Вот уж такого добра, как яблоки, в деревне, что грязи. Все сады Михникова засажены яблонями, и по каждому Микшан по-хозяйски прошёлся, яблок нагрёб заплечный мешок, а потом расшвыривал их, где придётся. Жрать их, что ли, зелёные…

Влезть в чужой сад и надрать полный ранец яблоков — дело принципа. Изо всех окрестных садов Микшан не бывал только в Евстихеевых посадках. И что замечательно, другие мальчишки тоже обходили стороной стоящий на отшибе сад. Идти туда далеко, а яблоки у Евстихея самые обычные — белый налив и старостино. На базар с такими выйти — никто и не купит, у каждого свои есть.

И тут кто-то из пацанов, возьми да и ляпни, что Евстихей по ночам сидит в засаде с ружьём, караулит свои яблочки.

— И много он народу пристрелил? — презрительно поинтересовался Микшан.

— Так он не жаканом стреляет и не дробью, а крупной солью пополам с рубленой щетиной. Рана получается не смертельная, но ужасно больная и стыдная донельзя, вот никто и не признаётся, лечатся дома.

— Красиво врёшь. Уж не тебе ли Евстихей соли в жопу запустил?

— Не. Я к нему и за деньги не полезу. Слышал, небось, что про него говорят? Я не про ружьё, двустволка у кого угодно есть. А дядька Евстихей — злой колдун. Откуда, иначе, он щетину для зарядов берёт? Кабанчика у него нету и никогда не бывало. Так откуда щетина?

— Щётку купил в магазине и стрижёт, — нашёлся неверующий Микшан.

— А ты его видел в магазине?

— Видел, и не раз.

— Все мужики водку в магазине покупают и сигареты, а дядька Евстихей — макароны и постное масло. Он, что, баба? Нет, он колдун, и водка у него наколдованная.

— Ты ещё что-нибудь придумай. Может он первач из яблок выгоняет, как тётка Клава. Называется кальвадос. Так ему палёная водка, которая в магазине, и в гробу не нужна.

— У тебя, я вижу, на всё готов ответ. Почему, в таком случае, ты сам евстихеев сад стороной обходишь?

— Кто его знает? — Микшан пожал плечами. — Вот недельки через две соберусь и слазаю.

— А чего не сейчас?

— Сейчас интереса нет. Яблоки зелёные, даже белый налив, поэтому сад никто не караулит. Что я, за смородой полезу? Да и есть ли она там?

Так и получилось, что Микшан прошёл мимо окраинного сада, как бы между прочим, а на самом деле, приглядываясь со значением. Евстихея он видел, тот сидел на лавочке и, вроде бы, ничем особым не занимался. Но его безразличный взгляд был очень похож на безразличный взгляд самого Микшана.

А это значит, что охота началась, и война объявлена.

Яблочки в чужом саду наливаются быстро. По своему садику идёшь, сорвёшь яблоко, с виду румяное, куснёшь, сморщишься и кинешь под куст. А у соседа — ох, какая вкуснотень! Спелым соком налилось, смотри, не забрызгайся.

Наступило полнолуние. В такой период всё огородное и садовое произрастание наполняется соком. Умный хозяин именно в эту пору собирает урожай. А похититель, что, хуже? Ему тоже хочется самого сочного яблочка. Одно беда: в полнолуние, как ни ползи, тебя за сто шагов видно. Ползёшь и подставляешь задницу под соль и щетину.

Была у Микшана одна маленькая хитрость, помогавшая удачно обчищать чужие сады. Другие пацаны идут на промысел часиков в двенадцать, в крайнем случае, в час ночи, не позже. Вору, к вашему сведению, тоже надо выспаться. К часу ночи самые бессонные сторожа засыпают. А Микшан ходил за яблоками от двух до трёх часов пополуночи, когда даже петухи в курятнике спят. Школьный ранец, набитый яблоками, прятал в кустах у реки, утром раскочегаривал костерок, пёк яблоки в золе, угощал своих менее удачливых подельников. Печёные яблоки получаются не хуже печёной картошки.

Проход в ограде Микшан присмотрел заранее. Сад был тёмен и тих, лишь в одном окне мерцал огонёк: ночник или лампадка — не разберёшь.

Микшан раздвинул ветки шиповника, заменявшего в этом месте забор, направился к яблоням, стараясь не наступать на грядки. Потому его не особо и ловят, что он приносит не слишком много вреда. Яблок хозяину обычно не жалко, а начнёшь ломать на яблоне ветви, тут тебе и присолят нужное место, да так, что солонинки уже покупать не придётся.

Яблони казались чёрными пятнами, тёмное на тёмном, но для Микшана такой вид был привычен. Ещё минута и можно будет перекладывать урожай в ранец. Но именно этой минуты судьба ему не подарила.

Микшан почувствовал, как ему заломили руку, и одновременно острая боль пронзила нос.

Микшану приходилось попадать в руки сторожам, и он умел вывернуться из самых цепких лап, но сейчас любая попытка дёрнуться на свободу оборачивалась чудовищной болью. И даже не заорать, как следует, потому что крик, оказывается, отдаётся в нос. Оставалось тихонько подвывать и перебирать ногами, поспешая вслед за победителем.

Хлопнула дверь, под ноги легли ступеньки — бум! бум! бум! — каждая отзывалась лютой болью. В подвал его, что ли, тащат?

Вспыхнул свет, обозначив малую каморку без окон. Никак, и в самом деле — подвал. Но вот диво, стены были каменными. Не из кирпича даже, а из серого плитняка, какого в здешних местах ещё поискать.

Но самое непредставимое, дикое, невозможное, была ржавая, не слишком толстая, мелкозвончатая цепь, которая тянулась от его носа к стене и скрывалась меж плит. На такие цепи навязывают на ночь коней, чтобы они ненароком никуда не убрели. Ещё цепные псы сидят как раз на таких цепях.

Микшан ухватил двумя руками за цепь, дёрнул тот конец, что уходил в стену. Бесполезно, не выдрать. А в носу даже эта попытка отдалась острой болью, так что из носа выдирать цепку лучше и не пытаться.

Осторожно попытал изувеченную харю. Там обнаружилось кольцо, даже на ощупь тяжёлое и ржавое. Кольцо прободило обе ноздри и носовую перегородку. Замочка на кольце не было, а о том, чтобы дёргать за него, пытаясь снять силой, не стоило и думать.

Микшан завыл, безнадёжно, как собачонка, которую волокут к реке топить.

— Что, милок, кислые яблочки оказались? — послышался голос сзади. — Оскома замучила?

И не повернуться, не поглядеть на того, кто за спиной. Стой, уткнувшись в стену. Ещё можно вниз глаза скосить. Там стол стоит, дощатый, некрашеный. Таких в деревне полно.

— Дяденька, пусти! — прогундосил Микшан.

— Ишь, как запел! А как яблоки воровать, так героем был.

— Я же ни одного яблочка не сорвал. Хоть проверьте.

— Ещё бы ты сорвал… Тогда, не знаю, что с тобой надо было бы сделать. А так, пришибить тебя до смерти — и дело с концом.

— Как это, ни за что, и пришибить? Меня искать будут. Милиция с собаками приедет.

— С собаками? Это интересно. Псина возьмёт след и приведёт проводника на берег реки, знаешь, где омут. А там найдётся твоя сумка, с которой ты за яблоками ходил. След там и оборвётся. После этого искать будут уже в реке. Может быть, выловят твой сандаль. Да-да, этот самый, не дрыгай ногой.

Разговор напоминал дурацкие пристёбки, но ржавая цепь и острая боль в носу возвращали происходящее в русло реальности. А в реальности уже не подёргаешься, так что остаётся ныть, как нашкодивший малец:

— Я больше не буду! Честное-пречестное!

— Ты ещё перекрестись или честное пионерское вспомни.

— Чево?

— Видали, не помнит. А я, вот, помню.

— Дяденька, хочешь я честное пионерское дам, что больше за яблоками по чужим садам лазать не буду?

— А зачем оно мне? К тому же, ты не пионер.

Говоривший выбрался из-за спины Микшана на свет. Да, это был дядька Евстихей, тысячу раз виданный, в котором, кажется, ничего особого не было. Но почему-то от этого стало ещё страшнее. Хотелось плакать, но не моглось. Нос не позволял.

Живо вспомнилось, как старухи говорили про Евстихея: «Дьявол, колдун окаянный!»

Евстихей вытащил откуда-то стул, уселся напротив Микшана. Цепь небрежно сдвинул в сторону, заставив Микшана взвыть. Выложил на стол большое румяное яблоко и огромный шприц с тонкой иглой. Такие шприцы Микшан видел у ветеринара. Последней на столе явилась прозрачная склянка, украшенная изображением черепа и костей.

Евстихей наполнил шприц отравой и принялся вгонять иглу в румяный бок, негромко напевая:

— Яблочко, яблочко, соку спелого полно!

Микшан сидел, замерев, только губы тряслись. Даже ломотная боль в носу мучила уже не так сильно.

— Ну, как, охота моего яблочка откушать?

— Не-е…

— Правильно. Напоено было ядом, знать, оно. Откуда стихи, знаешь?

— Не…

— Эх, ты, а ещё пионер!

— Я и не пионер вовсе. Дяденька, пусти, больно же…

— Хочешь, чтобы не больно? Яблоко перед тобой. Кусай, через минуту сдохнешь и больно не будет.

— Нет!.. Не надо!

— Тогда терпи.

— Дяденька, миленький, отпусти! Ну, что я тебе сделал?

— Что сделал? Если бы ты хоть до одного яблока дотронулся, враги меня сразу бы нашли. Спрашивается, как бы я от них отбивался? И если тебя, дурака, сейчас отпустить, они тоже, ни минуты не мешкая, меня найдут.

— Да какие у вас враги? Кто на вашу пенсию позарится?

— Хорошо. Интереса ради, покажу, какие у меня враги, и послушаю, что ты потом скажешь.

Евстихей сунул руку за спину, вытащил оттуда большое фарфоровое блюдо с широкой голубой каймой.

— Как оно тебе?

— У нас дома такое же. Бабка, как смокву делает, то потом на такую тарелку выкладывает.

— Правильная бабка. Потому ей нос и не защемило. Вот у меня смоквы нет, я так обойдусь.

Евстихей протёр блюдо рукавом телогрейки, добыл откуда-то одно яблоко и запустил его по краю блюда.

— Яблочко, яблочко, спелое румяное, покатись по блюдечку с голубой каёмочкой, обеги весь белый свет, покажи, что есть, что нет. Кто на меня бедного, одинокого, незащитного, всякое зло умышляет, погубить хочет до самыя смерти безжалостно.

Микшан смотрел, позабыв на время про боль в носу.

Яблоко накручивало на блюдце виток за витком, молочно-белый фарфор насквозь просквозил солнечным светом, лишь небесно-голубая полоса оставалась прежней, а всё остальное обратилось в подобие серебряного зеркала, в котором обозначилась комната и молодой человек в ней. Одет он был вполне современно, по-городскому. Встретишь такого на улице — глазом не покосишь, разве что девчонки могут заглядеться на блондинистого парня.

Где-то за кадром зазвонил телефон. Обычный звонок безо всяких музыкальных выпендрёжностей. Микшан вздрогнул. Он никак не ожидал, что яблочко не только картинки показывает, но и звук передаёт. Цепь больно рванула нос, призвав пленника к порядку.

— У аппарата… — нестандартно ответил блондин. — Что? Так… Это интересно. Хорошо, сейчас буду. Форма одежды, как я понимаю, парадная.

Парень скинул адидасовскую куртёнку, футболку огладил ладонями, и вдруг оказалось, что его облегает тонкая серебристая кольчуга. Под ней наверняка было что-то подддето, но Микшан не мог разобрать, что. Куртёшка надёжно прикрыла боевой доспех. Кривые кроссовки отлетели в сторону, а на ноги парень натянул бежевые сапожки со скошенным каблучком. На последнем показе моды, которого Микшан не видел, такая обувь была названа новейшим взвизгом современного стиля.

Хотя Микшан показов моды не смотрел, но маменька так негодовала, что парням девчачьи сапожки рекомендуют, что в память Микшану они запали.

Джинсы удивительно хорошо подходили хоть к снаряжению витязя, хоть к современному наряду. То же и с лентой на лоб. Сегодня её кличут хайратником, тысячу лет назад звали иначе, но суть от этого не меняется.

Напоследок парень снял со стены висящий над кроватью меч. Такие сабельки продаются в любой сувенирной лавке, но едва эта игрушка оказалась в хозяйских руках, она на глазах переменилась, обратившись в серьёзное оружие.

Клинок поднялся на уровень глаз, разрубив мир на нижний и верхний.

— Чую, подглядывает за мной злобный враг, — произнёс меченосец. — Подглядывай, тварь, мне скрывать нечего. А как встретимся, поглядим глаза в глаза. Вот тогда и выясним, чем дело кончится.

Меч опустился к перевязи и словно растаял в воздухе. Теперь в комнате стоял обычный, слегка мажористый парень. Он щёлкнул выключателем и вышел, аккуратно прикрыв за собой Дверь.

Евстихей подхватил яблоко, прекратив его вращение. Волшебное зеркало погасло.

— Ч-что это было? — заикаясь, спросил Микшан.

— Сказок, что ли, не читал? Наливное яблочко на блюдечке с голубой каёмочкой. Катается, покатывается, белый свет показывает.

— Я про мужика…

— Тогда не что, а кто. Вопросы задавай правильно. В делах волшебных от неверного вопроса можешь так залететь, что приколоченным носом не отделаешься.

— Ну, подумаешь, кто…

— Вот именно, подумаешь. Теперь сиди на привязи, думай. А добрый молодец, которого мы сейчас видели, этот светлый рыцарь Патр. Во всяком случае, так он сам себя называет. В паспортном столе по месту жительства у него, конечно, другое имя и фамилия и даже отчество, но нам их знать не обязательно и даже опасно. В бюрократии на нашего брата самые липкие ловушки расставлены. Только попробуй какую справку взять, мигом увязнешь. Касается это и чёрного народца, и белых магов. На самом деле мы видели белого мага Патрикея, рыцаря он из себя только корчит.

— Тогда я знаю, кто ты! — возгласил Микшан, на мгновение забыв о своём бедственном положении. — Ты Кощей Бессмертный!

— Попал пальцем в небо, да и то на полметра мимо! — Евстихей усмехнулся. — Я, мой милый, имён не меняю. Меня Евстихеем зовут и всегда так звали, когда было кому звать. А что касается бессмертия, то позволь спросить: ты философию изучал? Николая Кузанского читать доводилось или хотя бы Пьера де Шардена?

— Чево?

— С тобой всё ясно. Ведь это о тебе сказано: Аще кто ти речет: веси ли всю философию? — и ты ему рцы: Еллинских борзостей не текох, риторских астроном не читах, с мудрыми философы не бывах…

Микшан слушал, не пытаясь вникнуть, понять и запомнить. Звучит себе и пусть звучит, вроде как училка в школе. Кузнечики в траве тоже звукотят, но их слушать не обязательно. Старался только шнобель поберечь от ненужных испытаний. Вообще-то нос у Микшана был невелик, нормальный такой ноздредыр, но познакомившись со ржавой цепью, он распух и вполне соответствовал названию: шнобель.

— …так вот, — продолжал Евстихей, — поясняю для дураков. — Всё, что имело начало, непременно будет иметь конец. Заруби это себе на носу.

— Куда ещё?.. — пробубнил Микшан. — И без того больно.

— А что делать, если иначе ты не понимаешь? Кто ещё тебя научит, если не я?

— Век живи, век учись, дураком помрёшь, — угрюмо сказал Микшан.

— Похоже, к тому идёт, — согласился Евстихей. — Но я тебе так скажу: всяких бессмертных, кощеев разных и прочей шелупени на моей памяти было, что мух над навозной кучей. Всякий о своём величии жужжал. И где они теперь? Самая память о них простыла, одно имя собирательное осталось. А я, как видишь, живу. Хотя и не бессмертный. Просто понимаю, что всё моё долгожительство временно и стараюсь, чтобы продлилось оно подольше, потому как ещё не надоело жить.

Микшан понимал, что нельзя противоречить колдуну, но тянули-то его за нос, а не за язык. Потому не утерпел, чтобы не сдерзить.

— Подумаешь, какой ты ни будь крутой, а Белый Рыцарь тебя прикончит.

— Ну-ка, ну-ка… Это уже интересно. С чего ты взял, что Патрикей меня уничтожит?

— С того, что он светлый рыцарь, а добро всегда побеждает зло.

— Предположим, что колдун Патрикей действительно светлый рыцарь. Во-вторых, предположим, хотя в это трудно поверить, что добро всегда побеждает зло. Но с какого перепуга ты решил, что если рыцарь светлый, он непременно является представителем добра?

— Как же иначе? Раз светлый, значит, добро.

— Выходит, что бледная спирохета тоже добрая. А смерть, что тебя с минуты на минуту ждёт, ещё добрее. Вот веселуха с тобой, обхохочешься! — Евстихей говорил совершенно серьёзно. — Ты хоть русские сказки читал?

— Нет. — с некоторой гордостью ответил Микшан.

— А что ты вообще читал?

— Ничего. Меня в пятом классе на второй год оставили, гады…

— Видали? Ещё и лыбится. Я бы тебя не только на второй год оставил, но и розгами вспрыснул, солёными, да на воздусях!

— Вы и так на цепь посадили и мучаете ни за что!

— Цепь сама по себе, а шелепы воспитательные — отдельно. Я, милок, принцип поглощения меньшего наказания большим не исповедую. За школьное безделье получи розги. Да не дёргайся ты, это я так, к слову. Задницу тебе пороть — не моё дело. За попытку влезть в чужой сад, цепь полагается. Вот ты и сидишь, и никуда не денешься, пока я цепь не сниму. А самое большое наказание за то, что хотел волшебное яблочко скрасть. И не одно, целый мешок приготовил. За это — смерть неминучая. Отсидишь своё на цепи, а там и приступим.

— Ты чо вытворяешь, злодей?! — закричал Микшан, не замечая, что сам начал выражаться на сказочный манер. — Убьёт тебя добрый рыцарь, а меня ослобонит!

— Если и убьёт, то не сейчас. Время терпит, побеседуем о доброте. Сказок ты не читал, но ведь кое-что слышал краем уха. Вот, скажем, Иван-Царевич, ни дать, ни взять — белый рыцарь. А если копнуть поглубже?

Евстихей сунул руку за спину и вытащил оттуда картину Васнецова «Иван-Царевич на Сером Волке».

— Ну, как? Это твой Светлый Рыцарь?

— Он. Только одет по-другому.

— Переодеться и я могу. Дело нехитрое. Ты на царевича смотри. Прежде всего, это не человек, а кадавр.

— Кто?

— Кадавр. Оживший мертвец.

— Зомбак, что ли?

— Тьфу на тебя! Зомби — понятие психологическое, он может быть вставшим из могилы мертвецом, а может и не быть. Ты бы меньше ужастиков смотрел. Главное, что зомби лишён своей воли и делает, что ему прикажет хозяин. А кадавр — ожил и действует сам по себе.

— И где тут кадавр? Парень, как парень.

— Его же братья убили! А Серый Волк спрыснул раны мёртвой водой, они закрылись, стал обычный человеческий труп. Следом в ход живая вода пошла. Побрызгали ею, труп ожил. Вот тебе и кадавр.

— Да, ну…

— Не ну, а так и есть. Он, может, и не помнит ничего, а мертвечиной от него несёт. Но это ещё не всё. На ком твой добрый рыцарь скачет?

— Я почём знаю?

— А думать кто будет?

— А-а-ай! Нос не дёргай!

— А ты на картину гляди и думай, когда тебя спрашивают.

— На волке скачет, сам будто не видишь.

— В том-то и дело, что вижу. Не на волке он едет, а на волкулаке. Это волк-оборотень. Разговаривает по-человечески и может перекидываться хоть в богатырского коня, хоть в Елену Прекрасную. Паладины света так не поступают.

— Ну, чего ты ко мне пристал?

— Я пристал? Это ты пристал. А я тебя уму-разуму учу, хоть тебе уже и не пригодится. Вспоминай, с кем ещё наш добряк дружбу водит? Не помнишь?.. Так я подскажу — с бабой-Ягой.

Она, между прочим, ведьма и людоедка. Но Ивана сходу за своего признала: напоила, накормила, в баньке попарила. Но главное, верную дорогу указала. Прелестный коллектив подбирается. Ты, между прочим, не подумал, куда наш рыцарь намылился? Нет, конечно, пока тебя за нос не потянешь, ты думать не начнёшь. В этой сказке целью квеста является грабёж. Жар-птицу Иван с волком украли и клетку спереть не побрезговали, златогривого коня угнали, даже Елену Прекрасную уводом свели. Скажешь доброта и честность раздельно живут? А, по-моему — нет. Зато сейчас светлый рыцарь идёт кого-то убивать: не то меня, не то тебя; не пойму. Мы с тобой двое безоружных людей: старик и мальчишка, а он, заметь, как собирается: шёлк не рвётся, булат не гнётся, красно золото не ржавеет. Меч-кладенец у него на поясе, шапка-невидимка на темени, сапоги-скороходы на пятах, и кольчужная броня по самые яйца свисает. Не воин, а танк на ножках.

— А ты!.. — закричал Микшан, забыв всякую осторожность. — ты картину в музее спёр!

— Какую ещё картину?

— Вот эту, вот! Откуда она у тебя?

— Ты, братец, окончательно разумом подвинулся. Где ты видишь картину? Это даже не копия, а репродукция. Подлинник картины в музее висит.

— Всё равно — спёр. Пусть репродукция, но спёр!

— Тьфу, на тебя! Дурака не переспоришь. На цепи ты своё отсидел, пора переходить к следующей части марлезонского балета.

Евстихей хлопнул ладонью по столу, цепь с громким бряком упала вниз.

Микшан в ту же секунду вскочил и бросился к дверям. Щелястая дверь из неструганных досок спружинила и отбросила Микшана под ноги его тюремщику.

— А ты молодец, — похвалил Евстихей. — Прыти не растерял. Но думать так и не научился. Мог бы сообразить, что дверь заговорённая. Вот отдам тебя ей на растерзание, тогда поймёшь. Что она пинки давать умеет, это полбеды, а вот занозы…

— Что же мне, ждать, пока вы меня до смерти умучаете?

— Тоже правильно. Не ждать, но и не бегать, как мышь по стерне. Но пока, не поухаживаешь ли за старым человеком? Видишь дверь? Там кладовочка. Не переживай, выхода из неё нет. Что там на полках лежит и на стенках развешано: лучше не трогай — целее будешь. Отнеси туда отравленное яблочко и положи на полку от всего отдельно. Ещё при входе лукошко стоит. В нём тоже яблоки сорта шафран. На эти я никакой ворожбы не накладывал, их есть можно. Принеси мне одно и себе можешь парочку.

— Да мне не охота.

— Понятно. Должно хотеться, но не хочется. Когда яд по фруктовой мякоти расходится, яблочный аромат стократ усиливается, и очень хочется это яблоко съесть. А у тебя нос более важными делами занят был, вот ты и не учуял.

— Микшан, с трудом подавив невольный стон, шмыгнул носом и, прихватив отравленное яблоко, отправился в кладовку.

Что он ожидал там увидеть? Сабли, шпаги, пистолеты? — их не было. Парадные портреты и старинная одежда отсутствовали. Были мутные фотографии и почётные грамоты времён царя Гороха. На полках причудливые камни и деревяхи, на стенах — ремешки и верёвочки. Это — вроде уздечка, а это и вовсе намордник. Вещи всё неинтересные и в деревенской жизни встречающиеся. Сказано их не трогать, так и не больно хотелось.

Корзинка с яблоками, как и было обещано, стояла у самой двери. Все яблоки неотличимо румяные и словно калиброванные по размеру.

Микшан, не выбирая, взял два яблока, молниеносно крутанул их в пальцах и одно яблоко положил на полку, куда было сказано поместить смертельный плод. Затем спокойненько вышел из кладовки.

— Чего два яблока принёс? — спросил Евстихей.

— Может вам ещё захочется. Что мне два раза бегать?

— Логично. А ты вот о чём подумай. Откушу я сейчас от этого яблочка и сдохну в корчах, потому что ты яблоко подменил. Буду лежать, разлагаться, вонять хуже, чем твой любимый Белый Рыцарь. А ты что станешь делать? Из подвала тебе не выбраться, примешься околевать со мной в обнимку.

Микшан трясся крупной дрожью, прикрывая двумя ладонями нос. Упавшие яблоки валялись на полу, какое из них отравлено, Микшан и сам уже не мог определить.

— Теперь, к делу, — произнёс Евстихей. — Кончай трястись и слушай внимательно. Повторять не буду, а если с заданием не справишься, никто тебя на второй год оставлять не станет. Тебе поручается найти и уничтожить светлого мага Патрикея. Как именно ты это сделаешь, меня не интересует.

— Я не могу!.. — визгнул Микшан. — Ты с ума сошёл! Я же не убийца!

— А кто только что мне отраву подсовывал? — ласково спросил Евстихей.

— Ты меня мучил, — пробурчал Микшан.

— Не знаешь ты, какие муки бывают. Отдать бы тебя на правёж Патрикею, вот у него мучения так мучения. У меня в сравнении с ним — материны ласки.

— Как я этого рыцаря найду? Где он живёт? Чем его победить можно?

— Это не моё собачье дело. Это твоё собачье дело. В общем, забирай два яблока, какие вслепую выбрал — и в путь!

— Какие хоть яблоки, что с ними делать можно?

— Я откуда знаю? Ты выбирал, не я. Одно яблоко ядовитое, это известно. А второе… может быть, молодильное, их у меня много, а быть может, яблоко раздора. Может статься, что это одно из трёх яблок Гесперид; я сам не знаю, какие чудеса они таят. Ещё бывают яблоки Вильгельма Теля. Яблони такой нет, а яблоки попадаются. Они хоть на черешне могут вырасти. Волшебной силы в нём не заметно, но если его при себе держать, то самый никудышный стрелок непременно будет бить в цель, ни за что не промажет. Конечно, больше всего вероятность, что это яблочко, которое по блюдцу с голубой каёмочкой катается и весь мир показывает. Самое крутое яблоко, это плод познания, но тебе от него пользы немного, ты и познание — вещи несовместные. А, кроме того, может быть…

— Хва-а-тит! — Микшан так взвыл, словно привязь на нос вернулась, да не просто, а принялась мотаться из стороны в сторону. — Ты хуже классной изгаляешься: то учи, это запомни! Как-нибудь обойдусь.

— Не хочешь, не надо. Никто не неволит. Забирай свои яблоки и вперёд, на мины! Только учти, сбежать от меня не получится, я за тобой присматривать буду. Цепь стала невидимой и почти неощутимой, но кончик её у меня в кулаке, а кольцо у тебя в носу, никуда не делось. Не переживай, ты не один такой. Даже нашего брата колдуна и то порой на привязи держат. Ну-ка глянь на скраденную репродукцию, что там у Ивана-Царевича в ухе?

— Ну, серьга. Сейчас все так ходят.

— В том-то и беда, что все. Ведь это не игрушка, а начало цепи, на каких твоих рыцарей водят. Хорошо хоть не за нос, а за ухо, хотя последнее время и такие появились. Сам этот серьгатый кадавр уже ничего не может.

— А как же бабы? Уж они и прежде и сейчас без серёжек не обходятся и меняют их, как мы рубахи. Их что, то один кто-то тянет за ухо, то другой?

— Запросто. А если серьёзно, то я не знаю. Спроси у кого поопытней, а я холостяк, полюбовниц у меня не бывало, и чужих невест я не крал. Вроде, как всё тебе рассказал. Хотя, погоди, ещё в зеркало надо посмотреться, чтобы не удивляться потом.

— Опять чудо зеркальце?

— На этот раз простое.

И в самом деле, нашлось зеркало. Когда Микшана в подвал на цепи тащили, никакого зеркала он не заметил, не до того было, а теперь оно обнаружилось. Микшан глянул в стекло и попятился. Не было там Микшана, двоечника и второгодника, а смотрел парень лет семнадцати, ладнёхонький, как говорили на деревне, высокий, так что прежний Микшан у него под мышкой мог пройти. На верхней губе незнакомца пробивались вполне заметные усики, а в носу красовалась серьга, причём продетая не через ноздрю, а сквозь хрящ в перегородке носа.

В зеркало Микшан смотрелся редко и представлял себя плохо, потому изменения воспринял относительно спокойно. Вот только кольцо… не ржавое уродство, конечно, а штучка ювелирная, но всё же Микшану она не приглянулась.

— Это ещё зачем?

— Это, — любезно сообщил Евстихей, — пирсинг септума. Кстати, не пытайся снимать. Хорошо, если просто без носа останешься, а то может быть хуже.

— Так ведь мальчишки задразнят…

— С мальчишками тебе больше дела не иметь. И к родителям тоже не вздумай соваться. Не признают. И вообще, твоя мамаша сыночка в омуте ищет. Ранец твой там, на берегу лежит, и сандалетка в воде плавает.

— Куда же мне теперь податься?

— Это твоё собачье дело. Во-первых, можешь отправиться, куда глаза глядят, во-вторых, пойти туда, не знаю куда, а в-третьих, если тебя устраивает роль светлого рыцаря, топай за советом к бабе-Яге.

— Откуда я её возьму?

— Нешто в вашей деревне своей бабы-Яги нет? Их сейчас развелось, что собак нерезаных. Но я к этим дамочкам ходов не знаю и знать не хочу.

— Да ладно тебе. Ты всё-таки скажи, куда мне идти. Только без этих твоих сказочек.

— Нет, миленький. Сказочка только начинается.

— Но я, же не знаю, куда идти!

— Вот и иди туда, не знаю куда.

Хорошо тому, у кого есть по жизни прочный тыл, родной дом. Там могут, если заслужишь, и по жопе ремнём отходить, но потом непременно накормят, напоят и спать уложат. Могут даже баньку истопить, если есть она при доме. Обслуживание, что у бабы-Яги. Но, ни в коем разе не подскажут, куда направиться и что предпринять, чтобы сжить со свету белого рыцаря Патра. И неважно, какого он цвета, но раз он собрался меня убивать, значит, он зло. А мать считает, что все убивства понарошку, как между мальчишками, никакого совета не даст, и помощи от неё ждать не следует. Значит, надо управляться самому и прикончить Патра раньше, чем он меня. Только в этом случае окажется, что Микшан стоит за добро.

Единственное, что совершенно точно понятно: Патр живёт в городе и, значит, надо искать его там. Но как можно без денег, без документов и жизненного опыта попасть в город, понять, что это тот самый город, что ему нужен, и сыскать рыцаря. Впору сесть и зареветь в голос, не в полицию же обращаться с таким вопросом.

Микшан шёл знакомой улицей мимо знакомых домов. Тётки, знакомые все до одной стояли возле калиток, обсуждали последнюю новость: Микшашка Евпатин потонул в омуте, один ранец на берегу остался. Спасатели из города приехали, будут реку прочёсывать, утопленника искать.

От таких разговоров щекотно внизу живота. Зк я их всех обманул! А с другой стороны шуточка задалась незавидная. Это уже не других обманул, а сам обманулся.

Попробовать, что ли, упасть на хвост спасателям, чтобы подкинули до города, когда назад поедут? Да ну их, они ведь тоже из полиции, можно так нагореть, что потом не расхлебаешь. Лучше спросить у тётки Клавы, у неё завсегда тьма народу толчётся, которым самогонки надо.

Дом тёти Клавы стоял на отшибе, что очень удобно, учитывая её бизнес. В администрации тётю Клаву звали кормчевницей, что ей очень не нравилось. «Что я там корчую? — ворчала она, — нонеча на лесоповал таких, как я не отправляют».

Свои звали Клавку самогонщицей, что злило её пуще того. Саму себя тётя Клава величала шинкаркой, хотя последнее прозвище никак не желало прилипать.

Клава своего промысла не стеснялась.

— Я для людей чистый продукт гоню, не чета Лариске Кабатчице из Обухово, которая в автомагазине омывайку берёт и перепродаёт мужикам, будто это казённая водка. Её стараниями в Обухово половина народа перемёрло. Я гоню из яблок, а когда по заглохшим садам урожай сливы, то и слива в дело идёт. А покупные у меня только дрожжи.

Во всяком случае, Клавкиным продуктом народ травился реже, чем Ларискиным, а среди мужиков бытовали импортные термины: кальвадос и ракия.

— Здрасте, Тётя Клава, — произнёс Микшан при виде шинкарки.

— Здравствуй и ты.

Клава ничуть не была удивлена. При её профессии с ней порой здоровались совершенно незнакомые люди.

— Что я хотел, — решился Микшан. — в город мне надо.

— Автобус ходит дважды в неделю. Сегодняшний ещё не проходил.

— Так денег ни копья.

— Тут я не помощница. В долг брать охотников много. На трассу иди голосовать, может, кто подкинет.

— Кто же меня подкинет? И не притормозит ни один.

— Отчего же, могут и взять. Совхозная развозка, а всего лучше — большегруз: лесовоз или контейнеровоз. Эти, если согласишься шофера разговорами развлекать, чтобы он не уснул за рулём, могут и до Москвы довезти, и до Польской границы.

— А что, и в самом деле. Попробую. — Микшан малость подумал и добавил: — Спасибо.

— Спасибо не булькает. Булькает мой товар.

— Нет у меня ни копеечки, — напомнил Микшан.

— Это я так, к слову, чтобы привычки не потерять. Ты вот скажи любопытной старухе, каким ветром тебя занесло в нашу глухотень?

— Мы с ребятами приехали на бережку потусить. Шашлычок, то да сё, а ребята вскинулись и меня тут бросили. Сговорившись, наверное, пошутить захотелось. Дайте срок, я над ними тоже подшучу.

— Красиво… Врать ты любишь, но покуда не умеешь. Какой тебе шашлычок-пикничок? Не было ничего, никто на берегу не останавливался. А вот мальчишка озорной этой ночью в реке утоп. Ищут его. Так и твоих приятелей давно бы нашли. Живо сказывай, как оно было!

— Всё как есть рассказал, — упёрся Микшан, отлично знающий, что когда тебя допрашивают, последнее дело менять одно враньё на другое, того худшее.

— Что же, поверим на первый раз. Значит, приехали вы на бережок, увидели, как мальчуган тонет, и решили от греха подальше сделать отсюда ноги. А может и сами, шутки ради, помогли мальчугану в омут нырнуть. Это же так просто: шутили над мальчишкой, макали в воду смеха ради, а он взял, да и утоп. Тут вы и решили от греха подальше, умотать пока целы. А может, и без шуток помогли ребёнку в омут нырнуть. Мало ли что он у вас увидел непригожее.

— Не было ничего! — закричал Микшан.

Что за невезуха! Сначала с яблоками, будь они неладны, а теперь лепят ему убийство, да не просто убийство, а убийство себя самого хоть и в другом обличии. Если сейчас рвануть в бега, то точно поймают, и уже ничего не докажешь.

За оградой зарыдала сирена.

Вот, пожалуйста, ментовка тут как тут. Был Микшан, нет Микшана. Эти не отцепятся.

— Ишь, милый, как тебя задёргало… Отвечай быстро и врать не вздумай. Что делал на берегу?

— Ничего! — отстрелил ответ Микшан. — Я и вовсе там не был.

— О, как хорошо! Я так понимаю, что и парней, которые тебя бросили, тоже не было. А кто был? Впрочем, можешь не говорить, сама догадаюсь. Ты лучше скажи, сколько тебе годочков?

— Что вы все пристали? Сколько есть, все мои.

— Это уже ответ. Все, говоришь, пристали. Первая это я, а кто ещё? И опять же, можешь не отвечать, догадаюсь сама. И всё-таки, сколько тебе лет?

— Двадцать.

— А за враньё, знаешь, что бывает?

— Всё равно, двадцать.

— Пусть двадцать, хотя на мой взгляд не больше семнадцати, а по поведению судя, и вовсе двенадцать. Но давай тем временем я тебя ужином накормлю, а там и в город отправлю.

— Да я не хочу есть. И вообще, какой ужин? Утро ещё.

— Не хочешь — не ешь. Была бы честь предложена. Только учти, может сейчас и утро, но завтракать ты сегодня не завтракал. Обед тебе тоже не светит, от ужина ты только что отказался. А будет ли что покушать завтра утречком — вопрос гадательный. Я так полагаю, что завтра тебе опять же, сидеть впроголодь. Так что, не побрезгуй моими харчишками, а там, глядишь, и оказия до города объявится.

Жрать, вообще-то, хотелось. К тому же, тётка обещала какую-то оказию до города. Тревожило другое. Уж больно напевно говорила тётка Клава, не говорят так деревенские бабы. Не скрывается ли здесь какая сказочность, не читанная в младших классах и таящая урок добрым молодцам. Хотя, если потащила тебя судьба за нос, иди и не рыпайся.

— Давайте ужинать, — безо всякого энтузиазма произнёс Микшан.

Клава быстро достала тарелки, пожелтевшие от времени, ставшие словно не фаянсовыми, а костяными, приволокла из-за печи большую кастрюлю.

— Тут я меня картопельная каша, а по-вашему, по-городскому — пяре.

Навалила на тарелки от души картопельной каши, полила топлёным маслом.

— А хорошо было бы к этакой пяре мясца побольше, гусочку жареную. Гусочку бы мы поприели, кости в миску сложили, полили жирком, что из гуськи вытопился, и снесли в хлев. А наутро: глядь-поглядь, в миске гусочка сидит, живёхонька-здоровёхонька. Хоть снова ощипывай — и на сковородку. Как тебе такое?

— Сказки… — проворчал Микшан, чей нос с некоторых пор сказки чуял за полторы версты. — Не гусочка это, а кадавр.

— Не любишь сказки… Теперь я вижу, что тебе и впрямь двадцать лет. Значит, перед ужином тебе капелюшечку принять можно. Не буду врать, будто я тётка законопослушная, но малолеток спаивать не стану.

На столе во мгновение ока появилась миска с малосольными огурцами, бутыль зелёного стекла, что у мужиков носит название «бомба», и два гранёных стаканчика, которые Клава тут же наполнила всклень.

— За знакомство, что ли, выпьем?

Водку Микшану пробовать приходилось. Ему десяти не было, когда он спёр у отца, ещё не ушедшего из семьи, недопитую поллитру и, гордясь собой, высосал досуха. Когда вытрезвился, узнал, зачем в сенях на стене висят старые вожжи, хотя лошади в хозяйстве не было уже много-много лет.

Тем не менее, навсегда отбить охоту к спиртному отец не сумел. А тут ещё тётка сама предлагает.

Жидкость огненным потоком скатилась в желудок. Насколько Микшан помнил, водка так не жгла.

— Что это? — просипел Микшан, впившись зубами в огурец.

— Никак, проняло? — засмеялась тётка Клава. — Это, мил-друг, яблошная слеза, а, по-вашему, кальвадос. Понял теперь? У меня без обмана, спичку поднеси — горит!

Тётя Клава похрустела огурчиком и вновь потянулась за бутылью.

— От первой маловато забирает, вторую вдогон надо, тогда и будет дело. Первая колом, вторая соколом.

Так и вышло, хотя пожар в желудке разгорелся нешуточный. Микшан торопливо заскрёб ложкой, выбирая с тарелки пюре, отломил кусок от буханки, на которую поначалу не обратил внимания, и выбрал в миске второй огурец.

— Слаб ты, мастер. Со ста граммов тебя так повело. А давай-ка по третьей…

Микшан осознал себя в этой же комнате на диванчике. На удивление, не было никакого похмелья, только живот бурлил, словно переел недозрелых яблок. На столе царил постпиршественный разгром, только зелёная бутыль была убрана незнамо куда.

Болел бок, и лишь потом Микшан сообразил, что спал, навалившись на яблоки, полученные от Евстихея. По уму яблоки должны были раздавиться или, по меньшей мере, сильно помяться, но с ними ничего не случилось, они оставались свежими, словно только что с ветки. Так и хочется впиться в румяный бок, но останавливает мысль, что одно из яблок отравлено, и никак не угадать — какое.

За стеной заливисто храпела Клавка. Интересно, зачем ей понадобилось его поить? Ясно, что она имеет на него какие-то планы. Значит, пора делать ноги и ловить попутку до города.

Микшан поднялся, качнулся к столу. Кастрюля была пуста, огурцов тоже не осталось. Хорошо он вчера попраздновал. Хотелось бы знать, в честь чего праздник? Тётя Клава это не баба-Яга, она даром кормить не будет.

Микшан поскоблил пальцем тарелку, не глядя, взял одно яблоко. Как там Евстихей говорил: Катись яблочко… Куда? или к кому? Мальчишки пели: к сопливой девочке, но это явно не то. В общем, катись и покажь, что надо.

Яблоко крутанулось по немытой тарелке, и та полыхнула непредставимым чёрным светом. Отчётливо запахло жжёной резиной. Этот запах был отлично знаком Микшану; вместе с другими мальчишками он не раз поджигал кинутые вдоль трассы изношенные покрышки. В чёрной глубине обозначилось пламя, не то далёкий пожар, не то просто не пойми что. А потом на фоне этого огня поднялось пепельное видение: звериная морда оскалила зубы, громовой рык ощутимо ударил Микшана в грудь, заставив отшатнуться.

Падая, Микшан успел сбить яблоко с расширяющегося чёрного диска. Траурный свет погас, рычание смолкло.

Ни хрена себе, шуточки… — пробормотал Микшан.

Однако шуточки только начинались. Дикая, стократ большая, чем прежде, боль пронзила его нос. Микшана подняло и поволокло к мутному зеркалу, висевшему на простенке меж окнами. Там в неясной глубине обозначилось взбешённое лицо Ев стихе я.

— Ты что творишь, стервец? — прошипел чародей. — Отравленное яблоко вздумал по блюдцу пускать? Знаешь, что оно тебе показало?

Лучше не знай. А ты ещё блюдце взял без каймы. Каёмка на блюдце — это грань мира. Без границы всякая потусторонняя дрянь к нам полезет. Как ты с ней управляться будешь, и, вообще, что теперь делать?

— Н-не знаю… — мямлил Микшан, более озабоченный судьбой носа.

— Не знает он… А кто знает? В общем, так: день тебе на всё про всё. Не управишься с Патрикеем, я с тобой быстро управлюсь. Будем надеяться, что раз ты ещё жив, то потусторонние силы разбудить не успел. Действуй!

— Как?

— Энергично!

Многострадальный нос энергично дёрнуло, изображение Евстихея исчезло. В комнату, позёвывая, вошла тётя Клава.

— Проснулся? Молодец… — Клава потянула носом. — А что гарью пахнет?

— Не знаю. Может, с улицы?

— Врать ты любишь, но не умеешь. Ладно, покуда ври, тренируйся. Но не вздумай соврать в делах денежных. О тебе я всё знаю, и что денег у тебя нет и взять негде, и что документы не то потеряны, не то и не получены. Дома своего нет, родными и близкими не обзавёлся. Откуда такой взялся? Не иначе — детдомовский. Никому ты не нужен и приткнуться тебе некуда. Оно и хорошо, мне как раз такой работник нужен. Слышь, я тебя на службу беру. Будешь в моей фирме экспедитором. Знаешь, что это значит?

— Ну.

— Не ну, а уважаемая Клавдия Ивановна, объясни мне, дураку, мои обязанности. Куда надо бегать, что там делать.

— Я, может, ещё не пойду к тебе в батраки.

— Да куда ж ты денешься? Ты мне вчера по пьяни много чего наболтал. Как ты думаешь, откуда я знаю, что денег у тебя ни полушки, паспорт то ли потерял, то ли не получал. Прописки никакой, знакомых ни единой души. Откуда ты такой взялся. Эмигрант, что ли? Так и у тех есть за кого зацепиться. А тебе, кроме как за меня, цепляться не за кого. Так что слушай и вникай. Сейчас придёт машина. Вдвоём с Ромкой загрузитесь и поедете в город. Развезёте товар, Ромка знает кому. Я тебе бумагу дам, сколько кому сгружать. Товар сгрузишь, получишь деньги. Никаких расписок не надо, у нас по-честному. Деньги большие, но не вздумай попользоваться или вовсе сбежать. Я баба деревенская, но найду тебя в полчаса, хоть бы ты в Москву умотал или на Дальний Восток. Знаешь, что тогда будет?

— Догадываюсь.

— Нет, ты о таком не слыхивал. А впрочем, пора. Ромка гудит. Завтрака тебе не будет, с утра есть — живот мучить.

Вернёшься к обеду. Тогда и денег тебе твою долю отслюню. Не боись, не обижу. Всё понял? Тогда — пошёл.

— Погодь, — тормознул Микшан. — Товар-то, какой?

— Ну, ты простота! Пил ты вчера что? Это товар и есть.

— Понял. А если полиция?

— Так ты не попадайся. За то и деньги плачу. Но ежели что, вали всё на Ромку, мол, он подрядил тебя ящики грузить, а больше ты знать ничего не знаешь. Но учти, Ромка будет на тебя валить. Сумеете ментам головы задурить — отлично! Не сумеете, пойдёте под суд. Но обо мне, ни в коем случает — ни полслова, иначе припаяют вам груповуху, и загремите далеко и надолго.

— Что-то мне неохота в это дело ввязываться, — прогундосил Микшан.

— Так никто тебя не спрашивает. Да ты не боись. Не на грабёж тебя посылаю, на честную работу.

Ромкин фургончик ожидал у сарая. Обычный крытый грузовик, в таких развозят продукты по магазинам. По извечной шофёрской привычке Ромка дремал за рулём.

Засоню быстро пробудили, в фургон загрузили восемь десятков ящиков, в каждом из которых позвякивало двадцать четыре закупоренных поллитровки с драгоценным напитком.

Клава вынесла бумаги: неразборчиво заполненный путевой лист для Ромки, а для Микшана и вовсе не пойми какую бумажонку с неформальными пояснениями: Серёжик, Антонина и тому подобными. Никаких цен и адресов не было, ящики и бутылки считались оборотной тарой: сколько увёз, столько и привезти обязан, только бутылки увозились полными, а возвращаться должны были пустыми. Короче, дело у Клавы было поставлено на поток.

— Деньги будешь получать по счёту, но без расписок, — внушала хозяйственная тётка. — У нас всё по честному, не как в сельмаге.

Наконец, тронулись в путь. Микшан смотрел, как убегает встречь машине недавно отремонтированная лента шоссе и думал, что дело, кажется, оборачивается неплохо. Евстихей до города, поди, не достанет, от Клавы тоже можно сбежать, да ещё с деньгами. Грозить она, конечно, может, но не в полицию же ей обращаться, самогонщице. Ещё бы паспортом разжиться, и совсем было бы отличненько. Но и так нормуль.

В городе Микшан бывал, когда его с классом возили туда на экскурсию. Тут любой поймёт, что шляться на экскурсии — самое безнадёжное дело. С городом так не познакомишься.

Зато фургончик петлял по каким-то закоулкам, шикарные проспекты лишь изредка пересекал, у питейных заведений останавливаясь лишь возле заднего входа. Сгружали один-два ящика и отправлялись дальше. Серёжик с клавиной цидульки оказался лощёным барменом из сияющего ресторана, а Антонина — потрёпанной бабкой из пункта приёма пустых бутылок. Зато Серёжик взял один ящик кальвадоса, а Антонина — семь. Пачка денег в Клавиной сумке ощутимо толстела, и всё притягательней становилась мысль, что тут хватит на целый месяц роскошной жизни. О том, что будет через месяц как-то не думалось.

Последняя точка была на Микшанин взгляд странная. Вход с проспекта, резная парадная дверь, вывеска с золочёными буквами, всё, как в приличном заведении. «Досуговооздоровительный центр» — не какая-нибудь забегаловка, но дверь ведёт в крошечную пристроечку, в какой и забегаловке стыдно быть. Пристоечка даже не одноэтажная, прикрывает ход в подвал того дома, к которому она прилепилась.

В этот микроцентр следовало доставить десять ящиков кальвадоса и единственный ящик ракии. Слива давно отошла, и ракия у Клавы заканчивалась.

Ромик на этот раз особо помогать не стал, скинул ящики на тротуар и полез в кабину.

Внутрь занесёшь сам, а я поеду. Мне ещё кой-куда надо. А ты товар сдашь и в деревню вернёшься своим ходом. Автобусный билет Клавке сдашь.

Дверь в центр была не заперта, отремонтированная лестница и впрямь вела в подвальное помещение. Несмотря на низкие потолки, там также был порядок, уют и красота. На стенах под стеклом висели большие фотографии, на которых красовались парни в кольчугах и с мечами в руках. Очень эти фотки не понравились Микшану, слишком уж они напоминали светлого рыцаря… забыл, как его звали…

Микшан подошёл ближе, прочитал подпись под одной из фотографий: «Слёт реконструкторов в…» Название места, где был слёт, оказалось каким-то дурацким, его Микшан читать не стал.

В помещении центра не было никого, дверь вглубь подвала оказалась заперта.

Что делать прикажете? У реконструкторов, что бы это слово ни значило, можно было бы поспрошать о светлом рыцаре, жаль, забыл его имя. Хотя, если они из одной банды, то от них следует держаться подальше. Вот только деньги кто будет платить? Одиннадцать ящиков самогона, не кот чихнул.

В зальце стоял письменный стол и больше никакой мебели. Микшан присел на крайний ящик. Бутылки стеклянные, что им будет… В носу свербило, напоминая, что в любую минуту может ожечь болью. Видать не удалось накрепко избавиться от Евстихеевой цепи. Вроде и свободен, а в носу свербит. Слово это любила повторять мамка. Она сразу чуяла, если Микшан затевал какую шкоду, и тут же спрашивала: «Что, в носу засвербило? По крапиве соскучился? Она тебе разом и нос, и жопу прочистит».

Эх, почему маманя не остановила его, когда он в проклятый сад полез? Хотя он бы всё равно не послушался.

Запертая дверь к глубине зала беззвучно отворилась. Вошёл… ну, кто ещё мог войти в помещение украшенное фотографиями вооружённых реконструкторов? Высокий шлем, ладная кольчуга, меч на поясе. И даже имя, которое минуту назад начисто вымело из памяти, немедленно вспомнилось.

Белый рыцарь Патр собственной персоной стоял перед Микшаном.

И вот его надо убивать… Чем? — проткнутым носом? Или отравленным яблоком, которое ещё не отличить от съедобного?

— Я… это… — промямлил Микшан. — Я товар привёз, а тут никого. Не знаю, кому сдать и деньги получить.

— Товар, значит, — проскрипел рыцарь. — В обход сухого закона, который у нас в клубе. У нас дозволено медоварение, а ты что приволок?

— Кальвадос, — быстро ответил Микшан. — Он не хуже медовухи. У нас без обмана.

— Проверим… — Патр шагнул ближе, но вдруг остановился. Глаза его недобро блеснули. — Эге, да ты парень не простой. На ловца и зверь бежит. Придётся тебе голову срубить.

— Не надо! — всполошился Микшан. — Я хороший, я же за вас!

— Ничего, вскрытие покажет, за кого ты.

Патр положил ладонь на рукоять меча.

— Это нечестно! — завопил Микшан. — Хорош светлый маг, на безоружного налез, а у самого меч волшебный и кольчуга тоже, небось, волшебная…

— Мифриловая, — подсказал Рыцарь.

— Во-во, эта самая. А у меня ничегошеньки.

— Ты, я вижу, хитрей амбарной мыши. Хочется, значит, чтобы я тебе Меч-кладенец отдал и кольчужку непробиваемую? Так ты ими пользоваться не умеешь. А я тебя и голыми руками в фарш перекручу. Только неохота, чтобы ты грязными лапами благородное оружие марал. Опять же, оторву я тебе дурную голову, а дальше что? Вот если я тебе башку в честном поединке снесу, то она мне потом всё расскажет: откуда ты явился, кто тебя послал, и где он прячется.

— Да я и так всё расскажу!

— Слаб ты, воин. Мне тебя допрашивать неинтересно. Я все твои тайны у тебя вместе с зубами вырву. Вот тебе ножик засапожный, разбойничий, VI изволь сражаться.

Патр выдернул из-за голенища широкий и явно тяжёлый нож и метнул его в сторону Микшана. Нож с тупым звуком вонзился в стенную панель у самого Микшанова уха. Патр отошёл в дальний конец зала, опустил меч к ноге, глумливо усмехнулся.

— Ну что, герой недоделанный, нападай.

Легко сказать: нападай — а как? Яблоком в него запустить, что ли? Мол покушай отравы, а меня не тронь. Так может, яблоко не ядовитое… кто его разберёт.

— Считаю до трёх, а там милости прошу на тот свет, — предупредил безжалостный рыцарь. — Раз!

— Стой! — закричал Микшан. — Это не я! Это всё Евстихей, колдун проклятый. Ему и голову руби…

— Знаю. А где тот Евстихей засел, сказать можешь?

— Он у себя дома. В подвале сидит.

— Точно. Предавать ты всегда готов, но и этому не научился. Поди туда, не знаю куда, на деревню дедушке. Нет уж, мне нужен верный путь. Отрублю тебе глупую голову, и по цепочке, что из твоего носа тянется, выйду прямо к Евстихею. Так что… — Два!

— Нет!.. — Микшан едва не повиснув на рукояти ножа, с трудом вырвал его из стены и что есть силы, швырнул в противника.

Мальчишки часто соревнуются в метании ножа. Микшан в этом занятии был одним из последних. Начнут парни метать ножи в берёзу, у Микшана из десяти бросков пять вообще мимо ствола идут, а из попавших в дерево, четыре ударяются рукояткой или ещё чем, и отскакивают в сторону.

Патр вскинул меч, готовясь отбить летящий резак, но тот уже вонзился ему в правую глазницу, войдя по самую рукоять. Патр взмахнул руками и повалился на бок.

Микшан и сам был готов упасть замертво. Вот это бросок! Ни во сне, ни в мечтах Микшан так ножей не кидал. Но нонеча, не то, что давеча. Припёрла нужда, так и кинул.

Микшан метнулся к трупу, схватил упавший меч, взвесил на руке.

Ничего, вещица закенная! С такой не пропаду. Только надо ноги живо уносить, пока никто на трупака не наткнулся.

Ничего предпринять Микшан не успел. Боль, стократ сильней прежней пронзила нос. Микшан покатился по полу и очутился в знакомом подвале, где хозяйничал Евстихей. Сам колдун сидел за столом и то ли завтракал, то ли колдовал, неподготовленному человеку трудно различить два эти занятия. На столе стояло большое блюдо с разрезанным пирогом, а вокруг были расставлены свечи, разумеется, зелёные вперемешку с чёрными; какие ещё свечи могут понадобиться для чародейных дел?

— А вот и наш работничек! — приветствовал Микшана Евстихей. — Молодец, умница, хоть и дурак. Ловко управился с поганцем Патрикеем. Ты хоть знаешь, что там произошло?

— Нож ему в глаз попал, — ответил Микшан.

— А как? Он же тебя дурня безоружного убить не мог, только попугать слегка. Запрет на него такой наложен. Потому и я оружия на ношу, чтобы на светлого мага ненароком не напороться. А тебе он ножик подкинул, чтобы с полным удовольствием отчекрыжить тебе голову.

— Неправда! Я сам сказал, что нельзя на безоружного нападать!

— Ты ещё скажи, что сам кинжал в глаз Патрикею вогнал.

— А что, не сам, что ли?

— Получается, что не сам. У тебя было два яблока. Одно — отравленное, с ним всё понятно. А второе? Кстати, где оно?

— Не знаю. Вывалилось, наверное.

— У такого матёрого яблочника — и вывалилось? Нет, братец, оно израсходовалось. Это, да будет тебе известно, было яблоко Вильгельма Теля. У кого это яблоко в руках, тот не может промахнуться или слабо попасть. Вот и весь секрет твоего чудесного удара. Понял теперь?

— Понял, — уныло согласился Микшан. — Но ведь светлого колдуна я всё равно убил. Теперь меня расколдовать надо. Набегался я с цепью в носу.

— С чего ты взял, будто я тебя отпущу? Я обещал тебя убить, за то, что ты в сад влез. А пощады я тебе не обещал.

— Это нечестно! — закричал Микшан.

— Почему же? Ты влез в мой сад, за это тебе положена смертная казнь. Ты разузнал много вещей, которые тебе знать не положено. За такое тоже смерть без пощады. Но зато, что ты расправился с белым магом Патрикеем, тебе положена награда, и ты её получишь. У тебя было два яблока. Одно ты истратил, а второе… — ты знаешь, что это за плод. Кушай яблочко, мой свет, и ты умрёшь быстро и совершенно безболезненно.

— Не-е! Нет такого закона, чтобы убивать! У нас смертную казнь отменили!

— А кто Патрикея убил? Милиция смотрит и ужасается. Но не хочешь отравы, можно и по-другому. Но это будет больно.

Микшан вытащил из-за пазухи второе яблоко. Теперь нет и тени сомнения, это то, которое отравлено. Вот так просто: откусил кусок и умер. Навсегда. И ничто, и никто не поможет; никакие подвиги, ни мамино заступничество. Мама частенько, как он что-нибудь натворит, ругалась: «Чтоб ты сдох, окаянный!» Теперь, небось, рада будет. Ей радость, а ему помирать. И не понарошку, а на самом деле. И искать никто не станет, для всех он потонул ещё вчера.

— Не буду! — выкрикнул Микшан.

— Ну, как знаешь. Тебе предлагали покончить с собой быстро и легко. Не захотел. Теперь, не обессудь.

Евстихей потянул за цепь. Та, только что невидимая, обозначилась и натянулась, причинив новый приступ боли. Микшан взвыл и рубанул мечом по этой мучительской цепи. Цепь перерубалась легко, словно и не железная была.

— Зарублю гада! Живо кольцо в носу расколдовывай! Я не шучу, мне после Патрикея тебя порубить — раз плюнуть!

— Ох, чем напугал! — Евстихей расхохотался. Волшебным мечишком! У меня таких кладенцов в задней коморке десять штук на стенке висит. Будет и одиннадцатый.

Обрывок цепи оттягивал нос, мешая двигаться. Евстихей, так напротив, поигрывал своим концом цепи, словно кнутиком. И было сразу понятно, что бесполезно рубить чародея — увернётся, а взмах цепи пощады не знает.

В отчаянии Микшан швырнул последнее яблоко на блюдо с недоеденным пирогом.

— Яблочко, яблочко, покажь, кто может окаянного Евстихея победить, а меня от цепи избавить!

— Что ты наделал, кретин! — Евстихей взвизгнул, схватил яблоко и отпрыгнул в дальний угол подвала. Но было поздно, из блюда плеснула тьма, напоённая всполохами адского пламени. Послышался громовой рык. Пепельное страшилище поднялось там, оскалило зубы и полезло в подвал, раздирая непрочную границу миров.

— Прочь, прочь! — кричал Евстихей. — Я тебя не звал! На вот, жри!

Яблоко полетело в морду зверя. Зубы клацнули, серый проглотил отраву.

Что может сделать человеческий яд потустороннему чудовищу?

Пасть вновь приоткрылась и сомкнулась, проглотив Евстихея, не успевшего дочитать какое-то заклинание.

— Так его! — закричал Микшан.

Серая башка повернулась, Микшан вслед за своим мучителем очутился в пасти. Зубы сомкнулись. Серый Волк принялся жевать, как никогда не жуют не только волки, но и вообще никакие хищники. Сплюнул обрывок цепи с кольцом на конце, положил голову на скрещенные лапы и закрыл глаза.