИА. Невероятная все-таки вещь.

— Все в порядке, Пит, — мама успокаивает меня. — Все будет хорошо. Я помогу тебе, я же всегда тебе помогала. Я для того и осталась. Мы вдвоем остались. Я здесь, я рядом. А сейчас отдай мне пистолет.

— Но… как же Бел?

Мама слегка обмякает на постели. Она вдруг кажется очень старой.

— Сомневаюсь, что смогу ей чем-то помочь. Я пыталась, поверь мне.

Я наблюдаю за ней. Я не знаю, чему верить.

— Отдай мне пистолет, Пит, пожалуйста.

А вот теперь у меня есть проблема. «Только одна?» — фыркает та часть меня, которая постоянно что-то подсчитывает. Впрочем, да, прямо сейчас имеет значение только одна проблема, и, возможно, это единственное, что когда-либо имело значение.

Ингрид не существует.

Мама знает меня лучше всех на свете, может быть, даже лучше, чем Бел. Если бы она захотела обмануть меня, то выбрала бы именно такую ложь, чтобы заставить меня сомневаться в себе, в своих глазах, в своем рассудке.

Мой предательский мозг подкидывает сцену нашей первой встречи с Ингрид: давным-давно, на уроке математики. Не в первый день занятий, не в середине семестра, когда новенькая неловко стоит перед всем классом, а Артурсон знакомит ее с одноклассниками, а именно тогда, внезапно, когда я был погружен в пучину отчаяния и одиночества. Как ответ на молитву.

Могла ли она быть моей спасительной выдумкой? Вроде мнимого числа, которое используют ученые, чтобы самолеты не падали, а мосты стояли? Квадратный корень из минус одного…

…число, которое математики называют «i».

Образы мелькают в голове, пока я продолжаю рыться в своей памяти, ищу момент, когда существование агента Белокурой Вычислительной Машины было замечено кем-то, кроме меня.

Девочки толпились в ванной, наблюдая за Ингрид, пока та скребла костяшки пальцев. Экраны телефонов мерцали, когда ее снимали на видео, но точно ли это были камеры, или девочки просто переписывались? Смеялись над Ингрид или просто смеялись? Голос Тани Беркли отчетливо звучал в моих ушах: «Боже мой, пошел вон отсюда!»

Я, привязанный к кровати в подвале этого самого здания, пока меня допрашивали. Меня связали, а я все равно бросался на них, размахивая руками и щелкая зубами. На меня натянули капюшон потому, что боялись заразиться от меня страхом? Или просто потому, что я кусался?

Ингрид задавала вопросы, но были ли эти вопросы?

Меня вообще допрашивали? Или просто связали руки?

Но мне жгли грудину, опаляя грудь электрическим током, прикрепили проводочки к вискам, к груди…

К груди!

Медленно убираю правую руку с рукоятки пистолета и заглядываю под рубашку. Мои ищущие пальцы находят шрам от ожога, но он кажется старым и гладким, а не свежим и шелушащимся. Я помню дымящийся чайник, переполненную грелку, обжигающую воду, которой мне умывают лицо, и я не могу сказать, вспоминаю я это или воображаю.

Я никогда не мог их различать.

Я кладу дрожащую руку на пистолет. Боль пульсирует от раны в моем плече, и я едва удерживаю голову на весу. То, что я помню, и то, что, как мне кажется, помню, не имеет значения. Все испорчено и разрушено.

Память — это то, что мы есть.

Память несовершенна.

Нельзя использовать одно конкретное воспоминание, чтобы подтвердить другое свое воспоминание, если вы сами знаете, что воспоминания могут лгать вам. Но воспоминания — это все, что у нас есть. Память не может доказать себя, но нет ничего, кроме памяти, на что я мог бы сейчас положиться.

— Шифр. — Мои губы медленно произносят слова. — Инверсия. Откат.

Как в математике.

Я представляю Гёделя, лишенного сил на больничной койке. Мы не можем быть в этом уверены.

Мама улыбается мне.

— Все в порядке, Пит. Все кончено. Не торопись, у тебя впереди еще много времени. Мы со всем справимся. Вместе у нас все получится, как всегда. Только отдай мне пистолет.

Правда или ложь.

Орел или решка.

Мама или Бел.

И никак не узнать, какой выбор правильный, а какой нет. Мне нужно просто его сделать.

— Отдай мне пистолет, Пит. — Она тянет руки вперед.

Пистолет такой уродливый и неуклюжий в моих руках, и внезапно я больше не хочу к нему прикасаться. Я пытаюсь представить себе, как использую его, и просто… не могу.

— Отдай мне пистолет.

Дуло пистолета дергается, и я начинаю опускать его. Я не могу принять иное решение.