© Перевод с японского

© ООО «Издательство Родина», 2022

(от редакции)

Море и суша перемешались в заливе Дракона. Морская вода заполняла большие и малые пространства между скалами и каменистыми отмелями; где-то бурлила, где-то закручивалась водоворотами и разлеталась брызгами, где-то стояла почти неподвижная. Разным был цвет и моря: от белесого с серым оттенком в водоворотах между камнями до фиолетового с синими полосами – на выходе из залива в Океан.

Не менее хаотичным и беспорядочным был вид того, что можно было назвать сушей: из моря вздымались изломанные куски скальной породы; некоторые из них были громадными по высоте и ширине, другие так малы, что из воды торчали лишь острые верхушки камней.

Тут водилось много рыбы и моллюсков, но ловля их была опасным занятием не только из-за особенностей залива Дракона, но и оттого, что Океан слишком часто и страшно напоминал о себе.

Рыбацкая деревня, приткнувшаяся на крошечном клочке берега под покосившейся горой, много раз уничтожалась яростью Океана, но каждый раз отстраивалась заново, и отсюда уходили в море лодки. А на берегу оставались женщины, дети и старики, которые за своими повседневными занятиями и будничными разговорами скрывали привычный страх ожидания.

В это утро старик Сэн повел Такэно на самую вершину горы, что удивило и рассмешило мальчика – ведь взрослые никогда не ходили туда, взбираться на гору было детским развлечением. Такэно решил про себя, что старик чудит, и в деревне опять будут смеяться над Сэном; но, с другой стороны, мальчик не понимал, почему люди, повзрослев, перестают подниматься на вершину и лишают себя такого удовольствия.

Идти в гору со стариком было весело: Такэно легко прыгал по камням, далеко обгоняя Сэна, потом возвращался к нему, подсказывал, где лучше пройти, и снова убегал вперед. Единственное, что вызывало его досаду, медлительность подъема: Такэно успел бы три раза подняться на гору и спуститься с нее за то время, что они шли со стариком.

Достигнув вершины, Сэн уселся на землю, скрестил ноги и обратил лицо к солнцу, взошедшему над горизонтом. Старик молчал, и мальчику стало скучно. От нечего делать он начал собирать мелкие камешки и кидать их в чахлый куст, чудом выросший на крутом склоне горы.

– Разве это куст не кажется тебе прекрасным? – раздался голос старика.

Такэно живо обернулся к нему.

– Прекрасным? Да что вы, дедушка Сэн! – и спохватившись, что ответил поспешно и невежливо, тут же прибавил:

– Простите, я не понял вашего вопроса, уважаемый дедушка Сэн.

– Если ты не понял его, то я не смогу объяснить тебе. Мои слова дойдут до твоих ушей, но не до твоего сердца. Слышать, понимать, осознавать, предчувствовать – вот четыре ступени познания, из которых ты прошел только две, но даже на второй пока стоишь непрочно.

Деревня у моря

Мальчик снисходительно выслушал эту заумную тираду.

Сэн почмокал губами, вытер слезящиеся от яркого света глаза и сказал:

– Впрочем, многие из взрослых жителей нашей деревни тоже стоят лишь на второй ступени познания, и стоят непрочно… Почему, как ты думаешь, эту бухту назвали заливом Дракона?

– Потому что отсюда, сверху, скалы и камни залива похожи на чешуйчатый гребень спины огромного дракона, – торопливо произнес Такэно заученную фразу.

Сэн саркастически закашлялся.

– Да, да, эти слова повторяют все у нас! Едва ребенок начнет говорить, как он уже твердит о спине огромного дракона, на которую похож этот залив. Запомни, Такэно, затверженные истины подобны крепким глухим стенам: они защищают от опасностей внешнего мира, но они же не дают нам выйти в этот мир.

– Через стену можно перелезть, уважаемый дедушка Сэн, или сделать в ней ворота, – возразил Такэно.

Старик засмеялся.

– Отчего же ты не перелез через стену, Такэно? Ты бы увидел тогда, что сравнивать скалы и камни залива с гребнем спины дракона, значит, принижать их. Каждый из этих камней неповторим и прекрасен, каждый из них имеет свою душу. Можно всю жизнь смотреть на один единственный камень, изо дня в день, – и если через пятьдесят лет ты поймешь хотя бы тысячную часть того, что составляет его душу, считай, что ты не напрасно жил на свете.

Мальчик согласно кивал, краем глаза наблюдая за рыбацкими лодками, распустившими паруса на большой воде Океана.

Сэн проследил направление взгляда Такэно и тоже посмотрел на паруса.

– Сегодня рыба лучше ловится в Океане, – пробормотал старик. – Лодки вышли из бухты.

– Течение переменилось, – пояснил мальчик и вновь спохватился, что нарушил правила вежливости, ибо подобное высказывание предполагало неосведомленность собеседника и возвеличивание собственного ума. Даже среди равных это было неучтиво, а уж тем более не допускалось в разговоре со старшими.

Но старику понравилась дерзость мальчишки. Сэн хихикнул и дернул Такэно за полу длинной полотняной куртки.

– Тебе не терпится высказать свои мысли, мальчик? Тебе трудно придется с людьми. Гармонию нашего маленького мирка легко разрушить всего одним неосторожным словом. Однако рано или поздно тебе придется сделать выбор: либо подчиниться этому мирку и соблюдать все его законы, либо восстать против него… Ты испугался, Такэно? Для того чтобы перелезть через стену нужна, оказывается, храбрость, а?

– Да, уважаемый дедушка Сэн, – низко поклонился мальчик старику, подумав, что в деревне, видимо, не зря относятся к Сэну с подозрением.

– Течение переменилось, – повторил старик, и лицо его стало очень серьезным. – А мне всю ночь не спалось, и сейчас мучает беспокойство. Ты не замечаешь ничего необычного, Такэно?

Мальчик внимательно оглядел залив, берег, прислушался к шуму прибоя, подставил щеку ветру и, в заключение, взглянул на небо.

– Нет, дедушка Сэн.

– День сегодня ясный и тихий, ветер совсем легкий, безобидный, на горизонте не видно ни облачка; нигде нет никаких тревожных признаков. Так ты сказал бы, мальчик, если бы не побоялся в третий раз за утро нарушить приличия в беседе, – сказал Сэн. – Ты прав, наши зрение, осязание и слух не дают сегодня повода для тревоги. Однако есть еще внутреннее чувство, а оно острее, чем внешние ощущения. Я говорил об этом нашим рыбакам, когда они на рассвете готовились выйти в море, но надо мною лишь посмеялись. Невзирая на уважение к моим сединам, надо мной часто смеются.

Мальчик смутился и потупился. Старик издал короткий невеселый смешок.

– Знаешь, что мне ответили рыбаки? «Уважаемый Сэн, мы благодарны вам за предупреждение», – и продолжали собирать свои снасти. А когда я уходил, я слышал, как один из рыбаков процедил: «Просветленный Сэн». Тут все они захохотали: да, на Будду я не похож.

– Извините, дедушка Сэн, но что вы чувствуете, чего надо опасаться? – почтительно спросил одолеваемый любопытством мальчик.

– Если бы я действительно был просветленным, я бы ответил тебе, чего надо опасаться. Но в том-то и беда, что я ощущаю опасность, но не знаю, откуда она грозит. Может быть, это просто стариковская мнительность. Может быть… Но рыба ушла с мелководья на глубину, и крабы исчезли неизвестно куда; я не видел, чтобы рыбаки вытаскивали крабов сегодня.

– Что же нам делать, дедушка Сэн?

– Ждать. Когда мы ничего не можем сделать, нам остается только ждать. Садись рядом со мной, мальчик. Лучшие достоинства мужчины – это терпение и спокойствие.

* * *

Сидеть на твердой каменистой земле было очень неудобно; к тому же, солнце жгло немилосердно, а тень от широкой соломенной шляпы закрывала только плечи, но не спину и грудь. Куртка Такэно накалилась, и он чувствовал себя так, будто на живот и поясницу ему положили горячие камни.

Во рту пересохло, страшно хотелось пить, но Такэно не догадался взять с собой воду, когда пошел на гору. У Сэна тоже не было воды, однако его, казалось, нисколько не беспокоила жажда, так же как зной: старик неподвижно сидел на солнцепеке и даже не отмахивался от назойливых мух, непонятно откуда взявшихся на горной вершине.

Такэно уже раза три порывался спросить, не пора ли спуститься вниз, но каждый раз подавлял в себе этот порыв, потому что твердо решил дождаться, пока старик сам предложит вернуться в деревню.

День по-прежнему был тих и ясен; ветер – и тот перестал дуть, хотя его дуновение было бы очень кстати в такую жару. Мальчик подумал, что рыбаки были правы, не прислушавшись к предупреждению Сэна: на море был полный штиль, и рыбацкие лодки застыли на неподвижной глади Океана.

Такэно громко вздохнул, пытаясь обратить на себя внимание старика и вызвать его на разговор. Однако Сэн слегка поднял вверх ладонь правой руки, то ли предостерегая мальчика от ненужной болтовни, то ли призывая Такэно подождать еще немного.

Мальчик с тоской подумал о том, как весело начинался сегодняшний день и как уныло продолжился. Снова вздохнув, он пригнулся вперед, уперся руками в колени скрещенных ног, и вскоре задремал…

Его разбудил сильный порыв ветра, едва не сорвавший шляпу с головы Такэно. Мальчик схватился за нее, и напуганный внезапным пробуждением, быстро огляделся: день был все так же ясен, но спокойствие, разлитое прежде в природе, исчезло. За первым порывом ветра налетел второй, потом третий, один сильнее другого; затем ветер подул с нарастающей силой, пока не достиг такой мощи, что Такэно, в страхе, как бы ни улететь с горы, упал навзничь на землю, подсунув шляпу под грудь, а руками уцепившись за камни.

– Дедушка Сэн! Дедушка Сэн! Что это? – в ужасе закричал он.

Старик, тоже распластавшийся на земле, обернулся к нему и тонким старческим голосом прокричал в ответ:

– Держись и смотри!..

Прошло немного времени, и ветер поутих. Такэно поднялся на колени и взглянул на Океан. Былое затишье сменилось бурей: высокие волны вздымались, сталкивались между собой и рассыпались. Лодки рыбаков снесло из открытого моря к входу в бухту; все они спустили паруса и шли под веслами, отчаянно стремясь уйти от урагана.

Вдруг странный шум раздался возле Такэно. Мальчик открыл рот от удивления: чахлый куст на склоне горы сам собой вылезал из земли, разбрасывая камни корнями; ветви и листья куста дрожали мелкой дрожью.

– Дедушка… – хотел сказать Такэно, но тут и гора задрожала, а после плавно качнулась из стороны в сторону.

Мальчик опрокинулся на спину.

– Землетрясение! Землетрясение, дедушка Сэн! – отчаянно завопил он.

– Не бойся, это не здесь, далеко, – сказал старик. – Сюда доходят только его волны. Волны, вызывающие страх… Вот что я чувствовал, вот отчего был испуг на земле и на море.

– А гора не упадет? – перебил его Такэно, совершенно забыв о приличиях и сдержанности.

– Эта гора стоит от начала времен. Она пережила много потрясений, и не разрушилась, – проговорил Сэн со снисходительной улыбкой. – Но если ей все-таки суждено упасть, то, конечно, не тогда, когда на нее взошли старик и мальчик. Не для того простояла она бесчисленное множество лет, чтобы дождаться именно этого момента… Не бойся, говорю тебе; не бойся и смотри на море.

Рыбаки продолжали грести к берегу. «Разве не лучше им было бы остаться в Океане и там переждать волнение? В заливе Дракона и в хорошую-то погоду плавать опасно», – хотел спросить Такэно, но постеснялся.

– Нет, – покачал головой Сэн, будто прочитав его мысли, – это не шторм. Гляди!

Большая Волна появилась в Океане. Она была такой громадной, что вся толща воды от самого дна поднялась наверх, обнажив морские глубины. Стремительно неслась она к берегу и слышен был уже ее нарастающий рев, в котором потонул многоголосый крик рыбаков, а вместе с ним крики жителей деревни.

Сердце Такэно перестало биться, он не мог шевелиться, не мог говорить. Он чувствовал, что еще миг, и он умрет.

Старик крепко обнял его.

– Смотри, смотри, – шептал он.

Большая Волна настигла рыбаков, когда они вошли в залив. Рыбацкие лодки провалились в гигантскую впадину перед Волной; одну из них разбило о камни, и Такэно видел, как в воду посыпались человеческие тела. В следующее мгновение вся мощь Большой Волны обрушилась на накренившиеся лодки, и их не стало видно.

Большая волна

Мальчик стиснул руку Сэна, отвернулся и всхлипнул.

– Смотри! – сказал Сэн, дернув его за куртку, и в голосе старика послышалось непонятное торжество.

Такэно поспешно вытер глаза и взглянул на бухту. Большая Волна затопила все скалы залива Дракона, даже самые высокие; она была грозной и могучей, она угрожала берегу, она несла неминуемую смерть – нельзя было и подумать о том, чтобы противостоять Волне. Но вопреки всему, одна рыбацкая лодка поднялась на ее гребень – одна-единственная, последняя лодка! Рыбаки на ней дружно налегали на весла и лодка неслась по Волне, осыпаемая водной пылью. Сила гребцов была ничто по сравнению с силой Большой Волны, но они преодолели ее!

Такэно закричал от восторга.

– А, ты понял! – воскликнул Сэн.

Большая Волна ударила в берег. Гора дрогнула; чахлый куст на ее склоне вновь поднялся из земли и тут же опустился, половина его корней висела в воздухе, но куст удержался.

– Деревня! Что с деревней? – испуганно спросил Такэно.

Старик не услышал его вопроса.

– Упорство, умение не сдаваться и добиваться своего – как это просто, – бормотал он. – Как просто, и как сложно… Люди, которые преодолевают Большую Волну, страх, который становится восторгом – высшее наслаждение!.. Человек, преодолевший страх смерти, подобен бессмертным богам. Такие моменты, большая редкость, а после них опять наступает пора страха, страха всех перед всем…

Дворец князя стоял на озере, на острове недалеко от берега. Фундамент дворца был выложен из гранитных глыб, на нем лежал прочный настил из массивных тесаных бревен, края которого выступали над краями гранитных глыб ровно настолько, чтобы полуденная тень скрывала фундамент – таким образом, дворец будто висел в воздухе над синей гладью озера.

Впечатление невесомости дворца подчеркивалось большим количеством свободного пространства: и первый, и второй этаж были окружены колоннами, образующими узкие открытые галереи. Третий этаж стоял на усеченном конусе крыши второго этажа и сам заканчивался вогнутой конусной крышей из черепицы.

Стены дворца не были покрашены и сохраняли теплый цвет дерева, а все колонны и перила были золочеными; сияние позолоты отражалось в воде и усиливало ощущение воздушности всего строения.

Озеро, на котором стоял дворец, было глубоким, но небольшим; его берега были обрывистыми, из белого камня, между слоями которого пробивался красный и зеленый мох. На камнях росли низкие сосны с толстыми кривыми стволами и необыкновенно густыми кронами, а дальше стояла зеленая плотная стена лиственного леса, усилиями людей превращенного в парк.

Все дорожки парка были кривыми и извилистыми; на их поворотах были посажены причудливо подстриженные кусты высотою не более локтя, а за ними находились посыпанные крупным серым песком площадки, на которых в беспорядке были разбросаны большие и малые валуны. Парковые скамейки и декоративные мостики над крохотными прудами тоже имели неровные, не законченные формы: их линии изгибались и обрывались подобно линиям дорожек.

Дух Дзэн не переносит завершенности, он присутствует лишь там, где есть место воображению и незримому движению Дао – великому потоку бытия.

Садовниками и сторожами в парке работали два старика: один из них был одиноким, второй воспитывал мальчика и девочку, а жили старики в маленьком домике в гуще сада. Денег за работу они не получали, довольствуясь провизией и старыми вещами, которые им изредка привозили.

Вечерами, уложив детей спать, старики усаживались на веранде своего домика и неспешно пили чай: эта традиция нарушалась ими только в холодные зимние дни. Чаепитие проходило обстоятельно, с соблюдением всех необходимых правил. Прежде всего, следовало отвлечься от суетных мыслей и сосредоточить внимание исключительно на чайной церемонии. Старик Сэн и старик Сотоба знали, как этого добиться. Вначале Сотоба доставал старинный свиток, покрытый иероглифами: там были записаны стихотворения, позволяющие достичь нужного состояния души. Любимым стихом Сотобы и Сэна был следующий:

Сотоба вслух читал это стихотворение, медленно, по одной строке, чтобы живее представить и сильнее почувствовать то, о чем здесь говорилось. По окончании чтения старики долго смотрели на закат; на этом духовная подготовка к чаепитию заканчивалась и начиналось заваривание чая. Оно требовало высочайшего мастерства; бывало, что люди всю жизнь учились заваривать чай, но так и не могли достичь совершенства в этом сложнейшем деле. Само собой разумеется, что весь процесс заваривания проходил у стариков размеренно, с соблюдением необходимого ритуала. При этом, вода и огонь, – необходимые элементы приготовления чая, – заслуживали пристального внимания и созерцались с глубокой сосредоточенностью.

Посуда для чая была самой простой работы, лишенная каких либо украшений, ибо она не должна была отвлекать от того, для чего была предназначена. Чашки для готового напитка были маленькими, потому что только в малых количествах проявляется вкус: большое подавляет сущность, а малое – выявляет ее, говорилось в свитке Сотобы.

Выпив по две чашки чая в полном молчании, Сэн и Сотоба решили, что теперь можно заводить разговор.

– Идет зима, – задумчиво произнес Сотоба, отрешенно глядя на темные небеса.

– Еще не скоро, – меланхолически возразил Сэн.

– Я уже чувствую ее дыхание по утрам.

– По утрам чувствуется холодное дыхание зимы, – согласился Сэн.

– Все больше листьев опадает в парке. А сегодня почернели кончики лепестков у белых хризантем, – сказал Сотоба, и его глаза увлажнились.

– Сколько трогательного в увядании, – вздохнул Сэн.

– Увядание прекрасно, как прекрасна затаенная печаль.

В разговоре наступила пауза.

– Золотая и багряная листва, отраженная в синеве озера – что может быть красивее? – нарушил молчание Сэн.

– И за это тоже мы любим осень, – сказал Сотоба и прочитал на память:

– Так, так, – кивнул Сэн и прибавил: – «Но останется замерзающий чахлый тростник на морском берегу»… Разрушение и одиночество скроет время. Все станет невидимым в бесконечной дали пустоты.

– Да, это так, – сказал Сотоба.

Наступила долгая пауза.

– Когда мы молоды, множество нитей привязывают нас к жизни, – сказал Сэн. – Потом они рвутся одна за другой, пока не порвется последняя.

– У меня как раз осталась последняя, – отрешенно проговорил Сотоба.

– Страх перед смертью?

– Страх перед смертью? Но я давно понял, что смерть не хуже жизни.

– Это так, – согласился Сэн.

– Страха у меня нет. Моя последняя нить – мой сад, – сказал Сотоба.

В разговоре наступила пауза.

– А у меня есть страх – страх за детей, которых я должен вырастить, – сказал Сэн.

– У каждого своя судьба.

– Я не рассказал вам, уважаемый Сотоба, как попали ко мне Такэно и Йока? – спросил Сэн, которому очень хотелось рассказать об этом.

– Я с удовольствием выслушаю вас, уважаемый Сэн, – поклонился ему Сотоба.

– Благодарю вас, уважаемый Сотоба, – ответил ему поклоном Сэн.

– Итак, в то время я жил в небольшой рыбацкой деревне на берегу Океана. Долго мне пришлось бы говорить о том, как я попал туда…

– Прошу вас не смущаться и поведать об этом. Время, потраченное на рассказ о судьбе человека, не пропадает даром.

– Вы великодушны, уважаемый Сотоба. С вашего милостивого позволения, я продолжаю… Как я попал в эту деревушку? Меня принес в нее поток жизни. С юношеских лет я мечтал стать поэтом, подобным Кокамонъину-но Бэтто или Инбумонъину-но Тайфу. Мои родители были в ужасе от этого. Они боялись, что я повредился умом, ибо целыми днями напролет я твердил стихи этих величайших поэтов или пытался сочинять собственные. Мой отец, придворный каллиграф господина Осикоти, хотел, чтобы я также занялся каллиграфией, дающей большие доходы и солидное положение в обществе. Но обыденное существование служащего внушало мне такое неодолимое отвращение, что, в конце концов, не в силах переубедить отца, я ушел из дома. Вместе с монахами-скитальцами я обошел почти всю страну, бывал в священных храмах, видел дивные красоты природы. Я видел две великие реки, впадающие в озеро, а на нем – лодки под парусом, плывущие к берегу, и гусиные стаи, опустившиеся на песчаную отмель. Я видел заходящее солнце, осеннюю луну, снег на горных вершинах; слышал, как звонит колокол в храме, и бушует буря в горах.

Мост в парке

– Десять пейзажей озера в разные времена года: весенний расцвет, облака над двойной вершиной горы, цветы над водой, рыбы в воде, ивы над волнами, соловьи на ветках ив, вечерний свет над горной вершиной, луна на озерной глади, осенняя луна в трех протоках, снег на обвалившемся мосту, – произнес Сотоба, глядя куда-то вдаль.

– Вы тоже бывали в тех местах?

– Я помню все, как сейчас.

Наступила пауза.

– Видел я и чудесный остров в море над лазурными волнами. Он далеко отстоит от суши, но воздух там настолько прозрачный, что с берега моря прекрасно видны неприступные скалы этого острова и расселины в них, – сказал Сэн. – Многого я насмотрелся и многому научился. Но жизнь скитальца полна таких лишений, что я не смог долго выдержать. Придя в большой город, я вынужден был сделать то, чего мне меньше всего хотелось – поступить на службу. Правда, моя работа не была обременительной: два дня я работал, два – отдыхал, и в дни отдыха наслаждался поэзией и одиночеством. «Отшельник и в городе найдет уединение», – отмечено великим Канцзюем.

На городской окраине я построил себе хижину из хвороста и соломы; моим единственным гостем был местный староста, удивительный человек. Его мысли были прочно привязаны к земному – дровам, сену, еде, одежде и, главное, деньгам, – а душа парила высоко. Он любил слушать, как я читал ему стихи; он в них ничего не понимал, но слушал меня с большим вниманием и необыкновенной почтительностью.

– Вы прочтете мне свои стихотворения? – спросил Сотоба.

– Они слишком несовершенны для того, чтобы я осмелился предложить их вашему вниманию, – ответил Сэн и виновато развел руками.

– Восемь лет я провел в большом городе, – продолжал он, – и эти годы я бы не назвал несчастливыми. Но всему приходит конец; в городе случился большой пожар, и моя хижина сгорела в числе сотен прочих домов. Мне трудно передать вам, какой это был удар для меня; построить ее заново у меня уже не было сил. Я вновь отправился странствовать, и с отчаяния не стал писать свое имя на шляпе, как это принято у скитальцев. «Если я умру в дороге, то пусть я умру в безызвестности», – сказал я себе…

Что еще мне поведать вам о своей жизни? Ночлег в поле под рваным одеялом, утренние холода и постоянный голод скоро состарили меня. «Утренний холод. Сушеная рыбешка – вот и весь мой завтрак», – какие прекрасные стихи!

В разговоре наступила пауза.

– Одиночество стало моей привычкой, но все же, но все же… «Когда я смотрю на луну или утренний снег, сердце сжимается от безмерной тоски по собеседнику. Я пью вино и завожу разговор сам с собой», – печально улыбнулся Сэн.

– «Старость уже на пороге. Чувствую, она будет похожа на этот холодный мелкий дождь», – в тон ему проговорил Сотоба.

– «Жизнь в преклонном возрасте доставляет радость только тому, кто избавился от заботы, забыл о различиях между старостью и юностью, и обрел в душе безмятежный покой», – продолжил Сэн. – Однако когда позади шесть десятков лет, тело дряхлеет. Старику не выжить под открытым небом, он нуждается в пристанище. Вот я и прекратил свои скитания, поселившись в рыбацкой деревушке. Ее жители приняли меня, а я помогал им чем мог. Но я оставался чужим для них; единственно, к кому я привязался по-настоящему, и кто ответил мне такой же привязанностью, был мальчик-сирота Такэно. Я обучил его грамоте, я старался передать ему многое из того, что знал сам… Затем в деревню пришла беда – Большая Волна.

– Большая Волна? – Сотоба поднял брови и покачал головой.

– Большая Волна, – повторил Сэн. – Погибли почти все рыбаки, находившиеся в море, погибли и почти все жители деревни, которых настигла Волна на берегу. Мы с Такэно спаслись на горе, куда привели меня мои старческие предчувствия. Спустившись вниз, мы нашли среди тел погибших людей едва живую девочку – это была Йока. Позже выяснилось, что она лишилась родителей: ее отец утонул в море, а мать погибла под обломками своего дома. Оставшиеся в живых рыбаки покинули это проклятое место, и деревня перестала существовать.

Я, Такэно и Йока – три никому не нужных человека – пошли куда глаза глядят, пока не пришли к вам, уважаемый Сотоба. Вы оказались так добры, что дали нам кров и взяли меня к себе в помощники. Ваше сердце не ожесточило время, уважаемый Сотоба, ваше сердце полно человеколюбия.

– Сострадания, уважаемый Сэн. Человеколюбие – удел глупцов или просветленных, – мягко возразил Сотоба.

Наступила пауза.

– Ночь становится холодной. Надо раздуть огонь в жаровне, – сказал Сотоба и прочитал:

Осень пришла! — Шепчет холодный ветер У окна спальни. На черной ветке Ворон расположился. Осенний вечер.

– Какие трогательные стихи, если бы мне был дан такой талант… – печально произнес Сэн. – Прошу вас, прочтите еще раз, уважаемый Сотоба. Как это хорошо…

Кедровый лес поднимался по склону горы там, где заканчивался княжеский парк: каменная высокая стена с воротами из красного дерева отделяла парк от кедровника. Ворота были необыкновенно красивыми: они состояли из трех проемов, разделенных колоннами с металлическими накладками внизу. Сверху на колоннах лежала коричневая лаковая крыша, расписанная затейливым узором, а по ее нижнему краю была пущена серебряная окантовка.

Перед воротами и в парке дорога была вымощена булыжником, из него же были сложены стены по ее обеим сторонам, предохраняющие дорогу от оползней. В парке на этих стенах находились широкие земляные террасы, на которых росли вишневые и сливовые деревья. Весной, когда вишни и сливы сплошь покрывались цветами, это была самая прекрасная часть княжеского поместья.

Князь всегда приезжал сюда в эту пору, но теперь неотложные дела задержали его в городе. Кроме садовников и стражников, только Такэно и Йока видели цветенье вишни и сливы этой весной, но оно не вызывало у них такого восхищения, как у Сэна и Сотобы, ведь в юности весь мир кажется цветущим, а черные пятна на древе жизни – простым недоразумением.

Такэно всегда знал, что он связан с Йокой на всю жизнь: это было так же понятно, как то, что у него не будет другой головы или другого тела. Йока была неотъемлемой частью его существования с той поры, когда старик Сэн увел их из опустошенной рыбацкой деревни. Горе девочки, потерявшей в один миг родителей, потрясло Такэно: уж он-то хорошо знал, что такое остаться круглым сиротой! Жалость и нежность заполнили его душу, чтобы навсегда остаться в ней, а девочка, почувствовав это, ответила Такэно горячей привязанностью.

Со временем Такэно и Йока сблизились еще больше; им было хорошо и легко вместе, они поверяли друг другу тайны, которые не открывали даже старику Сэну. Но пришло время, когда перестав быть детьми, они испытали новое, неведомое им дотоле чувство. Прежние детские отношения ушли в прошлое, на смену им пришли другие – волнующие и отчасти пугающие. Легкость общения пропала, потому что вести себя по-детски было уже нельзя, а вести себя по-иному Такэно и Йока не решались, охваченные той робостью, которая свойственна всем, кого впервые посетила любовь.

Долго так продолжаться не могло, эта неопределенность должна была окончиться. Поскольку любовь Такэно и Йоки была сильна, то достаточно было самых простых, самых незначительных слов, чтобы она восторжествовала; так, созревший плод падает на землю от малейшего дуновения ветра. Настал момент объяснения, и оно состоялось.

Поводом к нему послужило умение стрелять из лука, приобретенное Такэно. В первую очередь, Такэно захотел похвастаться перед Йокой: он решил позвать ее в лес, где обычно упражнялся в стрельбе.

Йока, управившись с домашними делами, уже успела переодеться и сидела за вышиванием на скамейке перед домом.

Юная девушка

– Йока, не хочешь ли ты погулять в кедровнике? – спросил Такэно, преодолевая непонятное смущение, которое он часто испытывал теперь в общении с ней.

– Может быть, – ответила Йока, мельком взглянув на Такэно и тут же опустив голову.

Такой неясный ответ мог быть только отказом. Если бы на месте Йоки был кто-нибудь другой, Такэно должен был бы сказать: «Хорошо, возможно в другой раз» – и закончить на этом разговор. Но в данном случае правила приличия не действовали, ведь и Йока нарушила их: она явно выказала невежливость, поставив Такэно в неловкое положение своим двусмысленным ответом.

Такэно удивился: как это она не побоялась обидеть его? Но затем он понял, что отказ Йоки был свидетельством близости между ними, так как только в отношении очень близкого человека девушка могла позволить себе такую вольность. Сознавать это было приятно; мало того, Такэно вдруг почувствовал себя необыкновенно счастливым.

Он искоса взглянул на Йоку: она была очень мила в своем наряде, состоящем из длинного голубого халата, перепоясанного широким красным поясом с узором из золотых цветов, и синей накидки, расписанной белоснежными облаками. Густые черные волосы Йоки были собраны в пучок и заколоты двумя деревянными спицами; на лице не было ни пудры, ни румян, ни белил, но прекрасное юное лицо девушки и не нуждалось в них.

Такэно замялся, не зная как выразить охватившее его чувство, но быстро нашелся и вновь предложил:

– Не хочешь ли ты прогуляться в кедровнике?

Его настойчивость могла означать одно из двух: либо стремление поставить Йоку на место, то есть наказать ее, либо это было проявлением любви, имеющей право не считаться с некоторыми условностями.

Голос юноши был ласковым и нежным, тем не менее, Йока испуганно посмотрела на Такэно, боясь ошибиться. Ее сердце пронзила радость, потому что в глазах Такэно она прочла ответ на свой вопрос: это было объяснением в любви.

– Хорошо, – проговорила она, потупившись.

Преграды были пройдены; забыв о сдержанности, Такэно воскликнул: «Йока!», и взял ее за руку. Он часто брал Йоку за руку и раньше, но тогда прикосновение ничего не значило, потому что они с Йокой были просто мальчиком и девочкой, которых связывала большая дружба. Ныне же прикосновение приобрело огромную важность – оно объединило двух влюбленных.

Йока затрепетала, однако, быстро оглянувшись, убрала свою руку, ведь выставлять сокровенное напоказ не только неприлично по отношению к другим людям, но кощунственно и дерзко по отношению к великим богам, которые посвящают двоих в тайну любви не для того, чтобы они поведали об этом всему свету. Йока с укором и с сожалением глянула на Такэно; он немедленно наклонил голову, признавая свою вину. На глазах Йоки появились слезы: благородство любящего мужчины всегда трогает женщину до глубины души.

Для того чтобы заполнить возникшую паузу Такэно сказал первое, что пришло ему в голову:

– А знаешь, мы получили точные известия о том, что князь совсем не приедет к нам в этом году.

– Он еще ни разу не приезжал с тех пор, как мы здесь живем. Говорят, у него большая свита, – поддержала разговор Йока.

– Да, так говорят, – кивнул Такэно и, не сдержавшись, предложил вновь: – Ну, пойдем в кедровник? Я покажу тебе, как умею стрелять из лука.

– Ты хочешь избрать путь воина? – спросила Йока, переменившись в лице. – Но воины часто погибают.

– Наши отцы не были воинами, но погибли. И матери наши умерли: мою забрала болезнь, а твою – Большая Волна; никто из наших родителей не был воином, но все они ушли из жизни в молодом возрасте, – вздохнул Такэно. – Небо определяет, кому жить, а кому умереть, и оно не разбирает, кто чем занимается.

– Да, – согласилась Йока и загрустила.

– Пойдем же в кедровник, я покажу тебе, как стреляю, – весело повторил Такэно, мысленно ругая себя за то, что вспомнил умерших родителей и совсем расстроил Йоку.

* * *

Пока Такэно и Йока шли по лесу, они болтали ни о чем, само общение доставляло им счастье.

– Я прочитала хорошую сказку, смешную и добрую, – улыбаясь, проговорила Йока. – Сказку об угольщике и прекрасной женщине.

– Об угольщике и прекрасной женщине? Никогда не слышал такую.

– Хочешь, я расскажу тебе?

– Очень хочу! – так горячо воскликнул Такэно, что Йока рассмеялась, застенчиво прикрыв лицо рукавом халата. – Какой ты забавный, Такэно!.. Слушай же сказку. В стародавние времена далеко в горах жил в страшной нищете угольщик. Его хижина была построена из веток и глины, а крышу заменяла гнилая солома. Он был настолько бедным, что у него даже не было миски для еды, да и еды часто не было. Он подолгу голодал, а когда ему удавалось продать немного угля, то денег еле-еле хватало на сушеную рыбу и сухари.

Одеждой угольщику служила рваная мешковина, которую он оборачивал вокруг бедер, а вместо шляпы он привязывал к голове банановый лист. Сандалий у него тоже не было, их заменяли куски древесной коры и мох, скрученные жгутами из тонких лиан.

Из-за своей тяжелой работы он редко мылся, поэтому лицо его было покрыто многолетними слоями копоти, а волосы свалялись, как войлок.

Жизнь угольщика была унылой и безрадостной; мало встречаясь с людьми, он почти разучился говорить, а читать и писать никогда не умел.

Но вот однажды, когда наступила весна, в хижину угольщика пришла прекрасная, молодая, богато одетая женщина.

– Кто ты? – спросил угольщик, решив, что это видение.

– Я дочь знатного господина, – отвечала прекраснейшая госпожа.

Услышав это, угольщик пал ниц перед ней и лишился дара речи.

– Встаньте, прошу вас, – сказала прекрасная женщина. – Это я должна пасть перед вами ниц и целовать ваши руки, потому что я пришла к вам с нижайшей просьбой. Возьмите меня в жены, я очень хочу выйти за вас замуж.

Услышав таковые ее слова, угольщик подумал, что госпожа издевается над ним, и стал умолять ее не причинять ему вреда. Но прекрасная женщина была настойчива – вновь и вновь просила она, чтобы угольщик взял ее замуж.

– Моя госпожа, посмотрите, как я живу, – возражал он ей. – Стены моего жилища рассыпаются, и дождь капает сквозь крышу.

– Это ничего. Я хочу выйти за вас замуж, – говорила она.

– У меня нет миски для еды, и еды часто не бывает, – продолжал он сопротивляться.

– Это ничего. Я хочу выйти за вас замуж, – настаивала она.

– Поглядите на мою одежду. Рваная мешковина обернута вокруг моих бедер, банановый лист одеваю я на голову вместо шляпы, и сандалий у меня тоже нет: я ношу куски коры и мох, скрученные жгутами из лианы.

– Это ничего. Я хочу выйти за вас замуж.

– Посмотрите на мое лицо, – на нем многолетняя копоть. Мои волосы свалялись, как войлок. Я не мылся долгие годы.

– Это ничего. Я очень хочу выйти за вас замуж.

Видя, что ему не удается ее отговорить, и не смея больше с ней спорить, угольщик, наконец, согласился жениться на прекрасной госпоже, и они сыграли свадьбу.

На следующий день женщина дала угольщику золотую монету, чтобы он купил еды. Угольщик удивился, потому что никогда раньше не видел золота.

– Что это? Разве на это можно что-нибудь купить? – спросил он.

– На это можно купить самой лучшей еды, и еще останется на посуду, на новую одежду и на ремонт твоей хижины. Это – золото; оно стоит так дорого, что за него охотно дадут все, что ни попросишь, – объяснила прекрасная женщина.

– Вот чудеса! – угольщик почесал голову. – А ведь в лесу, – там, где у меня печь для обжига угля, – этого золота хоть завались. Я сложил большую кучу из его кусков: думал, перетащу эти куски к своей хижине и укреплю ими стены.

Прекрасная женщина не смела не верить словам мужа, но и поверить не могла; лишь когда он показал ей эту огромную кучу золотых слитков, госпожа поняла, что угольщик, сам того не зная, был богаче всех богачей страны…

Хорошая сказка, правда?

– Женская сказка! – воскликнул Такэно. – Теперь я понимаю, почему дедушка Сэн не рассказывал мне ее в детстве, а он мне рассказывал много сказок. Прекрасная женщина ведет себя как мужчина: показывает твердость, настойчивость, да еще учит угольщика жизни. Может ли женщина так себя вести?

– Да, да, – кивнула Йока, а потом тихо прибавила. – Но если женщина любит?

Такэно весело рассмеялся:

– Любовь не может служить оправданием для нарушения обязанностей.

– Дедушка Сэн говорит твоими устами, – неопределенно произнесла Йока.

– Дедушка Сэн? – Такэно призадумался. – Нет, он бы так не сказал. Я испытываю к нему глубокое уважение, почитаю его возраст и мудрость; ничем и никогда я не смогу отплатить ему за все добро, которое от него видел, но дедушка Сэн порой произносит наставления, которые мне трудно принять. Он говорил как-то, что не все обязанности выполнимы. Но как же тогда быть с кодексом чести воина? – спросил я. Он священен и должен соблюдаться неотступно. Дедушка Сэн ответил, что есть обязанности высшие и низшие. Высшие – вечны, а низшие – временны; высшие – священны, а низшие – не имеют святости. Я не понял его.

Цветенье сливы

– Дедушка Сэн очень добрый и очень несчастный. Его любовь взлетела так высоко, что не сумела вернуться на землю, – вздохнула Йока.

– Зато мы… Зато наша… – Такэно и запнулся.

Йока сказала, будто не слыша его:

– Есть много волшебных историй про любовь. Если ты не устал слушать…

– Нет, нет, расскажи мне!

– Это история о лесорубе и певчей камышовке… Однажды молодой лесоруб шел по сливовой роще и вдруг обнаружил большой дом, которого раньше здесь не было.

– Кто бы мог построить тут дом, и как можно успеть построить его за такое короткое время: только два дня назад я проходил по этим местам, и никакого дома в помине не было, – подумал лесоруб.

От сильного любопытства он решил войти и посмотреть, кто там живет. Каково же было его удивление, когда в доме его встретила красивая молодая женщина!

– Кто вы, госпожа? – спросил лесоруб. – Простите мне мою дерзость, но я только два дня назад проходил по этим местам, и никакого дома тут в помине не было. Как вы смогли так быстро построить такой большой дом? Наверное, много рабочих трудились над его постройкой, но где же следы строительства? Неужели рабочие сумели не только построить большой дом в два дня, но и навести порядок здесь?

– Мне сейчас надо уйти, – сказала красивая молодая женщина, не отвечая на вопросы лесоруба. – Не присмотрите ли вы за моим домом, пока меня не будет?

– А куда вам надо уйти? – продолжать выспрашивать любопытный лесоруб, но женщина снова не ответила на его вопрос, сказав только: – Вы можете ходить по всему дому, но ни в коем случае не заглядывайте в комнату, на дверях которой нарисованы птицы.

С этими словами женщина ушла, а лесоруба все больше разбирало любопытство. Он прошелся по дому и осмотрел комнаты. Все они были превосходно обставлены и украшены картинами. Наконец, он дошел до последней комнаты, на дверях которой были нарисованы птицы. Долго он стоял в нерешительности перед этими дверями, а любопытство его все росло и росло, пока не стало таким большим, что лесоруб не смог стерпеть.

Он вошел в комнату и увидел в ней три маленьких птичьих яйца, лежащих в крохотном гнездышке. Лесоруб поднял их, но они выскользнули из его пальцев, упали на пол и разбились.

Тут откуда не возьмись явилась молодая красавица.

– Ты не послушал меня, – сказала она, горько плача, и на глазах изумленного лесоруба превратилась в певчую камышовку.

Птица забила крыльями и закричала:

– Горе мне! Я потеряла моих деточек!

После этого дом внезапно исчез, а лесоруб оказался один в сливовой роще…

– Почему же она не отомстила лесорубу за смерть своих детей? – спросил Такэно.

– Как ты не понимаешь, женщине стыдно проявлять свои чувства перед мужчиной, – пояснила Йока.

– Печальная сказка.

– Трогательная. Трогательная и красивая, – вздохнула Йока.

– Вот ты говоришь, что женщине стыдно проявлять свои чувства перед мужчиной. Но ведь прекрасная женщина, которая вышла замуж за угольщика, не побоялась стыда? – заметил Такэно.

– Той было к чему стремиться, а этой уже нечего было терять, – возразила Йока.

– Может быть, – пробурчал Такэно. – Но мы уже пришли.

* * *

В кедровнике у Такэно было заветное местечко: поляна посреди глухого леса, на которой не было никакой растительности, кроме мха, устилавшего землю. Таканэ чувствовал, как тут сходились могучие таинственные потоки, исходящие от деревьев, травы, земли и неба. Он был уверен, что именно здесь собираются по ночам духи, божества и иные неизвестные людям существа высшего порядка.

Ночью Такэно ни за что не пошел бы сюда, – сама мысль об этом была святотатством, – но в дневное время он проводил на поляне долгие часы, упражняясь с луком, с деревянным мечом, а также вступая в рукопашный бой с воображаемым противником.

Устав от упражнений, Такэно ложился на мягкий мох, закидывал руки за голову и смотрел на верхушки кедров, на облака, плывущие по небу, на солнечные лучи, пронизывающие хвою. Его тело становилось невесомым; ему казалось, что еще немного, и оно заскользит по воздуху. Так велика была таинственная сила этой поляны, что подобный полет представлялся вполне возможным.

Такэно слышал, что знаменитые воины могли в бою летать, нападая на своих врагов, как сокол нападает на свою добычу. Вот откуда пошло выражение: «лететь в бой» или «полететь на битву». Когда-нибудь и он, Такэно, тоже сможет научиться летать по воздуху в битве.

Такэно осторожно пытался выяснить у старика Сэна, как можно человеку научиться летать. «С помощью мысли», – пробормотал старик, а потом замолчал и более не сказал ни слова, хотя Такэно еще долго сидел в ожидании возле него…

Сейчас на этой поляне Такэно увлеченно показывал Йоке, как он стреляет из лука. Она одобрительно кивала головой и улыбалась.

– При первой возможности я вступлю в княжеский отряд. Князь часто ведет войны с другими князьями, ему нужны люди для сражений. Он возьмет меня, когда увидит, как я стреляю, – с уверенностью сказал Такэно.

– Но, Такэно, ты еще не все умеешь, что должен уметь настоящий воин.

– Ничего. Я быстро научусь военному делу. Мой дух созрел для этого, – гордо произнес Такэно.

– Ты, конечно, станешь великим воином, – согласилась Йока, но голос ее был грустен.

Такэно сел на землю возле нее и взглянул в глаза Йоки.

– Воины подолгу не возвращаются домой, а иногда они не возвращаются совсем, – сказала Йока то, что уже говорила раньше, и на глазах ее появились слезы.

Такэно, не в силах сдержаться, обнял Йоку. Он принялся целовать ее лицо и гладить ее волосы, а волосы пахли сливой.

Помни, дружище, Прячется в лесной глуши Сливовый цветок, —

проговорил Такэно про себя, но Йока услышала его и прошептала в ответ:

Если голову Склоню на его руки Весенней ночью, То подушка такая Тотчас погубит меня.

– Боги покарают нас, – прибавила она с легким вздохом. – Мы еще не женаты.

– Боги будут свидетелями нашей любви, они покровительствуют нам, – Такэно поднялся и торжественно, как в храме, сказал: – На их священной поляне я, Такэно, беру в жены тебя, Йока. Я люблю тебя и клянусь любить до конца дней своих!

– И я люблю тебя, ты теперь муж мой, – горячо ответила Йока. – Нет меня без тебя, и где бы ты ни был, моя душа всегда будет с тобой.

…Так свершился брак Такэно и Йоки, на лесной поляне, в кедровом лесу, в нарушение всех правил и обычаев.

С двух сторон Радужную долину омывали две быстрые реки. В самой долине раскинулся город, княжеская столица, а замок князя находился вниз по течению, за перешейком, где в последний раз расходились реки перед тем, как окончательно сойтись в кипящем потоке в узкой котловине между гор.

Из города к замку вела дорога, вымощенная тесаным камнем, таким гладким, что она сияла на солнце. Замок был хорошо укреплен, но в городе никаких укреплений не было, не считая въездной башни со стенами от берега до берега. Бурные реки сами по себе являлись препятствием для врагов, кроме того, в случае опасности жители могли укрыться в замке.

В столице было шесть улиц: две продольные по речным берегам и четыре поперечные. На первых двух улицах жили знатные и богатые люди, на остальных четырех – народ попроще. Дома знатных людей имели террасы, выходящие к реке, и обширные сады с хозяйственными постройками. На поперечных улицах стояли сплошные ряды маленьких домишек, на задних дворах которых прятались крохотные погребки и сарайчики.

Эпизод в городе

* * *

Обоз, следовавший во дворец князя, с трудом пробирался по одной из двух продольных улиц города. В этот утренний час множество народа уже сновало здесь: приходящие слуги торопились в дома своих хозяев, разносчики сгибались под тяжестью корзин, набитых снедью, и кувшинов с чистой родниковой водой, угольщики катили тележки со своим нехитрым товаром.

На перекрестке продольной и поперечной улиц образовался затор: угольная тележка внезапно потеряла колесо и упала набок. Уголь рассыпался по дороге, прохожие старались его обойти; княжеский обоз вынужден был остановиться.

Такэно, раскрыв рот, смотрел на это столпотворение: никогда раньше он не видел столько людей.

– Уважаемый дедушка Сотоба, неужели в городе всегда такая сутолока? – спросил он старика, ехавшего вместе с ним на головной телеге обоза.

– Э-э-э, Такэно, разве это сутолока? Вот увидишь, что будет твориться через час на торговых улицах, когда откроются все лавки и мастерские – такие будут толкотня и шум! Тут, в городе, столько жителей, что муравьям, право слово, просторнее в их муравейнике, чем здешним людям, – отвечал Сотоба, с неодобрением глядя на уличную суету.

Такэно хотел спросить, какой же прок людям жить хуже, чем муравьям, но Сотоба продолжил разговор совсем о другом.

– Послушай, Такэно, ты хочешь стать воином, и я постараюсь представить тебя князю. Это не просто, – кто ты, и кто князь, – но я надеюсь, что в память о моих былых заслугах и из уважения к моим годам князь согласится принять тебя. Однако, оказавшись во дворце, ты должен неукоснительно соблюдать правила поведения, о которых я толковал тебе дома. Уважаемый Сэн разрешал тебе некоторые вольности и не обуздывал твою юношескую горячность, как следовало бы. В результате ты уже совершил один поспешный поступок, к тому же, нарушающий все правила приличия – ты женился на Йоке без согласия старших, женился, невзирая на свой и ее слишком юный возраст.

– Но я, но мы… – хотел возразить Такэно и осекся.

– Вот видишь, ты даже способен перебить старика, – сказал Сотоба.

– Простите меня, – склонил голову Такэно.

– Я-то прощу: с тех пор, как Сэн пришел ко мне и привел тебя и Йоку, вы для меня все равно что семья, а в семье прощается многое. Однако князь – иное дело. Он нам господин; он – милостив, но и суров, а потому не склонен прощать провинности. Для того чтобы не оступиться в самом начале пути, каждое мгновение помни о том, Такэно, что князь выше тебя во всех отношениях: по положению, опыту, знаниям, мудрости, – по многому, многому, многому другому.

Ты вырос в деревенской общине, и вы, конечно, почитали своего старосту и подчинялись ему, а как же иначе, ведь он потому и стал у вас старостой, что вы его уважали и готовы были ему подчиниться. Ваш долг был слушаться и почитать его, а староста выполнял свой долг перед вами – разумно и бережно управлять вашей жизнью.

Но сколько людей жило у вас в деревне? Наверняка меньше, чем ягод на молодой вишне, только начавшей давать урожай. А теперь представь себе, какое количество деревьев растет в княжеском саду, и за всеми нужен присмотр, все они нуждаются в уходе, дабы не болеть, не сохнуть, но каждый год цвести и приносить плоды.

Как тяжелы обязанности садовника! И если его деревья еще вздумают расти, где и как им захочется, то садовник может не справиться. Сад погибнет, садовник потеряет свое лицо. Смерть страшна, а жизнь человека, потерявшего лицо, невыносима. Неизвестно, кому хуже: тому, кто мертв, или тому, кто живет невыносимой жизнью.

Потому, снова говорю я тебе – должно всем исполнять свой долг! Наш князь правит нами достойно и умело: он защищает нас, следит за порядком, входит в рассуждение спорных вопросов, заботится об общем хозяйстве, – великие боги, какое множество дел у князя! От своих великих трудов он поседел раньше срока, он изранен в боях, но не теряет мужества.

Помимо прочего, не забывай, Такэно, что князь втрое старше тебя; по жизненному опыту ты перед ним младенец, а он в отношении тебя – глубокий старик. К старикам же надо относиться почтительно не только из уважения к их заслугам, но и преклоняясь перед мудростью старцев. Старики бывают странными, но не бывает глупых стариков, ибо устами их говорит не ум, но время, а время выше ума, также как вечность выше времени… Однако ты зеваешь, Такэно? Тебе скучно?

– О, нет, уважаемый дедушка Сотоба, – поспешно подавил зевок Такэно. – Просто я не выспался.

– Хорошо, Такэно, я не буду утомлять тебя скучными словами, раз ты и сам все знаешь… Княжеский дворец уже виден.

* * *

Во дворце к князю можно было попасть длинным или коротким путем. Длинный путь вел через кружную анфиладу комнат, одна красивее другой, проходил через три великолепных внутренних дворика и заканчивался в зале для приемов, который по своей отделке считался непревзойденным во всей стране. Длинным путем к князю водили послов, которых надо было поразить величием дворца правителя; так было принято повсюду, и князь признавал это разумным. Но неразумным было вести по длинному пути своих людей, и уж совсем глупо было вести по этому пути гонцов со срочными вестями, поэтому существовал короткий путь через помещения для слуг, хотя и неприглядный, но заканчивающийся в личных комнатах князя.

Длинный путь во дворце называли «красивым», короткий – «быстрым». Такэно и Сотобу привели к князю по «быстрому пути».

– Следуй моему примеру, – шепнул Сотоба у дверей в княжеские покои.

Двери раздвинулись. Сотоба сделал два шага вперед и пал ниц.

– Мир вам, мой господин, – произнес он.

Такэно в точности повторил это.

– А, Сотоба! – услышал он низкий мужской голос. – Ты привел мне своего юнца? Мне доложили о нем. Ну-ка, посмотрим на него! Подойдете ближе.

Сотоба подполз к невысокому помосту, на котором сидел князь, несколько раз поклонился в землю, а потом сел, скрестив ноги и наклонив вперед голову. Такэно повторил это, не смея поднять глаза на князя.

– Да он совсем молодой! – раздалось восклицание. – Сколько ему лет?

– Скоро исполнится семнадцать, мой господин, – ответил Сотоба.

– Ха-ха-ха! Нет, я ошибся, он уже стар для того чтобы поступить на воинскую службу, – послышался хохот князя. – Мой отец впервые взял меня в поход, когда мне едва минуло двенадцать, а в семнадцать лет я одержал мою первую победу над врагом. А ты в каком возрасте взял в руки меч, Сотоба?

– В двадцать лет, мой господин.

– Как поздно ты начал служить, Сотоба! Но это не помешало тебе стать отличным воином; я помню, каким ты был бойцом, никто не мог одолеть тебя. О, я помню, как однажды ты сразил трех человек, сражавшихся с тобою!

У Сотобы покатились слезы по щекам.

– Мой господин не забыл этот бой? – сказал он, поспешно вытерев их рукой.

– Помню, говорю тебе, помню… Ну, а теперь я хочу потолковать с твоим молодым человеком.

Сердце Такэно бешено застучало. Он весь сжался, приготовившись отвечать на вопросы князя.

– Кто твой отец? – спросил князь резко и громко.

Такэно вздрогнул, но постарался не выдать волнения.

– Он был рыбаком… мой господин, – сказал Такэно.

– Он умер? – продолжал вопрошать князь в том же тоне.

– Да, мой господин.

– Давно?

– Да, мой господин.

– А твоя мать?

– Она тоже умерла, мой господин.

– Давно?

– Да, мой господин.

– А ты? Кто тебя воспитывал?

– Дедушка Сэн, мой господин.

– Кто он?

– Я не знаю. Он пришел в нашу деревню издалека, – сказал Такэно.

Князь издал короткий смешок.

– Что было потом? – спросил он.

– Наша деревня погибла.

– Ее разорили?

– Нет, мой господин. Ее уничтожила Большая Волна.

– Большая Волна? А, припоминаю, тогда погибло несколько деревень на побережье. Что сталось с тобой после?

– Дедушка Сэн привел меня к уважаемому Сотобе, мой господин. Меня и Йоку.

– Йока? Кто это?

– Девочка из нашей деревни. Ее родителей убила Большая Волна.

– Я и не знал, что в моем поместье проживает столько новых людей.

– Простите меня, мой господин, – виновато произнес Сотоба. – Я пожалел этих несчастных. Но позвольте почтительно доложить, мне все равно нужны были помощники.

– Ничего, Сотоба. Ты не обязан докладывать мне о каждом человеке, который работает в моем хозяйстве.

– Йока вышла за меня замуж, мой господин, – осмелился сказать Такэно.

– Ты женат? В твои-то лета? Впрочем, когда мне сосватали мою будущую жену, ей было тринадцать, а мне четырнадцать лет. Династические интересы… Женитьба делает из юноши мужчину, но отнимает у него молодость. Уж не от жены ли ты бежишь, не потому ли хочешь поступить на военную службу?

– Нет, мой господин.

– А почему?

– Я чувствую в себе дух воина, мой господин.

Грозный правитель

Князь сухо рассмеялся.

– Разве тебе известно, что это такое – дух воина? Ты чересчур самоуверен, юноша.

– Позвольте почтительно доложить, – вмешался Сотоба. – Этот молодой человек хорошо стреляет из лука; кроме того, я учил его сражаться на мечах.

– Если бы великим богам было угодно передать этому юнцу хоть часть твоих талантов, из него получился бы лучший воин в моем войске, – заметил князь. – Хорошо, я возьму его на службу. По своей незнатности он не может стать самураем, но пусть будет солдатом. Бывали случаи, когда и простой солдат становился самураем… Как тебя зовут, юноша?

– Такэно, мой господин.

– Подними голову, Такэно, я хочу взглянуть на твое лицо.

Такэно повиновался. По правде сказать, ему и самому хотелось посмотреть на князя.

Оказалось, тот не был таким уж грозным на вид, как можно было себе представить по резкости его тона. Чем-то князь даже напоминал дедушку Сэна, только властность ощущалась во всем его облике; ну, и конечно, тело было крепче, а одежда – богаче.

Одно мгновение они смотрели друг на друга, и в глазах князя промелькнуло удовлетворение.

– Служи, – проговорил князь. – Я буду лично следить за твоими успехами.

– Пусть служит, – повторил он, обращаясь к Сотобе, и махнул рукой, чтобы они удалились.

– Спасибо, мой господин, – в один голос сказали Сотоба и Такэно, низко склонившись.

Потом, продолжая кланяться, они отползли к двери, встали, еще раз низко поклонились и вышли.

– А наш повелитель совсем не страшный! – радостно воскликнул Такэно.

– А ты думал, он похож на чудище? – улыбнулся Сотоба. – За угрожающей внешностью часто таится слабость, за безобидной – сила. Свирепый тигр с виду похож на большую ласковую кошку.

– Но почему князь так резко разговаривал со мною?

– Тон повелителя должен быть резким, дабы подданные не забывали разницу между собой и своим господином; к тому же резкий тон сам по себе отбивает стремление к неповиновению. Запомни это, Такэно. Если когда-нибудь будешь командовать людьми, командуй резко. Резко, но не грубо, ибо резкость и грубость – разные вещи. Грубость подавляет человека и мешает выполнению приказа, резкость помогает выполнить приказ.

– Хорошо, уважаемый дедушка Сотоба, я запомню, – кивнул Такэно, в своих мыслях уже представляя себя командиром…

* * *

Каждое утро Богиня Солнца поднималась в небо над священным дубом. Он рос на плоской вершине холма, а под холмом был пруд с чистой водой. Духи воды на рассвете выходили к духам дерева; невысоко над землей, там, где мощный ствол дуба раздваивался, они тихо кружились, оставляя в воздухе туманный след.

В пруду водилась рыба, но никто не смел заниматься здесь рыбной ловлей, потому что пруд также был священным. Вокруг него был натянут канат, сплетенный из рисовой соломы и украшенный белыми бумажными флажками; такой же канат был натянут и вокруг дуба.

В нескольких шагах от священного дерева, на краю холма, стояла деревянная беседка, лишенная каких-либо украшений. Вправо от нее между кустами бересклета шла тропинка на другую сторону вершины: там был небольшой бревенчатый дом со сторожевой вышкой.

Внизу холм и пруд опоясывал высокий частокол с воротами; заросшая травой дорога выходила из них и вилась по лугам косогорья, скрываясь в дальнем лесу.

В доме на холме находилась княжеская школа по подготовке воинов. Она была лучшей в своем роде, и Такэно крупно повезло, что он попал именно сюда. День начинался с ритуальных обрядов у алтаря, устроенного возле священного дуба. Их проводил начальник школы со своим помощником: он дважды хлопал в ладоши для того чтобы привлечь внимание божественных духов, а уж после начинал читать сутры, вращая деревянные валики, на которых были начертаны святые письмена, и позванивая в колокол, отпугивающий демонов. Помощник тем временем насыпал в чашку перемешанный с лепестками цветов сладкий рис для жертвоприношения.

Совершив все необходимое и убедившись, что божественные духи настроились на благосклонность и дружелюбие, начальник вел своих подопечных в беседку: в ней обычно проходили занятия по совершенствованию разума и приобретению понятий о кодексе поведения воина. Над входом в беседку висели широкие бумажные ленты с подходящими надписями: «Наша честь – в преданности повелителю», «Наша жизнь – обязанности и служение», «Кто достойно живет – легко умирает», «Воинский дух сильнее смерти», «Славная смерть – уважение потомков».

Боевое обучение проходило на лугу, за частоколом. К удивлению Такэно, уверенного в том, что он неплохо сражается на мечах, у него оказались удачливые соперники. Такэно сердился и пытался превзойти их, но ничего не получалось. В конце концов, после очередного проигранного поединка Такэно подозвал к себе начальник школы.

– Ты терпишь поражение за поражением, – сказал он. – До сих пор я не вмешивался, не помогал тебе. Если у человека что-то не получается, нельзя сразу помогать ему. То, что дается легко, легко и забывается; но то, что дается с трудом, не забывается никогда. Быстрый успех хуже неудачи: он ослабляет человека, а неудача только укрепляет силу.

– Да, господин, – отвечал Такэно, думая, что он уже слышал подобное от Сотобы.

– Но теперь пришла пора вмешаться, чтобы ты не потерял веру в свои способности. Я наблюдал за тобой и хочу сказать, что я обучал многих молодых людей, но ты лучше всех владеешь мечом. Кто был твоим наставником?

– Его имя Сотоба, господин.

– Сотоба? О, это был великий мастер! Давно я не слышал о нем; говорили, что после того как Сотоба оставил службу, он передал свое имение родственникам и отправился скитаться… Значит, Сотоба еще жив. Чем он сейчас занимается?

– Он садовник, мой господин.

– Хороший конец жизни для того, кого смерть обошла в битвах… Из лука тоже он учил тебя стрелять?

– Да, господин. Но я и сам подолгу тренировался.

– Это видно. В стрельбе из лука никто не может тебя превзойти, а на мечах ты проигрываешь. Знаешь, почему?

– Нет, господин.

– В стрельбе из лука твой глаз и твоя рука подчиняются твоему духу. Но когда ты сражаешься мечом, ты лишь повторяешь то, чему тебя учил Сотоба. К сожалению, ты не воспринял от него нечто большего, чем мастерство. Ты применяешь приемы большего мастера, но ты не ощущаешь сущности поединка. Ты подобен музыканту, освоившему технику игры, но не имеющему слуха. Ты понимаешь меня?

– Да, господин… Нет, господин, простите. Что такое – «сущность поединка»?

– Погляди на дальнюю гору, на синий лес, в котором скрывается дорога. Я прочту тебе стихи:

Леса полоса На склоне горы, словно Пояс для меча.

Не отрывая глаз, смотри на эту гору, на этот лес, и повторяй про себя эти стихи. Может быть, тогда ты почувствуешь то, о чем я тебе говорю.

– О да, я чувствую! – воскликнул Такэно. – Воинская стойкость подобна горе, она тверда и несокрушима, а лес – пояс для меча – препятствие, предостережение тем, кто попытается одолеть гору.

Начальник школы коротко рассмеялся, и Такэно вновь показалось, что начальник очень похож на Сотобу.

– Как ты торопишься, юноша, – сказал начальник. – Бывают, правда, мгновенные озарения, но с тобой этого не произошло. Твои слова передают лишь поверхностное впечатление, доступное всем. А ты должен проникнуть вглубь явления, разве не этому мы вас здесь учим? Истина не познается через зрение, не познается через разум, ее можно только ощутить. Твоя мысль должна стремиться от одного предмета к другому, как поток воды, повторяя малейшие изгибы пути. Но если поток остановится у какого-нибудь одного предмета, – у большой скалы, например, – то поток перестанет быть потоком, и вода его не дойдет до множества иных предметов. Тогда скала покажется центром мироздания, хотя она всего лишь одна из скал на пути потока.

Ощутив движение потока, достигнув нужного состояния духа, ты и в бою будешь вести себя в соответствии с общим ходом сражения, не останавливаясь на частностях. Ныне же, когда ты выходишь на поединок, тебя больше занимают частности: меч твоего противника не дает тебе покоя. Когда противник пытается ударить тебя, твои глаза все время следят за движением его меча, и ты пытаешься следовать за этими движениями. В результате твоя мысль и твое внимание сосредотачиваются только на одном предмете: на мече. Ты перестаешь владеть собою и неизбежно терпишь поражение. Меч твоего противника стал для тебя центром мироздания – самым главным, что есть в мире.

Отойди от этого ложного впечатления. Для начала научись смотреть на поединок как бы со стороны. Ты сразу заметишь, что любое движение твоего противника тебе на пользу. В неподвижности больше устойчивости, чем в движении; стоит твоему противнику сделать малейшее движение, как его устойчивость уменьшается, он становится уязвимым. Нанеси свой удар, но не забывай, что ты и сам становишься уязвимым в этот момент. Поединок всегда выигрывает тот, кто сохранил устойчивость, и душевную, и телесную.

– Простите, мой господин, но что я должен почувствовать, как мне узнать, что я овладел главным? – спросил Такэно.

– Ты почувствуешь нечто, невыразимое словами; слова – это оковы для чувств… До конца дня, я освобождаю тебя от занятий. Сядь на траву, смотри на дальнюю гору и повторяй стихи, которые я тебе прочел.

Воин с мечом

* * *

Вечером начальнику доложили, что при отходе ко сну в школе не досчитались одного человека – Такэно.

– Посмотрите на лужайке, за воротами, – сказал начальник.

– Да, он сидит там и смотрит на гору, – сообщили ему через некоторое время.

– Не тревожьте его, пусть сидит, – сказал начальник.

Утром Такэно не пришел на занятия.

– Он все еще сидит на лужайке, – доложили начальнику.

– Не тревожьте его, пусть сидит, – сказал начальник.

Вечером Такэно опять не явился в школу.

– Он сидит на лужайке? – спросил начальник.

– Он сидит на лужайке. Ему отнесли еду, но он не притронулся к ней.

– О, из этого парня выйдет толк! – сказал начальник. – Не тревожьте его, пусть сидит столько, сколько ему понадобиться… Помяните мои слова: через год именно ему князь вручит меч как лучшему воину, подготовленному нами.

– Но у нас есть юноши знатного рода, господин, – осмелились возразить начальнику.

– Что из того? Одним знатность достается по праву рождения, другие добывают ее себе. И если меня не обманывают мои предчувствия, Такэно будет славным самураем и знатным господином.

В княжеском поместье время шло не по календарю, придуманному людьми, а своим истинным ходом. В городе наступления весны, лета, осени и зимы ждали по календарным срокам и удивлялись, если зима опережала, а весна отставала от них. Здесь, в поместье, изменения в природе связывались лишь с определенными явлениями окружающего мира, в каждом из которых виделась настоящая власть времени. Если наступали ранние холода, то это вовсе не означало, что они опередили календарь, просто ход времени ускорился в этом году.

Никакое событие в мире не случается внезапно, всегда есть признаки перемен, как едва уловимые, так и вполне осязаемые. Осязаемые признаки доступны всем, кто умеет видеть и имеет жизненный опыт. Так, ни один настоящий моряк не пропустит приближение бури и не сможет не заметить изменение морского течения. Но для того чтобы ощутить едва уловимые перемены, нужна тонкая душевная оболочка. Такая оболочка есть у маленьких детей: у них она еще не огрубела от постоянного трения с внешними впечатлениями, «не превратилась в твердую мозоль», как говорил старик Сэн. Такая оболочка есть и у стариков, у которых твердость ее ослабла за долгие годы жизни.

Приготовившись к ранней зиме, Сотоба и Сэн спасли сад, ведь растения не могут так спешно, как человек, приспособиться к быстрым переменам. Поздняя весна тоже не стала для Сотобы и Сэна неожиданностью; более того, они находили в ней не меньшее очарование, чем в столь любимой ими осени. Остатки снега в тени деревьев и тонкая листва на кустах жимолости; утренний иней на камнях и первые цветы золотисто-желтой примулы; замерзшие капли воды на прошлогодней траве и молодые нежные стебельки на темно-зеленом полотне мха – все радовало стариков своей обычностью и необыкновенностью. Они удивлялись только одному: почему так мало людей живет этими радостями?..

Йока помогала старикам во всех их работах, готовила еду, стирала и убиралась в доме, и повседневные заботы утешали ее в разлуке с Такэно.

Женщина не может заставить мужчину быть с ней, если не хочет, чтобы он перестал быть мужчиной. Женщина должна уметь ждать, ей всегда приходится ждать мужчину – когда он далеко, и когда он рядом. Йока хорошо понимала это, но томилась ожиданием; она сильно любила своего мужа.

Каждое письмо от него было праздником, оно читалось и перечитывалось по многу раз: сначала в одиночестве, про себя, затем перед стариками. Но не все можно было прочитать им: в письмах допускались такие страстные выражения любви, о которых нельзя было говорить вслух.

Последнее письмо Такэно было написано именно в подобных выражениях. Оно начиналось со стихов:

Прочитав их, Йока расплакалась: Такэно недаром напоминал о деревце сливы – ее, Йоку, он называл «сливовым цветочком», когда был с ней.

Иока поцеловала письмо и продолжала читать: «Я по-прежнему нахожусь в школе по обучению воинов. Не буду рассказывать о своих успехах, но господин начальник мною доволен. Обучение идет к концу, летом нам предстоят выпускные испытания. Надеюсь не опозориться на них, не подвести моих учителей и уважаемого дедушку Сотобу, моего первого наставника в военном деле.

Днем я очень занят, а вечером перед сном часто вспоминаю тебя и сильно скучаю, моя Йока, моя дорогая жена.

Среди моих товарищей никто не женат, им трудно понять меня, поэтому я никогда не рассказываал им о тебе. Но тем сильнее я люблю тебя: моя любовь невысказанная, ты владеешь моими мыслями.

Ночами я вижу тебя во сне, всегда на нашей поляне в кедровом лесу, ты стоишь там и ждешь меня. Я подхожу к тебе и обнимаю…»

Йока смущенно улыбнулась.

«…Запах твоих волос заставляет меня плакать. Я, как ребенок, прячу голову у тебя на груди, тепло твоего тела охватывает меня, и я засыпаю. Мне снится, что я сплю и вижу тебя во сне. Когда я просыпаюсь утром, моя подушка вся мокрая от слез».

Йока и сама расплакалась, с трудом она прочла последние строки:

Я вернусь к тебе. Твой Такэно».

Такэно приехал в конце лета, в жаркую душную пору. Сэн и Сотоба, которые копались в саду, распрямились и, слеповато щурясь, старались рассмотреть всадника, ехавшего по дороге от ворот. Он остановил лошадь, спрыгнул на землю и подбежал к старикам – тогда они узнали Такэно.

Он сильно изменился за год. Лицо его осунулось, черты загрубели, тело стало крепким и жилистым; детскость, которая проглядывала во всем облике Такэно год назад, исчезла. Одет он был, как воин, и за поясом его были два меча, длинный и короткий.

Старики от растерянности застыли на месте, не зная, как встретить его – поклониться ли ему первыми или ждать, чтобы он поклонился? Такэно пал перед ними на колени:

– Дедушка Сэн! Дедушка Сотоба! – воскликнул он, и старики увидели, как задрожали его плечи.

– Такэно… – хотел склониться в приветственном поклоне Сэн, но вдруг всхлипнул, простер руки вперед и смог только вымолвить:

– Ты приехал…

Такэно принялся целовать ладони старика:

– Дедушка Сэн, мой дедушка Сэн!

– Они грязные, Такэно, – слабо сопротивлялся Сэн, а Сотоба похлопывал Такэно по плечу и говорил:

– Воин, воин! Ты стал настоящим воином, Такэно!

Когда все они немного успокоились, старики повели Такэно в дом. Им не терпелось расспросить его об учебе, о выпускных испытаниях, о том, как князь отнесся к Такэно, но вначале следовало принять его должным образом: сотворить благодарственную молитву перед богами, приготовить гостю ванну для омовения, дать ему отдохнуть, а уж после, за столом, можно было расспрашивать.

Соблюдая обычай, Такэно и сам ни о чем не спрашивал Сэна и Сотобу, но взгляд его скользил по саду, а когда они подошли к дому, сердце Такэно тревожно забилось: где же Йока, почему ее не видно? Вот и веранда – где же Йока?..

Широкие двери разъехались в стороны, и она появилась на пороге. Ее поза была смиренной: спина полусогнута, голова наклонена, руки сложены на животе, но взгляд, мимолетный взгляд, который бросила она на мужа, был таким счастливым, что Такэно рассмеялся. Смущенно оглянулся он на стариков, но они будто не заметили подобной несдержанности.

Далее все проходило по обычаю. Йока, потупившись, сказала Такэно: «Здравствуйте, господин», – и более не говорила ему ничего во весь вечер. Такэно ответил Йоке: «Здравствуй, здравствуй», – и после обращался к ней только тогда, когда требовалось что-нибудь подать.

За столом Такэно рассказывал старикам о своем обучении в школе воинов:

– Я постиг многое. Но пусть за меня поведает об этом сам князь. Он присутствовал на выпускных испытаниях, и я получил от него в подарок меч со следующими напутственными словами: «Такэно, ты пока оправдываешь мои надежды: среди молодых воинов, окончивших школу, нет равных тебе по владению мечом и стрельбе из лука. Посмотрим, как ты покажешь себя в бою; если и там ты не ударишь лицом в грязь, я посвящу тебя в самураи. Служи, я не оставлю тебя без внимания. Пока же можешь съездить навестить своих стариков и свою жену. Скоро ты мне понадобишься, я тебя вызову».

Встреча

– Какая честь! Какая высокая честь! Князь обращался с тобой, как с одним из его приближенных, – покачал головой Сотоба. – Иные служат ему всю жизнь, но не удостаиваются такого обращения, а тебя он наградил еще до того, как ты начал служить. Твой священный долг теперь – доказать, что князь не ошибся в тебе. Преданность повелителю, обязанности перед ним, повиновении ему во всем отныне должны составлять смысл твоей жизни.

– Да, – кивнул Такэно. – Я это твердо усвоил, воспринял сердцем.

– Тебе нужно быть таким как все, но при этом выделяясь из всех, – вставил свое слово Сэн. – Это трудно, особенно вначале. Когда ты был мальчиком, ты говорил, что через любую стену можно перелезть. Смелее, Такэно.

– Смелости ему не занимать, уважаемый Сэн. Иначе он не был бы первым среди воинов, закончивших школу, – сказал Сотоба. – Но иногда смелость оборачивается бедой. Тебя учили этому, Такэно?

– Да, дедушка Сотоба. Я понял, что многие вещи кажутся нам неразумными только потому, что они существуют вне разума.

– О, как правильно сказано! – воскликнул Сэн. – У тебя были хорошие учителя.

– Вы – мой первый учитель, уважаемый дедушка Сэн, – поклонился ему Такэно. – И вы мой учитель, уважаемый дедушка Сотоба, – Такэно поклонился и ему.

Старики закряхтели от удовольствия. В разговоре наступила пауза.

– Вот что я не смог понять, – сказал Такэно, обращаясь к ним обоим. – Просветленный дух парит над землей. Я слыхал, что и воины, просветленные духом, могут летать. Когда-то я вас спрашивал, дедушка Сэн, может ли человек взлететь; вы ответили, что может с помощью мысли. У меня же ничего не получается: что у меня не так?

– Дух может парить над землей, но тело крепко привязано к земле, само по себе оно взлететь не способно, – проговорил Сэн задумчиво.

– Ваши слова мудры и справедливы, уважаемый Сэн, но я тоже слышал о воинах, которые могли летать, – сказал Сотоба. – Вы совершенно правы, когда говорите о крепкой привязанности тела к земле, однако просветленный дух ослабляет эту связь. Тело у такого человека приобретает легкость – отчего же ему не взлететь?.. Просветленный дух может многое: обычный человек, например, и дня не может прожить без пищи, но святой отшельник, отвергший притязания плоти и непрестанно проводящий время в духовных исканиях, способен неделями обходиться без пищи, сохраняя при этом бодрость и силу.

– Но есть ли у воина время для глубоких духовных исканий? – все также задумчиво произнес Сэн.

– Уважаемый Сэн, вам лучше меня известно, что время течет то быстро, как поток на стремнине, когда сужаются его берега и дно меняет свою глубину, то медленно, когда берега реки широки, а дно неизменно. В бою время подобно низвержению водопада, в котором огромная масса воды за одно мгновение преодолевает большое пространство; в бою все сливается для воина в единый миг высшей просветленности и торжества духа, – сказал Сотоба.

– А вам не приходилось летать, уважаемый дедушка Сотоба? – спросил Такэно.

– Нет, Такэно, – вздохнул старик. – Я бывал стремительным, как порыв ветра, я обрушивался на врага внезапно, как удар молнии; иногда мне казалось, что я летаю над полем боя, но мое тело оставалось привязанным к земле.

Такэно огорченно покачал головой.

– Ну уж если такой великий воин, как вы, не летали в битвах, мне-то и подавно не удастся это!

Сотоба и Сэн дружно рахохотались.

– Почему ты так думаешь? – сказал Сэн. – Ты уподобляешься плохому врачу, который считает, что от одной и той же болезни надо лечить одинаково любого человека. Но одинаковых больных не бывает, а потому не бывает и одинаковых болезней. Ты, Такэно, единственный и неповторимый: другого такого нет во всей Вселенной. То же самое можно сказать о каждом из нас. Твоя неповторимость – свидетельство того, что с тобой может случиться неповторимое событие, никогда прежде ни с кем не случавшееся.

– Мне не довелось летать, но тебе, может быть, удастся взлететь, Такэно, – с добродушной улыбкой произнес Сотоба.

* * *

Настала ночь. Такэно сидел в комнате, которую они занимали с Йокой, и ждал свою жену. В углу лежали соломенные матрасы, на них – волосяные, а сверху была разобрана постель. Вряд ли Йока спит на таком пышном ложе, подумал Такэно, она приготовила эту постель специально для него, для своего мужа. В комнате есть все для того, чтобы он чувствовал себя удобно: мягкие подушки для сидения, большой веер, чтобы спасаться от духоты, тонкий шелковый халат, дающий прохладу телу; на столике был выставлен полупрозрачный кувшин со сливовым вином, рядом на серебреном подносе лежало пирожное – рулеты из сладкого риса с фруктами. После годичного пребывания в школе для воинов, в обстановке самой простой и суровой, Такэно испытывал неловкость от всей этой роскоши, но ему было приятно, что Йока так о нем позаботилась.

Ожидание ее прихода становилось невыносимым. Сердце Такэно билось так же сильно, как днем, когда он высматривал Йоку на веранде дома. Но вот послышались ее быстрые шаги; отодвинулась бумажная дверь, и Йока вошла в комнату.

Она успела переодеться: на ней был тот самый наряд, в котором Йока стала женой Такэно – длинный голубой халат, перепоясанный широким красным поясом с узором из золотых цветов, и синяя накидка, расписанная белоснежными облаками. Густые черные волосы Йоки, как и тогда, были собраны в пучок и заколоты двумя деревянными спицами; и на лице ее не было ни пудры, ни румян, ни белил, потому что ее прекрасное юное лицо не нуждалось в них.

Больше всего на свете Такэно хотел бы немедленно обнять и расцеловать свою жену, которую он так любил и по которой он так соскучился, но даже наедине мужу и жене не следовало нарушать любовный обычай, обязательный для супругов. Их близость могла быть смелой, разнообразной, неожиданной – тут не существовало никаких запретов, потому что боги даровали людям счастье телесной любви из великой милости, дабы люди тоже могли почувствовать высшее блаженство, доступное лишь великим богам. Но обычай любовных отношений был незыблемым и неизменным: кипящая вода только потому и может кипеть, что она заключена в прочный несгораемый котел.

Знали это и Такэно с Йокой, поэтому он не бросился к молодой жене и не заключил ее в объятия, но продолжал сидеть, будто в задумчивости, а Йока, несколько раз поклонившись мужу, мелкими шажками подошла к нему, налила вина в маленький стаканчик и поднесла его Такэно.

Такэно мелкими глотками выпил вино. Йока стояла и ждала.

– Хорошее вино, – одобрительно сказал он.

– Его изготовил дедушка Сотоба, – пояснила Йока, продолжая стоять.

Она подала поднос со сладкими рисовыми рулетами. Такэно съел два из них и благодарственно кивнул головой:

– Хорошие пирожные.

– Я сама их готовила, – сказала Йока, смущаясь от того, что ей приходится быть нескромной.

– Хорошие пирожные, – повторил Такэно и махнул ей рукой: – Присаживайся.

Йока опустилась на колени напротив него.

– Налей себе, – сказал Такэно.

Йока взяла кувшин и налила вино вначале мужу, а потом себе. Затем, дождавшись, когда он сделает глоток, пригубила из своего стакана.

– Ты получила мое последнее письмо? – спросил Такэно. – То, которое я отправил весной?.. Я не успел написать все что хотел. А хотел я больше написать о тебе, о том, как ты красива. Вечерами, когда зажигались звезды, и серебристый свет луны ласкал темную синеву неба, я вспоминал тебя. Твоя красота выше всех красот земли, как луна выше земной тверди. Как сказано поэтом:

Мне показалось: Твое лицо прекрасно, Как луны восход.

Я разговаривал с тобой, я видел тебя во сне. Твои глаза сияли, твои дивные волосы были распущены, твоя шея была открыта – ты была очень красива. О, если бы я нашел слова, достойные твоей красоты! Но мой косный язык не способен на это: надо быть величайшим поэтом на земле для того чтобы рассказать о том, как ты прекрасна!

– И я скучала по тебе, – отвечала Йока. – Я бы хотела быть с тобою всегда, каждое мгновение, а мы были вместе так мало, став мужем и женой!.. Я часто плакала, вспоминая тебя, рукава моих одежд были мокрыми. Но я утешалась тем, что наша любовь – вечная. Помнишь ли ты, что писал господин Киехара:

Рукава влажны От наших слез, но Любовь будет жить вечно, Пока волны не зальют сосен На самой высокой горе.

– Моя Йока, – Такэно провел кончиками пальцев по ее ладони. – А кстати, я в долгу перед тобою.

Любовная сцена

Йока вопросительно посмотрела на Такэно.

– Я ничего не подарил тебе на свадьбу. Но я хочу вернуть долг; вот мой подарок, – он отдал Йоке приготовленный сверток: – Погляди же, что там.

– Что бы там ни было, я счастлива, ведь это подарок от тебя.

– Разверни и посмотри.

Йока подчинилась; из свертка выпало колье с драгоценными камнями.

– Ах! – Йока испуганно замерла, не смея притронуться к дорогой вещи.

– Бери, это тебе, – засмеялся Такэно.

– Великие боги, откуда это? Только богатые женщины носят такие вещи, – робко проговорила Йока.

– Бери, бери! Мой свадебный подарок. Я купил его на деньги, которые подарил мне наш господин, князь. Одень, прошу тебя.

Йока нерешительно надела колье на шею.

– О, как оно тебе идет! – восторженно воскликнул Такэно.

Йока поцеловала Такэно.

– Благодарю, мне очень нравится.

Не в силах более сдерживаться, Такэно обнял Йоку.

– Смотри, лунный лучик проник сквозь щель в окне и упал на нашу постель. Значит, луна взошла, и настало время любви. Пойдем же на наше ложе, моя любимая, моя Йока!

– Да, муж мой, мой любимый супруг, – нежно промолвила она.

Далекая снежная гора возвышалась над лугами и лесами. На нее можно было смотреть часами: отрешенность, приходящая при этом созерцании, освобождала душу от суетности земной жизни. Простирающиеся во все стороны обширные долины, покрытые кустарниками и редколесьем, также располагали к созерцанию, но уже не к отрешенному, а наполненному радостными мыслями о великолепии природы. Запоздалые цветы, яркими мазками раскрасившие желто-зеленое полотно осенних лугов, вызывали умиление уходящей красоты. Но самое большое, потрясающее душу чувство рождалось при виде одинокого белого цветка бессмертника, каким-то чудом выросшего у обочины дороги. В одном этом цветке заключались и отрешенность от суетности жизни, и радость великолепия природы, и умиление уходящей красоты.

Каждый из воинов княжеской армии, шедших по этой дороге, знал легенду о бессмертнике. Когда-то богатый старик полюбил очень красивую девушку. Он хотел жениться на ней и повсюду преследовал ее, задаривая в то же время ее родителей, чтобы они отдали ему дочь. Девушка убегала, пряталась от ненавистного старика и, наконец, потеряв надежду на спасение, попросила защиты у земли, – и земля превратила ее в бессмертник, цветущий круглый год.

Многим солдатам предстояло погибнуть на поле битвы, куда они направлялись. Может быть, и от этого таким прекрасным и таким трогательным казался им цветок бессмертника у дороги. Сам князь остановился здесь на несколько мгновений, чтобы посмотреть на него.

Продолжив свой путь, князь ехал шагом, затем пришпорил коня и помчался вперед, обгоняя колону пеших воинов. Свита и телохранители понеслись за ним; сверкали на солнце доспехи, развивались на ветру стяги. Солдаты возрадовались при виде своего полководца и господина, и громкими бодрыми криками приветствовали его.

В передней колоне войска шел Такэно. На нем не было доспехов, лишь плотная войлочная безрукавка защищала его спину и грудь. За поясом Такэно были два меча, за спиной висел лук, на боку – колчан со стрелами. Волосы были стянуты повязкой, на которой была начертана надпись: «Наша честь – в преданности повелителю».

Такэно было жарко, ноги ныли от длинных переходов, но он не обращал на это внимания. Он, как его учили в военной школе, старался достичь нужного состояния духа для предстоящего боя. Получалось, однако, не очень хорошо: то что давалось ему без особых трудностей к концу обучения; то что помогло ему одержать победу на выпускных испытаниях, куда-то пропало сейчас. Хуже всего, что он стал сомневаться даже в своем умении; ему вдруг начало казаться, что он не сможет ни выстрелить как следует, ни ударить мечом.

«Великие боги, что же это за напасть?! – в отчаянии думал Такэно. – Меня или убьют, или я осрамлюсь в первом же бою». Он был так огорчен, что не услышал, как его окликнул князь, поравнявшийся с ним, и тому пришлось во второй раз позвать его.

– Такэно! Эй, Такэно! В какие размышления ты погрузился столь глубоко, что ничего не слышишь?

– Вот лучший из молодых воинов, – прибавил князь, обращаясь к самураям из свиты. – Видите: он весь нацелен на предстоящую битву, воинский дух совершенно овладел им.

– О, мой господин, простите меня! – Такэно хотел опуститься на колени.

– Поднимись, – сказал князь. – Кто же опускается на колени в походном строю? А кроме того, за что ты просишь прощения? Ты достоин благодарности за свой настрой на битву.

– Но мой господин… – пробормотал Такэно, ужасно смутившись.

Князь пристально посмотрел на него, улыбнулся и, свесившись с седла, прошептал:

– Ты боишься? Но ведь ты никогда не участвовал в настоящем бою, и не знаешь, что это такое, настоящий бой, значит, тебя страшит неизвестность, а не предстоящая битва. Ты боишься, что бесславно погибнешь, или, хуже того, опозоришь свое имя? Твой страх пройдет, как только мы вступим в дело. Я никогда не ошибаюсь в людях: я подарил тебе оружие, и ты покроешь его славой.

– Запомните этого юношу! – громко проговорил князь, распрямившись. – Он отмечен богами, ему будет сопутствовать удача в сражениях. – А теперь – вперед! – крикнул он своим самураям. – Я хочу, чтобы мы еще до темноты достигли поля, где завтра встретимся с врагом!

В утренних солнечных лучах стояли друг против друга две армии. Многим из тех, кто видел сейчас восход солнца, не суждено было увидеть его закат, но несмотря на это, несмотря на страшное кровавое дело, которому предстояло свершиться здесь, красивым и торжественным был вид поля битвы. Блестели на солнце доспехи, сверкали наконечники копей; сотни разноцветных знамен и вымпелов взметнулись в голубое небо; пестрые ряды воинов сливались в живое море, которое дышало и волновалось.

Бог войны незримо летал над полем, и хотя был он кровожаден и жесток, но он был все-таки бог, а не демон, и присутствие его ощущалась веянием высшего божественного духа. Дух этот был далек от смирения и покорности; напротив, он бросал вызов судьбе и самой смерти, он возвышал воина, идущего в бой.

От былого страха у Такэно не осталось и следа. Сжав в руке лук, он мысленно примерился, как лучше выстрелить, чтобы ветер не мешал полету стрелы. По расчетам выходило, что если взять чуть левее и выше, то можно попасть в одного из самураев вражеского войска, который стоял среди своих солдат прямо напротив Такэно. Правда, в случае удачного попадания вражеские солдаты выпустят в Такэно тучу своих стрел, но он рассчитывал на большой деревянный щит, который получил перед боем. От сильного удара мечом этот щит уберечь не мог, но от стрел им можно было загородиться.

Если все получится, как задумано, то ближайший друг застреленного самурая должен будет сразиться с Такэно, чтобы отомстить за смерть своего приятеля, вот тут-то у Такэно и появится возможность показать себя в поединке! Если воинские подвиги рядового солдата, сражающегося в общей массе, могли остаться незамеченными, то поединок с самураем, конечно, привлечет к себе внимание. «Князь не пожалеет о том, что подарил мне меч», – подумал Такэно.

Наконец, прозвучал сигнал к началу битвы, и лучники начали свою работу. Стоявшему справа от Такэно воину стрела вонзилась в горло. Он вскрикнул, схватился за стрелу обеими руками, закашлял и захрипел, захлебываясь кровью, а потом упал на землю и забился в агонии.

Такэно видел мертвых, но умирающих – никогда. Он в растерянности склонился над смертельно раненным солдатом, не зная, как ему помочь; колени Такэно вдруг задрожали, и он едва не разрыдался.

– Ты что?! – толкнул его в плечо солдат, стоявший слева. – Ему ты уже ничем не поможешь. Стреляй во врага, песий сын! Стреляй, обезьянья задница, если не хочешь сам так же валяться на земле!

Подавив рыдания, Такэно послушно прицелился и выстрелил. Его стрела криво взлетела вверх и упала на пустом пространстве между рядами двух армий. Щеки Такэно вспыхнули от стыда; он бросил быстрый взгляд на солдата, приказавшего стрелять, но тот, по счастью, не заметил досадный промах Такэно.

Вытащив из колчана вторую стрелу, Такэно вложил ее в тетиву лука и стал целиться по всем правилам, то есть будто не целясь, а зная наверняка, что стрела попадет в цель. При этом он учитывал все сопутствующие обстоятельства, такие как скорость и направление ветра, а также силу натяжения тетивы. В какой-то миг все это слилось в одно целое, и тогда Такэно выпустил стрелу. Она еще не долетела до самурая, которому была предназначена, а Такэно уже знал, что выстрел удачен. В следующее мгновение самурай рухнул наземь, как подкошенный.

Лучник на коне

– О! Вот это да! – восхищенно воскликнул солдат, стоявший слева от Такэно. – Вот это выстрел! Ну, теперь берегись!

Такэно закрылся деревянным щитом; вражеские стрелы застучали по дереву, как крупный град.

Послышался звук трубы, вслед за ним раздался тысячеголосый крик; опустились копья, образовав черный частокол перед пестрой людской стеной; как молнии, замелькали светлые полоски вынутых из ножен мечей.

– Начинается, – сказал солдат, стоящий слева от Такэно, и голос его был грозным и восторженным.

Такэно положил на землю свой щит и спрятал под него лук и колчан. Вытащив свои мечи, Такэно взял в правую руку длинный меч, а в левую – короткий.

– Вперед! – послышалась команда, и Такэно побежал вперед вместе со своими товарищами.

Со страшной силою сшиблись на бегу передние ряды двух армий. Оглушительный треск ломающихся копей и щитов, яростные вопли сражающихся и отчаянные – сраженных, непрерывное завывание труб и барабанная дробь – все эти звуки составили тот шум, который и называется шумом битвы. Он был музыкой бога войны и бога смерти, – под нее совершались жертвоприношения во имя этих богов.

Священный экстаз охватил всех воинов, и даже те, кто побежали с поля битвы, – а такие нашлись и на той, и на другой стороне, – побежали не от страха перед болью и смертью, а от ужаса перед открывшейся им бездной, в которой не было места ничему человеческому. Но те, кто продолжали сражаться, сами становились подобны богам, играя с вечностью.

Такэно не запомнил картину боя, как будто не Такэно, а кто-то другой отражал удары, направленные на него, и сам наносил ответные удары. Он не знал, был ли он ранен и ранил ли кого-нибудь; на нем была кровь, но чужая или своя, Такэно не мог понять, – во всяком случае, боли он не чувствовал. Все его чувства пропали: он достиг состояния высшей отрешенности от земного бытия и одновременно сосредоточенности на сражении, которого никак не мог достичь перед битвой.

Вскоре он увидел, как вражеский самурай пробился к нему через толпу сражающихся солдат и направил на него меч. Такэно поклонился этому самураю, как кланялся своему противнику в школе перед учебным боем, и лишь затем изготовился к поединку.

Самурай удивленно посмотрел на Такэно: одежда простого солдата, но в руках самурайский меч, а на голове повязка с самурайским девизом, и, главное, этот воин знает обычай боя.

– Кто ты? – спросил самурай.

– Я тот, кто не опозорит свой меч, – коротко ответил Такэно.

– О, ваш ответ и ваше поведение выдают самурая! А я принял вас за обыкновенного солдата и хотел убить, как собаку, за смерть моего друга. Извините, – поклонился ему самурай. – Не знаю, зачем вы оделись, как рядовой воин, но я рад, что нашел в вас самурая. Мы будем драться по всем правилам, и ваша гибель в этом поединке станет достойным искуплением смерти моего товарища.

– Для меня большая честь сражаться с вами и умереть от вашей руки, если на то будет воля богов, – поклонился и Такэно.

– Я счастлив, что если погибну, то погибну от удара вашего меча, – еще раз поклонился ему самурай.

Поединок начался. Первые выпады противников были не опасными, самурай и Такэно оценивали возможности друг друга. Затем самурай нанес стремительный боковой удар; если бы Такэно следил за мечом своего соперника, то этот удар стал бы смертельным для юноши, ибо он не успел бы отразить его. Но Такэно видел поединок как бы со стороны и ощущал его ход, поэтому выпад самурая был отбит; более того, воспользовавшись тем, что противник, нанося удар, на мгновение потерял равновесие, Такэно сам сделал выпад. Если бы самурай в последний момент не отклонился назад, меч Такэно пронзил бы ему левый бок.

Теперь Такэно и самурай не торопились, медленно перемещаясь по кругу, образованному наблюдавшими за поединком солдатами, переставшими сражаться на этом участке боя, и делая ложные выпады, с помощью которых каждый из противников прощупывал оборону соперника. Их кружение напоминало ритуальный танец, смертельную игру между жизнью и смертью – зрелище было жутким и захватывающим.

Наконец, самурай нанес удар, когда этого можно было ожидать меньше всего: казалось, это будет очередное ложное нападение, но последовал молниеносный неотразимый выпад самурая. Куда бы Такэно ни отклонился, – вправо, влево или назад, – удар самурайского меча должен был настигнуть его. Опытные солдаты из числа тех, кто наблюдал за схваткой, вскрикнули, полагая, что юноша погибнет. Но Такэно внезапно взвился вверх с быстротой потревоженной птицы, и меч противника коснулся его лишь самым кончиком, разрезав войлок безрукавки, однако не задев кожу.

Теперь уже самурай очутился в невыгодном положении, подставив под удар спину; более того, ему пришлось упереться в землю коленом и рукой, чтобы не упасть. Такэно ничего не стоило сразить его; удар в спину при отражении атаки допускался по правилам чести, правда, он не был почетен для того, кто наносил его.

– Бей! – закричали солдаты из княжеской армии. Однако удара не последовало: Такэно опустил меч и дал возможность своему сопернику подняться.

– О-о-о! – вырвался вздох разочарования у солдат. В глазах же самурая промелькнули удивление и страх: он понял, что юноша, сражающийся с ним, проникся духом воина сильнее, чем он сам.

Когда противники продолжили поединок, в лице самурая проглядывала обреченность – он делал выпады и оборонялся, но по обязанности, чтобы исполнить свой долг. Когда же смертоносный удар Такэно в конце концов сразил его в грудь, то вместе с болью самурай почувствовал восторг перед силой и умением своего врага.

Упав наземь, он прохрипел:

– Вы великий воин… Скажите мне ваше имя.

– Такэно, – ответил юноша, чувствуя спазмы в горле.

– Я горд, что именно вы стали для меня проводником смерти. Я благодарен великим богам за то, что они выбрали вас для этого. Желаю вам такого же блага от них. Прощайте…

Голова самурая поникла и он испустил последний вздох.

– Прощайте, – глухо произнес Такэно, в то время как солдаты княжеской армии превозносили славу великого юного воина, а находившиеся здесь воины противника без дальнейшего сопротивления сложили оружие, ибо нельзя было сражаться после того, как сама судьба показала, на чьей она стороне…

Вскоре шум битвы затих повсюду: армия князя одержала полную победу.

* * *

Неистовые крики, дикий хохот и непристойная брань оглашали военный лагерь победителей – солдаты отмечали свой успех в сегодняшней битве.

Такэно с огромным трудом пробрался к шатру князя, куда был вызван посланником повелителя. Князь еще не сел за пиршественный стол, принимая поздравления от своих самураев и сам поздравляя их с удачным окончанием сражения. Такэно пал ниц перед повелителем.

– А, Такэно! Один из наших героев, – сказал князь. – Поднимись. Ты победил очень, очень достойного соперника; твое имя теперь будет известно. Как я и предсказывал, ты покроешь славой свое оружие, сегодня ты уже сделал первый шаг к этому. Ты доволен?

– Да, господин, – ответил Такэно, но в его голосе было что-то, заставившее князя вглядеться в лицо юноши.

– Оставьте нас, – приказал князь людям, что окружали его, и, дождавшись, когда они отойдут, спросил:

– Что тревожит тебя, Такэно?

– Я не ощущаю радости, господин, – виновато проговорил юноша.

К его удивлению, князь вдруг оглушительно расхохотался.

– Значит, в нашем лагере есть хотя бы один человек, которому не радостно? Великие боги, глядя на то веселье, которое идет у нас, я готов был поклясться, что такого человека нет! Ты насмешил меня, Такэно. Не ощущаешь радости, говоришь? Но разве тебя не радует то, что ты остался жив? Разве ты потерял вкус к жизни?

– Но, господин…

– Молчи! Молчи и слушай меня, глупый мальчишка! Я тебе объясню, почему воины всегда веселятся после выигранной битвы, и почему поединщик радуется, победив противника. Ты думаешь, конечно, что дело в победе над врагом? Нет, не только в ней, и не столько в ней! Слушай же, моими устами будет говорить философ:

«Миг, когда ты пережил других, – это миг власти. Ужас перед лицом смерти переходит в удовлетворение от того, что сам ты не мертвец. Мертвец лежит, переживший его стоит. Прошла битва, и ты сам победил тех, кто мертв.

Все мечты человека о бессмертии содержат в себе желание пережить других. А самая низшая форма выживания – это умерщвление. Твой враг лежит, он навсегда останется лежать, он никогда уже не поднимется. Можно забрать у него оружие и сохранить навсегда, как трофей. Нет другого мгновения, которое так хотелось бы повторить…

Но и победители должны платить свою цену. Среди мертвых много и их людей. На поле битвы вперемешку лежат друг и враг в общей груде мертвецов.

Оставшийся в живых противостоит этой груде павших как счастливчик. Беспомощно лежат мертвецы, среди них стоишь ты, живой, и впечатление такое, будто битва происходила именно для того, чтобы ты их пережил. Смерть обошла тебя стороной и настигла других.

Не то чтобы ты избегал опасности. Ты, как и твои друзья, готов был встретить смерть. Но они пали, а ты стоишь и торжествуешь.

Это чувство превосходства над мертвыми знакомо каждому, кто участвовал в войнах. Оно может быть скрыто скорбью о товарищах; но товарищей немного, мертвых же всегда много. Чувство силы от того, что ты стоишь перед ними живой, сильнее всякой скорби, это чувство избранности среди многих, кого так сравняла судьба.

Герой, сражающийся с драконом

Ты чувствуешь себя лучшим потому, что ты еще тут. Ты утвердил себя, поскольку ты жив. Ты утвердил себя среди многих, поскольку все, кто лежат, уже не живут. Кому пережить таким образом других удается часто, тот герой. Он сильнее. В нем больше жизни. Великие боги благосклонны к нему».

Понял ли ты, Такэно?

– Мне кажется, что да, господин.

– Но радости ты все еще не чувствуешь? Это оттого что ты побывал только в первом своем сражении… Твой путь – путь героя. Но чего хочет герой? Он хочет играть со смертью, говорят нам мудрецы. «Смертельная опасность отвечает его гордости. Он кого-то сделал своим врагом и вызвал его на бой. Возможно, это уже и прежде был его враг, возможно, он только сейчас его объявил врагом. Как бы там ни было, он сознательно выбирал путь высшей опасности и не старался оттягивать решение.

Враг покушался на его жизнь, как он на жизнь врага. С этой ясной и твердой целью они выступили друг против друга. Враг повержен. С героем же во время борьбы ничего не случилось. Переполненный необычайным чувством этого превосходства, он бросается в следующую битву.

Ему было все нипочем, ему будет все нипочем! От победы к победе, от одного мертвого врага к другому он чувствует себя все уверенней: возрастает его неуязвимость.

Чувство такой неуязвимости нельзя добыть иначе. Кто отогнал опасность, кто от нее укрылся, тот просто отодвинул решение. Но кто принял решение, кто действительно пережил других, кто вновь утвердился, кто множит эпизоды своего превосходства над убитыми, тот может достичь чувства неуязвимости. Теперь он готов на все, ему нечего бояться».

Ты, Такэно, сегодня подверг себя большой опасности, встретившись с сильнейшим противником. Но ты победил его, а значит, твоя неуязвимость возросла многократно. Ты должен ощущать это, Такэно! Ты ощущаешь это?

– Да, господин, – отвечал Такэно, и взгляд его стал тверже.

– Хорошо, – князь кивнул головой и довольно улыбнулся. – А теперь я предскажу тебе, что ты будешь искать в следующих битвах, к чему стремиться.

Слушай притчу о великом повелителе. Один из давних и верных друзей спросил как-то его:

– Ты повелитель, и тебя называют героем. Какими знаками завоевания и победы отмечена твоя рука?

Повелитель ответил ему:

– Перед тем, как взойти на царство, я скакал однажды по дороге и натолкнулся на шестерых, которые поджидали меня в засаде у моста, чтобы лишить меня жизни.

Приблизившись, я вынул свой меч и напал на них. Они осыпали меня градом стрел, но все стрелы пролетели мимо, ни одна меня не тронула. Я перебил всех нападавших своим мечом и, невредимый, поскакал дальше.

На обратном пути я вновь скакал мимо места, где убил этих шестерых. Шесть их лошадей бродили без хозяев. Я привел всех лошадей к себе домой.

– Когда ты, Такэно, приведешь шесть лошадей, оставшихся после убитых тобою врагов, – продолжал князь, – это будет верным знаком твоих побед, твоего превосходства, твоей неуязвимости и твоего героизма. Тогда ты будешь чувствовать такую радость, которую не дано испытать простым смертным. Тогда ты станешь великим воином, и я посвящу тебя в самураи.

Я знаю, что так будет. А теперь ступай, веселись вместе с другими воинами, ибо ныне самое подходящее время для этого, и не только из-за нашей победы. Взгляни, солнце клонится к земле, лучи заката пронизывают листву деревьев, а где-то у дороги стоит одинокий цветок бессмертника. Одинокий цветок бессмертника в лучах заката…

Иди, Такэно, и пусть сердце твое наполнится восторгом: для этого сегодня есть много причин.

Свежий запах дождя смешался в княжеском парке с густым терпким ароматом цветов и трав; испарения, поднимающиеся от кедровника, благоухали хвоей, а туман, плывущий от озера, был наполнен влагой большой воды.

Теплые дожди шли с самого начала мая. Они были тихими и благодатными, дающими силу всему живому. Птицы не прекращали петь во время этих дождей, звери не прятались в своих убежищах и шумно плескались рыбы в озере. Дятел стучал в лесу, на дорожках парка шумные воробьи хватали выползших из земли червяков; громко квакали лягушки в маленьких прудах, и раздавался откуда-то пронзительный крик цапли.

Сэн и Сотоба копались на клумбах, а рядом бегали любопытные трясогузки. Устав от работы, старики смыли с себя грязь и пошли домой. Там они переоделись в сухое, уселись на веранде, и Сэн начал разговор.

– Обильные дожди в этом мае, – говорил Сэн, – и зима была снежной. Реки сейчас, наверно, вышли из берегов. Помните:

– Да, да, – кивал Сотоба.

– Это хорошо, что много воды в мае. Много в мае воды, значит, год будет урожайным.

– Да, это хорошо, – кивал Сотоба.

– Наша бочка в саду переполнилась. «А майский дождь все льет и льет…» Совсем, как в стихотворении.

– Да, – кивнул Сотоба.

– Как радуется теплому дождю все живое! Как расчирикались воробьи, как возятся они на дорожке! А у берега летают ласточки, не боясь дождя.

– Да, – кивнул Сотоба.

Сэн замолчал, внимательно посмотрел на него, и тут же отвел взгляд.

Наступила долгая пауза. Затем Сэн несколько раз кашлянул, привлекая внимание. Не дождавшись ответа, он робко спросил:

– Как вы себя сегодня чувствуете, уважаемый Сотоба?

Сотоба, сидевший в глубокой задумчивости, встрепенулся.

– Лучше, чем буду чувствовать себя завтра, но хуже, чем вчера, – проговорил он.

Сэн горестно покачал головой.

– Может быть, болезнь уйдет?

– Нет, это не болезнь. Это смерть предупреждает меня о своем приближении, – сказал Сотоба просто и твердо.

Сэн глубоко-глубоко вздохнул и потупился.

Наступила пауза.

– Простите меня, уважаемый Сэн, если я расстроил вас, – прервал молчание Сотоба. – Но я привык смотреть смерти в лицо, не боюсь ее и не хочу от нее прятаться. Сказать по правде, меня злит, что костлявая насылает на меня болезни и слабость – она хочет убить во мне жизнь еще до того, как заберет ее окончательно. Но я не дам победить себя, я буду сражаться до самого последнего момента. Смерть – достойный, очень достойный противник, но и я кое-чего стою!.. Однако хватит об этом. Вы говорите, что все вокруг радуется дождю? Вы правы, уважаемый Сэн, это прекрасно! А вы замечали, как по-особому горят фонари вечером в мае, когда идет дождь?

– Да, – ответил Сэн, но голос его прозвучал глухо, и теперь уже Сотоба пристально посмотрел на Сэна.

Наступила пауза.

– А где Йока? Опять играет со своим ребенком? Вот, нашла себе живую куклу! – весело сказал Сотоба. – Йока сама еще ребенок. Ребенок с ребенком.

– Она очень заботливая мать, – заметил Сэн.

– Да, конечно. Но все-таки она еще ребенок. И Такэно, к тому же, никак не едет. Она сильно скучает по нему.

– Такэно хотел приехать на третий день рождения сына: вы же знаете, за три года он его видел всего два раза, но князь не разрешил ему. Скоро может снова начаться война…

– И тогда Такэно наконец получит звание самурая! – подхватил Сотоба. – Он станет самураем уже этим летом, уверяю вас, уважаемый Сэн.

– Пусть помогут ему великие боги и спасут от всех напастей, – сказал Сэн.

В разговоре наступила пауза.

Мать и дитя

– Странно, – задумчиво произнес Сотоба, – когда старый князь строил это поместье, он думал, что будет доживать здесь свой век, однако был тут не более трех-четырех раз, а после умер в своей столице. Его сын, наш нынешний князь, был здесь всего несколько раз на моей памяти, а ведь и он уже не молод. Зато мы с вами живем в этом поместье, живет Йока, а теперь еще живет ее ребенок, маленький Такэно. Поистине, когда человек строит дом, он не знает, кто будет в нем жить.

– Да, это так, уважаемый Сотоба.

– Судьба… Судьба – везде, во всем, всегда… Я не думал, что окончу свои дни здесь. Я много раз мог быть убит и мой прах смешался бы с прахом других воинов на общем погребальном костре, но я заканчиваю свою жизнь садовником в княжеском поместье. Если бы кто-нибудь сказал мне об этом в молодости, я бы не поверил.

– Да, в молодости мы не видим старости.

– Я предпочел бы погибнуть на поле битвы… Но я еще брошу вызов смерти. Я не могу остановить ее, но сразиться с ней я могу. Могу даже навязать ей свою волю.

Сэн с тревогой взглянул на Сотобу и тут же отвел глаза.

– Я преклоняюсь перед вашим мужеством, уважаемый Сотоба, – сказал он.

– Благодарю вас, уважаемый Сэн… «А дождь все льет, и бочка переполнилась», – как верно подмечено!.. Еще раз благодарю вас, уважаемый Сэн, за ваше участие. Ваше присутствие рядом со мною – это последний дар моей судьбы…

* * *

Йока знала о мире намного больше, чем обычно знают девушки, ибо старик Сэн, воспитывавший ее и Такэно, сумел многое передать ей. До того, как у Йоки родился ребенок, она гордилась своим знанием, но после рождения сына поняла, что все это не главное. Весь мир был заключен в этом крошечном существе и был он несоизмеримо больше, значительнее, интереснее и умнее, чем весь окружающий мир до самых крайних его пределов и глубин. Ни один мудрец на свете не мог бы постичь необъятную вселенную маленького человечка, и ни один поэт не был способен передать богатство чувств и переживаний ребенка. Только мать, с ее любящим сердцем, могла понять и ощутить тысячи неуловимых оттенков постоянно меняющегося внутреннего мира своего ребенка, и познание это давало ей такую радость, какую не могли дать никакие умозрительные построения.

Маленькому Такэно исполнилось уже три года, и за это время в его жизни и жизни Йоки случились великие события, настолько значимые, что они вызывали замирание духа у счастливой матери и благоговейный трепет перед их величием. Первый крик Такэно, только что появившегося на свет, первое кормление, первая улыбка при виде Йоки, первые игры, первая попытка сесть, первые слова, первые шаги – и еще многое и многое другое. Не было ни одной эпохи в истории человечества, вместившей в себя за какие-то три года столько величайших свершений, такого стремительного развития. И развитие это не останавливалось и не замедлялось, но уверенно, сильно и мощно шло вперед – как же было не замирать при виде его и не преклоняться ему со священным трепетом? Понятно, что маленький Такэно по своей значимости превосходил для Йоки весь пантеон великих богов: даже самого Будду она любила и боготворила меньше, чем своего ребенка.

…Сейчас Такэно-младший играл под навесом около одного из прудов в парке. Вначале он бросал камешки в воду и весело смеялся, когда ему удавалось забросить их подальше. Потом он старался веткой ивы вызвать волнение на пруду, и огорчался оттого, что волны были слишком маленькими. В конце концов, его терпение кончилось, и он кинул ветку в воду, после чего высунул голову из-под навеса и подставил широко открытый рот под капли дождя. Но и это скоро ему надоело; тогда, присев на корточки, Такэно принялся ловить рыбок-мальков, которые стайками бегали над песком в прозрачной воде у берега.

Сперва Такэно пытался схватить их сверху, быстро опуская руку в воду, но лишь намочил рукава своей курточки.

– Такэно, осторожнее, не упади в пруд, – услышал он голос мамы.

Он продолжал ловлю рыбы, но стал действовать хитрее: теперь он положил руку на дно, рассудив, что мальков легче поймать, когда они проплывают над его открытой ладонью. Правда, рукава куртки мальчика совсем промокли, но он не обращал на это никакого внимания – его мама должна, кажется, понять, что в серьезном деле нельзя брать в расчет подобные мелочи. Йока, впрочем, ему не мешала, с интересом наблюдая за его занятиями.

Вот вода всплеснула, и Такэно с торжеством поднес к своим глазам сжатый кулак, будучи уверенным в том, что там находится рыбка. Осторожно разжимая пальцы, он вглядывался в изгибы своей ладони, но произошло невероятное: на ладони не обнаружилось ни единой рыбешки!

Мальчик вскрикнул от досады, но не сдался, решив еще раз попробовать ловить тем же способом. Увы, и вторая, и третья, и четвертая попытка были столь же безуспешными, как и первая! Хлопнув по воде рукой, Такэно заплакал от огорчения.

Тут уже вмешалась Йока. Она тоже присела на корточки, и, подняв широкий рукав своего халата, опустила ладонь в воду:

– Ну-ка, может быть, у меня получится.

Любопытные рыбки немедленно приплыли посмотреть, что тут делается. Йока быстро сжала ладонь, и Такэно взвизгнул от восторга.

– Мамочка, покажи, покажи мне! Дай мне посмотреть!

Йока разжала руку – на ладони не обнаружилось не единой рыбешки.

– О-о-о! – разочарованно протянул Такэно, а на глазах его опять показались слезы.

Йока прижала его к себе, поцеловала в лоб и таинственно прошептала в маленькое ушко:

В воде рыбешки Играют, а поймаешь — В руке растают.

Слезы Такэно моментально высохли.

– Значит, рыбки были в моей руке? – так же шепотом спросил он.

– Конечно, сынок. Их можно видеть, можно играться с ними, но их нельзя удержать. Тебе покажется, что они у тебя в руке, а разожмешь ее – пусто.

Мальчик посмотрел на свою ладонь.

– Нельзя удержать… – задумчиво проговорил он.

– Ой, ой, гляди! – сказала Йока. – В бутоне ириса сидит огромный шмель. Сидит, не шевелится. Наверное, спрятался от дождя и уснул.

– Где?

– Да вот, на клумбе, прямо около навеса! А рядом на камне уселся воробей. Какой мокрый – ему тоже хотелось бы спрятаться в цветке! Но там уже занято, пусть найдет себе другое укрытие. Давай скажем воробью:

Воробей, не тронь Душистый бутон цветка. Шмель уснул внутри.

– «Воробей, не тронь цветка. Там спит шмель», – повторил мальчик, а потом воскликнул: – Ага, улетел! Он меня понял! Полетел другой цветок искать.

– Конечно, миленький мой. Конечно, он тебя понял. Надо объяснить, как следует, и тебя поймут.

– Мам, а давай построим домик из песка, – вдруг предложил Такэно.

– Обязательно построим. Придем сюда, когда закончится дождь, – и построим.

– Нет, давай сегодня построим.

– В дождь строят дома только плохие строители. Построенный в дождь дом будет сырым и непрочным. А мы с тобой хотим построить хороший дом, правда? Мы придем сюда, когда закончится дождь, и построим очень большой, очень красивый и очень крепкий дом. А сейчас у нас с тобой есть важное дело…

– Какое?

– Дедушка Сэн и дедушка Сотоба уже поработали в саду и вернулись домой. Они устали и озябли; к тому же, ужасно проголодались. Мы должны позаботиться о них: старым людям очень нужны помощь и забота.

– Дедушка Сэн такой смешной, – хихикнул Такэно. – Он показывал мне, как журавль ходит по болоту и ловит лягушек. Вот так, мама, смотри!..

Йока расхохоталась, вместе с ней принялся хохотать Такэно, и они долго не могли остановиться.

– Ну, пошли! – Такэно потянул Йоку за руку, когда они перестали смеяться. – Дедушка Сэн и дедушка Сотоба нас ждут. Пошли, пошли скорее!

Йока вдруг вырвала свою руку из руки сына, подхватила полы халата и побежала босиком по лужам.

– Не догонишь, не догонишь! – закричала она.

– Ах, так! – взвизгнул Такэно. – Это нечестно, ты не сказала, что побежишь! Стой, стой, говорю тебе! Догоню, все равно догоню!

Грязные, насквозь мокрые, но ужасно счастливые пришли они домой.

Гейши

В замке князя давался спектакль для особо приближенных господ. Их было приглашено ровно столько, сколько было мест в небольшом зале придворного театра.

Актеры разыгрывали пьесу из жизни Ниниги – внука Богини Солнца, которого она послала на землю для управления людьми, и который стал основателем династии князей Радужной долины.

Играть роль Ниниги было почетным и ответственным делом, поэтому в ней выступил сам руководитель театра – старейший актер, которого отдали учиться этому ремеслу еще в пятилетнем возрасте, и который уже более пятидесяти лет не покидал сцену. На молодого человека, коим являлся Ниниги по сюжету пьесы, пожилой и грузный актер не был похож совершенно, но это никого не смущало: зрители воспринимали исключительно создаваемый им образ. Для облегчения восприятия актер надевал маску молодого человека; помимо того, сопровождающий действие хор постоянно напоминал зрителям, что перед ними именно молодой человек.

Маски одели и другие актеры, ведь их персонажи должны были быть узнаваемыми; маски также содержали точное указание на характеры героев: один был злым, другой – коварным, третий – наивным, и так далее. Было бы нечестным скрывать от публики все эти черты, и было бы унизительным для нее оставлять место для догадок, ибо это означало подвергать испытанию умственные способности зрителей.

Точно так же, из глубокого уважения к публике, хор дотошно разъяснял все происходившее на сцене и давал необходимые примечания, например, «он пришел издалека, был в дороге не менее трех дней», или «с тех пор, как они расстались, минул целый месяц». Самой собой разумеется, что хор выражал и отношение к героям пьесы: «вы только подумайте, какой негодяй!», или «какое благородство, сразу видна высокая душа!».

Движения актеров были размеренными и отточенными: подобно тому, как иероглифы отражают слова или слоги, каждое из этих движений являлось символом определенного чувства или оттенка переживания. Если актер, к примеру, застывал на сцене, приподняв отставленную в сторону правую ногу и приложив полусогнутую левую руку ко лбу, это означала глубокое душевное переживание.

Понятно, что при быстром ходе действия публика могла не успеть уловить все эти тонкости, поэтому спектакль разворачивался неспешно, с большим числом пауз, которые заполнялись музыкой. Звучали бамбуковая флейта и лютня с тремя струнами – эти инструменты, как никакие другие, могли передать восторг, счастье, гнев, ненависть, печаль, скорбь, отчаяние, и конечно, любовь.

Музыка дополнялась танцами. Здесь уже вступали барабан и губная гармошка, задававшие особый ритм исполнения. На зрителей это производило сильнейшее впечатление, ввергая их, временами, в состояние потусторонней отрешенности, а иногда вызывая у них бурный чувственный взрыв.

Все внимание публики сосредоточилось на актерской игре, поэтому декораций на сцене почти не было: два-три раскрашенных полотна и конструкция из деревянных планок служили изображением неба, земли, моря, дворца Богини Солнца и лачуги нищего, с которым, по ходу пьесы, беседовал Ниниги.

Спектакль начался утром, а закончиться должен был вечером. В перерывах театрального действия зрителей вкусно кормили, а специально обученные молодые женщины угощали их чаем и развлекали их утонченной беседой – последнее было нововведением, выдумкой князя, и, несмотря на преклонение перед повелителем, далеко не все приглашенные были довольны присутствием женщин. По мнению гостей, женщины нарушали особый дух чисто мужского общения, которому претили болтливость, легковесность и капризность.

Такэно, впервые приглашенный на театральное представление, с интересом смотрел на все происходящее, но боялся совершить какую-нибудь оплошность в поведении. Когда миловидная девушка подала ему чашку с чаем, он смутился и невнятно пробормотал что-то. Девушка улыбнулась и сказала:

– Позвольте присесть рядом с вами, господин?

«Позволить или не позволить? – подумал Такэно, застыв в растерянности. – Женщине сидеть рядом с незнакомым мужчиной вот так, запросто… Прилично ли это? Но, с другой стороны, вон там женщина села с мужчиной, и там тоже, и вот тут… Ну, и потом, наш владыка, князь, устроил все это, а он бы не допустил чего-нибудь неприличного в своем доме».

– Садитесь, – проговорил Такэно.

Девушка уселась около него, подогнув ноги.

Такэно искоса разглядывал ее, отпивая чай маленькими глотками. Лицо и шея девушки были покрыты белилами, губы покрашены яркой красной помадой, сине-черные волосы стянуты красным бантом. Нижнее платье девушки тоже было красным, в мелкий белый горошек, а широкий укороченный халат был светло-зеленым с рисунком больших белых хризантем и тонких коричневых ветвей с багряными листьями. Халат стягивался под грудью узорчатым алым поясом, завязанным на спине.

Девушка ничуть не смутилась под взглядами Такэно. Продолжая улыбаться, она спросила:

– Дозволено ли мне будет узнать ваше имя, господин?

Такэно назвался.

– Красивое имя, – сказала девушка.

– А тебя как зовут?

– Роза.

– Просто «Роза»?

– Мою старшую сестру звали «Благоухающая роза», а меня назвали «Свежей розой», когда я прошла обучение. Но для моих друзей, – вы хотите стать моим другом? – для моих друзей я просто «Роза».

– Откуда ты родом, Роза?

– Из горной деревушки. Мои родители жили бедно, они не могли прокормить всех своих детей, поэтому отдали мою старшую сестру и меня в специальную школу для девушек, которую открыл наш повелитель. Я умею играть на лютне и танцевать, знаю поэзию и немного знакома с мудростью древних. Вам не будет скучно со мной, господин Такэно.

– Но я женат, у меня есть сын…

Роза тихо засмеялась, рукавом халата прикрывая рот.

– У многих самураев есть подруги, причем, жены знают об этом, – сказала она. – Разве жене может быть плохо оттого, что ее мужу хорошо? Когда мужу хорошо, хорошо и жене.

– Но разве можно любить двоих?

– Хотите ли вы поговорить о любви, мой господин Такэно?

Он смутился.

– О любви? Ну, я не знаю… Пожалуй, нет.

– Пусть вас не беспокоит, мой господин, что девушка начала с вами такой разговор. Я могу говорить о многом, о чем другие девушки не могут сказать, а иногда боятся даже подумать. Древние мудрецы учат нас, что для женщины нет большего счастья, чем любить и дарить свою любовь любимому.

Быть любимой – счастье меньшее, потому что женщина, которую любят, не прилагает к этому усилий. Она берет то, что ей дается, но то что легко приходит, легко и уходит.

Когда же женщина любит, она отдает любимому всю себя, безропотно и безо всяких условий – так, как мы отдаем себя великим богам. В этой полной отдаче себя тому, кого она любит, и состоит высшее счастье женщины. Без этого прекратился бы род людской, говорит Лао Цзы, потому что если бы женщины не находили в этом счастья, они возненавидели бы своих детей и не стали бы больше рожать. Ведь женщины отдают свое лоно ребенку, а потом терпят страшную боль для того чтобы родить его, и их любовь от этого лишь возрастает.

– Но я видел детей, брошенных матерьми, даже умерщвленных ими, – возразил Такэно с досадой, так как его несколько раздражали умные рассуждения девушки, которые были похожи, к тому же, на поучения.

– Такие матери перестали быть женщинами. А женщина, переставшая быть женщиной, становится злым демоном.

– Велика мудрость древних, – сказал Такэно. – Но я люблю свою жену, а она любит меня, и не надо мне другой любви. Не обижайся на меня, Свежая Роза. Я всем сердцем сочувствую тебе и понимаю, что привело тебя сюда. Я сам родом из маленькой деревушки, и знаю, что такое бедность. Я уверен, ты найдешь себе друга, который оценит твою красоту, твои таланты и твой ум. А я, кстати, еще не самурай, хотя и состою на службе князя и побывал уже в битвах. Наш господин пока не удостоил меня самурайского звания, но оказал высокую честь, приблизив к себе.

– Вы будете самураем, Такэно, обязательно будете, – девушка поклонилась ему и вдруг коротко расхохоталась.

– Чему ты смеешься? – спросил Такэно, сам невольно улыбаясь.

– Мне еще надо многому учиться. Такая неудача с первым же мужчиной: он отверг меня во имя своей жены! А вы говорите, мой господин, что я умна и талантлива.

– Да, говорил и не откажусь от своих слов. Нас с тобой ждет удача, моя милая Роза. Тебя на твоем поприще, меня – на моем.

– И девушки из деревни будут завидовать мне, – подхватила Роза и прочитала стихи:

– С грустью… – задумчиво повторила девушка и прибавила: – А все-таки жаль, что я не осталась в своей деревне!

Спектакль закончился. Божественный Ниниги победил злых демонов, хотевших установить свои порядки на земле, в честь этой победы основал святилище и положил в нем на хранение бесценные реликвии, символы верховной власти – меч, ожерелье и зеркало. Поскольку ныне эти реликвии находились в одном из храмов Радужной долины, намек на происхождение княжеской династии от великих богов был ясен.

Гейша с зеркалом

Хор в финале пьесы напомнил зрителям об учении величайшего из философов, Конфуция, который доказал, что власть правителя тесно связана с Небом и поэтому должно повиноваться ей подобно тому, как мы повинуемся великим богам. Добродетельные, трудолюбивые и смиренные подданные будут отмечены и возвышены земным владыкой и богами. Развращенных же, ленивых и буйных ждет кара – как на земле, так и на небе.

При последних словах хора разом замолкли барабаны, флейта и лютня, и актеры застыли, как вкопанные. Это был впечатляющий финал, потрясенные зрители долго еще сидели в полном молчании.

Затем все встали и низко поклонились князю, а актеры на сцене опустились на колени, выражая свою горячую благодарность за то, что он дал им возможность выступить и соблаговолил досмотреть представление до конца.

Распрощавшись с повелителем, знатные господа отправились на лодках по реке в свои городские усадьбы. Пристани у княжеского замка на правом и левом рукавах реки освещалась сотнями бумажных фонариков. Огни были видны и в городе: на террасе каждого богатого дома, как обычно, горели фонари, а у домов, где ждали возвращения хозяев, были выставлены еще и факелы.

Вода пошла на спад после весеннего половодья, но тянуть лодки против течения было, все же, трудно. Тем не менее, хорошо отдохнувшие за целый день слуги бодро шагали по берегу, впрягшись в веревочные постромки, а кормчие на лодках ловко гребли веслами, не давая своим суденышкам прибиться к прибрежным камням или уйти на стремнину.

Лодки доходили до городской окраины, и там слугам приходилось уже труднее – надо было идти по колено в воде, а местами и по пояс, чтобы миновать нависающие над рекой постройки. Бедняки, собравшиеся здесь, наперебой предлагали свою помощь за небольшую плату; щедрые господа соглашались на это, а скупые заставляли слуг тянуть лодки до самого дома.

У Такэно не было не только что лодки, но даже коня, поэтому он направился в город пешком. Но не успел он далеко уйти, как был настигнут посыльным князя.

– Мой господин, наш повелитель приказал вам прибыть к нему, – сказал посыльный, спрыгнув с коня и низко поклонившись Такэно.

– Приказание повелителя – закон для меня, – ответил Такэно тоже с поклоном. – Когда я должен прибыть?

– Немедленно, мой господин.

– Что, сейчас? – удивился Такэно.

– Да, мой господин.

– Хорошо. Я иду.

– Позвольте предложить вам моего коня.

– Благодарю вас, но замок рядом. Я дойду.

– О, нет, мой господин! Князь приказал вам прибыть немедленно. Возьмите моего коня, прошу вас, – взмолился посыльный.

– Да исполнится воля нашего повелителя всегда и во всем, – сказал Такэно, забираясь в седло.

В замке Такэно проводили в ванную комнату. Князь сидел в большом деревянном чане с водой, банщик разминал шею и плечи повелителя, а прислужники воскуривали ароматические травы, испарение которых было приятно для обоняния и полезно для здоровья.

– А, Такэно! – расслабленно произнес князь, завидев юношу. – Я хотел спросить тебя кое о чем.

– Почтительно вас слушаю, мой господин, – Такэно встал на колени.

– В битве с войсками князя Мицуно ты сражался на левом фланге нашей армии. Расскажи мне, что там произошло.

– Мне лестно ваше внимание, мой повелитель, но я боюсь, что не вспомню подробностей.

– Рассказывай! – голос князя стал суровым.

– О, мой повелитель, если я в чем-нибудь провинился перед вами…

– Если бы ты в чем-нибудь провинился, ты давно был бы наказан. Провинившимся самураям я посылаю приказ убить самих себя, а тебя попросту казнили бы перед строем – ты, ведь, еще не самурай.

– Но мой господин, я не чувствую никакой вины за собой! – звонко воскликнул Такэно, от обиды забыв про этикет.

Князь выдержал тяжелую паузу, сверля Такэно взглядом, а потом вдруг рассмеялся.

– Ты удивительно дерзкий мальчишка. Если бы не твоя отвага в боях, тебе следовало бы проучить бамбуковыми палками. Перестань дуться, как обиженный ребенок, и рассказывай.

Такэно вздохнул и принялся говорить:

– Мы стояли на левом фланге, около леса. Никто не думал, что противник там будет наступать. Однако он решил перехитрить нас. Отряд мечников князя Мицуно пробрался через лес, чтобы ударить нам во фронт, а лучники обошли нас с тыла и затаились за вершиной холма. Если бы мы начали отступать под натиском первого отряда, то попали бы под обстрел лучников, при этом мы находились бы в низине, а они стреляли бы по нам сверху.

– Отличный замысел! – прервал рассказ князь. – И безошибочный. У тебя было так мало солдат, что ты обязан был отступить.

– Мой господин, если я…

– Продолжай!

– Когда мечники ударили по нам, я понял, что отступать нельзя. Низина позади нас могла стать ловушкой, если враг придумал какую-то хитрость. Мы бросились вперед, разбили мечников, а затем я отправил разведку посмотреть, нет ли у нас в тылу вражеских солдат. Лучники противника были обнаружены и сдались после нашей внезапной атаки, они ее совсем не ждали.

– Твой поступок был безумен с точки зрения здравого смысла, но принес тебе победу, – задумчиво сказал князь. – Ты разбил врага, который был сильнее тебя; ты разбил его по частям, используя ярость своего внезапного натиска и быстроту своих перемещений. Повторяю, только безумный мог решиться на такую атаку, но только безумие и могло спасти тебя в данном случае.

Ты, Такэно, молод и неопытен, у тебя нет мудрости, поэтому ты совершаешь безумные поступки, – и ты побеждаешь! Мудрость и опыт мешают нам совершать безумные поступки, но эти-то поступки и бывают необходимы, чтобы добиться того, в чем нам отказывает здравый смысл. Порой мудрость становится слабостью, а безумие – силой… А сколько ты, лично ты поразил врагов в том бою?

– Я не считал, мой повелитель.

– Одного, двух, десятерых?

– Видимо, около десяти человек я сразил, мой повелитель.

– Мне об этом не докладывали. Люди так забывчивы в отношении чужих успехов, – усмехнулся князь.

Такэно промолчал.

– Ладно, можешь идти, – сказал ему князь. – А завтра мы отправимся в путь: ты будешь сопровождать меня в числе других моих людей в паломничестве в горный монастырь Микото… Ты не спрашиваешь, зачем я беру тебя с собой?

– Ваше приказание священно для меня, повелитель. Я не смею задавать вам вопросы.

– Какой скромник! А недавно еще дерзил мне, мальчик из бедной рыбацкой деревушки! Ничего, Такэно: тот, кто хорошо служит, будет вознагражден – ты запомнил эти слова из сегодняшней пьесы? Очень многие будут завидовать тебе… Ступай, и завтра на рассвете будь готов к отъезду!

Единственная дорога, ведущая в монастырь Микото, заканчивалась задолго до него, на поляне у подножья горы. Здесь был постоялый двор, на котором путники оставляли своих лошадей и дальше поднимались к монастырю пешком по крутой тропинке. Вначале она шла через лес, а ближе к вершине – по открытому склону с густой травой и редкими вечнозелеными кустарниками.

К воротам монастыря надо было подниматься по гранитной лестнице. По обеим ее сторонам земля была расчищена от травы и на ней лежали камни, которые напоминали об основных образованиях земной поверхности: камни с острыми зубчатыми краями были скалами; округлые, покрытые мхом – долинами; галька и песок – дном реки, озера или моря.

Перед самыми воротами была маленькая площадка, выложенная плитами более темными, чем гранит лестницы, а по краям стояли четыре каменные чаши, которые были наполнены чистой прозрачной водой. Здесь можно было совершить омовение и обозреть великолепную панораму окрестных гор и долин.

Старик-монах

Ворота монастыря всегда были открыты для всех страждущих и ищущих, но прежде чем отвести паломников к святилищам, молчаливый привратник указывал на три скульптуры над аркой входа. На одной из них мужчина зажимал себе рот, на другой закрывал глаза, на третьей затыкал уши. Это было намеком для путников: лишь тот, кто не говорит ничего дурного, не видит ничего дурного и не слышит ничего дурного – может вкусить плоды мудрости и добродетели. В противном случае, он напрасно потратил время, поднимаясь в гору, ибо чистый ручей станет мутным, впадая в грязном море.

* * *

Свита князя осталась внизу, к монастырю повелитель поднялся только с Такэно.

В простой одежде и без оружия вошел князь в святую обитель. Привратник узнал повелителя здешних мест, но ничем особенным не отличалось приветствие монаха: он поклонился князю точно так же, как кланялся нищим, посещающим монастырь – глубоко и почтительно, но без подобострастия.

Князь сказал, что хотел бы побеседовать с настоятелем, и монах, не удивившись и не задавая никаких вопросов, пригласил путников следовать за ним. Вначале они прошли по длинной галерее, которая опоясывала монастырь между двумя стенами – внешней и внутренней. Шли они медленно, по направлению движения солнца; монах часто останавливался и читал священные заклинания, успокаивающие душу и просветляющие разум. Затем, уже на территории монастыря, паломники поклонились святым реликвиям, и лишь после этого монах привел их к келье настоятеля.

По знаку князя Такэно остался у дверей; ждать пришлось недолго: вскоре двери раздвинулись и повелитель вышел. Выражение его лица было несколько растерянным; с непонятной усмешкой он сказал Такэно, что беседа окончена.

– Мы заночуем в монастыре, – сообщил князь, и, не сочтя нужным прибавить к этому хоть единое слово, направился в покои, где обычно останавливались паломники.

Монах принес князю и Такэно ключевую воду, лепешки и отварную рыбу с овощами; потом притащил два одинаковых матраца, набитых рисовой соломой, две узкие длинные подушки, тоже наполненные соломой, и два деревянных подголовника. Спросив, не нужно ли еще чего-нибудь, и получив отрицательный ответ, он удалился.

– Не очень хорошая ночевка, но лучше, чем в поле зимой, – заметил князь, укладываясь в одежде на своем матраце.

– Да, повелитель, – согласился Такэно и оглянулся с беспокойством на бумажные двери и широкие окна комнаты.

– В чем дело? – спросил князь. – Чем ты обеспокоен?

– Нет, ничего. Пустое, мой господин.

– Когда я спрашиваю, надо отвечать, – резко произнес князь.

– Мне стыдно признаться. В детстве я был напуган одной сказкой – из-за нее меня долго мучили ночные кошмары.

– И до сих пор боишься? – без тени усмешки сказал князь. – В этом нет ничего постыдного. Впечатления детства самые сильные, они сопровождают нас до самой смерти. Расскажи мне эту сказку, я хочу знать, почему ты боишься ночевать в монастыре.

– Слушаюсь, мой повелитель. Это сказка о монастырском монстре и в ней идет речь как раз о той обители, в которой мы сейчас с вами находимся.

– О монастыре Микото? Странно. Я никогда не слышал о нем никаких историй. Но я рос во дворце, а ты в хижине. Видимо, в хижинах больше знают о мире, чем во дворцах. Рассказывай!

– Слушаюсь, мой повелитель… В одной горной деревушке жила бедная крестьянская семья. Старшие дети помогали родителям выращивать рис, а младший сын Ками был слаб и не способен к работе. Зато он был смышленым, и родители решили отдать его в монастырь, чтобы после обучения Ками сделался монахом. Семь лет он провел в монастыре, а потом его попросили уйти за то, что был он невнимателен и более склонен к рисованию, чем к монашеской мудрости.

Не знал Ками, что ему теперь делать: домой он вернуться не мог, там и без него хватало голодных ртов. И тут он вспомнил, что неподалеку расположен монастырь Микото – может быть, Ками примут туда прислугой?

– Ага, Микото! Вот мы и до него дошли! – воскликнул князь. – Но продолжай, я перебил тебя.

– Ками добрался до монастыря уже затемно. Его удивила странная тишина, царившая здесь. Не знал он, что монахи покинули Микото. Однажды из вечернего сумрачного тумана возникла огромная крыса с горящими красными глазами и мерзким оскалом острых зубов. Монахи так испугались, что разбежались кто куда. Вскоре сотня храбрейших воинов отправилась в Микото, чтобы покончить с ужасной крысой, однако с тех пор их никто не видел.

Ками, не зная ничего этого, поднялся по ступеням монастыря. Лестница приветливо освещалась яркими фонариками: они зажигались по колдовству, чтобы завлекать путников к дьявольской крысе, но Ками этого не знал. Он, конечно, заметил, что в монастыре никого не было, но от усталости не мог сообразить, в чем тут дело. Он уселся на пол и решил подождать, пока кто-нибудь появится.

Повсюду были видны пыль и паутина. Ками подумал, что здесь его обязательно примут прислугой, и он найдет себе приют. В углу Ками заметил бумажную ширму, кисти и чернила. Он очень обрадовался, потому что больше всего на свете любил рисовать. Схватив кисти, Ками стал рисовать первое, что пришло ему на ум – кошек.

В полночь уставший Ками оставил свое занятие и прилег на пол отдохнуть. Он уже закрыл глаза, собираясь заснуть, как вспомнил слова из одной древней монашеской книги: «На ночь уходи из большой комнаты в маленькую». Раньше Ками не понимал смысла этого изречения, но сейчас он почувствовал, что надо исполнить его. Уж очень зловещим показался Ками громадный пустой, темный зал!

Сон как рукой сняло. Поднявшись, Ками пошел искать комнату, в которой можно было переночевать. Комнат в монастыре было много, но Ками выбрал для ночлега самую дальнюю, самую укромную. Там он и заснул.

В предрассветной тьме монастырь вдруг содрогнулся, и тут же послышалось страшное шипение. Ками вскочил в холодном поту, не понимая, что ему делать – оставаться ли в комнате или бежать со всех ног куда подальше. К счастью, у него от страха отнялись ноги, и Ками не смог сдвинуться с места. Это его и спасло, потому что в следующее мгновение тьма за бумажной дверью комнаты сгустилась еще больше, и Ками показалось, что там мелькнула какая-то черная тень. То была чудовищная крыса, искавшая его.

Она рыскала по всем коридорам монастыря, пока не дошла до большого зала, где Ками рисовал кошек. Послышался шум, что-то упало, пол затрясся, потом раздался жуткий визг – и все стихло.

Наступившую тишину ничто не потревожило до самого утра, но Ками продолжал оставаться в комнате, боясь пошевельнуться и лишний раз вздохнуть; лишь с первыми лучами солнца он осмелился выйти из своего убежища. В зале он увидел огромную мертвую крысу, лежащую в луже собственной крови. На глазах Ками крыса начала уменьшаться и скоро исчезла, будто ее и не было; пропала и кровь на полу. Ками был потрясен, и не сразу понял, что это нарисованные им кошки убили мерзкую тварь… Вот так мудрость древней книги и чудодейственная сила искусства спасли юную жизнь.

– Старческая назидательность звучит в твоих словах, – коротко рассмеялся князь. – Наверное, эту сказку ты слышал от Сотобы или от второго старика, который тебя воспитывал. Но известно ли тебе, что все в ней – правда?

– Правда? – Такэно уставился на князя.

– Да, правда. Не смотри на меня так. Я понял, откуда взялась эта история. Видишь ли, триста лет тому назад, в год Серой Крысы, в нашей стране началась жестокая война. Брат ополчился на брата, и кровь полилась рекой. Монастырь Микото запустел; говорят, что в нем поселились разбойники, осквернившие святые стены этой обители грабежами и убийствами…

Из каких тайников человеческой души появляются страшные призраки, превращающие человека в чудовище? Я долго живу и долго правлю, Такэно, и видел такие ужасные, демонические превращения, которых не сможет придумать ни один сказитель…

Много лет продолжалась война, и те, кто начал ее, давно погибли, и те, кто продолжили ее, погибли. Можно было и день, и два, и три ехать по когда-то плодородным и процветающим землям, – и не встретить ни одной живой души, лишь человеческие кости белелись в густой траве.

Уже близка была всеобщая погибель, но тут Небо сжалилось над нашими предками: на краю бездны, в тумане отчаяния оно явило путь спасения. Юный князь из какого-то захудалого рода сумел объединить вокруг себя тех, кто готов был бороться. Чем он тронул сердца людей? Чем привлек к себе? Он был слишком молод, чтобы его слушались, он не сказал ничего, что люди не знали бы сами, но каждое его слово поднимало воинов на бой. Из лесов, из горных пещер выходили полуодичавшие, потерявшие человеческий облик крестьяне и становились под знамена князя. А на знаменах была изображена кошка – животное, беспощадно истребляющее крыс.

Всего за два года было покончено с разорителями, ворами, жестокими убийцами и разбойниками, а те, кто примкнули к ним по глупости или из корысти, раскаялись и просили прощения. В стране воцарился мир, восстановился порядок, – тут люди вспомнили о душе, вновь открылись святые обители, монахи вернулись в Микото.

А имя юного князя исчезло во мгле столетий. Свершив предначертанное ему Небом, он удалился неведомо куда, и имя его было забыто. Забвение – высшая награда для человека: это значит, что мир отпустил его, и дух этого человека не тревожится более. Вечность не имеет памяти, у вечности нет формы; в потоке вечности нет отдельных капель…

Сражение

Но в остальном твоя сказка правдива, Такэно. Сказки правдивее тех историй о прошлом, что пишут наши ученые мудрецы, для которых важнее всего отметить, сколько мечей и копей было в войске того или иного князя, сколько пленных он взял, сколько мешков с рисом привез в свою столицу. Какое нам дело до этих подробностей давно прошедших времен!

Важнее знать, что было плохого, а что хорошего, где добро, где зло, но тут-то наши мудрецы не могут помочь нам узнать истину, ибо сегодня называют белое черным, а завтра – черное белым. Он лгут нам и лукавят перед нами – в лучшем случае, просто заблуждаются.

А в сказках все правда, Такэно. Все, кроме подробностей, но они-то нам и не нужны. Зато в главном сказки никогда не врут: ни в одной из них не называется добро злом, а зло – добром, и от этого они несут в себе истину, которую не найдешь в ученых историях. Не читай мудрых книг о прошлом, Такэно. Читай сказки – получишь больше пользы.

– Слушаюсь, мой господин, – пробормотал Такэно, борясь с дремотой.

– Хочешь услышать, что сказал мне настоятель монастыря? – внезапно спросил князь и, не дожидаясь ответа, проговорил:

– «Не ищи истину там, где ее нет. Не спрашивай тех, кто не знает. Спроси свое сердце, – в нем найдешь ответы на все вопросы, ибо в сердце твоем – Бог». А мне надо было посоветоваться о своих делах…

Но ты, Такэно, приехал в этот монастырь не зря. Завтра ты узнаешь последнее, что должен знать перед тем, как стать самураем…

Что ты молчишь? Заснул?.. И вправду, заснул. Какой он еще мальчишка: перестал бояться чудовища, успокоился – и заснул… Впрочем, покой – это и есть отсутствие страха…

* * *

Следующим утром князь ушел из монастыря, приказав Такэно переговорить с настоятелем и затем догонять отряд. Такэно повиновался, не понимая, о чем будет толковать с монахом, и как сможет догнать отряд, если беседа затянется.

Настоятель не заставил себя ждать. Только князь вышел из ворот, как Такэно позвали в комнату, у дверей которой он вчера дожидался повелителя.

Настоятель монастыря Микото оказался низеньким худощавым стариком. Он сидел, скрестив ноги, на возвышении перед статуей Будды, такой же неподвижный, как эта статуя; только отвисшая нижняя губа старика шевелилась, будто он что-то шептал про себя.

Такэно терпеливо ждал, застыв в почтительной позе, однако настоятель будто не замечал его. Тревожить старца было никак нельзя, поэтому Такэно был нем, как рыба.

Но вот настоятель сморщился и чихнул.

– Будьте здоровы, отец мой, – сказал Такэно, привлекая к себе внимание.

Старик кивнул и подслеповато прищурился, разглядывая Такэно.

– Ты воин? – спросил настоятель,

– Да, отец мой.

Настоятель вздохнул и замолк. Такэно испугался, что старик опять впадет в задумчивость, но тот пожевал губами и изрек:

– Хорошие и дурные дела человека преследуют его, как тени, из одного существования в другое.

– Да, отец, – согласился Такэно.

Старик помолчал, глядя в пустоту, а затем сказал:

– Наш мир не боевая арена, за победы и поражения на которой будут награды и наказания в будущем мире – наш мир сам есть страшный суд, который каждому воздает по заслугам.

– Да, отец мой, – Такэно согласился и с этим.

Настоятель покивал головой, еще помолчал, а затем произнес:

– Наша жизнь – эпизод, нарушающий душевный покой Ничто. Будущее ненадежно, прошедшее невозвратно. «Мир быстротечен. Дым от свечи уходит в дыру на крыше», – написано поэтом. Поэты слышат музыку небесных сфер… Вселенная делится на семь сфер, во главе них стоят Божественные сущности, окружающие высшую, творящую Сущность. Движения, производимые творящей Сущностью, суть ритмические колебания, воспринимаемые теми, кто способен к такому восприятию. Формы, создаваемые Сущностью, совершенны: примером могут служить снежинки, которые в безукоризненной правильности своих построений – только подробность, отражающая гармонию Высшей Сущности… А жизнь земная подобна маленькому темному облаку, которое ветер гонит над озаренной солнцем равниной: перед ним и за ним все светло, только оно само постоянно отбрасывает от себя тень… Смерть – пробуждение от тягостного кошмара.

– Да, отец, – покорно согласился Такэно.

Старик, устав от своего монолога, замолчал надолго. Такэно терпеливо ждал.

– Храбрость – уверенность, трусость – страх и презренное сомнение! – внезапно громким голосом проговорил настоятель.

– Да, отец мой, – едва не задремавший Такэно вздрогнул от неожиданности.

– Иди, – сказал ему настоятель безо всякой паузы.

– Отец мой? – не понял сразу Такэно.

– Оставь меня.

Такэно низко поклонился и пошел к выходу из комнаты. У самых дверей он услышал, как старик снова чихнул.

– Будьте здоровы, отец мой, – выпалил Такэно.

Настоятель не услышал его слов: он опять погрузился в свои мысли.

* * *

Такэно быстро догнал отряд князя. Завидев Такэно, князь велел ему ехать рядом с собой, а другим воинам приказал следовать поодаль.

– Ты тоже не задержался у настоятеля, – заметил повелитель. – Ну, что он тебе сказал?

Такэно наморщил лоб, вспоминая:

– Он сказал, что мир – не арена, а суд. Хорошие и злые дела преследуют нас… Вселенная делится на семь сфер, поэты слышат божественную музыку Вселенной… Наша жизнь подобна туче, а смерть – пробуждению ото сна… И еще о снежинках, в которых отображается гармония Высшей Сущности.

Князь рассмеялся.

– Настоятель монастыря Микото – очень мудрый человек, но его порой бывает трудно понять. Поэтому он и пользуется всеобщим уважением: за свою мудрость и за то, что ее трудно понять. Трудная для понимания мысль всегда вызывает уважение, ибо предполагает превосходство того, кто ее высказал, над тем, кто не смог понять. Но надо заметить, что настоятеля монастыря Микото уважают еще и за тот жизненный путь, который он проделал. В молодости он был самураем…

– Он – самураем?! Не может быть! – удивился Такэно.

– Как ты любишь перебивать… Да, он был самураем и служил при дворе князя, правившего на Севере… Но скажи мне, не говорил ли он с тобой о твоем воинском служении? Распознал ли он в тебе воина?

– Да, мой господин. На прощание он говорил о храбрости.

– Что именно?

– Храбрость – уверенность, трусость – страх и презренное сомнение.

– Так и сказал?

– В точности так, мой господин.

– Значит, я не ошибся в тебе, – загадочно произнес князь – Ты не понял, зачем я тебя привез в монастырь Микото?

– Нет, господин.

– Я хотел, чтобы монах подтвердил мне то, что я и сам уже решил. Ты станешь самураем, Такэно, как только мы вернемся в столицу.

– О, мой господин! – Такэно склонился и поцеловал руку повелителя.

– Оставь, упадешь с лошади! Успеешь отблагодарить меня, как положено по церемониалу, когда я буду посвящать тебя в самураи, – сказал князь. – Но я хочу растолковать тебе непонятое тобою из беседы с настоятелем. Мне кажется, я знаю, о чем он тебя предупреждал. Твоя жизнь не будет счастливой: став самураем в столь молодом возрасте, ты вызовешь зависть и злобу у многих. А знаешь ли ты, что такое человек? «Человек в сущности есть дикое ужасное животное», – говорил один древний мудрец и прибавлял: «Вот когда спадают цепи законного порядка, тогда в полной мере обнаруживается, что он такое».

Я держу своих подданных в узде, но я не в силах изменить их. Как заметил все тот же мудрец, в каждом человеке существует запас ненависти, гнева, зависти и злости, который накапливается и однажды извергается, как лава вулкана. А человек при этом превращается в страшное чудище, свирепое и бессмысленное в своей жестокости. Никакое животное никогда не мучит другое живое существо только для того, чтобы мучить; но человек делает это – что и составляет сатанинскую черту его характера. Поистине, люди бывают подобны богам, но они бывают подобны и дьяволу.

А зависть, – зависть это очень сильное чувство! Человек при виде чужого достатка и успеха горше и больнее чувствует свою нужду и свои неудачи – что порождает ненависть к более счастливому, которая и называется завистью. Единственным желанием зависти является месть; и тебе будут мстить, Такэно. Готов ли ты к этому?

– Я не предполагал, мой господин… – растерянно пролепетал Такэно.

– Вот так храбрец! В бою поразил десяток человек, а тут растерялся и оробел! Что же ты думал: ты станешь сражаться, как лев, прославишься своей храбростью и умением, и не вызовешь зависти и злобы? Сразу видно, что ты рос вдали от людей. Уже и сейчас многие недолюбливают тебя, потому что видят, как ты отмечен мною; сделав тебя самураем, я в стократ увеличу число твоих недоброжелателей. Готов ли ты к этому, Такэно, спрашиваю я тебя? Отвечай прямо, без обиняков!

Горный монастырь

– Готов, мой господин, – сказал Такэно, чуть запнувшись.

– О, ты действительно смелый человек! – усмехнулся князь. – Ведь смелость в смертельном бою – ничто по сравнению со смелостью в мирной жизни. Битва с врагом, какой бы жестокой она не была, длится все же недолго, но для того чтобы выстоять в том длительном бою, который мы называем жизнью, нужно гораздо больше мужества и терпения.

Да, тебя ждет сильная ненависть, а от нее есть лишь одно средство – держать в страхе тех, кто тебя ненавидит, но вряд ли ты способен на это.

Ах, Такэно, Такэно, я должен осуществить твою мечту, должен посвятить тебя в самураи, но осуществление мечты означает ее смерть, и хорошо, если вместе с ней не погибнет и тот, кто так страстно желал, чтобы она осуществилась!

С вечера была тихая осенняя погода. Недвижимый воздух был наполнен теплом и терпким запахом опавших листьев. На небе не было ни одного облака, и лучи неяркого осеннего солнца падали на деревья княжеского парка, отбрасывая блеклые тени. Но вместе с тем, в природе чувствовалось какое-то беспокойство, раздраженное томительное ожидание перемен к худшему. Это раздражение и беспокойство проявлялись в поведении животных и птиц, и даже мошкары, сбившейся в большой рой и низко вьющейся над землей.

Уже в темноте небо затянулось тучами. Подул ветер, сначала слабый, затем сильнее, а потом его порывы сделались настолько сильными, что деревья застонали и согнулись; с треском ломались ветви и ударялись оземь с глухим страшным звуком.

Полил дождь; струи воды то уплотнялись, вставая непроницаемой стеною, то отбрасывались порывами ветра в сторону, рассыпаясь на крупные капли, и колотили в оконные ставни сотнями маленьких кулачков.

Буря бушевала, однако, недолго, ветер скоро стих, но дождь лил до утра. А утром снова подул ветер, холодный и постоянный. Тучи рассеялись, вновь выглянуло солнце, но оно уже не грело. Небо казалось огромным ледяным куполом, стужа окутала землю.

Старик Сотоба, сильно похудевший и состарившийся, сидел на веранде своего домика, закутавшись в два одеяло. Он смотрел на багряный лист клена, который трепетал и выгибался на ветру.

Много листьев сорвал ветер; они летели, сталкивались, падали вниз и вновь взмывали вверх, но это уже была не жизнь их, а только видимость ее. А лист клена все держался на ветке, все сопротивлялся ветру, стремящемуся сорвать его. «Зачем ты держишься, зачем не падаешь, зачем борешься? – шептал ему старик Сотоба. – Ты состарился, тебе суждено умереть, и ты умрешь. Зачем сопротивляться? Пока ты был молод, упруг, наполнен соками, твоя смерть от внезапного порыва ветра казалась нелепой обидной случайностью. Ветер погубил бы то, чему суждено было жить. Но теперь он лишь ускоряет неизбежное и облегчает переход от временного к вечному. Зачем же сопротивляться? Нельзя бороться с тем, что в порядке вещей, что стремится упорядочиться – это глупо, бессмысленно, это обречено на поражение».

Сотоба с досадой отвернулся от клена, тяжело поднялся и пошел в дом.

Сэн вопросительно посмотрел на Сотобу, но тот молча уселся на циновку, не поднимая глаз.

– Как холодно, какая буря прошла ночью, – сказал Сэн. – Зачем Йока не послушалась меня вчера и пошла в деревню. Каково теперь ей с маленьким Такэно в такую погоду?

– Ничего. Они уж, верно, не в поле заночевали. Гостят у своих знакомых. Пусть побудут там. Это хорошо, – бесстрастно отвечал Сотоба, думая о своем.

Наступила пауза.

– Как воет ветер, – задумчиво проговорил Сэн. – И ночью он завывал, а еще стучал дождь. Вы, конечно, помните эти строки, уважаемый Сотоба:

– Помню, – коротко ответил Сотоба.

Наступила пауза.

– Хорошо, что Йока ушла, – сказал Сотоба и, подняв глаза на Сэна, прибавил: – Я принял окончательное решение.

Сэн вздрогнул, отвел взгляд и через несколько мгновений произнес упавшим голосом:

– Вы уверены, что это нужно сделать?

– Я не хочу, чтобы смерть взяла меня голыми руками, ослабшего и беспомощного, – жестко сказал Сотоба. – То что должно случиться – неизбежно, так пусть же я умру, как в бою, с мечом в руках. Человек не может противиться смерти, но он может приказывать ей. Она, всесильная и всемогущая, приходит к любому из нас, когда пожелает; она забирает у нас близких, она безучастна к нашим мольбам, но она не может не подчиниться нам, когда мы зовем ее. Всемогущая смерть является на наш зов, как покорная рабыня, и выполняет отданный нами приказ. Я прикажу смерти явиться за мной, и она не посмеет ослушаться!

Наступила пауза. Затем Сэн вытер глаза и спросил:

– Когда вы это сделаете?

– Завтра на рассвете; утро – лучшее время для того чтобы умереть. Утро – начало нового дня, а каждый день – это начало новой жизни. Утром дух силен, ибо связан с вечным началом Высшего Сущего. Утро – лучшее время для ухода в вечность, – отвечал Сотоба и в голосе его прозвучали торжественные ноты.

Наступила пауза.

– Что я должен буду сделать? – спросил Сэн с тяжелым вздохом.

– Если вас не затруднит моя просьба, уважаемый Сэн, то я хотел бы попросить о двух вещах: во-первых, мне было бы очень приятно провести с вами свои последние часы в этой жизни. Мы станем говорить о поэзии, о мудрости, о том, что мы видели на своем веку, и просто о всякой всячине…

Во-вторых, я бы попросил вас позаботиться о моем погребении. Никакой роскоши, никаких излишеств – пышная погребальная церемония подобна пению для глухого. Мы рождаемся на свет нагими; нас омывают, заворачивают в чистые одежды и кладут в колыбель. Так же должно совершаться и погребение – омыть, одеть в чистые одежды и положить тело в домовину: больше ничего не нужно. Младенцу нет дела до того, лежит ли он в колыбели из золота или в простой, деревянной. Тем более нет до этого дела усопшему; пышность лишь тешит тщеславие тех, кто провожает нас в последний путь, и является кощунством в столь великий момент…

И не убивайтесь по мне чрезмерно; поплачьте, если вам от этого будет легче, но не предавайтесь глубокой скорби, не тревожьте мой дух. Я хочу покоя, я заслужил покой…

Проследите за этим, мой друг, а еще утешьте, по возможности, Йоку и оградите маленького Такэно от тяжелых впечатлений. Такэно-старшему, когда он приедет, разъясните смысл моего поступка…

Это все, о чем я хотел вас просить. А теперь забудем о том, что случится завтра, и станем радоваться сегодняшнему дню! – Сотоба улыбнулся Сэну и позволил себе коснуться его плеча.

Ночью пронзительный холод высоких небес спустился на земную твердь. Заиндевели и поникли травы и цветы, попрятались и замерли земные существа: небесное бытие стало гибелью для бытия земного. Рассвет начинался в тишине, которую сегодня не прерывали никакие звуки.

Сотоба остался в доме один: Сэн отправился к страже, охранявшей ворота парка. Как бы хотелось Сотобе чувствовать себя сейчас так, как он чувствовал себя в молодости, перед боем! Тогда тело будто теряло свою оболочку, превращаясь в могучую силу, такую как сила урагана или молнии, а мысли, ощущения и желания сливались в одно целое, высшее чувство, не только оценивающее, но и подчиняющее себе внешний мир.

Сейчас все было по-другому. Тело ослабло, разрушающая его болезнь давала о себе знать множеством неприятных и болезненных проявлений; руки и ноги стали немощными, сердце то начинало бешено колотиться, то почти останавливалось, заставляя жадно глотать воздух. Мысли путались и вязли в странном нагромождении случайных образов и давних впечатлений; голова сильно болела и кружилась, в висках возникали спазмы, доводящие до исступления.

Но Сотобе предстояло сделать еще одно, самое последнее усилие. Он должен был преодолеть и старость, и болезнь для того чтобы достойно покинуть этот мир. В течение всей жизни Сотоба привык преодолевать свои слабости, и теперь эта привычка пригодилась. Не думая о своей немощи, не обращая внимания на боль, он вначале приготовил одежды для своего погребения, а также все остальное, что полагалось иметь покойнику на похоронах. Затем достал из потайного ящика деньги, которые сберег на свои похороны, и выложил на видное место. После чего побрился, вымылся и остриг ногти на руках и ногах. Наконец, он снял со стены свой старый боевой меч и проверил, насколько он острый. Меч был очень острым, поскольку Сотоба всегда держал его в полной готовности.

Старик

На этом земные дела были окончены. Осталось совершить последние приготовления души. Они были такими же несложными. Душа Сотобы давно стремилась покинуть этот мир и очистилась от мирских привязанностей. Тем не менее, нужно было делать все как положено – перед лицом вечности нельзя было нарушать традиции.

Сотоба уселся на циновку, поджал под себя ноги, положил руки на колени, сосредоточился и закрыл глаза, дабы дать видение внутреннему зрению, области духа.

Как ни странно, дух его скорбел.

«О чем?» – спросил Сотоба. «О земной жизни», – ответил внутренний голос.

Сотоба удивился: о чем тут было скорбеть? О страданиях, болезнях, старости? О несправедливости, жестокости, злобе? О хитрости, коварстве, подлости?

Разве не было счастьем уйти от этого навсегда?

«Все так, – ответил голос, – но…»

Сотоба досадливо поморщился, открыл глаза, опять закрыл их и стал думать о вечном; дух его успокоился.

Между тем, уже рассвело. «Пора», – решил Сотоба. Он взял меч и сразу, не примериваясь, одним движением нанес себе сильный удар в живот, снизу вверх.

Резкая сильная боль заставила Сотобу сильно сжать зубы, чтобы не застонать. Однако сильная боль не бывает продолжительной: через мгновение теплая волна прошла по всему телу, и боль исчезла. Сотобу бросило набок, он упал на циновку; его руки и ноги задергались, голова затряслась, но тут же вслед за этим блаженное оцепенение охватило его. Сердце встало; Сотоба вздохнул в последний раз, и умер.

* * *

Люди из деревни, присутствующие на погребальной церемонии, с уважением говорили о том, что покойный хорошо подготовился к смерти: все необходимое было припасено им; кроме того, он чисто побрился и тщательно остриг ногти, что не часто делают умирающие.

Обратили также внимание на то, что лицо покойника совершенно утратило обычный для Сотобы мрачноватый вид и стало необыкновенно умиротворенным, можно было бы сказать – радостным, если бы такое слово было применимо к усопшему.

Главным распорядителем похорон был Сэн, и все обычаи были соблюдены им в точности. Сотоба был облачен в белые одежды; полы халата были запахнуты справа налево, а тыльные стороны кистей рук и запястий – тщательно закрыты. На ноги Сотобы надели соломенные тапочки, голову повязали треугольной косынкой, а через плечо покойного перекинули матерчатый мешок с шестью монетами, для того чтобы Сотобе было чем расплатиться за переход в загробное царство. В пальцы усопшего вложили четки – теперь тело было готово к переносу на смертный одр.

На смертном одре Сотобу положили так, что его голова была обращена на север, а лицо – на запад: именно таким образом лежал умерший Будда. Ладони Сотобы сложили вместе как бы в молитве; тело накрыли лоскутным одеялом, а лицо – куском белой ткани.

У изголовья поставили перевернутую основанием вверх ширму, что должно было отвратить несчастья от живущих в этом доме. Действия наоборот (например, полы халата покойного, запахнутые справа налево, а не слева направо, как у живых) были наилучшим средством для отвращения несчастий. Рядом с ширмой был поставлен маленький столик, покрытый белой тканью и украшенный цветами. На нем стояли зажженные свечи; здесь же была помещена пиала с рисом.

Отпевал покойного священник, приглашенный из обители. Прежде всего, он дал усопшему новое имя, которое было записано на деревянной дощечке. Имя было выбрано из числа обычных монашеских имен, потому что покинув земной мир, Сотоба уже перестал быть Сотобой – он стал монахом, сыном Будды.

Перед погребением тело покойного было положено в гроб, поставленный в комнате около алтаря, и в последующие два дня все желающие могли прийти в дом в любое время суток, чтобы проститься с умершим. Все это время в комнате находились посменно Сэн и Йока – они встречали посетителей и принимали их соболезнования. Правда, кроме нескольких крестьян из деревни и стражников их охраны княжеского поместья, других посетителей не было.

В день похорон священник отчитал отходную молитву над гробом. «Расторгается узел сердца, разрешаются все сомнения, и дела его рассеиваются», – говорилось в ней, и весь смысл молитвы заключался именно в этом. Кроме того, священник сказал несколько слов от себя: «Тиха и спокойна бывает, обыкновенно, смерть всякого доброго человека: но умирать добровольно, умирать охотно, умирать радостно – это преимущество человека, который отверг и отринул волю к жизни. Лишь такой человек действительно, а не притворно хочет умереть; он охотно поступается жизнью, которую мы знаем: ибо наше существование, сравнительно с тем, что ждет его, – ничто…»

Все присутствующие на похоронах молились вместе со священником и бросали щепотки ладана в специальную чашу, где курились благовония. После молитвы ближайшим родственникам покойного (ими считались Сэн и Йока) были преподнесены денежные подношения, завернутые в особые бумажки, на которых были написаны имена дарителей. Эти подношения предназначались для возмещения расходов на похороны и поминки, и хотя денег, оставленных Сотобой, с избытком хватало и на то, и на другое, но обычай соблюдался свято.

Когда закончилась поминальная служба, с покойником простились, положили в гроб цветы, которыми был убран столик у изголовья усопшего, и закрыли гроб крышкой. Первый гвоздь вбил в нее Сэн, затем гвозди забивали остальные присутствующие в порядке очередности.

Шесть человек вынесли гроб из дома, ногами покойника вперед, и понесли к месту кремации. Священник шел впереди и нес дощечку с новым именем усопшего.

После кремации прах покойного сложили в урну, начиная с останков костей ног и заканчивая головой. Урну поместили в ящик из белого дерева и накрыли белой тканью. Сэн взял этот ящик, отнес в дом и поставил на алтарь. Там прах Сотобы должен был находиться сорок девять дней, ибо в течение этого срока душа усопшего обречена скитаться между земным и загробным миром, подвергаясь различным испытаниям на каждый седьмой день (поэтому Сэн заранее пригласил священника, чтобы тот приходил читать молитвы на седьмой, четырнадцатый, двадцать первый, двадцать восьмой, тридцать пятый, сорок второй и сорок девятый день после смерти Сотобы). По истечении сорока девяти дней урну с прахом Сотобы следовало похоронить на деревенском кладбище.

* * *

Измученная, заплаканная Йока уснула вскоре после того, как закончились поминки. Сэн плотнее укрыл ее одеялом, поворошил угли в жаровне и собирался уйти в свою комнату. Однако маленький Такэно, лежавший возле матери, окликнул его:

– Дедушка Сэн, не уходите, пожалуйста!

– Ты не спишь? – сказал Сэн.

– Мне страшно, – прошептал Такэно.

– Чего ты боишься?

– Там, в той комнате, стоит этот ящик… А вдруг дедушка Сотоба придет сюда? Ведь в том ящике лежит то, что осталось от него.

– Ты боишься мертвых, Такэно?

– Очень боюсь, – воскликнул мальчик. – Тетя Мацуо из деревни рассказывала мне, что мертвые, которые умерли недавно, часто ходят по ночам. У них бледно-синие лица и стеклянные глаза, а руки такие холодные, что если они прикоснутся к тебе, твое сердце превратится в ледышку, и ты тоже умрешь.

Тетя Мацуо говорила, что в позапрошлом году в деревне умер бондарь, и душа его никак не могла успокоиться. Он каждую ночь ходил по домам, очень страшный, его не останавливали даже закрытые окна и двери. Сестра тети Мацуо сама видела его. Она спала в доме одна, ее муж уехал в город. Ночью, во сне, ей показалось, что муж зовет ее. Она проснулась, открыла глаза, а перед ней стоит мертвый бондарь. От страха она не могла даже кричать. Бондарь был ужасный, и от него исходил белый свет. Он, бондарь, сказал, что жители деревни плохо относились к нему, и плохо похоронили его, за это они будут наказаны. Потом он пропал, а сестра тети Мацуо три дня не могла сказать ни одного слова, – думали, что она вообще не сможет больше говорить. А после в деревне начали умирать люди, в каждом доме, где появлялся мертвый бондарь, умерло по одному человеку.

Это рассказала мне тетя Мацуо… Дедушка Сэн, это правда, что мертвые ходят по ночам? Куда девается человек, когда он умирает?

– Хорошо, малыш, я расскажу тебе про это, чтобы ты знал и не боялся. Только будем говорить тихо, а то как бы нам не разбудить твою маму – она так устала за последние дни. Бедная, когда она вернулась с тобой из деревни и узнала о смерти Сотобы, – что с ней было!

Сэн всхлипнул, вытер глаза, тяжко вздохнул, а потом уселся на постель маленького Такэно.

– Слушай же, малыш. Я расскажу тебе, куда девается человек, когда умирает. Ты должен это знать. Как нас учат мудрецы, у каждого человека есть три тела: одно из плоти и кожи, второе – воздушное, связанное с первым, и третье – существующее само по себе, без первых двух.

– И у меня все это есть? – спросил маленький Такэно.

– Конечно, малыш. Так вот, смерть – это полное отделение воздушного тела от тела из плоти и кожи. Отделившись, воздушное тело продолжает пребывать на земле сорок девять дней, но есть люди, у которых оно может пребывать и дольше. Если покойника не кремировать, а закапывать, второе тело остается на земле до тех пор, пока тело из плоти и кожи совсем не сгниет.

Будда и просветленные

– Значит, мы не можем увидеть дедушку Сотобу? Его тело сожжено – сказал маленький Такэно.

– Мы бы не увидели его в любом случае: не такой был человек Сотоба, чтобы являться нам после своей смерти, – успокоил его Сэн. – Я сказал, что есть люди, у которых воздушное тело пребывает на земле достаточно долго – это или плохие люди, или те, чья душа была отягощена чем-то. Плохие умершие люди, преисполненные злобой к живым, досаждают им и творят всяческое зло – ну, как тот бондарь. Они нагоняют на живых страх – от страха восприятие людей обостряется, и они начинают видеть воздушное тело умершего человека. Однако существование воздушного тела ограничено: рано или поздно оно исчезает, и остается только третье тело, которое существует само по себе.

– А оно что делает? – маленький Такэно съежился под одеялом.

– Не бойся, оно совершенно безобидное, – успокоил его Сэн. – Это сосредоточение высших переживаний, чувств и мыслей человека. Такое тело существует в форме, недоступной для восприятия обычных людей. Лишь люди, достигшие высшего просветления, которых мы называем «Просветленные Духом», видят сияние третьих тел: они видят, как везде, подобно светлячкам, мелькают такие тела.

– Как хорошо, что мы – не Просветленные Духом! – прошептал маленький Такэно.

Сэн тихо рассмеялся и погладил мальчика по голове.

– Какой ты еще глупенький! Радуешься тому, чему надо огорчаться… Но продолжим разговор о жизни после смерти. Третье тело существует более или менее долго, смотря по большей или меньшей силе страстей умершего человека. Если вся его жизнь была посвящена только тому, чтобы служить своим страстям, тогда его пребывание в третьем теле будет очень продолжительным. Третье тело соткано из волнений и страстей, и если их много, оно станет для нас после смерти крепко построенной тюрьмой с толстыми стенами.

Но все преходящее имеет свой конец: когда очищение свершилось, дурные чувства изжиты и отброшены, человек переходит в следующую сферу, в небесный мир. Здесь, в высшем мире, пребывание его будет продолжительным или кратковременным, судя по тому, чем была его жизнь на земле. Если его жизнь была сильна и благородна, если он выработал в себе высокие чувства, он будет жить очень долго в небесной сфере. Здесь мы воспримем гармонию высших сфер; именно здесь мы можем осушить до полного насыщения чашу познания.

Вот почему мудрость требует благородной жизни уже здесь, на земле, не дожидаясь посмертного существования. И не следует думать, что достаточно одного молитвенного мгновения, чтобы достигнуть неба! Вселенная управляется законом абсолютной справедливости, законом причинности. Земная жизнь определяет всю последующую жизнь, и несомненно, что мы сами куем те цепи, которые впоследствии будут связывать нас.

Люди, полностью очистившиеся от страстей и дурных желаний, люди просветленные навечно остаются на небе, наслаждаясь блаженством, называемым нирваной. Но таких людей мало, большинство должны будут вернуться на землю, чтобы начать новый жизненный цикл. Промежуточный процесс между смертью и новым рождением занимает период от тысячи до полутора тысяч земных лет. Затем душа облекается в новое третье тело, а оно, в свою очередь, во второе тело и тело из плоти и кожи, образующееся в организме новой матери человека, которому предстоит вновь начать земную жизнь.

– Да, да, понятно, – сонно пробормотал маленький Такэно.

– Жизнь не прекращается никогда, она везде присутствует, ее можно найти в глубоко скрытом виде даже в недрах холодного камня, и потому смерти нет – всюду есть только жизнь. Но жизнь это испытание, особенно – жизнь человека. Жизнь человеческая, осознанная, просто обязана быть основана на добре, милосердии, сострадании; она должна быть царством высокого духа… Ты понимаешь меня, малыш?

Сэн нагнулся над маленьким Такэно, вглядываясь в его лицо. Мальчик крепко спал. Сэн улыбнулся:

– Спи, малыш, спи. В такую погоду хорошо спится; ветер снова стонет в деревьях…

Ровным белым светом наполнилось утро – снег лежал повсюду: на деревьях и дорожках сада, на клумбах со срезанными цветами, на крыше дома и на террасе, на берегу озера, на галереях и золоченых перилах княжеского дворца. Снега выпало так много, что даже высокие кусты вечнозеленого бересклета утонули в нем и лишь верхние его листья выглядывали из огромных сугробов.

Холода, державшиеся несколько дней, отступили; плотное снежное одеяние укрыло землю от мороза, и свежесть утра была мягкой и приятной. Вскоре после рассвета закрывавшие небо облака начали таять; солнце, поднимающееся над лесом, вначале раскрасило нежными розовыми лучами белизну снега, а потом, засияв в полном блеске, заставило сверкать и переливаться снежное покрывало.

Но это великолепие было недолгим: едва солнце поднялось выше, едва его лучи набрали силу, как снег обмяк, потускнел и перестал светиться. Скоро на дорожках и лужайках появились проталины; к озеру побежали ручейки талой воды, сперва робко, а потом все увереннее и сильнее. С деревьев с шумом начали падать громадные снежные комья, от веток и стволов пошел пар.

Оживившиеся воробьи стаями носились по оттаявшим полянкам, разыскивая корм и барахтаясь в лужах. Все живое знало, что оттепель скоро закончится, и вновь вернутся зимние холода, но тем прекраснее казалось это утро, наполненное солнцем, снегом и теплом.

Такэно еще затемно покинул заезжий двор, где он был единственным постояльцем. Сонный хозяин, у которого скулы сводило от непреодолимого желания зевнуть, открыл для Такэно ворота, и, получив положенное вознаграждение, долго кланялся ему вслед.

Такэно ехал через заснеженные поля; дорогу за ночь замело и только поставленные по ее краям вешки указывали путь. До княжеского поместья оставалось совсем немного – небольшая долина, а затем невысокая гора. По противоположному склону ее рос густой кедровый лес, спускающийся к озеру. На озере стоял дворец князя, а рядом раскинулся парк, где был домик садовника. Туда и спешил Такэно; там ждали его те, кого он любил, и кто любил его.

Он хотел доехать до поместья еще до того, как утренняя заря сменится сиянием дня, но быстро добраться до поместья Такэно не удалось: обилие снега помешало этому. Конь, то и дело проваливаясь по брюхо, запыхался, не дойдя даже до деревни, которая стояла на краю долины. Волей-неволей Такэно пришлось сделать здесь остановку. Крестьяне страшно переполошились при появлении такой важной персоны. Немедленно был разбужен староста, который прибежал встречать высокого гостя.

Со времени своего посвящения в самураи Такэно уже привык к почтению и страху, которые он вызывал теперь у простого люда, но только здесь, в глухой деревне, он почувствовал, что является представителем чего-то большего, чем высшее сословие. В родной рыбацкой деревушке Такэно люди больше преклонялись силам стихии, чем земной власти, ибо эти силы были страшнее и могущественнее власти любого земного правителя. От этих сил зависела сама жизнь рыбаков: Океан был для них божеством, грозным и милосердным одновременно.

В городе же, где Такэно жил в последние годы, земной власти было слишком много: ее признаки, ее вмешательство ощущались повсюду, отсюда священный характер власти ослабевал – она становилась обыденностью. Эту власть чтили, ее боялись, но не так, как чтят и боятся великих богов. В суетности городской жизни не оставалось места для тайны, не было душевного трепета, а подлинное уважение распространялось только на личности. Но и среди них один лишь князь вызывал благоговейный ужас и одновременно чистую любовь, то есть те самые чувства, которые смертные люди питают к великими бессмертным богам.

Однако в глухой деревне, питавшейся соками земли, понятие власти было столь же незыблемым, как сама эта земля, а сила власти была такой же сокровенной и животворящей, как сила земли. Во власти крестьяне находили опору, даже не видя тех, кто ее составлял; она являлась надежным свидетельством того, что все идет по раз и навсегда предначертанному пути, подобно тому, как в природе сменяли друг друга времена года, и каждое из них было отмечено своими чертами, повторяющимися из века в век. Конечно, случались отклонения, – например, поздняя весна или холодное лето, – но они были не более чем капризами богов, позволяющими лучше оценить мудрость и святость установленных традиций.

Крестьяне были уверены, что и власть похожа на этот божественный порядок; если же власть шаталась, то исключительно из-за дурного влияния тех, кто оторвался от земли, от ее традиций и обычаев но рано ли поздно все возвращается на круги свои, потому что человеку предписано жить не в море и не в воздухе, а на земле.

Первый снег

Нынешняя княжеская власть была тверда и надежна, она была действительно прочной земной властью, поэтому и отношение крестьян к Такэно было не просто уважительным: оно было трепетно-сокровенным. Никого не смущало при этом, что он был еще молод, – разве боги бывают старыми? Глава деревни, который был старше Такэно раза в четыре, обращался к нему так, как будто Такэно годился ему в дедушки и был отмечен печатью глубокой мудрости. Остальные крестьяне боялись даже приблизиться к гостю: они в полной неподвижности созерцали его издали, осмеливаясь лишь перешептываться изредка. Все пожелания Такэно исполнялись моментально и с великой охотой. Конь его был обтерт сухой чистой соломой, напоен и накормлен, однако, к большому огорчению старосты, сам господин самурай отказался от угощения.

Такэно попросил разведать дорогу, ведущую к княжескому поместью: можно ли проехать по ней? Тут староста испугался и с причитаниями пал ниц. Оказалось, что в обязанности крестьян входило постоянно поддерживать эту дорогу в пригодном для проезда состоянии, но из-за ночного снегопада они еще не успели расчистить ее. Староста просил господина самурая строго наказать его за нерадивость, но Такэно проявил поистине божественное милосердие, оставив упущение крестьян без последствий и лишь приказав поскорее расчистить дорогу.

Приказание было выполнено с удивительной быстротой: не успело солнце подняться над горой, как староста доложил Такэно, что если господин самурай соблаговолит, он может уже ехать. Такэно распрощался со старостой, сел на коня и хотел уже отправиться дальше, но взглянув на жителей деревни, понял, что просто обязан сказать прощальное слово. Он поблагодарил крестьян за приют и хорошую работу по расчистке дороги, и сказал, что вскоре поедет обратно из поместья через их деревню.

Крестьяне, как подкошенные, завалились на подтаявший снег. Услышать обращенные к ним слова представителя власти, княжеского самурая, было великой честью. Вначале они даже не осознали смысл сказанного им, а после, когда поняли, что он скоро еще раз побывает у них, были поражены этим грядущим вторым пришествием земного божества.

Такэно этого не увидел, он уже был далеко.

* * *

…Йока штопала одежду Такэно. Одежда была дорогой, по деревенским меркам просто роскошной, но находилась в запущенном состоянии, поэтому выстирав и высушив вещи мужа, Иока принялась их зашивать и штопать. Однако времени на все не хватало, поэтому Йока занималась этим делом вечером, уложив спать маленького Такэно и дожидаясь Такэно-старшего.

Сейчас она сидела в своей комнате около жаровни, пододвинув ее к домашнему алтарю, где тоже горел огонь. Работая иголкой и ниткой, Йока слышала мерное сопение спящего сына с одной стороны, а с другой до нее доносились из-за перегородки голоса Сэна и Такэно.

– Снег растаял без следа, – сказал Такэно-старший.

– В который раз за последнее время, – поддержал его дедушка Сэн.

Наступила пауза.

– А на веранде дома висит листок с вашими стихами:

Свежий снег с утра. Лишь стрелки лука в саду Приковали взор.

– Это не мои стихи.

– Простите, уважаемый Сэн, я хотел сказать «ваш листок со стихами».

У Йоки кольнуло сердце: Такэно назвал дедушку Сэна «уважаемым Сэном», – так могли называть старика равные по возрасту или чужие люди.

Наступила пауза.

– Но ведь снега нет, уважаемый Сэн, а в стихах говорится о снеге, и листок этот висит на веранде, всем на обозрение, – произнес Такэно, и у Йоки снова кольнуло сердце, потому что в голосе мужа она услышала насмешку.

– Снег был, и снег еще будет, – ответил Сэн.

– Так это напоминание? Ну, в таком случае мне милее другие стихи:

Как не белит снег, А ветви сосны все равно Зеленью горят.

– Я рад, Такэно, что эти стихи тебе милее, – ответил Сэн.

Наступила пауза.

– А для чего, уважаемый Сэн, вы держите открытой дверь нашего дома даже ночью? – поинтересовался Такэно. – Йока не успевает отапливать комнаты, и мы мерзнем.

Рука Йоки дрогнула, и иголка вонзилась ей в палец. Прямой и бесцеремонный вопрос, обращенный к старику, был неприличен, а делать ему замечание было просто верхом неприличия.

– Я стал бояться замкнутых пространств, Такэно, – отвечал Сэн. – Я ощущаю в них смерть. То, что замкнуто – конечно, и, стало быть, мертво; то, что открыто – бесконечно и живо. Дух смерти, витающий над этим домом, может исчезнуть только в бесконечности, потому что в бесконечности нет конца, то есть смерти. Там смерть умирает, а смерть смерти – это жизнь.

– Вы думаете, уважаемый Сэн, что дух Сотобы может причинить нам зло? – спросил Такэно.

Йока насторожилась, с тревогой ожидая ответа.

– Нет, Такэно, дух Сотобы тут ни при чем. Дух Сотобы, я уверен, витает далеко отсюда. Я знаю, где он сейчас: две великие реки впадают там в одно озеро, луна отражается в трех его протоках, над двойной вершиной горы плывут в ночном небе облака; снег лежит на обвалившемся мосту, и слышно, как звонит колокол в далеком храме… Вот где теперь дух Сотобы: он плачет обо все земном и очищается от всего земного.

Сэн замолчал, молчал и Такэно.

– Я говорю о духе смерти, – продолжил Сэн вскоре, – его нам нужно изгнать из дома, пусть нам даже придется претерпеть холод.

– Но почему вы не хотите поехать с нами, дедушка Сэн? – воскликнул Такэно-большой, а сердце Йоки радостно забилось при этом восклицании.

– Нет, Такэно….

Йока почувствовала, как старик покачал головой, и вздохнула.

– Я не могу уехать до тех пор, пока не погребена урна с прахом Сотобы: я должен сам это сделать. Кроме того, мне здесь лучше, я привык жить здесь, а в моем возрасте трудно менять привычки, и очень трудно обзаводиться новыми друзьями:

Какой старый друг Со мной вместе доживет До моих седин? Лишь горные сосны, Но они бессловесны.

– Но вы поймете, дедушка Сэн, я не могу оставить с вами Йоку и сына! – воскликнул Такэно. – Я теперь самурай; скоро получу от нашего повелителя надел земли с крестьянами и этим буду жить. Согласитесь, что оставлять в княжеском поместье мою семью не совсем удобно и может быть плохо истолковано… Мы пока поживем в городе, но как мы будем без вас? Для меня и для Йоки вы как отец, а для маленького Такэно – все равно что родной дедушка.

– И вы для меня – родные, – проговорил Сэн с глубоким вздохом. – Но в городе я жить не стану: мне там будет плохо, а значит, вы будете переживать за меня, и из семьи уйдет мир и покой. Нет, Такэно, я останусь тут, буду по-прежнему заниматься садом.

– Маленький Такэно и Йока станут очень скучать по вас, дедушка Сэн.

– Я буду приезжать к вам в гости; до города не так уж долго ехать. А маленький Такэно и Йока найдут себе там друзей, да и в городской жизни есть много интересного для молодых людей. Молодым обязательно нужно пожить в городе… Езжайте, и да хранят вас великие боги!

Услышав это, Йока встала, вытащила из шкафчика в стене щепотку ароматической смолы, бросила ее в огонь алтаря и застыла в молитвенной позе, шепча что-то про себя…

Вид на реку

В город пришла весна, и он утонул в грязи, бороться с которой было бесполезно, потому что даже если бы удалось убрать всю грязь со всех улиц, то она снова таинственным образом заполнила бы их за один день. Это было проверено на опыте: как-то раз весной князь приказал вычистить весь город до последнего переулка, после чего очищать колеса у всех повозок, приезжавших в город, и чистить подошвы сандалий у всех путников, приходящих сюда. Казалось бы, откуда теперь было взяться грязи? – но ровно через день город снова утопал в ней.

Вместе с тем, если пустить дело на самотек, то по прошествии самого непродолжительного времени грязь сама исчезала с городских улиц, и уборщикам оставалось лишь подмести их, затратив небольшие усилия. Следовательно, нужно было только запастись терпением и выждать: это и было лучшим способом борьбы с грязью.

Но пока город был наполнен ею, лучше всего было оставаться дома; в крайнем случае, передвигаться на носилках или верхом на лошади. И то, и другое, и третье являлось привилегией богатых людей; бедные, впрочем, и не претендовали на такое: они расхаживали по грязи с полным равнодушием, задрав полы одежды, а в теплую погоду – и вовсе полуголые.

И уж, конечно, нельзя было в эту пору удержать дома детей. Ранняя весна была для них настоящим праздником, наполненным удивительными и радостными событиями – чего стоил один только разлив рек, омывающих Радужную долину! Каждое утро к реке, к столбу с метками, показывающими подъем уровня воды в разные годы, прибегали десятки мальчишек и девчонок. Они гадали и спорили, дойдет ли в этом году вода до самой верхней метки; на них не действовали никакие объяснения о том, что тогда случится большой потоп, который приведет к страшным бедствиям. Дети ждали этого потопа как чего-то необычного и увлекательного и скептически воспринимали страхи взрослых.

Однако и без потопа половодье было поразительным и захватывающим зрелищем. Вздувшиеся, бурные речные воды несли столько всего, что впечатлений от увиденного хватало потом на все лето. Много было смешного, много было и страшного: неистовый хохот раздавался на берегу, когда на стремнине реки пролетало бревно, на котором, тесно прижавшись друг к другу, сидели лисица и заяц, или мелькала на воде какая-нибудь забавная вещица, вроде ночного горшка, предмета, редко выставляемого на всеобщее обозрение.

Были мгновения, когда дети застывали от ужаса или разбегались с отчаянными криками: так происходило, если по реке проплывали распухшие тела утопленников, и особенно было жутко, когда их прибивало к берегу или к террасе одного из стоявших у реки домов. Но даже эти ужасные картины не могли напугать детей настолько, чтобы они надолго покинули свои наблюдательные посты: пока вода не спадала, речной берег с утра до вечера был усыпан разновозрастной детворой.

Маленький Такэно занимал важное место в иерархии детского общества. Места в ней распределялись независимо от представлений, принятых на этот счет во взрослой среде. Так, например, Кадото, сын богатого самурая из древнего рода, должен был главенствовать в ребячьей компании, но находился в подчиненном и даже несколько приниженном состоянии из-за того, что был труслив и слабодушен. Сыну же рядового дворцового писаря, Камаде, следовало бы занимать одно из последних мест, если бы их распределяли взрослые, но он занимал первое, поскольку был отважен, ловок и неистощим на всяческие выдумки.

Взрослым хотелось бы, конечно, чтобы дети вели себя соответственно положению своих отцов во взрослом мире, но это было невозможно, потому что законы его были отличны от законов мира детей. Как только ребенок оказывался один на один со сверстниками, он отлично понимал, что тут действуют свои правила, и они казались ему куда более естественными, разумными, а главное, более понятными, чем правила взрослого мира. По этим, взрослым правилам отец Такэно занимал в столице довольно скромное положение, потому что лишь недавно получил звание самурая и еще не имел ни богатства, ни земли. Значит, и маленький Такэно обязан был держаться скромно и почтительно перед Кадото, но с точки зрения детей это было абсурдом. Маленький Такэно знал и умел столько, что Кадото следовало с почтением относиться к нему, тем более что Такэно был еще и мужественным: он не плакал, даже когда ему бывало очень больно.

Сейчас был именно такой момент: Такэно разбил колено до крови в жестоком бою на реке. Бой произошел в мелкой заводи, которую дети перегородили плотиной из различных обломков, выброшенных рекой на берег, и покрыли толстым слоем глины. Это сооружение было скользким и ненадежным – случалось, что плотина разваливалась под ногами, но тем интереснее было сражаться на ней. К тому же она служила неиссякаемым источником фантазии для детей: здесь возводились настолько сложные и загадочные строения, что их предназначение трудно было понять несведущему человеку.

Проходившие на плотине сражения, на палках или деревянных мечах, неизменно привлекали к себе оживленное внимание детской публики, но не всех допускали до участия в них, и не все решались на это. Мало того что подобные публичные поединки были делом ответственным и обязывающим, но существовала еще опасность упасть в воду. Но и те, кому удавалось удержаться на скользкой плотине, промокали и покрывались грязью с ног до головы, что было неприятно как само по себе, так и относительно домашних последствий.

Маленький Такэно был одним из немногих, кто выходил на эти сражения и побеждал в них. Кое-чему Такэно научился от отца, кое-что придумал сам. Наверно, ему удавалось бы часто одерживать победы, если бы не возраст – не хватало сил, не хватало ловкости, не хватало быстроты.

Вот и теперь он проиграл бой с Камада исключительно потому, что выдохся и не успел отбить очередное нападение, а в результате упал в воду и разбил себе колено. Сдерживая слезы и стараясь не показать, как ему больно, Такэно с трудом выбрался на твердую почву. Глупые девчонки, вертевшиеся около заводи, заохали при виде содранной кожи на ноге и льющейся крови, и попытались полезть к нему с утешениями – что поделаешь, женщины не имеют никакого понятия о деликатности! Такэно пришлось прикрикнуть на них, после чего они обиделись и отстали, а он доковылял до забора ближайшего дома, как мог отжал на себе одежду и занялся врачеванием.

От порезов и ссадин можно успешно лечиться, не имея под рукой никаких специальных лекарственных средств, – так учил дедушка Сэн. Излечивает то, что превосходит болезнь по своим качествам, являясь, в то же время, одинаковым с ней по существу. Скажем, грязь и кровь: они различны, и грязь сильнее крови, значит, кровь следует избавить от грязи, иначе грязь погубит кровь. Можно промыть рану водой, – это не повредит, так как кровь и вода однородны, – но вода слабее крови и не сможет ей помочь. Тем не менее, вода как одна из основных стихий природы содержит набор полезных свойств, поэтому водное промывание раны нельзя считать совершенно бесполезным, если после этого применить более сильное средство.

Однако прежде следует остановить кровотечение; впрочем, если рана небольшая, то можно не беспокоиться, кровь остановится сама. Надо только выждать, чтобы дать ей время проявить свою силу. Если же внешние покровы тела повреждены так основательно, что кровь не может остановиться сама, нужно закрыть повреждение искусственным покровом, но, опять-таки, не забывая об однородности. Защитные покровы есть повсюду, их имеет все живое и неживое на земле, они помогают сохранять неизменной внутреннюю сущность, основы основ, но все ли подойдет для того чтобы закрыть повреждение на теле человека? Конечно, нет. Бессмысленно и глупо прикладывать к ране камень: без сомнения, он тоже носит в себе полезные свойства, но он слишком отличается от человеческой кожи, и не поможет восстановить поврежденный участок.

А вот мягкие листья, гибкие стебли или волокнистая кора хорошо подойдут для врачевания, потому что их оболочка одинакова по существу с кожей человека и еще имеет силу, которой лишены двигающиеся живые существа. Объясняется это очень просто: двигающиеся существа могут вдобавок к получаемой от своих внешних покровов защите использовать защиту, которую дает им движение. Они могут уползти, убежать, улететь, спрятаться, но всего этого лишены неподвижные живые существа – им остается надеяться лишь на свою защитную оболочку, и оттого она так сильна.

Тут важно не ошибиться: растения порой выказывают редкостное коварство, они способны вырабатывать яды, которыми убивают своих врагов жестоко и беспощадно. «Знания помогут тебе, малыш, избежать роковых ошибок, – говорил дедушка Сэн. – Учись и запоминай, чтобы не сделать когда-нибудь ошибку, которая уничтожит твою жизнь».

Такэно огляделся: чем закрыть рану, которую он уже промыл? Первая трава и первые весенние цветы – неподходящие покровы. Листьями и лепестками ирисов можно, пожалуй, прикрыть кровоточащее колено, но большего толка не будет, они слишком слабые. Ива, кора ивы, – вот подходящее средство! Если кору разжевать и волокнистую кашицу приложить к ране, то будет двойная польза: горечь ивы снимет боль, а разжеванная, пропитанная слюной кора поможет крови и закроет повреждение кожи. Надо выждать, и кровотечение остановится…

Когда маленький Такэно, полечив ногу, собрался идти домой, к нему подошел Камада, до тех пор терпеливо дожидавшийся поодаль. Несмотря на то что Камада сам промок и озяб, он довел Такэно до его дома и только потом отправился к себе. По дороге они разговаривали о разных пустяках, ни слова не было сказано об их поединке на плотине, но по выражению лица Камада и по его тону было ясно, что он уважает маленького Такэно, хотя тот и проиграл сражение.

Дети играют

* * *

Йока приготовила для мужа его любимое блюдо – филе говядины, тушенное с овощами в остром маринаде, перемешанное с тонкой прозрачной, чуть подслащенной вермишелью, и сдобренное взбитым сырым яйцом. В маленький графинчик Йока налила водку, настоянную на вишневых почках, тертом орехе и корне шиповника. На особый столик поставила она чайник, чашки и коробку с душистым чайным сбором, который Йока и Такэно по деревенской привычке предпочитали весной зеленому чаю.

Едва она успела закончить приготовления, как послышался стук отодвинутой двери, и в дом вошел Такэно-старший. Йока подошла к мужу, чтобы снять с него сандалии, но Такэно не дал ей нагнуться.

– Я сам, не беспокойся – сказал он. – Как ты себя сегодня чувствуешь, не было ли тошноты?

– Нет, не было. Сегодня я хорошо себя чувствую. Я приготовила твою любимую говядину, – Йока коснулась щекой плеча мужа и вздохнула.

– Спасибо, – Такэно погладил ее по голове. – Но почему ты такая грустная?

Йока опять вздохнула.

– Не знаю. Не обращай на меня внимания. Иди к столу, я буду кормить тебя.

– А ты знаешь, скоро наш повелитель будет раздавать выморочные имения, и я получу, наконец, землю. Князь обещал мне, – радостно сообщил Такэно.

– О, это очень хорошо! Повелитель ценит тебя.

– Да, мне кажется, что это так. Впрочем, из-за этого у меня есть завистники и враги, но я нисколько не боюсь их. Князь разъяснил мне, что я должен держаться гордо и смело, и тогда меня будут уважать… Но в сторону все это, – ты только представь, Йока, скоро у нас будет собственное имение!

– Имение – это очень хорошо, – задумчиво проговорила Йока, подавая мужу еду.

– Еще бы! Тогда мы сможем жить получше. Когда у нас родится второй ребенок, одного моего жалования будет мало. А за вторым, глядишь, и третий, и четвертый, и пятый! – Такэно рассмеялся и нежно похлопал Йоку по животу.

Она смущенно покраснела:

– Не будем загадывать. Загадывать – искушать богов.

– Да, да, – с набитым ртом проговорил Такэно.

– Имение хорошо не только из-за денег. Главное, что можно будет жить там. Ах, как мне тяжко становится жить в городе! Я все время боюсь чего-то, – сказала Йока и вытерла слезы, вдруг выступившие у нее на глазах.

Такэно отставил миску с едой, привлек к себе жену и обнял ее.

– Милый мой сливовый цветочек! Чего ты боишься, скажи? Я тебе люблю и никому не дам в обиду. А погляди на нашего сына – как ему понравилось жить в городе! Его теперь, пожалуй, в деревню палками не загонишь.

Йока снова вздохнула, но уже не так тяжело, как прежде, и отстранилась от мужа.

– Ешь, а то все остынет из-за меня, глупой. А это водка: я сегодня открыла тот глиняный бочонок, что стоял закупоренный с осени.

– С удовольствием попробую! Ну-ка… О, даже у нашего повелителя нет такой водки! Только моя Йока умеет так готовить – и еду, и питье. Нет, поистине боги благосклонны ко мне: они даровали мне лучшую жену на свете.

– Не смейся надо мной, – улыбнулась Йока. – Лучше ешь, как следует. Давай я тебе подложу еще.

– Да ты сама смеешься! А говядина, действительно, язык проглотишь. Ты уже поела?

– Нет, поем позже, когда придет маленький Такэно. Ты не видел его на улице? Пора бы ему уже быть дома.

– Пусть гуляет. Сейчас все мальчишки и девчонки норовят вырваться из дома, чтобы поиграться у реки. Вспомни, когда мы были маленькими, нас точно так же нельзя было оттащить от берега моря. А на реке интереснее, чем на морском берегу – все время что-то меняется, что-то происходит.

– Не сходить ли нам на реку? – оживилась Йока. – Там много воздуха, там просторно и красиво. Цветут ирисы и отражаются в воде. Помнишь:

Протянул ирис Листья к брату своему. Зеркало реки.

– На улице непролазная грязь. Вот если бы мы могли нанять возницу…

– Жалко, – погрустнела Йока.

– Ничего, мы еще будем гулять. Скоро, совсем скоро я получу имение – возможно, и где-нибудь около реки, но в любом случае там будет много воздуха и света. Заберем к себе старика Сэна, и заживем лучше прежнего. Князь надолго отпустит меня, ведь мне надо будет налаживать свое хозяйство, а войны в этом году не предвидится.

* * *

…Увидев сына, Йока чуть не заплакала: такой он был мокрый, грязный и, к тому же, как ей показалось, несчастный со своим разбитым коленом. Она тут же принесла деревянное корыто, теплую воду и вымыла маленького Такэно, после чего занялась раной на его ноге.

Йока умела врачевать – в маленькой рыбацкой деревушке, откуда она была родом, женщины всегда лечили мужчин. Это искусство передавалось из поколения в поколение; мужчины рыбачили, строили дома, изготавливали необходимую утварь – все остальное было делом женщин. Йока почти не помнила свою мать, которую унесла Большая Волна, но не забыла ничего из ее уроков, а позже дедушка Сэн передал Йоке многое из того, что знал сам.

Йока сразу поняла, как верно ее сын обработал рану.

– Ты прикладывал к ноге кору ивы? – спросила она маленького Такэно.

– Да, мама.

– А перед этим промыл рану водой?

– Да, мама.

– Значит, ты запомнил наставления дедушки Сэна?

– Да, мама.

– Ты молодец, Такэно, – сказала Йока и мельком взглянула на мужа. Сказать по правде, она боялась, что тот отшлепает сына за позднее возвращение домой, испорченную одежду и поврежденное колено. Но Такэно-старший не собирался этого делать: сына самурая нельзя наказывать телесно, потому что обида, отчаяние и ожесточение от такого наказания лишат его самурайского духа, который несовместим с низкими чувствами. Оттого Такэно-старший лишь мягко выговорил Такэно-младшему за сегодняшние провинности, а потом спросил:

– Ты сам дошел до дома или кто-нибудь тебе помог?

– Мне помог Камада.

– Камада? Ты дружишь с ним?

– Да. Он мой хороший друг.

– Ну что же… Я не запрещаю тебе дружить с ним, хотя его семья и ниже нас по положению при дворе нашего повелителя.

Такэно-младший с сожалением посмотрел на отца и ничего не сказал.

– А как ты повредил колено? Как это произошло? – спросил Такэно-старший, в то время как Йока, покрыв рану целебным бальзамом, ловко перевязывала ногу мальчика длинным лоскутом мягкой ткани.

– Я сражался на мечах.

– О! Это прекрасно! Ты победил?

– Нет, я проиграл, – вздохнул Такэно-младший.

– Почему?

– У меня не хватило сил, я упал в воду, – на глазах у младшего Такэно появились слезы.

Йока хотела обнять и пожалеть его, но не решилась, заметив предостерегающий жест мужа.

– Но ты хорошо сражался? – продолжал задавать вопросы старший Такэно.

– Да! – горячо воскликнул Такэно-младший, моментально забывший свои печали. – Я сражался очень хорошо, и если бы он не был старше и сильнее меня, я бы обязательно победил.

– А с кем ты сражался?

– С Камада.

– Но ты говоришь, что он твой лучший друг, а выходит, что ты дрался с ним, проиграл ему, и разбил из-за него колено? – деланно удивился Такэно-старший.

Такэно-младший задумался.

– Не я проиграл ему, а моя слабость, – сказал он. – А коленку я разбил, упав в воду. Там, на плотине, где мы сражались, было очень скользко. Но я все равно выиграю у Камада, и все равно буду с ним дружить!

– Такэно, как ты разговариваешь с отцом? – укоризненно заметила Йока, помогая мальчику одеться. – Ты разве забыл, как надо разговаривать с взрослыми и, особенно, со своим отцом?

– Извините, – поклонился младший Такэно.

– Я разрешаю тебе дружить с Камада, хотя его семья и ниже нас по положению, – сказал Такэно-старший. – И ты, конечно, победишь Камада. У тебя не хватило не только сил, но и умения. Когда твоя нога заживет, я научу тебя сражаться, как следует. И тогда умение победит силу, как и должно быть.

Такэно-старший замолчал, охваченный своими мыслями.

Младший Такэно собирался о чем-то его спросить, но Йока сделала сыну знак молчать.

– Не мешаю отцу, – прошептала она. – Пойдем ужинать. Я ведь тоже еще не ела, ждала тебя.

* * *

Йока и Такэно-старший сидели около маленького Такэно, уложив его в постель.

– Хорошо было на реке? – спросила Йока сына.

– Да, очень хорошо. Там было столько ребят, там весело, – сказал маленький Такэно и засмеялся.

Тенгу

– Тебе нравится жить в городе? – Такэно-старший потрепал волосы на голове ребенка.

– Здесь у меня много друзей, – ответил он и, свернувшись калачиком, попросил Йоку: – Расскажи мне сказку. О речке.

– Я не помню такой.

– Ну, пожалуйста, расскажи.

Такэно-старший вдруг улыбнулся:

– Хочешь, я расскажу тебе сказку о реке? Смешную сказку.

– Хочу.

– Ты знаешь, что в горах живут духи, которые называются тенгу. Они большие проказники и очень любят издеваться над людьми. Но при том тенгу легковерны и наивны, их самих легко можно провести, правда, за этим всегда следует расплата.

Эта сказка – об одном таком случае… На берегу горной речки стояла большая деревня, а около нее был мост. Вот под этим-то мостом и жил тенгу. Ему нравилось озорничать здесь: ворочать огромные валуны на стремнине, вспенивать воду, да осыпать брызгами проезжающих по мосту. Местные жители старались ничем не обижать тенгу и дарили ему подарки, а он за это охранял мост от всяких бед: мост был построен в незапамятные времена, а все был как новенький!

Но нашелся парень, который решил подшутить над тенгу. Звали этого парня Сюто. В один прекрасный день, летом, когда вода в реке уже пошла на спад, Сюто пришел к мосту, уселся на берегу и принялся мастерить трубочку из бамбука. А тенгу скучал и был рад любому развлечению. Поэтому он подкрался к Сюто, чтобы посмотреть, что тот делает. Уж он и так и эдак пристраивался, и крутился, и шумел, а Сюто будто бы его и не замечает! Наконец, тенгу не выдержал и спросил, а что это такое Сюто мастерит?

– А какие они, тенгу? Как они выглядят? – перебил отца маленький Такэно.

Йока покачала головой:

– Нехорошо перебивать старших.

– Ему просто захотелось спросить, – сказал Такэно-старший. – Тенгу в общем похожи на людей, сынок, только меньше их ростом, и лица у тенгу коричневые и сморщенные, а вместо носов у них – поросячьи хвостики, которыми они двигают туда-сюда и даже могут поднимать их выше лба. Одеты они обычно в разное рванье, но одежда их обладает волшебными свойствами. Если удастся раздобыть халат тенгу, то станешь неуязвимым; шляпа тенгу сделает тебя невидимым, а сандалии помогут перенестись на любое расстояние с быстротой молнии.

– Но ведь тенгу очень маленькие: как же взрослые люди могут надеть их сандалии, халат или шляпы? – не унимался Такэно-младший.

– Ты забываешь, что все эти вещи – волшебные, а волшебные вещи всегда впору тому, кто их носит.

– А-а-а! – протянул Такэно-младший.

– Итак, тенгу спросил, а что это такое Сюто мастерит? Сюто посмотрел на него, посмотрел и говорит:

– А сам ты как думаешь?

– Наверно, это трубочка нужна для того чтобы плеваться горохом, – сказал тенгу.

– А вот и нет! Не угадал!

– А для чего тогда?

– Не скажу».

– Ну, скажи», – умоляет тенгу.

– Нет, нет, даже не проси, а то тебе очень захочется заполучить ее.

– Да что ты?! Раскрой мне секрет, добрый юноша, я тебе все что хочешь за это отдам! – закричал тенгу.

– Ох, что мне с тобой делать! – вздыхает Сюто. – Ладно, так и быть, открою тебе тайну. Эта трубочка позволяет видеть всю нашу страну из края в край. Вот, гляди, прикладываю ее к глазу и вижу там, далеко на юге, теплое море; там, на западе – великий океан, а на севере – заснеженные острова.

– Ой, как интересно! Прошу тебя, добрый юноша, отдай мне эту трубочку, а то мне так скучно сидеть сейчас под мостом!

– А что взамен?

– Ну, если хочешь, возьми мои сандалии. С их помощью ты сможешь перенестись куда тебе угодно с быстротой молнии.

– Нет, зачем мне они? Я никуда не хочу уезжать отсюда.

– Ну, тогда возьми мой халат. Он сделает тебя неуязвимым.

– Нет, зачем мне он? У меня нет врагов, и я ничего не боюсь.

– Ну, возьми, хотя бы, мою шляпу, – кричит тенгу. – Одев ее, ты станешь невидимым.

– Шляпу? – будто засомневался Сюто, а самому только этого и надо было. – Ладно, согласен. Давай мне свою шляпу, обменяемся.

Взяв волшебную шляпу, Сюто вручил тенгу обычную бамбуковую трубочку – и побежал к деревне! Оглянувшись, он успел заметить, что тенгу и так, и сяк крутит трубочку, прикладывает ее то к одному, то к другому глазу, пытаясь разглядеть в нее великий океан и далекие северные острова.

– Как он его обманул! – захихикал маленький Такэно. – Какой хитрый Сюто!

Йока поцеловала сына в лоб, а Такэно-старший продолжал:

– Слушай, что будет дальше. Прибежал Сюто в деревню, надел шляпу и решил проверить, видит его кто-нибудь или нет. Навстречу ему идет толстый деревенский надзиратель с палкой. Подскочил к нему Сюто и вырвал палку из его рук. Тот разинул рот от удивления: что такое – палка сама собой выскочила из руки и висит в воздухе? Сюто шлепнул его палкой по спине, и еще раз, и еще! Надзиратель отчаянно завопил и бросился бежать со всех ног от заколдованной палки.

А Сюто понравилось баловаться; заметил он деревенскую модницу, что шла, разодетая, по улице, прикрываясь от солнца новым дорогим зонтиком. Схватил Сюто этот зонтик и принялся размахивать им из стороны в сторону, приговаривая:

– Ах, какая красота, ах, какая красота, ах, какая красота!

Модница, лишившись чувств, упала на землю.

Сюто понесся дальше по улице. На одном дворе он увидел богатого старика, который собирался примерить новый дорогой халат. Не долго думая, Сюто забросил халат на дерево и гнусаво пропел:

– Новое на старом! Старое под новым!

Старик остолбенел, вытаращив глаза и открыв рот.

Но скоро Сюто надоело баловаться; к тому же, он вспомнил, что дома у него совсем не осталось еды. Сюто пришел на базар, выбрал самую большую рыбину и унес ее, насмерть перепугав торговцев.

Дома он отдал эту рыбину своей маме:

– Возьми, приготовь нам ужин.

Его мама, конечно, удивилась и спросила, откуда эта рыба. Сюто ответил, что тенгу помог раздобыть ее.

Вкусно поужинав, Сюто лег спать, а его мама принялась шить и штопать одежду. Тут ей попалась на глаза старая соломенная шляпа, в которой Сюто пришел домой. Шляпа была такой грязной, такой рванной, что мама Сюто бросила ее в очаг.

Когда утром Сюто не смог найти свою шляпу, он забеспокоился.

– Зачем она тебе? – спросила его мама. – Пусть мы и бедны, но не настолько, чтобы ты одевался как последний нищий. Я сожгла это старье в очаге.

– Что ты наделала! – воскликнул Сюто. – Эта шляпа могла бы кормить нас до тех пор, пока мы не собрали бы урожай риса!

Мама подумала, что Сюто не в себе, особенно после того, как он принялся выгребать золу из очага и размазывать эту золу по своему телу.

А у Сюто мелькнула идея: может быть, и зола, оставшаяся от шляпы, обладает такими же волшебными свойствами? Его догадка подтвердилась; мама вдруг в ужасе всплеснула руками – ее сын растворялся в воздухе прямо на глазах.

– Не бойся, мама! – воскликнул Сюто. – Это просто волшебство. Жди меня, я скоро вернусь!

Выскочив из дома, он направился на сей раз в деревенскую харчевню, рассудив, что лучше будет принести домой уже приготовленную еду. Так он и сделал: снял с вертела жирную курочку и прихватил несколько кусков мяса с жаровни, завернув их в банановый лист. Пропажи никто не заметил, потому что хозяин занимался какими-то своими делами, а люди, находившиеся в харчевне, были увлечены разговором. Можно было бы тихонько уйти, но тут, на беду, к Сюто подошла собака. Она не могла понять, как это возможно – запах человека есть, а самого человека нет? Шерсть на ней встала дыбом, собака оскалилась и зарычала.

Сюто кинул ей пару кусков мяса. Собака проглотила их, а потом ткнулась носом в руку Сюто и облизала ее.

– Ай! – послышался изумленный крик хозяина харчевни. – Вы поглядите, люди добрые, что творится! Рука есть, а кроме руки ничего нету!

Сюто рванулся к выходу, но задел бочку с водкой и пролил ее на себя. В результате видимыми сделались еще и его ноги.

– Это злой дух! Злой дух! – закричали люди. – Гоните его прочь! Вон из нашей деревни!

Сюто бросил курицу и мясо, и пустился наутек. Но люди не отставали от него, а по пути к ним присоединялись все новые и новые жители деревни, встревоженные шумом.

Тогда Сюто, видя, что дело плохо, побежал к реке, нырнул в воду, смыл с себя сажу и только после этого вылез на берег:

– Смотрите, люди, это же я – Сюто!

– А, так это ты ударил меня палкой! – воскликнул деревенский надзиратель. – А ну-ка, вылезай на берег, негодник, я поколочу тебя за это!

– А, так это ты схватил мой зонтик! – воскликнула деревенская модница. – Он сломался из-за тебя! А ну-ка, вылезай, я тебя заставлю купить мне новый!

– А, так это ты забросил мой новый халат на дерево и гнусно пел при этом! – воскликнул богатый старик. – А ну-ка, вылезай, я научу тебя, как уважать старших!

– А, так это ты пролил целый бочонок моей лучшей водки! – воскликнул хозяин харчевни. – А ну-ка, вылезай, ты отработаешь мне все до последнего гроша!

В деревне

Сюто стоял на берегу, голый, замерзший и несчастный, и тут он увидел под мостом тенгу. Тот захихикал, достал полученную от Сюто бамбуковую палочку и плюнул в него здоровенной горошиной. Вот так-то вот издеваться над тенгу!

– Я никогда не буду издеваться над тенгу, – сонно пробормотал маленький Такэно.

– Ни над кем не надо издеваться, – сказала Йока, поправляя его одеяло. – Спи, мой маленький воин.

– Ты опять грустна? – шепнул ей Такэно-старший, когда маленький Такэно уснул. – О чем ты грустишь?

– Я не знаю… Может быть, об ирисах у реки? Сейчас уже ночь, и они не видят себя в речном зеркале… Это так глупо, я понимаю. Но может быть, в этой глупой грусти скрыта еще большая печаль? А может быть, предчувствие?.. Не обращай на меня внимания. Пойдем спать, тебе надо отдохнуть.

Едва дороги стали проходимыми, в княжеское поместье прибыл гонец с письмом. В письме извещалось, что князь намерен здесь провести лето, а потому следовало в кратчайшие сроки приготовить поместье к проживанию князя и его свиты. Написано было послание на имя Сотобы, что сразу вызвало трудности: во-первых, Сотоба уже несколько месяцев как умер, а во-вторых, даже если бы Сотоба был жив, он не смог бы приготовить поместье к проживанию князя, потому что не имел в своем распоряжении ни денег, ни людей, занимая до своего последнего дня должность садовника, но не управляющего. А после смерти Сотобы и отъезда Йоки с сыном в город, в поместье вообще остались только старик Сэн и солдаты охраны.

Но приказ есть приказ; как только письмо было получено, солдаты во главе со своим командиром немедленно принялись за дворец, – к счастью, не требовавший крупного ремонта, – а Сэн с утра до ночи гнул спину в дворцовом парке.

За всеми этими хлопотами незаметно прошли первые весенние дни, но зато поместье теперь радовало глаз идеальным порядком. Стены княжеского дворца, вымытые и вычищенные, сияли теплым светом дерева, а на колонах и перилах сверкала свежая позолота. Озеро, на котором стоял дворец, было очищено от кувшинок, сплошь покрывших его гладь за последние годы; красный и зеленый мох, бурно разросшийся на белом каменном берегу, был удален до приемлемых размеров. Заодно из воды вытащили две упавшие сосны, а у тех, что стояли на берегу, спилили засохшие ветви.

Скамейки и декоративные мостики в парке были выскоблены до блеска; все кусты подстрижены еще раз, несмотря на протесты Сэна, заявившего, что он их уже стриг. Чуть было не пострадали и крохотные пруды парка с островками цветов: солдаты и эти пруды решили очистить, а лучше бы попросту засыпать их, зачем они нужны? – сказали солдаты. Но Сэн решительно воспротивился этому, сославшись на Сотобу, который всегда говорил, что вся планировка парка проходила под личным наблюдением князя, а стало быть, менять в ней ничего нельзя. Однако рвение солдат было так велико, – оно дополнялось скукой от службы в этом глухом углу, – что остановиться им уже было трудно, поэтому они взялись на домик, в котором жили и прилегающую к нему территорию. В результате дом был выкрашен густой зеленой краской, а земля вокруг него стала похожа на пустыню. Только тогда командир маленького гарнизона дал отбой работам, принявшись усиленно готовить своих подчиненных по военной части, и старик Сэн успокоился.

Убедившись, что с парком все в порядке, он стал готовиться к отъезду, ведь он жил в поместье незаконно. Правда, Сотоба как-то докладывал князю о Сэне, но никаких официальных распоряжений из княжеской канцелярии на сей счет не поступило. Хотя Сэн получал еду, которую привозили сюда крестьяне для него и для солдат охраны, однако если разобраться, крестьяне не должны были кормить его, так как у них имелось распоряжение кормить только Сотобу и княжеских солдат.

Сэн собирался странствовать, пока смерть не настигнет его; жить ему все равно было негде. Он знал, что Такэно и Йока снимают в городе крошечный домик, а у них скоро будет прибавление семейства. Правда, Такэно говорил, что князь наделит его землей, но старик в это не верил: при княжеском дворе служило много безземельных самураев, годами ждавших земельного пожалования от повелителя.

Конечно, Сэн собирался навестить Такэно, Йоку и маленького Такэно в начале своего последнего путешествия. Он придумал, что сказать им в ответ на неизбежный вопрос, куда он направляется: он-де решил сходить к чудесному озеру, образованному слиянием двух рек, чтобы еще раз полюбоваться его красотами и поклониться богам в храме на вершине снежной горы. Такэно и Йока не будут знать, что он уходит навсегда, и прощание их будет светлым…

Когда князь приехал в поместье, его сопровождали лишь небольшой воинский отряд и слуги; ни свиты, ни семьи с князем не было.

В первый вечер он сидел на галерее своего дворца и смотрел на озеро, на небо и на звезды; в последующие дни разгуливал в одиночестве по дорожкам парка, часами простаивая перед каким-нибудь кустом или камнем на лужайке.

Старик Сэн старался не попадаться князю на глаза, – не из страха, а чтобы не тревожить его уединение, – но их встреча все-таки состоялась. В этот день Сэн тщательно прибрался в своем домике и вышел на солнышко, прихватив стакан с вишневым вином.

Ласточки, построившие под крышей дома свои гнезда, носились около них, роняя вниз комочки глины. Сэн с улыбкой прочитал вслух:

– Ты кто? – вдруг раздался голос зычный голос.

Старик вздрогнул от неожиданности, обернулся и увидел князя. Встав на колени, Сэн поклонился ему, да вот только стакан с вином не знал куда поставить, поэтому так и держал его в руке.

Князь усмехнулся.

– Поднимись, старик, а то прольешь свое вино. Ты кто?

– Меня зовут Сэн. Я работаю здесь садовником и сторожу парк. Покойный Сотоба нанял меня, но распоряжения вашей милости на этот счет не было. Я готов понести наказание, повелитель.

– Сэн? – задумчиво повторил князь. – А, ты, должно быть, тот самый Сэн, что воспитал Такэно. Мне говорили о тебе. Так ты живешь тут?

– Да, повелитель.

– Ты видел, как умер Сотоба?

– Нет, мой повелитель. Он не хотел, чтобы кто-нибудь видел это.

– Не сомневаюсь, что он ушел из жизни мужественно, как подобает настоящему воину. Он был действительно великим воином, какого теперь трудно отыскать. Вот разве что твой Такэно может стать таким со временем, – сказал князь, то ли шутя, то ли всерьез.

– Вы очень добры к Такэно, мой повелитель, – отвечал Сэн.

– Он этого заслуживает. Ты, наверно, хотел бы, чтобы Такэно приехал со мной, но я дал ему важное поручение. Однако когда я вернусь в столицу, я передам ему, что ты, старик, находишься в добром здравии.

– О, мой повелитель! – растрогался Сэн.

– А скажи мне, уважаемый Сэн, для чего живет человек на свете? – неожиданно спросил князь.

Сэн ничуть не удивился его вопросу и ответил:

– В жизни человека нет причины и нет цели. Вернее, причина ее ничтожна, а цель – призрачна.

– А власть, богатство, слава?.. Впрочем, ты прав. Чем больше у меня власти, тем меньше могущества, ибо большая власть осуществляется с помощью многих людей, и они становятся властью: они по-настоящему могучи. И чем больше богатства, тем меньше от него радости; лишь беспокойство и волнение, потому что мы плачем, даже теряя малое, а что уж говорить о потере большего! И слава – ничто, ибо спутником ее является страх, вначале страх ее не достичь, а потом страх ее потерять. Значит, истинной, не призрачной жизнью живет тот, кто никем не правит, ничем не владеет, никому не известен. Не так ли, старик?

– Так, повелитель.

– Ну, а стремление к добру, к справедливости, любовь к людям, – это тоже призраки? Постой, не торопись, я сам отвечу за тебя. Все это – призраки, ибо не может быть общего для всех добра и общей справедливости, и нельзя любить всех людей, без различия. Добро для одних оборачивается злом для других, но добро, несущее зло, – что это как не призрак? Также и с любовью, она неразлучна с ненавистью, – полюбишь одно, так возненавидишь другое, – но что это за любовь, которая таит в себе ненависть? Это призрак любви… Ты прав, старик, в жизни есть только призраки, и сама жизнь – только призрак.

Старик на лодке

– Жизнь призрак, но есть душа, повелитель. Она – настоящая, – сказал Сэн.

– Душа? Душа… – задумался князь. – Ты, конечно, уверен, что она у тебя есть. Мне порою кажется, что и у меня есть душа. Однако тысячи и тысячи людей живут без души, не зная, во всяком случае, есть она у них или нет, и не интересуясь этим. Но если душа и есть, высокая и чистая, что ей делать в нашем мире? Тут ей нет места, тут она чужая, – она могла попасть сюда разве что по ошибке. Она лишняя для нас, – у кого есть душа, тому невозможно здесь жить. Что ты мне ответишь на это, уважаемый Сэн?

– Я отвечу, повелитель, что слышу ее голос, зовущей меня к высшему и предостерегающий от низменного. И что же мне делать? Мне остается или подавить высокое в себе, или очиститься от низменного. В последнем случае, может быть, я не смогу жить вообще, но если наше существование в этом мире, как вы сами признали, призрак и пустота, то есть ли о чем горевать? По крайней мере, у меня остается надежда на иную высшую жизнь, остаются утешение и спокойствие от чистоты моей души. Разве этого мало? – Сэн взглянул князю прямо в глаза.

Тот не обиделся на такую дерзость.

– Я всегда завидовал бродягам и отшельникам, – сказал он. – Им проще жить на свете, чем князьям… А нет ли у тебя еще вина, старик? У тебя тут так тихо и хорошо, что я хочу побыть здесь и выпить вина.

– Мой повелитель, благодарю вас за высокую честь, – Сэн поклонился князю. – Но позвольте, я схожу к солдатам из охраны, у них вино лучше моего. Мое самодельное, прошлогоднее, из вишневой мякоти.

– Не надо никуда идти, неси свое вино. Я не хочу, чтобы обо мне ходили лишние пересуды. «Князь пил в компании с садовником, – какой урон для его чести!» Урон для чести кого, – князя или садовника?..

* * *

Князь пробыл в своем поместье всего пять дней. Уезжая, он подтвердил назначение Сэна садовником и передал ему во владение домик, где тот жил. Старик расплакался; сказать по правде, он очень привык к этим местам и желал бы здесь окончить свои дни.

Проводив князя до самых ворот, Сэн вернулся в свой дом и решил устроить себе настоящий пир. Вино для этого не годилось, никакое вино: настоящий пир – это праздник души, а не тела. Ей для радости нужен весь мир.

«Нет, этот мир – не самый плохой среди всех миров, – говорил себе Сэн, мысленно продолжая спор с князем. – Вы только посмотрите, мой повелитель, на это бездонное синее небо, на белые облака, на яркую зелень деревьев и пышную яркость цветов. Разве могла бы такая красота существовать в безобразном мире? Нет, в безобразном мире все было бы безобразно. Взгляните на мир, в котором вы живете, мой повелитель, и вы поймете, что он самое подходящее место для души»…

Ласточки, суетившиеся около своих гнезд; бабочка, что сидела на ветке ивы, – все было прекрасно. А вот дохнул теплый ветерок, и бабочка перепорхнула на другую ветку. «Только дохнет ветерок – с ветки на ветку ивы бабочка перепорхнет», – умиленно пробормотал Сэн.

А вот гнездо аиста на крыше; оно открыто всем ветрам, но это и хорошо. Ветер топорщит перья аиста, а он стоит на своих длинных ногах и смотрит куда-то вдаль. Кого и чего он ждет, а может быть, просто засмотрелся на цветущие вишни в саду?

Всем ветрам открыт Аиста ночлег. Ветер, Вишни зацвели…

День угасал, начинался вечер. Сколько этих вечеров было в мире до рождения Сэна, и сколько их будет после его смерти, но разве не чудесно, что и ему довелось насладиться вечерней тишиной? Какой покой, какое счастье во всем этом!

И еще стихи пришли ему на ум:

Спать бы у реки Среди пьянящих цветов Дикой гвоздики.

Сонное журчание воды, запоздалые голоса птиц, шелест листьев на деревьях, – все это в его душе или вовне ее? Нельзя разобрать, нет границы, и это-то и хорошо…

А вот луна показалась среди облаков и опять скрылась за облаками. «Дивное чудо, удивительная красота; кто скажет, что она далеко, когда она во мне?» – думал Сэн, и, застыв, долго еще смотрел на небеса и шептал:

Над вишней в цвету Спряталась за облака Скромница луна.

…Настала глубокая ночь, пора сна; когда-нибудь весь мир уснет так же тихо и спокойно, как засыпает старик после долгого дня, – и это будет прекрасно, сколько бы ни продлился этот сон.

* * *

Утром старик Сэн снова сидел на своей маленькой скамеечке и смотрел на деревья, птиц, бабочек, небо и траву. Он мог бы сидеть так бесконечно, но мир людей напомнил ему о себе: Сэна позвали к воротам, где крестьяне разгружали съестные припасы, привезенные в поместье. Старику нужно было забрать свою долю; он взял корзину и пошел туда.

Довольные солдаты из охраны перетаскивали провизию в свою сторожку и шутили с крестьянами, которые подавали им с повозки кули с рисом, сушеной рыбой и вяленым мясом. Крестьяне отвечали солдатам вежливыми улыбками, но Сэн заметил тревогу на их лицах.

Заполнив свою корзину, он отошел в сторону и терпеливо стал ждать, пока закончится разгрузка. Наконец, повозка была освобождена, и крестьяне, поклонившись, отправились в обратный путь. Сэн вышел за ворота вместе с ними.

– Старому человеку полезно прогуляться, – сказал он в ответ на удивленные взгляды крестьян. – Вы позволите мне поставить корзину на вашу повозку?

– Да, уважаемый, конечно, – тут же откликнулся старший из них. – Может быть, вы и сами захотите присесть?

– Спасибо за вашу любезность, но я предпочитаю пройтись пешком, – ответил Сэн с сожалением, как бы извиняясь за свой отказ.

– О, как вам будет угодно! – поспешно сказал крестьян, в свою очередь извиняясь за то, что вынудил Сэна ответить ему отказом.

Некоторое время Сэн шел молча, а после произнес:

– Зима в этом году вначале обещала быть жестокой, но после, слава великим богам, смягчилась! Сильных холодов не было, а снегу выпало достаточно. Хороший будет урожай.

– Посмотрим, посмотрим, – пробормотал старший крестьянин.

– А как перезимовала ваша деревня? Нет ли умерших? – спросил Сэн.

– В эту зиму боги хранили нас. Никто не умер.

– Да будет так и впредь! – сказал Сэн.

– Если бы смерть наступала только от холода и голода! – воскликнул молодой крестьянин.

Старший укоризненно посмотрел на него, и тот смущенно опустил голову.

– Да, у смерти много дорог, но она всегда находит кратчайшую, – согласился Сэн. – Я могу рассказать вам по этому поводу занятную притчу, если вы того пожелаете.

– Сделайте одолжение, уважаемый, – поклонился ему старший крестьянин.

– У одного могущественного повелителя служил самурай. Он был отважным и умелым воином и возвысил честь своего рода славными подвигами. Через множество битв прошел он, и судьба хранила его: ни разу он не был ранен, невзирая на великие опасности, которым подвергался. В конце концов, самурай уверовал в свою неуязвимость и думал, что ему предстоит долгая жизнь.

Но вот однажды, в мирное время, прекрасным весенним утром самурай шел по городу и вдруг повстречал Смерть. Вид ее был так ужасен, что самурай задрожал, несмотря на всю свою храбрость. Стремглав побежал он во дворец повелителя, рассказал о страшной встрече и попросил, чтобы князь отослал его куда-нибудь в дальние пределы. Так самурай наделся обмануть Смерть, ищущую его здесь.

Повелитель немедленно направил его в одну из крепостей, что была в трех днях пути от города. Затем князь с помощью прорицателя обратился к Смерти и спросил ее, зачем она ищет его самурая, разве тот должен умереть? «Я его вовсе не искала в твоем городе, ответила Смерть, я пришла по другим делам. А с самураем я должна была встретиться в некоей крепости через три дня. Поэтому я очень удивилась, увидев его тут».

– Вот так! – хлопнул себя ладонями по бедрам молодой крестьянин. – Смерть не обманешь.

– Это правда, – вздохнул его старший товарищ. – Мы не знаем, где и когда встретимся с ней.

Он помолчал, помялся, прокашлялся и затем решился спросить:

– А что, не слышно ли у вас о войне?

– О войне? – насторожился Сэн. – Мы ничего не слышали об этом. Но мы живем на отшибе, вести приходят к нам с большим опозданием.

– Простите, уважаемый, – осмелел тогда старший крестьянин, – но не говорил ли чего-нибудь о войне наш повелитель, когда был здесь?

– Кто я такой, чтобы повелитель обсуждал со мной такие вопросы? Вы ведь знаете, что я работаю в поместье простым садовником, – сказал Сэн. – Но вам, наверно, известно что-то, если вас это тревожит?

– Толком мы ничего не знаем, но ходят слухи, что война начнется уже этим летом, – отвечал крестьянин. – А наша деревня стоит на дороге, ведущей сюда, и беда, если враг решит захватить поместье. Какой тогда урожай, спасти бы свои жизни!

Дорога в горах

– Хоть бы нас предупредили заранее: мы бы смогли уйти в горы и спрятаться в лесу! – вскричал молодой крестьянин и снова сник под укоризненным взглядом своего старшего товарища.

– Князю лучше знать, что ему делать, – строго сказал тот.

– Выставите дозорных и будьте готовы в любой момент уйти в горы, – посоветовал Сэн. – Поговорите об этом со своим старостой.

– А я и есть староста, – сообщил старший крестьянин.

– О, простите меня, уважаемый! – склонил перед ним голову Сэн. – Я должен был сразу догадаться об этом по вашей мудрой речи.

– Нет, это вы простите меня за мои расспросы, а также за непочтительность этого молодого человека, – староста поклонился несколько раз, а его спутник окончательно сконфузился.

– Ну, этому молодому человеку можно только позавидовать, – заметил Сэн. – Сколько еще ему предстоит познать, сколькому научиться.

– Вы правы, уважаемый.

– Простите меня за назойливость, – извинился Сэн. – Дальше я с вами не пойду, а то далеко будет возвращаться назад. Разрешите, я возьму свою корзину.

– Спасибо за внимание, оказанное нам. Разговор с таким умным человеком – большая честь для нас, – сказал староста. – Ваш совет насчет дозорных очень ценен. К сожалению, у нас мало людей и отрывать их от работы в летнюю пору нелегко. Но мы подумаем, как это сделать.

– Очень рад, если мой совет вам пригодится. Всего доброго вам, и да хранят вас великие боги.

– Пусть их милость не покидает и вас, уважаемый!

Расставшись с крестьянами на лесной дороге, Сэн опустился на мягкую хвою, а после сидел и смотрел на яркое солнце, бьющее сквозь густую крону кедров. Когда старик поднялся с земли и пошел обратно в поместье, он уже точно знал, что война будет, и будет скоро. Сэн не смог бы объяснить, почему он был уверен в этом, но сомнений у него уже не оставалось. Не знал он лишь одного: что теперь делать?

«Ласточки строят свои гнезда под крышей дома, который может сгореть. Но они строят свои гнезда и выводят птенцов, как будто дому ничего не угрожает. В этом и состоит высшая мудрость; будем же и мы как птицы небесные», – сказал себе Сэн.

Столица Радужной долины готовилась к празднику летнего солнцестояния. Повсюду были развешены фонари: маленькие и незатейливые – у домов простых горожан; большие, расписные – на верандах особняков знатных людей; огромные, из металла и фарфора – около храмов и у княжеского замка.

Горожане очень любили этот праздник и отмечали его весело и шумно, позволяя себе вольности, недопустимые в другие дни. Князь, свято соблюдая народные обычаи, не только не препятствовал гуляниям, но поощрял их: по его приказу по всему городу были расставлены жаровни, на которых готовились и бесплатно раздавались всем желающим завернутые в тесто кусочки мяса с мелко нарезанными ранними овощами, и выложенная на банановые листья гречишная лапша с ломтиками рыбы, а из больших котлов разливался в глиняные миски густой рисовый суп с острым перебродившим соевым соусом.

Конечно, нельзя было обойтись и без крепких напитков, но они отпускались за деньги, – не потому, что князь был скуп, а из предосторожности, дабы не допустить злоупотреблений питием и вредных последствий, как для здоровья горожан, так и для городского хозяйства.

Некоторую тревогу вызывала погода: дул сильный ветер, что усиливало опасность пожаров от множества зажженных огней, но не отменять же из-за этого праздник! Князь распорядился еще раз проверить и держать в полной готовности все средства, необходимые для тушения пожара; помимо того, были назначены люди, призванные следить за соблюдением пожарной безопасности, а заодно за порядком в городе.

Такэно был одним из тех, кто должен был исполнять это распоряжение. Ранним утром вместе со старостой квартала он обошел всю территорию, вверенную ему. Было холодно, завывал ветер, небо было серым, и Такэно подумал, что вряд ли сегодня много людей будет на празднике. Но он ошибся – с наступлением дня все больше и больше их стало появляться на улицах. Непродолжительный дождь никого не испугал, тем более что после него небо очистилось и выглянуло солнце.

Около полудня великие боги явили горожанам хорошее знамение: над долиной раскинулась радуга, но мало того – над радугой пролетела сорока, а это было счастливой приметой. Спившийся поэт, живший в квартале Такэно, немедленно написал стихи на замызганном листке бумаге и пустил их по рукам. Хотя пальцы поэта сильно дрожали, тем не менее прочесть написанное им было можно:

Люди читали и радовались; впрочем, находились такие, кто утверждал, что эти стихи сочинил другой автор.

Вскоре радостная новость разнеслась по городу: князь выехал из своего замка и направляется сюда. Вечером в храме Богини Солнца он должен был отслужить молебен и зажечь ритуальные огни, но днем князь мог просто побыть со своим народом – обычаем это не возбранялось.

Завидев своего повелителя, люди падали на колени и ничто не заставило бы их поднять головы – это было бы не просто дерзостью, это было святотатством. Глядеть на лицо князя было также невозможно, как глядеть на божественный лик, чистый и нестерпимо яркий. Он изливал на людей благодатный свет, который можно было почувствовать, но не увидеть, ибо каждый, кто осмелится взглянуть на лик божества, немедленно ослепнет. Горожане чувствовали благодать, исходящую от князя, и своим коленопреклонением выражали не раболепие и не слепую покорность, а восторженную готовность отдать себя целиком во власть высшей силы.

Храмы в эти дни были заполнены приношениями; не было ни одного человека в городе, который не пришел бы в какое-нибудь святилище и не принес бы свой дар. Всякому хотелось верить, что есть такое место на свете, где он найдет защиту, помощь и утешение.

Глубокой ночью Такэно в последний раз обошел свою территорию. Староста вновь был с ним, обязанный по долгу службы сопровождать Такэно, однако ноги плохо слушались его, и он то и дело норовил упасть. Такэно приходилось придерживать его за пояс да еще выслушивать бесконечные извинения старосты по этому поводу.

С такой обузой Такэно вряд ли мог бы что-либо предпринять, если бы в его квартале случилось серьезное происшествие, но, к счастью, все было в порядке. Жители смирного нрава давно разошлись по своим домам, а гуляки долго бы еще шатались по городу, но и их разогнал холодный ветер; лишь откуда-то издали доносилась заунывная песня, которую нестройно выводили пьяные голоса.

Жаровни с улиц были убраны, огонь после наступления полуночи повсюду потушен; праздник закончился.

Можно было отправляться домой, но Такэно остановил спившийся поэт. Он выпил сегодня невероятное количество рисовой водки, которую ему подносили за то, что он читал свои стихи. Другой человек от стольких подношений пал бы замертво, но поэт крепко стоял на ногах: его только время от времени резко качало то вправо, то влево.

– Господин мой, – говорил он Такэно, старательно произнося слова, – клянусь великими богами, я не посмел бы вас задерживать, однако у меня есть важная новость для вас.

– Я слушаю вас, почтенный, – отвечал ему Такэно.

– Сегодня утром я написал: «Полет сороки над радугой небесной…» – ну и так далее, и значит, «ночь ушла без остатка». Хорошие стихи, правда?.. Мои руки дрожат, всегда дрожат, так дрожат, что я не могу поднести стакан ко рту, но стихи писать я могу…

Однако я хотел сказать не об этом, не об этом. «Ночь ушла без остатка», – хорошо написано, красиво написано. Меня благодарили за мои стихи, весь день благодарили. «Ночь прошла без остатка. Как славно вы написали», – говорили они мне. Как славно… Да только это вранье!

Вы, верно, подумали, что не я написал эти стихи? Нет, господин мой, клянусь великими богами, эти стихи написал я. По крайней мере, мне кажется, что они возникли в моей голове. Но речь о другом…

О чем я собирался говорить с вами? Мысли теряются… Не уходите, прошу вас. Сейчас я вспомню.

Город у реки

– Гоните прочь этого пьянчугу! – вдруг закричал проснувшийся староста.

– Тише, господин староста. Вы ведь должностное лицо, – укоризненно заметил ему Такэно и тот опять обмяк, закрыв глаза.

– Вспомнил! – воскликнул поэт. – Должностное лицо! Вы ведь тоже должностное лицо, и как должностное лицо вы должны доложить нашему князю о том, что должно. Ночь прошла без остатка – это вранье. Ночь не прошла – ночь наступает…

– Это я должен доложить князю? – спросил Такэно с легкой улыбкой. – Но простите, я вас перебил.

– Ночь настает – вот о чем вам должно доложить нашему правителю. Я чувствую, я знаю, что на нас надвигается ночь. Тьма, которая сейчас окружает нас, ерунда. На нас надвигается настоящая тьма.

– Извините, я не понимаю вас.

– Господин мой, позвольте у вас узнать, как мы определяем приближение ночи?

– Это очень простой вопрос. День сменяется вечером, сумерки свидетельствуют о приближении ночи.

– Разрешите не согласиться с вами, мой господин. Сумерки бывают и посреди дня, когда сгущаются облака или солнце вдруг затеняет свой лик.

– Это правда, но вечерние сумерки особенные.

– А что же в них такого особенного?

Такэно призадумался.

– Ну, я не знаю, как это выразить, я не поэт, однако в вечерних сумерках есть нечто, свидетельствующее о приближении ночи. Затишье, что ли… И запахи, конечно, особые запахи вечера, – дневные запахи другие.

– О, мой господин, вы вполне могли бы стать поэтом! Да, да, именно затишье и запахи: по ним мы определяем приближение ночи. А еще мы чувствуем ее приход; тонко чувствующие люди могут определить наступление ночной поры, даже находясь в закрытом помещении без окон. Так вот, доложите нашему правителю, что сейчас у нас вечернее затишье, что в воздухе уже носятся запахи ночи, и предчувствие ее не покидает меня.

– Прочь, прочь, старый пьяница! – завопил староста.

– Да, я пьяница, – гордо сказал поэт. – Я пью от невыносимой тоски жизни и нестерпимой радости бытия. Вы меня понимаете, мой господин. Я вижу, что вы меня понимаете… Доложите же князю, что приближается ночь – холодная страшная ночь. Надо готовиться к ней; время зажигать огни. А в городе все огни погасили.

Поэта пошатнуло; он взмахнул руками, физиономия его скривилась, и он то ли заплакал, то ли засмеялся.

– Не слушайте этого прощелыгу, господин Такэно, он наверняка хочет выпросить у вас денег на выпивку, – пробормотал староста и в третий раз прикрикнул на поэта:

– Пошел прочь, бездельник!

Поэт, не обращая на него внимания, кое-как поклонился Такэно и побрел по пустой и темной улице, раскачиваясь и бормоча себе под нос: «Тьма надвигается… Тьма надвигается… Полет сороки над радугой – последний миг счастья…»

– Пьяница, – повторил староста. – Самый бесполезный и вредный человек в моем квартале. Этого негодяя когда-нибудь казнят за воровство или убьют в пьяной драке.

Первая половина лета выдалась холодной и дождливой. Небо часто было закрыто свинцовыми облаками, с утра до вечера шел нудный моросящий дождь. Тяжелые капли скатывались с поникших листьев деревьев и падали на траву, покрывая ее влажным ковром.

Дым от очагов стелился по городу, и за этой завесой были не видны улицы и дома. Звуки городской жизни становились непонятными и призрачными; таким же потусторонним казалось и само существование горожан: они вдруг возникали из тумана, укрытые от дождя циновками и мешками, и так же внезапно пропадали в туманной пелене.

Облака висели над землей так низко, что в них тонули конические крыши княжеского замка, а факелы, горевшие на его стенах днем и ночью, казались бледными размытыми пятнами. Для того чтобы люди, вызванные князем сегодня утром во дворец, могли добраться сюда по узкой дороге между двух речных протоков, сигнальщики стояли на всем протяжении пути от города до замка.

Такэно был в числе тех, кому князь приказал явиться в замок. Выходить на улицу в такую сырую и промозглую погоду совсем не хотелось, но ослушаться княжеского приказа было нельзя.

Йока настояла на том, чтобы Такэно надел толстый стеганый халат и войлочную шляпу, чему он вначале противился, считая, что будет смешон в этом зимнем одеянии. Но не успел он дойти до замка, как уже мысленно благодарил жену: без теплого халата и шляпы Такэно промерз бы насквозь. У несчастных сигнальщиков, стоявших по двум сторонам дороги, дрожали от холода губы и тряслись в руках фонари.

В замке слуги проводили Такэно в большой зал княжеского дворца. Там все приглашенные рассаживались на чисто вымытом полу, занимая места в зависимости от своего ранга, знатности и положения при дворе: ближе к возвышению, на котором должен был сидеть князь, размещались самые важные особы, дальше – все остальные приглашенные.

Такэно в нерешительности застыл в дверях: поскольку он был из простого народа, недавно посвящен в самураи и не имел еще земли, ему следовало сесть около входа, позади всех; но с другой стороны, он успел прославиться в боях, и князь его отмечал своим особым расположением…

Заметив колебания Такэно, к нему подошел княжеский управляющий и указал место у стены, чуть поодаль и сбоку от возвышения, предназначенного для князя. Таким образом, Такэно сидел не в первых рядах, но и в не последних, что соответствовало и его невысокому рангу, и тому вниманию, которое оказывал князь молодому самураю.

Князь в сопровождении телохранителей вошел в зал из боковой двери. Все приглашенные низко склонились перед своим повелителем. Телохранители встали перед помостом и вдоль стен, князь уселся на своем возвышении, после чего сидевшие в зале распрямились и приготовились слушать.

– Мы должны принять сегодня важное решение, – начал говорить князь. – Наши агенты докладывают нам, что князь Мицуно собрал большое войско для того чтобы выступить в поход. Вы знаете, что Мицуно давно желает увеличить свои владения за счет наших. Мы уже дважды дали ему достойный отпор, но теперь князь Мицуно снова собрался с силами.

Мы бы опять разбили его, конечно, но есть сведения, что он заключил союз с несколькими другими князьями. Каждый из этих князей по отдельности – ничто, но вместе они подобны своре голодных диких псов, которые убивают все живое на своем пути, даже то, что не могут съесть. Если князь Мицуно действительно объединился с ними, он уронил свою честь. Но это его дело, а для нас он и его псы представляют смертельную опасность, если такой союз заключен.

Нас ждет не просто война, нас ждет истребление, если мы не сумеем выстоять. Однако вы должны знать, что выстоять нам будет не просто. По подсчетам наших агентов, войско князя Мицуно сейчас примерно равно нашему, – может быть, немногим больше, – но вместе со своими союзниками он будет значительно превосходить нас. Добавьте к этому коварство, жестокость и бесчестные приемы, с которыми дикие псы, объединившиеся с Мицуно, обычно ведут войну, – и вы поймете, что опасность, в самом деле, велика.

Однако я собрал вас не для того чтобы запугивать. Мы будем сражаться и мы победим. Вот о том, как нам победить, я и хотел с вами поговорить. Пусть первым выскажется Канэмаса, чья яростная отвага приводит в ужас врагов.

Канэмаса, не старый еще человек, очень крепкого телосложения, поклонился и решительно сказал:

– Мой повелитель, наше войско готово драться. Наш дух силен, наши мечи крепки; наши солдаты отлично обучены и среди них есть много опытных ветеранов.

Встретим врага в открытом поле; что из того, что его армия больше? Мы на своей земле, нам помогут наши боги. Когда мы разбили князя Мацуно два года назад, его армия тоже была больше нашей, но это ему не помогло. Он бежал с поля битвы, как заяц!

А те дикие псы, которых он нынче прикормил, ему не помогут: они сильны только против слабых, но сами становятся слабыми, ощутив силу. Подобно божественному урагану мы сметем их!..

Однако даже если боги отвернутся от нас, мы погибнем с честью, мы не запятнаем свои имена. Что может быть лучше для воина, чем славная смерть в бою? Мы все готовы умереть за вас, мой повелитель. Наши жизни принадлежат вам, берите их. Ведите нас в бой, повелитель!

– Мое сердце радуется твоим словам, Канэмаса, – сказал князь. – Но мой ум в раздоре с моим сердцем. Причина этого раздора – бремя власти. Если бы я правил одними только воинами, я без колебаний принял бы твой план, однако я должен думать и о наших крестьянах, ремесленниках и торговцах, а также об их женщинах и детях – они не должны погибнуть.

Что будет со всеми этими людьми, если мы примем славную смерть в бою? Большая их часть будет убита, остальные станут жить хуже рабов, починившись Мицуно. Но таких будет мало: князьям, идущим с Мицуно, не нужны наши крестьяне, ремесленники и торговцы – они истребят всех, говорю я вам…

Нет, Канэмаса, нам нужен такой план, который позволит нам победить, а не погибнуть!..

Тебе слово, Митимаса. Ты много раз водил нашу конницу в бой, ты обращал в бегство наших врагов; что ты нам можешь сказать?

Князь во дворце

Митимаса, невысокий поджарый человек, чей возраст трудно было определить, поклонился и проговорил:

– Мой повелитель, ваша конница стремительна, как молния, и сокрушительна, как молния. Она бьет внезапно и нет от нее спасения. Позвольте нам, повелитель, ударить по врагу, не дожидаясь, пока он ударит по нам. Мы скрытно войдем в его пределы и обрушимся на него всей своей мощью. Возможно, мы погибнем, но мы расстроим планы князя Мицуно: после такого удара ему уже не удастся выступить в поход. Ценой своих жизней мы спасем нашу страну – какая высокая честь для нас! Окажите нам эту высокую честь, мой повелитель, позвольте вашей коннице добыть себе вечную славу

– Твоя речь ласкает мой слух, Митимаса, – сказал князь, – однако и твой план я должен отвергнуть. Я нисколько не сомневаюсь, что ты ударишь по врагу, подобно молнии, и разметаешь его армию, но ты не сможешь уничтожить ее. Да, урон, который ты нанесешь князю Мицуно, будет большим; да, Мицуно в этом году уже не выступит в поход, но он соберется с силами и нападет на нас в следующем году. И как тогда мы будем обороняться, не имея твоей молниеносной конницы? За год мы не создадим новую…

Твой план, Митимаса, делает само время нашим противником, а как мы знаем, нет на свете ничего сильнее времени. Время создает и разрушает миры, и даже великие боги склоняются перед ним. Если мы примем твой план, Митимаса, время станет союзником Мицуно. Мы не можем этого допустить…

Скажи теперь ты, Корэмаса, непревзойденный защитник крепостей, – врагам не удалось взять ни одну из цитаделей, которые ты защищал.

Корэмаса, плотно сбитый тяжеловесный человек, одних лет с князем, поклонился и сказал:

– Ваши крепости, мой повелитель, так же неприступны, как высокие снежные горы. Дикие псы не смогут их одолеть; ваши воины, повелитель, подобно горным орлам падут на этих псов и обратят их в бегство. Уже не раз наши крепости выручали нас в трудную пору; уже не раз вражеские нашествия разбивались о них, как волна разбивается о камень…

Войско князя Мицуно не сможет долго осаждать ни одну из наших цитаделей – среди его людей скоро начнутся раздоры, их поразят болезни, замучает голод. А мужество ваших солдат, мой повелитель, неиссякаемо, они выдержат любую осаду, они уничтожат тысячи врагов под стенами своих крепостей. Мы будем драться насмерть, и если даже падут крепостные стены, мы из собственных тел возведем непреодолимую преграду для противника. Наш дух – наша твердыня, о которую разобьется нашествие Мицуно.

– Твои слова высоки и благородны, Корэмаса, – отвечал ему князь, – они гордостью наполнили мою душу. Но и твое предложение я не могу принять. Да, мы выдержим натиск князя Мицуно, укрывшись за стенами, но страна будет страшно разорена. Если бы наше войско было больше, мы разделили бы его, и одна часть наших солдат держала бы оборону крепостей, а другая не позволила бы Мицуно хозяйничать на нашей земле. Но мы не имеем столько воинов, а значит, дикие псы Мицуно станут бесчинствовать в наших землях, убивать наших людей, и мы не сможем этому помешать.

Да, Мицуно, в конце концов, отступит, но мы останемся в пустыне мертвых. И опять время будет против нас: князь Мицуно уйдет с богатой добычей, что позволит ему набрать армию сильнее прежней. Через год-два он снова решится на завоевание нашей земли, и как нам тогда удержаться, без припасов, без людей?

Князь замолчал, полная тишина стояла и в зале.

– Кто еще хочет высказаться? – спросил князь и обвел взором всех, кто здесь присутствовал. Ему попалось на глаза лицо Такэно, который явно собирался что-то сказать. Князь нахмурился и взгляд его стал грозным, – ведь этот молодой и незнатный самурай не относился к числу тех, кому было позволено говорить в столь высоком собрании. Это было бы непростительной дерзостью: к таким, как Такэно, князь не обращался за советом. Такэно понял, что означал взгляд повелителя, и смущенно потупился, кляня себя за высокомерие и заносчивость.

Князь, между тем, продолжал вглядываться в лица своих вассалов, ожидая ответа. Поняв, что им больше нечего сказать, он поднялся со своего места:

– Ну что же, пусть мы не нашли сегодня правильный путь, но зато не пошли по неправильному пути; значит, наше собрание было не напрасным. Сохраните в строжайшей тайне все что вы здесь услышали, и подумайте еще, как нам быть.

* * *

Такэно стоял у ворот замка, дожидаясь, когда знатные господа покинут вместе со своими слугами княжеский двор: лучше было переждать сумятицу, чтобы спокойно выйти из замка и отправиться в город. И, как оказалось, он хорошо сделал, что не стал торопиться, – к нему подошел управляющий князя и шепнул, что повелитель хочет видеть Такэно.

Князь прогуливался по крепостной стене. Здесь, наверху, туманный покров был таким плотным, что даже дождь терялся в нем, – капли дождя перемешивались с влагой этого непроницаемого покрывала и переставали падать вниз, таким образом, воздушная стихия превращалась в стихию водную. Где-то под стенами слышались голоса людей и скрип повозок, но все это было как будто в другом мире, отличающемся от этого мира, как сон отличается от реальности, только непонятно было, где сон, а где явь. Такэно даже потряс головой, чтобы избавиться от наваждения; потом разглядел в тумане князя и направился в ту сторону.

Подойдя к повелителю, Такэно склонился так низко, как только мог.

– Я недоволен тобой, Такэно, – услышал он резкий и суровый голос князя. – Как ты посмел выказать желание говорить на моем Совете!.. Или я ошибся, и ты не собирался просить слова?

– Нет, мой господин, вы не ошиблись. Я действительно хотел говорить, – признался Такэно.

– Дерзкий юнец! Сколько раз я требовал, чтобы ты смирил свою гордыню. Какое право ты имел даже помыслить об этом; какой гордыней надо было преисполниться, чтобы забыв о почтительности к тем, кто старше тебя по возрасту и выше по положению, пытаться заставить их слушать тебя! Ты рассердил меня, Такэно. Я жалею, что пригласил тебя на Совет, ты недостоин этого.

– Я готов понести любое наказание, мой господин, – с искренним раскаянием пробормотал Такэно.

– Пусть мое недовольство будет наказанием для тебя, – строго проговорил князь. – Я редко ошибаюсь в тех, кого приближаю к себе; я бы не хотел, чтобы ты стал моей ошибкой.

Такэно весь съежился и вздохнул.

– Запомни этот урок, Такэно, – произнес князь уже мягче. – А теперь сообщи мне, что ты собирался сказать на Совете. Но запомни, я слушаю тебя не потому, что ты заслуживаешь этого; твое мнение интересует меня по иной причине. Мои старые, опытные, много повидавшие на своем веку полководцы знают в тысячу раз больше, чем знаешь ты; они в стократ умнее тебя, у них есть мудрость, которой у тебя еще нет, и не может быть. Однако эти их достоинства иногда становятся недостатком: случается, что ответ на сложный вопрос не требует ни знаний, ни опыта, ни мудрости, которые только мешают видению жизни; иной раз ребенок бывает умнее мудреца. Вот почему я решил выслушать тебя, Такэно. Говори просто и ясно, не стараясь никому подражать.

– Мой повелитель, – волнуясь, сказал Такэно, – когда я слушал речи уважаемых господ на Совете, я вдруг вспомнил слова своего наставника в военной школе. Он говорил мне, что поток мысли не должен останавливаться на каком-нибудь одном предмете, иначе поток перестанет быть потоком, а предмет этот покажется неодолимым препятствием. Если меч противника стал для тебя главным предметом, к которому приковано твое внимание, учил меня наставник, ты перестаешь владеть собою и неизбежно терпишь поражение, но если смотреть на поединок как бы со стороны, то сразу заметишь, что любое движение противника тебе на пользу. В неподвижности больше устойчивости, чем в движении; стоит противнику сделать хоть малейшее движение, как его устойчивость уменьшается, и он становится уязвимым. Битву всегда выигрывает тот, кто сохранил устойчивость, – и душевную, и телесную. Ну, и конечно, воин должен быть умелым и хорошо вооруженным… Вот что я хотел сказать на Совете, мой господин.

– Только это и ничего другое? – спросил князь.

– Да, мой господин.

Князь отрывисто рассмеялся.

– Как ты неразумен, Такэно! Ты забываешь, что тебя и так многие не любят, считая выскочкой. А ты собрался учить их школьным премудростям! Тебе бы не простили этого; я бы не удивился, если бы сегодня же нашлось несколько человек, готовых сразиться с тобой насмерть…

Да, рассмешил ты меня: я думал, что у тебя есть готовый план войны с князем Мицуно, а ты решил вспомнить школу!.. Впрочем, в твоих словах, – вернее, в словах твоего наставника, – есть здравый смысл. Конечно, мои полководцы и сами знают все то, что ты собирался им поведать, иначе они не побеждали бы в боях, но возможно, нужен человек, который вновь и вновь повторял бы нам прописные истины. Не останавливаться на одном предмете, смотреть шире; позволить противнику сделать выпад, который ослабит его; сохранить свою душевную и физическую силу, – и затем победить: в этом, безусловно, и состоит план успешной войны. Остается только немного доработать его по мелочам… Иди, Такэно, я должен поразмыслить в одиночестве.

«Но ваши одежды промокли, мой повелитель», – хотел сказать Такэно, но осекся.

* * *

Вернувшись домой, Такэно-старший поиграл с маленьким Такэно, который вооружился деревянным мечом и вступил в поединок с отцом, сражавшимся ножнами от своего настоящего меча. Бои между старшим Такэно и Такэно-младшим происходили почти каждый день, и маленький Такэно не раз одерживал победу. Так было и сейчас: получив несколько уколов ножнами отцовского меча, младший Такэно сумел все-таки поразить Такэно-старшего ударом в бедро, отчего тот со стоном рухнул на пол и лежал, не подавая признаков жизни, до тех пор, пока маленький Такэно не насладился сполна радостью победы.

Семейная сцена

После вся семья уселась ужинать; правда, Йока все порывалась встать, чтобы подать мужу кушанье или налить чашку чая, но он решительно усадил жену рядом с собой и сам поднимался, когда надо было что-нибудь принести.

За ужином старший Такэно был весел, но Йока чувствовала, что его веселье идет не от сердца; внезапно Такэно вдруг задумывался и переставал шутить, а за чаем стал читать стихи, что очень редко случалось в последнее время.

Светлый день, но вдруг — Маленькая тучка, и Дождь заморосил.

Такэно произнес это со странным выражением лица и замолк. Такэно-младший недоуменно взглянул на отца. Увидев, что он сидит в задумчивости, маленький Такэно прошептал Йоке на ухо:

– Какая же маленькая тучка, когда дождь идет с самого утра? И какой светлый день, когда из-за тумана соседнего дома не видно?

– Это стихи, сынок, – прошептала ему в ответ Йока. – Они не обязательно должны быть похожи на то, что мы видим глазами. Стихи – это зрение души.

– Но когда ты мне читаешь стихи, они похожи на правду, – возразил маленький Такэно.

– Тихо, сынок. Не мешай отцу, – прошептала Йока. – Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не шумел, когда отец думает.

Старший Такэно встрепенулся.

– Ну, попьем еще чаю! – бодро сказал он. – Нет, сиди, Йока, я сам налью… Какой вкусный чай! Никто не заваривает его так вкусно, как наша мама, – правда, малыш?

Маленький Такэно согласно кивнул головой.

– Это дедушка Сэн научил меня, – со вздохом произнесла Йока и спросила: – Может быть, мы съездим к нему? Или пригласим его к себе? Мы ведь собирались это сделать.

Такэно-старший отвел взгляд и пробормотал:

– У меня служба.

– Но тогда, может быть, ты отправишь меня и маленького Такэно к дедушке Сэну? Ведь наш повелитель больше не поедет в свое поместье в этом году? Если он не поедет, мы никому там не помешаем; мой срок рожать подойдет лишь осенью.

– Нет, князь в этом году не поедет больше в свое поместье, – сказал Такэно-старший, – но и вам туда ехать не следует.

– Почему?

Старший Такэно промолчал.

На глазах у Йоки появились слезы, и маленький Такэно тоже насупился.

– Когда установится хорошая погода, давайте поедем за город, – весело предложил Такэно-старший. – Если поехать по правому рукаву реки, то неподалеку будет чудесное местечко. Там сосны стоят на краю цветущего луга; их корни свисают с обрывистого берега, отбрасывая тень на заводь, заросшую осокой и камышом.

Будем сидеть под этими соснами и слушать, как журчит река. А одна сосна, вся скривившись, растет так низко над водой, что ветвями касается реки.

Когда я увидел это, то подумал, не здесь ли написаны стихи:

Сосновая ветвь Коснулась воды – это Прохладный ветер.

– Поедем, обязательно поедем туда! – продолжал Такэно-старший. – Вот только туман рассеется, подсохнет земля после дождя, – и поедем! Даже лучше того: пойдем пешком, – обращаясь к сыну, он пояснил: – Твоей маме сейчас полезно ходить пешком.

Маленький Такэно бросил застенчивый взгляд на округлившийся живот Йоки, а она смутилась и поправила халат…

Перед сном Йока сказала Такэно:

– По городу ходят разные слухи об утреннем собрании у князя.

Такэно нахмурился.

– Нет, нет, я ни о чем не спрашиваю! – затрясла головой Йока. – Я только беспокоюсь о наших детях – о маленьком Такэно и о ребенке, который должен родиться. Что будет с ними?

Такэно отвернулся от нее.

Йока тяжело вздохнула:

– Ну что же… Пусть сжалятся над нами великие боги, пусть они даруют нам общую судьбу!

После холодных дождей, прошедших в начале лета, наступила засуха. Нестерпимая жара иссушила землю; поникли травы и цветы, даже листья на деревьях сохли и опадали.

В княжеском поместье обмелело озеро, а в маленьких прудах парка совсем не осталось воды. Жившие там лягушки вначале пытались спрятаться в иле, но вскоре он сделался жестким и твердым, и лягушки пропали неизвестно куда. Теперь, по вечерам, в парке стояла жуткая тишина, нарушаемая лишь короткими, сдавленными криками птиц.

Сэн плохо спал по ночам, но этим вечером он заснул сразу, однако сон его был тяжелым. Сэн копался в саду, нужно было полить цветы, изнывавшие от жажды, но сколько Сэн не лил воду, земля оставалась совершенно сухой, а цветы жухли прямо на глазах, скручивались в трубочки и с противным хрустом переламывались пополам.

Отчаявшись, Сэн оставил свои бесполезные попытки и побрел к дому. То там, то тут валялись обгоревшие на солнце мертвые птицы, по ним с противным кваканьем скакали толстые жабы багряного цвета.

Задыхаясь и чувствуя боль в сердце, Сэн быстро, как только мог, дошел до дома. Закрыв дверь, он сел на пол и прижался лицом к стене, но спокойнее ему не стало. Дом был огромным, пустым и гулким, он был похож на громадную пещеру, большую по размеру, чем весь княжеский парк. Сэн встал и зачем-то пошел в темную бесконечность комнаты.

Он оказался в дремучем лесу, где можно было двигаться только по одной узкой тропинке. Здесь его уже ждали: за кустами, к которым приближался Сэн, прятались чудища. Он знал, что они его подстерегают, но не мог не идти, ноги сами несли его вперед.

Те, кто его ждали, выскочили, когда Сэн был в двух шагах от них. Они бежали на четвереньках, одетые в волчьи шкуры, а может быть, шкуры приросли к их коже. Лица нападавших были человеческими, но дикими и страшными, искаженными злобным оскалом. Подскочив к Сэну, эти мерзкие оборотни вцепились ему в руки и начали грызть их. Ему было очень больно, он кричал и пытался освободиться от этих тварей, но они снова и снова вгрызались в его запястья, так что Сэн отчаялся и заплакал.

Картина тут же переменилась. Теперь Сэн очутился на темной поляне среди грязно одетых женщин с растрепанными волосами. Душа его содрогнулась: он узнал в них казненных много лет назад пожирательниц детей. Эти помешанные женщины и сейчас занимались своим ужасным делом: они разожгли на поляне костер, поставили на него большой чан с водой и принялись бросать в него детские трупы. Не замечая Сэна, проклятые ведьмы с дьявольским хохотом обсуждали, как лучше приготовить свое ужасное варево. «Пусть оно варится до тех пор, пока все мясо не будет жидким и пригодным к питью; из плотных костей мы сделаем волшебную мазь для наших превращений, а жидкие соки мы разольем по бутылкам, и если новичок выпьет несколько капель этой жидкости, он станет причастным нашему знанию!» – вопили они.

Сэн задрожал и нечеловеческим усилием воли заставил себя проснуться. Открыв глаза, он увидел, что опять сидит в своей комнате у стены, а дом был по-прежнему пуст и гулок.

В комнате находился еще кто-то; Сэн обернулся и увидел покойного Сотобу. Он был одет в тот самый белый халат, в котором его кремировали. Полы халата были запахнуты справа налево, а тыльные стороны кистей рук и запястий – тщательно закрыты. На ногах Сотобы были надеты соломенные тапочки, а голова его была повязана треугольной косынкой.

Лицо Сотобы было спокойным, но невеселым. Он протянул к Сэну руку, в которой появилась чаша с питьем. Воздух в комнате сгустился и понесся вдаль беззвучным смертным потоком. Сэн понял, что Сотоба принес ему избавление, но не ощутил радости; напротив, ему страстно захотелось жить. Однако чаша была налита и ее надо было выпить, – и здесь в доме вдруг показалась Йока. Она взяла чашу, отпила из нее глоток и передала кому-то еще, кого Сэн не разглядел.

Поток подхватил Йоку, и Сэн потерял ее из виду. «Йока, Йока!» – закричал он, но его голос не был слышен даже ему самому.

Вздрогнув всем телом, старик пробудился. Он лежал на своем ложе, в своей комнате, в которой все было так, как всегда. Утренние лучи солнца пробивались сквозь ставни; ночной кошмар закончился, но был ли он просто страшным сновидением? Слишком явственно видел и ощущал Сэн то, что случилось с ним во сне… Старик размышлял об этом до тех пор, пока наступивший день не заставил его подняться и заняться обычной работой.

Ухаживая за растениями, Сэн почти забыл о своих тревогах, но однажды утром к нему пришел командир охранявших поместье солдат.

Демон нападает на человека

Старик обрадовался и хотел угостить его чаем, но он остановил Сэна:

– Пожалуйста, не беспокойтесь, уважаемый Сэн. Не хочу показаться невежливым, но боюсь, что у меня нет времени для чаепития. Боюсь, что и у вас времени остается мало; я принес вам дурную весть – вам придется как можно скорее покинуть поместье.

У Сэна задрожали щеки.

– Князь переменил свое решение, он назначил сюда нового садовника? Вы получили послание от вашего повелителя?

– Нет, нет, уважаемый Сэн, что вы! Наш повелитель никогда бы так не поступил; как вы могли подумать такое! – возмущенно сказал командир. – Вам придется уехать по другим причинам.

Сэн вопросительно посмотрел на него.

– Началась война, – выпалил тот. – Мы будем сражаться.

– Война?! – воскликнул Сэн. – С кем?

– Князь Мицуно вторгся в наши пределы.

– Значит, поэтому солдаты перестали появляться в парке? Вы готовитесь к обороне? Но почему вы ничего не сказали мне раньше?

– Мы получили приказ готовиться к войне, но не распространять нежелательные слухи. Еще ничего не было известно в точности – до сегодняшнего дня. А сегодня мы получили донесение о начале военных действий и о том, что один из отрядов врага направляется к нам. Мы будем сражаться.

Сэн опустил глаза. Боясь обидеть своего собеседника, старик спросил:

– Но достаточно ли у вас сил для обороны?

– Нет, – ответил он с обреченной уверенностью. – Мы не сможем долго защищать поместье. Моих солдат едва хватит на то, чтобы удержать противника в течение двух-трех часов. Поэтому я советую вам, уважаемый Сэн, уехать немедля.

– А что будет с вами? – вопрос Сэна был ненужным и невежливым, но старик должен был его задать.

– Нам суждено погибнуть, – сказал командир. – Великие боги оказали нам милость, они даруют нам достойную и честную смерть. Мои солдаты готовятся к уходу в иной мир; мы оставим потомкам свои имена незапятнанными. Перед боем каждый из нас напишет свое имя на деревянной дощечке и повесит ее себе на шею. Пусть враги знают, кто есть кто… Это, конечно, нескромно и, возможно, грешно, но пусть великие боги простят нас за гордыню.

– Позвольте мне остаться с вами, – решительно произнес Сэн. – Моя жизнь подходит к концу, зачем мне цепляться за нее? Я никогда не был воином, но хотел бы умереть как воин.

– Разрешите не согласиться с вами, уважаемый Сэн, – возразил командир. – Мы солдаты, долг велит нам сражаться и умирать за своего господина, свою страну и свой народ. Но вы – совсем другое дело; у вас иная судьба, и смерть в бою – это не для вас. Ваша доля тяжелее нашей: вы должны остаться в живых… Расскажите людям о том, как мы умерли – это будет лучшее, что вы сможете сделать для нас.

Наступила долгая пауза. Затем старик вздохнул и еле слышно проговорил:

– Хорошо, я уйду. Сколько у меня есть времени на сборы?

– Думаю, до вечера; потом может быть уже поздно. Уходите по тропинкам через кедровник – вряд ли враги будут рыскать по лесу, они надеются захватить богатую добычу здесь, в поместье, – командир неожиданно улыбнулся. – Они же не знают, что дворец князя пуст, и в поместье тоже нечем поживиться. Представляю, как они разозлятся, когда останутся с носом, как смешно и глупо они будут выглядеть!

– Да, смешно, – согласился Сэн и снова замолчал, потому что не мог дышать.

– Прощайте, уважаемый Сэн, и простите, если мы были недостаточно внимательны к вам.

– Мне не за что упрекнуть вас. Прощайте, и да обретут ваши души покой и блаженство, – отвечал Сэн с глубоким поклоном и стоял, согнувшись, до тех пор, пока командир не скрылся за деревьями.

* * *

Ночь застала Сэна уже на перевале. Отсюда отчетливо было видно зарево пожара у подножья горы, там, где находилось поместье. Сэн прислушался, пытаясь уловить шум битвы, но до него доносились лишь неясные звуки ночного леса, будто приглушенные ужасом происходившего там, внизу. Потом откуда-то издалека раздался отчаянный крик оленя, и в лесу все затихло и замерло.

Сэн опустился на теплую, прогретую за день солнцем землю, и лег на бок, положив под голову мешок со своими пожитками. Дальше идти было невозможно: во тьме лес окружил старика сплошной непроходимой стеной.

Странная бесчувственность овладела Сэном; он не знал даже, хочется ли ему есть или пить, удобно ли ему лежать на голой земле. Он не испытывал никакого страха перед дикими зверями и не боялся их появления, хотя не имел при себе никакого оружия и не смог бы защититься в случае опасности.

Раз за разом он шептал одно и то же стихотворение:

Куда же уйти Мне из этого мира? Хотел спрятаться Далеко в горах, но и Там слышен крик оленя.

Уход из мира представлялся ему простым и легким делом: Сэн завидовал Сотобе, завидовал солдатам, гибнущим или уже погибшим в поместье, завидовал всем, кто умер. Смерть не страшила его, как не страшил и потусторонний мир, потому что хуже, чем здесь, ничего не могло быть.

Картины прошедшей жизни, одна горше другой, являлись в воспаленном воображении Сэна: гонения, несправедливость, жестокость и глупость, злоба и зависть, издевательства – отравляли его существование с молодых лет до самой старости, и главное, что все это было бессмысленно. Если бы он страдал за что-то или за кого-то, за что или за кого можно было страдать, его страдание стало бы утешением или даже восторгом для него, но этого не было. Но если бы и те, кто были его мучителями, получили бы радость и счастье от того, что мучили его, Сэн нашел бы оправдание своим мучениям в их счастье и утешение в их радости, но и этого не было. Никому его страдания не принесли счастья, и те, кто мучили его, не испытали, он это знал точно, ничего кроме мимолетного болезненного удовольствия, сравнимого с удовольствием помешанного, из-за своей болезни доставляющего боль живому существу.

Страшнее же всего было сознание того, что он не одинок в своих муках: тысячи тысяч страждущих и замученных были вместе с ним. Такое горе нельзя было перенести, его сердце разрывалось, и голова болела невыносимо. Он бормотал, как в бреду:

Об одних скорблю, О других печалюсь, и Отчаялся, как Помочь остальным…

Сэн так и умер бы в этом душном ночном лесу, умер с отвращением к земной жизни, но под утро яркое спасительное воспоминание пришло к нему – старик вспомнил о тех, кого любил. Такэно, Йока и маленький Такэно представились ему, и он встрепенулся, поняв, что нужен им.

Сэн поднялся и пошел через дымный туман к дороге, которая вела в долину по ту сторону горной гряды. Он шел открыто и не таясь, зная, что с ним ничего не случится.

На вершине перевала он остановился, чтобы взглянуть на ясное небо, и вдруг на ум ему пришли светлые, возвышенные строки:

Парящих жаворонков выше, Я в небе отдохнуть присел, — На самом гребне перевала.

На душе у Сэна стало сладко и горестно, печальная улыбка осветила его лицо…

* * *

После полудня, в самый зной Сэн добрался до деревни, жители которой обычно привозили в поместье продовольствие. Деревня была сожжена; около тлеющих остовов домов валялся разный хлам, на пыльной дороге был рассыпан рис, но людей, – ни живых, ни мертвых, – нигде не было видно. «Значит, они успели уйти, – подумал Сэн. – Это хорошо». Он направился дальше по дороге.

Когда Сэн поравнялся с небольшой бамбуковой рощицей на краю поля, он услышал чей-то приглушенный возглас:

– Уважаемый, уважаемый!.. Простите, я не помню, как вас зовут…

Сэн остановился. Из рощицы вышел на дорогу, озираясь по сторонам, перепачканный сажей и грязью старик.

– Вы не узнаете меня? Вы ведь служили садовником в поместье нашего повелителя? А я привозил вам еду. Я староста здешней деревни.

– Да, теперь я узнал вас, – сказал Сэн. – Ваши крестьяне с вами?

– Я никого не видел. Я прячусь тут, в бамбуке, со вчерашнего утра. Из города к нам прискакал посыльный и сообщил, что началась война и один из вражеских отрядов направляется в княжеское поместье…

– Этот посыльный был не Такэно? – перебил старосту Сэн. – Помните, мой воспитанник?

– Нет, это был не он… Мы знали, мы чувствовали, что война начнется, и даже, следуя вашему мудрому совету, собирались выставить дозорных на подъезде к деревне, но почему нас предупредили так поздно? Мы едва успели взять самое необходимое, почти все наше добро досталось врагу.

Наши крестьяне ушли, а я замешкался: хотелось проверить, не забыли ли мои жена, дети и внуки в спешке чего-нибудь ценного? И тут в деревню ворвались эти изверги; меня ударили по голове, я упал, а когда пришел в себя, увидел, что вокруг все горит. Я пополз через рисовые поля, по воде и грязи. Меня никто не заметил. Я приполз в эту рощу и теперь прячусь здесь. Я боюсь идти в деревню, вдруг эти звери снова нагрянут туда?

Война

– Вы правы, уважаемый, – кивнул Сэн. – Они вот-вот вернутся. В княжеском поместье им делать нечего, добычи им там не видать, а дальше продвигаться по безлюдному краю нет смысла. Они пойдут назад в богатые области страны.

– Великие боги, спасите нас от беды! – отчаянно вскричал староста, вздев руки к небесам.

– Тому, у кого все отняли, бояться уже нечего, уважаемый, – строго сказал Сэн, которому почудилось что-то не очень хорошее в поведении старосты. – К тому же, я уверен, что они у вас не задержатся – что им взять в сожженной деревне? Как только они проедут, вы можете идти к себе безо всякой опаски; можете приняться и за восстановление домов. Я уверен, что больше в ваши края никто не сунется.

– Спасибо, уважаемый, за добрый совет, – поклонился ему староста. – Но позвольте еще спросить вас: а если осада поместья затянется надолго?

Сэн нахмурился.

– Я же сказал, что враги вот-вот вернутся. Поместье уже захвачено. Солдаты князя погибли как герои, до конца выполнив свой долг.

– Но почему никто не защитил нас? – заплакал староста. – Наш повелитель не мог оставить нас на погибель. Где же наша армия?

– Мне известно не больше вашего, уважаемый. Могу лишь повторить то, что вы мне говорили весной: князю лучше знать, что ему делать, – ответил Сэн.

– Да продлят боги его жизнь! Пусть удача не покинет его! – воскликнул староста. – Мы все будем молиться за него.

– Как ни приятно мне беседовать с вами, но мне пора. Я должен добраться до города, – сказал Сэн, раскланиваясь.

– Простите, что задержал вас, уважаемый, – поклонился ему в свой черед староста. – Но, великие боги, отчего люди не хотят мирной жизни? Почему они так жестоки? Сколько лет я живу на свете, – и все одно и то же.

– Почему они жестоки? – собравшийся уходить Сэн остановился. – От того, что жестокость порождается жестокостью. А те, кто порождает ее, не видят света, они бродят во тьме, а тьма рождает чудовищ. Зачем князь Мицуно напал на нас? Чего ему не хватало? Земли, богатства, власти? Все это призраки, не устану это повторять. Он мог бы жить счастливо, возделывая, подобно крестьянину, небольшой надел земли и радуясь величию окружающего мира. Или мог бы заняться искусством, сочинять стихи, – есть ли больший восторг, чем восторг творчества? Да мало ли дел, которые приносят спокойствие и радость, никому не причиняя вреда. Но он отдался призракам, и они превратили его в кровавого вампира. Таких порождений тьмы, пришельцев из ада, много бродит по земле, к большему сожалению.

– Да, да, да, вы правы, уважаемый, – кивал староста. Все призраки, одни только призраки… Так вы полагаете, что враги скоро покинут наш край?

– Можете не сомневаться. Прощайте.

– Пусть хранят вас великие боги.

Две бурные реки, омывающие Радужную долину, превратились к середине лета в два небольших ручейка. У прежних берегов остались лишь маленькие озерца воды среди валунов.

В городе веранды домов, которые выходили раньше прямо в реку, поднялись теперь над землей, показав темные столбы своих опор. А бесполезные лодки лежали на камнях и рассыхались на палящем солнце.

Город задыхался от пыли; даже в полуденный зной, когда улицы были пусты, она клубилась в воздухе, поднимаемая ветром. К вечеру же пыль закрывала небо, и закатное солнце казалось багряным размытым облаком на пепельном небосклоне. Все запахи исчезли, кроме одного: нестерпимого, едкого запаха гари; дым от пожарищ войны стелился по Радужной долине.

Жители княжеской столицы не спали по ночам. Из домов доносились причитания женщин и плач испуганных детей, а сердитые голоса мужчин были беспомощными. И только на рассвете, когда легкая прохлада освежала воздух, город замирал в тревожной дремоте. Но вскоре всходило солнце, и начинался новый безжалостный день.

Такэно во главе небольшого конного отряда покинул столицу до восхода солнца. Галопом промчался отряд по одной из улиц, тянущейся вдоль реки, но выехав из городских ворот, перешел на рысь: путь был неблизким, а главное, на нем могли возникнуть непредсказуемые осложнения, поэтому лошадей нужно было беречь.

В поле дышалось легче, чем в городе, и всадники повеселели, послышались даже шутки. Такэно с улыбкой оглянулся на своих воинов, его обрадовал их бодрый настрой. Отряду предстояло нешуточное дело: он должен был разведать тылы наступающего противника. Войска князя Мицуно приближались к столице: до сего дня их сдерживала только небольшая армия, возглавляемая господином Корэмасой, доблестным защитником крепостей, и часть конницы господина Митимасы, а большая часть конницы и лучшая пехота во главе с самим князем и опытнейшим воином господином Канэмасой все еще оставались в городе. Никто не мог понять, в чем состоял замысел князя, но Такэно рвался в бой и потому был очень рад, получив задание произвести разведку.

Солнце еще не показалось из-за гор, однако его сияние уже придало прозрачной синеве неба мягкий золотистый оттенок, а на белоснежной вершине далекой горы появились широкие розовые мазки. В дымке, висящей в воздухе, предметы теряли свои очертания и расплывались, будто их написали водянистыми красками. Изогнутые сосны над рекой, крытые соломой деревенские хижины, гнездо аиста на сломанной верхушке могучей ивы – все казалось рисунком на рыхлой рисовой бумаге: для полноты ощущения не хватало только столбца иероглифов по краю.

Эта искусственность утреннего пейзажа едва не сыграла с Такэно дурную шутку: расслабившись и никак не ожидая встретить противника так близко от столицы, он наткнулся на конный отряд врага. Вражеские солдаты спешились у пологого спуска к реке, чтобы напоить лошадей, и только в самый последний момент Такэно заметил опасность. К счастью для него, противник тоже проявил беспечность, он даже не выставил дозор, видимо, не ожидая нападения в столь ранний час.

Такэно немедленно воспользовался этим – он выхватил меч, выкрикнул короткую команду своим воинам, и его отряд с яростным воплем обрушился на врага. Дело было решено в первые же мгновения: несколько солдат противника пали, сраженные, остальные были сбиты в реку и сдались. Когда их пересчитали, оказалось, что они почти втрое превосходят числом воинов Такэно, следовательно, он мог гордиться победой в этом бою.

Однако вставал вопрос – как врагу удалось подобраться к городу? Ответы пленных встревожили Такэно. Выяснилось, что князь Мицуно окружил господина Корэмасу в одной из крепостей, а конница господина Митимасы была оттеснена к перевалу. Таким образом, путь в Радужную долину был открыт для противника, и отряд, разбитый Такэно, как раз и был послан для того чтобы проведать ее оборону.

Обеспокоенный Такэно приказал своим воинам отвести пленников в столицу, а сам тут же, не теряя времени, поскакал туда…

Князь принял Такэно без промедления. Выслушав его донесение, он, однако, нисколько не огорчился. Более того, как показалось Такэно, глаза повелителя радостно блеснули.

– Так, так, – сказал он, – стало быть, надо готовиться к обороне столицы. Следует предупредить жителей, чтобы они немедленно отправили из города женщин, детей и стариков: мы не сможем укрыть их в замке, поскольку здесь расположена вся пехота Канэмасы, да еще моя личная гвардия. А все мужчины, способны драться, пусть остаются в столице. Надо выдать им оружие, объединить в отряды, и пусть они сейчас же начинают сооружать завалы на улицах, чтобы сражаться с Мицуно.

Народное ополчение должно нам помочь в обороне города. Это справедливо – столичные жители всегда находились в лучшем положении, чем другие жители страны, поскольку пользовались тем, что им давала страна. Пора отдавать долги… Конечно, мы назначим в каждый отряд ополчения опытного командира из числа моих самураев. Ты, Такэно, возглавишь отряд своего квартала… Хотя нет, ты понадобишься мне для более важного дела…

– Твоя семья здесь, в городе? – спросил князь после паузы.

– Да, мой повелитель.

– И моя семья здесь. Но она не покинет замок; да будет известно всем, что если мне суждено пасть в бою, если Мицуно захватит мою столицу и мою страну, то погибнет и весь мой род, – и это также справедливо. Но от тебя, Такэно, подобная жертва не требуется. Иди к своей семье, и пусть они уезжают… Завтра утром я жду тебя.

На лице Такэно выразилось замешательство. Он собирался о чем-то спросить князя, но тот сурово отрезал:

– Иди! Утром ты придешь ко мне.

Йока наотрез отказалась покинуть город. Ни уговоры, ни строгий тон мужа – ничто на нее не подействовало.

– Мы никуда не поедем, Такэно. Ты напрасно меня уговариваешь, – твердила она.

– Но почему? – восклицал Такэно, теряя терпение.

– Я могла бы тебе сказать, что мне, в моем положении, трудно отправляться неизвестно куда и терпеть тяготы перехода, а ведь я еще должна заботиться о маленьком Такэно, – и это чистая правда. Но я скажу о другом: помнишь ли, когда ты брал меня в жены, я клялась тебе, что моя душа всегда будет рядом с твоей?

– Так что же?

– С тех пор как великие боги соединили нас, судьба у нас одна. Если ты умрешь, умру и я; если ты будешь жить, то и я буду жива. Неужели ты не понимаешь этого?.. Как же мы можем нарушить волю богов, как мы можем отказаться от их милости? Да, милости, не смотри на меня так. «Они жили счастливо и умерли в один день», – разве не об этом мечтают все, кто любит? Но не всем любящим это даровано богами, а нам с тобой даровано, – так неужели мы откажемся от такого дара?

– Ты думаешь, что наше время уже пришло? Ты говоришь так, будто готовишься к смерти, – недовольно заметил Такэно.

– Нет, нет! – испуганно замахала руками Йока. – Я хочу жить, и хочу, чтобы ты жил! Но пойми, любимый мой, что даже если горы и моря будут между нами, меня не станет тотчас же, как не станет тебя.

– Но и я умру, если умрешь ты, Йока, жена моя, дарованная мне богами, – возразил Такэно. – Разве я люблю тебя меньше, чем ты меня?

– Об этом я и твержу, мой милый глупенький Такэно – мы связаны неразрывно, – сквозь слезы рассмеялась Йока и спохватилась: – Извини меня, что я так непочтительно с тобой разговариваю.

– Но зачем искушать богов? – не сдавался он. – Оставшись в городе, ты подвергаешь себя большой опасности.

– Ты боишься за себя или за меня? – спросила Йока, бросив быстрый взгляд на мужа.

Лицо Такэно потемнело от обиды; он отвернулся от жены.

Йока пала перед мужем на колени и принялась целовать его руку.

– Прости, прости меня, Такэно, возлюбленный мой, солнце мое, дыхание мое! Это не я сказала тебе обидные слова, это сказала моя гордыня, женская гордыня. Прости меня, слабую женщину.

Такэно поднял ее и неуклюже поцеловал в щеку.

– Обними меня, – прошептала Йока, склоняя голову ему на грудь.

Поглаживая волосы и плечи жены, Такэно спросил ее в последней попытке уговорить:

– Но наши дети? Что будет с маленьким Такэно? А ребенок, которого ты вынашиваешь? Если ты погибнешь, он даже не увидит свет.

– Не надо, Такэно, – взмолилась Йока. – Не разрывай мне сердце. Что я могу ответить тебе?

– По крайней мере, обещай мне, что вы спрячетесь в каком-нибудь надежном месте, когда начнется битва за город, – сказал Такэно, сдаваясь. – Кстати, у наших соседей есть старый погреб на заднем дворе, а двор этот завален всяким хламом и вряд ли привлечет внимание, даже если враги ворвутся туда. Я попрошу соседей, чтобы тебе отдали ключи от погреба, ведь он им ни к чему, если они покинут столицу.

– Пусть будет так, – согласилась Йока. – А теперь давай проведем этот день спокойно и счастливо, как будто ничего не случилось. Маленький Такэно пошел гулять вместе со своим товарищем Камада, но скоро вернется, раз в городе такой переполох.

Давай проведем этот день вместе. Я приготовлю вкусный обед, а потом мы будем говорить о чем-нибудь веселом, а вечером я надену свои лучшие одежды, надену колье, твой подарок, и мы пойдем на реку, туда, где весной цвели ирисы, а сейчас лежит густая тень от ивы. Там мы будем сидеть до самой ночи и смотреть, как садится солнце и зажигаются звезды…

– …И ничего не помешает нам, даже война, потому что все это ничтожно перед вечным небом, – подхватил Такэно.

Йока тихо засмеялась:

– Даже мысли у нас одни, а значит, мы всегда будем вместе.

Прошла ночь, прошло утро, наступил день. Йока в одиночестве сидела на заднем дворе: соседи уже уехали, а маленький Такэно опять убежал на улицу – смотреть, как ополченцы готовятся к обороне, – и удержать его было невозможно.

Двор был захламлен, но этот беспорядок казался Йоке житейским и успокаивающим. Вот старое колесо стоит у стены сарая, вот лежат на земле почерневшие доски, вот валяется прохудившаяся корзина, а около нее разбросан засохший камыш. Сквозь дымку гари лучи полуденного солнца освещают дворик, не оставляя теней, и дремотная тишина нарушается лишь гудением сонных мух, да жужжанием случайно залетевшего шмеля.

Война, спешные приготовления к защите города, опасность – все это где-то далеко, все ненастоящее, а есть только этот мирный двор, обиталище покоя. Наверно, такова и вечность – простая, бесхитростная, обыденная.

Горе, охватившее Йоку после расставания с мужем, прошло. Вначале ей хотелось плакать, уверенность в том, что они всегда будут вместе, не утешала ее. Но вскоре не осталось ни чувств, ни мыслей, ни желаний, – одно ожидание чего-то нового, не худшего, а лучшего по сравнению с тем, что было. Земное время истекало, как истекает волна, нахлынувшая на берег. Придет ли затем другая волна, Йока не знала и не хотела знать; безвременная пауза не имела пределов, и это было прекрасно. Уходила пора разлуки, тревог и страданий.

сказала себе Йока.

Тут дитя, которое она вынашивала, шевельнулось в ней, и Йока встрепенулась. Она положила руку себе на живот и ощутила бугорок: может быть, пятка, может быть, плечико ребенка.

– Прости меня, – прошептала Йока, – прости. Ты сердишься, ты хочешь выйти в этот мир и жить в нем? Ты хочешь сам понять, что он такое? Мой маленький, прости всех нас за то, что здесь все решили за тебя. Но поверь, ты ничего не потеряешь, не родившись. Тебе лучше навсегда остаться со мной…

Когда Такэно прибыл в замок, он поразился тем мерам предосторожности, которые были приняты тут за истекшие сутки. Ведущий сюда перешеек охранялся тремя заставами; перед воротами был сооружен укрепленный городок, а на стенах замка стояли дозорные на расстоянии не более пяти шагов друг от друга.

Такэно остановили на первой же заставе, несмотря на то, что солдаты знали его в лицо. Объяснения Такэно, что он вызван в замок лично князем, ни к чему не привели. Такэно пропустили лишь после того, как вернулся посыльный, посланный в крепость с соответствующим сообщением и подтвердивший, что Такэно там ждут.

Едва он вошел в ворота, как они наглухо закрылись за ним. Его имя занесли в особый список, а затем Такэно был препровожден в казарму, где оставил свое оружие и после этого предстал, наконец, перед князем.

– Что в городе? Что ты видел? – спросил князь.

– Старики, женщины, дети продолжают уезжать. Многие уехали вчера, но я видел десятки повозок и сегодня, мой господин.

– Как долго, как долго! – воскликнул князь. – Войска князя Мицуно уже на подходе. Те, кто замешкались, попадут в его руки… А строят ли на улицах завалы для борьбы с врагом?

– Да, мой господин.

– А горожане? Готовы ли они к обороне?

– Мне трудно судить, мой господин, – ответил Такэно и не смог сдержать улыбку.

– Чему ты улыбаешься?

– Простите, мой господин.

– Я спросил, чему ты улыбаешься? Ну же, говори!

– Осмелюсь доложить, мой господин, у горожан очень забавный вид. Они вооружены чем попало и одеты кто во что горазд, но при этом такие грозные: они похожи на задиристых молодых петушков.

– А себя ты, конечно, считаешь опытным бойцовым петухом! – расхохотался князь.

– Но, мой повелитель… – пробормотал Такэно.

– Ладно, не тушуйся. Ты, конечно, уже не цыпленок. Ты – молодой орел, и это не пустые слова. Я доверяю тебе важный участок нашей обороны: ты будешь сражаться на перешейке перед замком. Я дам тебе усиленный отряд солдат.

– О, повелитель! У меня нет слов, чтобы выразить мою благодарность! – Такэно упал перед князем на колени.

– Это опасное, но достойное место битвы. Безусловно, я должен был поставить туда знатного самурая, но умение и храбрость сейчас важнее знатности. Ты понимаешь меня, Такэно?

– Да, мой господин.

– Поднимись же и слушай со вниманием. Ты должен знать, как будет проходить сражение, что я задумал. Я открою тебе важную тайну. Только несколько человек знают то, о чем ты сейчас услышишь, – князь понизил голос, хотя в малом зале, где повелитель говорил с Такэно, больше никого не было. – Ты, наверно, удивляешься, почему я не вышел со всей своей армией навстречу войскам Мицуно? И ты, наверно, считаешь, что князь Мицуно уже почти победил нас, заперев войско Корэмасы в крепости и оттеснив конницу Митимасы вглубь страны? Нет, Такэно, ты просто ничего не понял, а между тем, весь наш план основывается на простейших вещах, которым учат в военной школе. Помнишь ли, твой наставник говорил тебе: не останавливаться на одном предмете, смотреть шире; позволить противнику сделать выпад, который ослабит его; сохранить свою душевную и физическую силу, – и затем победить.

– Но это говорили вы, мой господин, исходя из слов моего наставника, – возразил Такэно.

– Не важно, кто это сказал, – князь повел головой, – важна суть. Мы именно так и сделали. Я не вывел свою армию против армии Мицуно, я двинул против него только часть пехоты и конницу. Как я и рассчитывал, он не стал тратить время на то чтобы полностью разгромить их: иначе он не мог поступить, ведь его торопят мелкие князья, его союзники, а этим псам не терпится дорваться до богатств столицы.

Но оставив у себя в тылу наши пехоту и конницу, пусть и потрепанные, понесшие потери, князь Мицуно попал в опасное положение. Мало того что он должен держать против них войска, распыляя силы своей основной армии, он еще рискует получить удар в спину, и он получит его, будь уверен!..

Ясно, что Мицуно понимает опасность положения, в котором он оказался, он же опытный полководец, но вся его ставка на взятие нашей столицы. Захватить столицу, а уж после этого разделаться с теми нашими войсками, что остались у него в тылу, – вот на чем строится его расчет. Но мы надеемся на другое: мы хотим сокрушить его армию здесь, обратить ее в бегство, а затем добить с помощью войск Корэмасы и Митимасы! Однако для этого нам не хватает самой малости – перевеса в силах, и тут-то и заключается тайна, которую я тебе хочу поведать.

Князь сделал знак Такэно, чтобы тот приблизился и зашептал:

– Знай же, что наша отборная пехота во главе с Канэмасой ночью, тайно, ушла из замка.

Такэно изумленно посмотрел на своего повелителя.

Князь усмехнулся:

– Да, Такэно. Ты не ожидал услышать такое, и это хорошо, что не ожидал. Я очень надеюсь, что Мицуно также не придет в голову подобное предположение. Защищать город всего лишь с несколькими отрядами солдат, да с народным ополчением – ведь это безумие, правда? Но только это безумие и способно принести нам победу. Если мы будем стойко сражаться, армия Мицуно завязнет в городе, ее порядки смешаются, а боевой пыл угаснет, и вот тогда в дело вступит пехота господина Канэмасы! Союзники Мицуно, мелкие князьки, не выдержат ее натиска и побегут, как побитые собаки, – тогда и сам Мицуно вынужден будет отступить. Но мы не дадим ему спокойно уйти – как я сказал, мы станем преследовать и бить его, пока не разобьем окончательно… Как тебе наш план, Такэно?

– Он превосходен, мой повелитель! – с восторгом вскричал Такэно.

– Тише, тише! Никто не должен знать, что наших главных сил нет в городе. Ты, Такэно, теперь не покинешь стен замка до самого начала битвы, как и все немногие, кто посвящен в тайну. Это не от недоверия к вам, это необходимая предосторожность… Кстати, что с твоей семьей, все в порядке?

Такэно вздрогнул, но сумел скрыть свое замешательство.

– Все в порядке, мой повелитель, – твердо сказал он.

Столица Радужной долины горела: улицы были похожи на огненные реки, языки пламени с ревом рвались в небо. От невыносимого жара трескались камни и кипела вода в колодцах; со страшным грохотом обрушились колокола в храмах; на бронзовых идолах пузырился металл. Ветер врывался в это огромное адское горнило и еще больше раздувал пламя; было ясно, что скоро ничего не останется здесь, и, тем не менее, люди отчаянно сражались за это пожарище.

Основная часть армии князя Мицуно рвалась к замку, штурмуя его с трех сторон – со стороны города и вброд через обмелевшие реки. Трупы убитых преграждали тут течение воды, и атакующие лезли по этим ужасным плотинам, с каждым новым штурмом устилая их все новыми мертвыми телами. Упорство защитников замка поражало врагов, но оно же и озлобляло их: пленных не брали в этом сражении.

К исходу четвертого дня битвы стало понятно, что близиться ее последний час. Наступательный порыв армии князя Мицуно явно ослабел; еще один-два штурма, и сражение неминуемо должно было остановиться. Господин Канэмаса, в дыму пожара незаметно подошедший со своей пехотой к столице, ждал условленного сигнала – в замке должны были трижды ударить в большой гонг. Но прежде чем подать этот сигнал, защитникам замка предстояло выстоять перед последними ожесточенными атаками войска Мицуно…

Такэно со своим отрядом оборонял третью заставу на перешейке перед княжеским замком; первые две были уже захвачены противником. Из замка на эту заставу прибыл небольшой обоз с припасами. Сопровождавший его солдат, коротко переговорив о чем-то с Такэно, тут же вернулся в крепость.

Такэно велел своим солдатам построиться.

– Вы отлично дрались сегодня, – сказал он им, – а завтра у нас будет решающий бой: враг выдыхается, его силы тают. Мицуно не сумел занять замок и не займет его. Наш повелитель благодарит нас.

Солдаты радостно закричали:

– Он велик и славен!

– Повелитель помнит о нас: он передал мне, что если нам будет очень трудно, из замка подойдет подкрепление. В самом крайнем случае нам разрешено отступить и укрыться в цитадели, но я сказал, что этого не будет. Мы отобьем атаку врага или умрем здесь, на этом рубеже! Я не могу сказать вам всего, но знайте, что если завтра мы выстоим, то Мицуно будет разбит, завтра же будет разбит наголову!.. И хорошо, что реки обмелели, иначе Мицуно вынужден был бы штурмовать замок только по перешейку, и его армия не была бы разделена на три части. А из-за пожара в городе, он отвел бы, чего доброго, большую часть армии назад, за городские ворота…

Солдаты недоуменно смотрели на Такэно, не понимая смысла его слов.

Такэно спохватился:

– Итак, завтра – решающий бой! А сейчас отдыхать: после ужина всем спать, кроме дозорных. Ночью я сам разбужу тех, кто их сменит.

…Проверив караулы, Такэно поднялся на земляную насыпь, которая была сооружена для частокола заставы, и стал вглядываться в зарево бушующего в городе пожара. Сердце Такэно сжимала тоска: он думал о Йоке и сыне. Что с ними, успели они спрятаться в погребе? А если успели, то выдержат ли сидение в нем, да еще когда наверху свирепствует огонь и дым проникает повсюду?

Живы ли они? Узнать этого нельзя, можно полагаться только на свои чувства. Такэно мысленно представил жену и сына, и прислушался к своим ощущениям. Все та же тоска оставалась в сердце, но боли не было. «Они живы», – подумал Такэно. «Да и чего мне беспокоиться, – еще подумалось ему, – разве Йока не права, разве мне и ей не суждено уйти из мира в один и тот же час? Конечно, права, я знаю, я чувствую это. И если я жив, значит, жива и Йока, а если жива Йока, то она не даст в обиду маленького Такэно».

Эти мысли успокоили Такэно, и он стал прикидывать план завтрашнего боя. Было понятно, что Мицуно бросит в сражение все силы, которые у него еще оставались. Нелегко придется защитникам замка, но тяжелее всего будет на заставе – слишком мало осталось здесь солдат. Причем, не было никакой возможности придумать какую-нибудь военную хитрость: справа и слева река, непреодолимая тут, не дает возможности для какого либо передвижения; сзади путь закрыт стенами крепости. Правда, у этой позиции были и свои преимущества, – враг также не мог предпринять ничего неожиданного, ему оставалось лишь атаковать заставу в лоб. Следовательно, нужно было попросту, безо всяких хитростей, удерживать заставу, тем более что еще есть резерв: обещанное князем подкрепление.

Таким образом, картина завтрашнего боя была ясной и определенной. Можно было отправляться спать, что Такэно и сделал, предварительно сменив караулы.

Неприятель начал атаку ранним утром. Солдаты врага шли в бой, укрывшись большими деревянными щитами, так что наступающий отряд был похож на огромную черепаху. Защитникам заставы стрелять по противнику было бессмысленно; нужно было выждать момент, когда строй вражеского отряда нарушится сам собой в ходе штурма укреплений.

Люди Такэно стояли каждый на своем месте, глядя на ощетинившееся копьями чудовище, которое ползло на них. Гладкая каменная дорога, по которой оно двигалось, в первых лучах солнца засияла белым светом, отчего стала казаться покрытой льдом. От этого к ощущению неотвратимой смертельной опасности прибавился особый, леденящий оттенок страха, так что несмотря на жару, защитников заставы пронизывал холод.

Такэно с тревогой всматривался в лица своих воинов. Он знал, что именно сейчас, еще перед началом боя, наступает тот момент, который определит его исход. Если не будет сломлен их дух, они победят… Он вздохнул с облегчением: никто из его воинов не дрогнул и не попятился. Значит, им суждена победа и слава, по сравнению с которыми смерть теряла свое значение.

Почувствовали это и враги; самое лучшее, что они могли бы теперь сделать – отступить, бежать, скрыться, потому что они уже потерпели поражение. Однако правила ведения войны не брали в расчет душевные порывы, – главные причины побед и поражений, – а основывались на расчетах количества солдат, вооружений и прочего, что могло привести к успеху. Исходя из этих расчетов, вражеский отряд должен был захватить заставу, потому что он был многочисленным и хорошо вооруженным, и он бросился в атаку на нее…

Бой был отчаянным и долгим: несколько раз враг врывался на заставу, но снова и снова должен был отступать. Наконец, штурм прекратился: противник отошел, нуждаясь в отдыхе и пополнении своих рядов. Большинство защитников заставы тоже были ранены или убиты. У Такэно не было ни царапины, хотя он сражался в самой гуще боя.

Прежде всего, Такэно приказал погрузить раненых на повозки и отправить в замок.

– Передайте самураю, который должен выступить к нам на помощь, что момент настал, – сказал Такэно тем солдатам, кому поручил доставить раненых. – Мы выдержали этот штурм, но далее невозможно без подкрепления удерживать заставу. Пусть поторопится, пока противник собирается с силами.

Замок был недалеко. Такэно вскоре увидел, как открылись ворота, повозки с ранеными и солдатами сопровождения проехали через них. Вскоре ворота опять открылись, из них вышли солдаты Такэно, но они были одни, без подкрепления. Почему? Это было непонятно.

Такэно едва дождался, когда они подойдут, и спросил их:

– Что случилось? Где помощь? Вы передали мои слова самураю, который должен привести нам подкрепление?

– Да, господин.

– И что же?

– Он обругал нас. Он сказал, что сам знает, когда ему выступить. Он сказал еще нехорошие слова про вас, господин.

– Что за слова?

– Мы не можем повторить их, господин.

– Говорите!

– Мы не можем.

– Хорошо, тогда передайте смысл этих слов.

– О, господин, он сказал, что вы слишком молодой, чтобы приказывать ему. Его род древний и знатный, а ваш род… Нет, мы не можем вымолвить этого… А еще он прибавил, что вы втерлись в доверие к нашему повелителю.

Такэно вспыхнул:

– Если бы не война, этот самурай дорого заплатил бы мне за оскорбление! Сказать такое про меня, да еще моим солдатам!.. Но как он мог ослушаться приказа? Ведь сам князь приказал ему выступить к нам на помощь, когда она нам понадобится! Я немедленно поеду в замок и…

– Господин Такэно, господин Такэно! – раздался в это время возглас одного из дозорных на заставе. – Они снова идут. Враг наступает!

– Великие боги! – вскричал Такэно. – Мы теперь можем надеяться только на себя. Все по местам! Пришло время умереть, так покроем же наши имена вечной славой!

Последней атакой на заставу руководил мелкий князек, из числа тех, что примкнули к Мицуно. Отряд князька пришел утром из города, где подавлял последние очаги сопротивления жителей столицы.

Этот князек был начисто лишен воображения, не имел предчувствий и не умел смотреть в будущее. Он был уверен, что еще немного, и война закончится победой Мицуно и его союзников, а значит, надо было иметь подобающий победителю вид. Именно поэтому князек облачился в свои парадные доспехи: его шлем был украшен ярким пышным оперением и в наплечниках доспехов тоже топорщились перья; поднятое забрало шлема сверкало на солнце, как зеркало, гладкий панцирь сиял серебристой синевой, а поверх него висела на цепи золотая дощечка с изображением дракона; чешуйчатая бронзовая юбка, скрывающая ноги до колен, сияла медным блеском; налокотники, наколенники, поножи были чеканными, протравленными красной краской, а перчатки сделаны из черных железных колец.

Сидя на белой лошади, укрытой алыми попонами, князек отдавал приказы, а вокруг него стояли знаменосцы со штандартами и значками. Сам ввязываться в бой он не желал, потому что не видел в этом для себя никакой выгоды.

Такэно сразу же заметил этого князька, и вначале едва не рассмеялся, но тут сердце проколола непонятная боль. Такэно удивился, но раздумывать об этом было некогда, – вражеские солдаты уже взбирались на частокол. Выхватив меч, Такэно бросился им навстречу со свирепой яростью тигра и беспощадной холодностью нападающей змеи.

Раздались отчаянные крики, жалобные стоны, предсмертные хриплые возгласы, – Такэно не обращал на все это никакого внимания. Он рубил, колол, резал своим мечом, успевая в то же время отражать удары. Десять лет жизни ушло у Такэно на этот бой, если мерить года по напряжению человеческих сил, и всего десять минут длился бой, если измерять его движением солнца по небу.

Враг не стерпел ужаса смертельной драки и отошел. Такэно видел, как злобно ругается разодетый князек, как спешно отдает он новые приказы и грозит кому-то мечом. Такэно огляделся: ни единого живого человека не было на заставе, повсюду лежали одни неподвижные тела. Он остался без воинов – честь и слава им, павшим героям!

Такэно посмотрел назад, на замок. Там еще продолжалось сражение, но лишь с одной стороны крепостных стен. Замок выстоял, это было ясно. Воины из замка могли бы теперь ударить сюда, в направлении заставы, но ворота по-прежнему были заперты. Последняя надежда на подкрепление умерла.

Такэно окинул взором дымное небо и приставил меч к животу. Смерть не страшна, страшен позор плена. Принять смерть от своего меча, – самого ценного, что есть у воина – это благо. Бесстрашие и стойкость до конца – залог бессмертия духа…

Такэно отвел меч, примериваясь как лучше ударить, и в этот момент опять, помимо своей воли, бросил взгляд на разодетого князька, который, спешившись, приближался к заставе позади линии своих атакующих солдат. Странное видение предстало перед Такэно: он вдруг увидел этого князька посреди огней пожарищ: тот стоял с окровавленным мечом над убитой беременной женщиной и с грубым хохотом говорил что-то своим солдатам.

– Йока! Моя Йока! – воскликнул Такэно, и дух его преисполнился гневом и страданием, которые превысили все человеческое и все земное. Тело Такэно перестало существовать, оно превратилось в не имеющую плоти страшную силу, и сила эта поднялась над землей. Внизу промелькнули изумленные лица вражеских солдат, и через мгновение меч Такэно вонзился между остекленевшими глазами напыщенного князька.

Тут Такэно снова обрел плоть; он упал на землю и уже не смог подняться: его стали бить и кромсать с таким остервенением, что тело его превратилось в кровавые лохмотья. Последнее, что он услышал, были три удара гонга в замке; потом сознание Такэно померкло, и его земная жизнь прекратилась.

К вечеру все было кончено: армия Мицуно позорно бежала, не выдержав сокрушительного удара пехоты господина Канэмасы.

А ночью воздух наполнила прохлада, и к рассвету роса покрыла траву и камни у реки. Из замка выехал маленький конный отряд во главе с князем. Не глядя на заваленные трупами реку и перешеек, не глядя на догорающий город, князь вброд переправился через правый речной проток и поехал вверх по течению, пока не достиг широкого луга, по краям которого стояли сосны. Здесь он вновь переправился через реку и слез с коня, приказав своим телохранителям спешиться поодаль.

Корни сосен свисали тут с обрывистого берега, отбрасывая тень на заводь, заросшую камышом и осокой. А одна сосна, вся скривившись, росла так низко над водой, что почти касалась ветвями холодной стремнины реки. Князь сидел под соснами и смотрел, как под лучами восходящего солнца вспыхивают искры в капельках росы.

прошептал он. – Капли росы – это слезы о нас. Слезы обо всех живущих, которые уйдут, и обо всех ушедших, которые не вернутся… Плачь, ветер, много слез придется тебе сегодня пролить. Многих друзей мы уже не увидим никогда…

Худой истощенный старик упорно взбирался в гору. Он вел за руку мальчика лет семи-восьми, который сильно хромал и часто останавливался от усталости.

– Идем, идем, Такэно, – говорил ему старик. – Скоро мы придем туда, где будем жить.

Мальчик покорно продолжал следовать за стариком, не произнося ни слова.

Достигнув вершины горы, старик опустился на землю и схватился за сердце:

– Ох, Такэно, такие прогулки уже не для меня!

Он перевел дух, помолчал немного и прибавил:

– Но жить мы будем именно здесь. Ты удивлен? Ты хочешь спросить, где мы будем ночевать, где наш дом, а еще – откуда мы будем брать воду и пищу? Я все это продумал. Сегодня мы переночуем на голой земле, укрывшись одеялами. Нам не привыкать: мы с тобой не одну ночь провели таким образом. А завтра начнем строить жилище – тут много камней и мы сложим из них хижину. Крышу сделаем из тростника, который наберем внизу, на морском берегу, а для воды выроем колодец, и дожди наполнят его до краев; до тех пор придется носить воду из старого колодца в заброшенной деревне. Когда воды станет много, мы разобьем огород прямо на склоне. У меня в сумке есть семена овощей и злаков – если великие боги будут благосклонны к нам, мы сможем дважды в год снимать хороший урожай. Пока же обойдемся тем, что даст нам море: в этих местах хороший лов рыбы, кроме того, у берега в изобилии растут съедобные водоросли. Вот так вот, Такэно, скоро мы с тобой не будем знать нужды!

Старик весело глянул на мальчика, но тот безучастно смотрел на море, сидя на земле и обхватив колени руками.

– Конечно, тяжело лазить вверх-вниз по этим склонам, зато здесь безопасно, но самое главное, только так ты сможешь выздороветь. Тебе сейчас нужно как можно больше ходить, – а нет ничего лучше, чем ходьба по горам, – и как можно больше работать, потому что работа исцеляет. Ты слышишь меня, Такэно? Ты слышишь своего дедушку Сэна?

Мальчик безучастно смотрел на море.

Старик Сэн вздохнул.

– Ничего, все образуется, – сказал он. – Сейчас я достану одеяла, и ты ложись, отдыхай. Не хочешь сперва поесть? У меня остались лепешки и сушеная рыба. Не хочешь, нет? А пить? Дать тебе воды?

Мальчик все так же смотрел на море и не говорил ни слова.

– Ну, ладно, отдыхай, – Сэн обнял мальчика за плечи, уложил на землю и накрыл одеялом. – Спи, Такэно, все будет хорошо.

Мальчик быстро уснул. Старик пошарил в большой дорожной сумке, достал тыквенный кувшинчик с водой и черствую лепешку. Отломив от нее кусок, положил его в рот и принялся медленно жевать, запивая водой из кувшина.

Закончив свою нехитрую трапезу, старик убрал кувшин и остатки лепешки обратно в мешок и застыл, сидя на корточках. Вначале он бормотал что-то про себя, а затем начал говорить вслух, видимо, по давней привычке:

– Да, две бездомные собаки: старик и мальчик. Но мы выживем с тобой, маленький Такэно, мы выживем, – не бойся, малыш… Когда я шел в город, война преградила мне путь; у меня не было пищи и воды; я почти умер. Но неведомая сила не дала мне умереть, она упорно вела меня вперед.

Я понял, зачем я еще нужен на этом свете, когда достиг цели. Те, к кому я так стремился, умерли. Не было моего Такэно: мне сказали, что он погиб, но его тело не найдено или не опознано. Не было моей Йоки: мне сказали, что, скорее всего, ее убили, а может быть, она сгорела в огне пожара. Да, их уже не было среди живых, но остался маленький Такэно: я нашел его, – да, я его нашел! – в приюте, который открыли монахи для раненых. У малыша была перебита нога, тело его было обожжено; он перестал говорить. И вот тогда я и понял, зачем я еще нужен на этом свете: я должен был жить, чтобы жил этот мальчик.

Я выходил его и увел из города, он бы не смог жить там после всего случившегося; он бы и не смог жить там, став таким, каким он стал. Город не любит больных и увечных, город любит сильных и здоровых. Мы пришли сюда; здесь я уже нашел приют однажды.

Старик осторожно погладил спящего мальчика по голове:

– Мы будем жить, малыш; все будет хорошо. Ты не бойся, что я старик: я не умру до тех пор, пока ты не сможешь жить без меня. Боги даровали мне последнее испытание, последний труд – вырастить тебя, малыш. Но они даровали мне и последнее утешение – тебя, малыш.

Сэн вытер слезы на глазах.

– Я мог бы сказать: «На вершины гор, шляпу опустив, прилег. Все, чего достиг…». Но это неправда, я достиг всего… – пробормотал он после длительной паузы. – Всего, что только может достичь человек в жизни, если измерять это не богатством, не славой, не властью, а другими ценностями. Но это слишком много для человека, достичь всего, слишком тяжело.

Желаю ли я тебе такой участи, малыш, я не знаю… Пусть свершится то, что предначертано…