Рецензия на книгу Сергея Лебеденко "(не)свобода". Короткая и длинная версии.
Наверное, я бы не узнал об этой книге, если бы не был подписан на Телеграм канал автора «Книгижарь». Я, к сожалению, не так много читаю художественной литературы. Ну а если читаю, то стараюсь выбирать знаковые вещи. Несвобода, безусловно, привлекла внимание своим названием. Я очень надеялся, что за знаковым названием не менее значительное произведение.
Прочитал и расстроился. Название задаёт некий программный тон и, наверное, несколько завышает планку ожиданий. За безусловно негативным заголовком надеешься в глубине души увидеть всё-таки песнь во имя свободы. Ну или ладно, манифест. Хотя бы на уровне идеи и подтекста. Как бы пафосно это ни звучало.
Но увы. Автор ограничивается наглядной демонстрацией известных и очевидных несвобод.
Меня всегда смущает цель подобных высказываний, в которых констатация негатива присутствует, да, но на этом послание обрывается. И даже нет приписки «продолжение следует». Изобличение? Навряд ли сыщется столь наивный читатель, который до сих пор не в курсе. Маркировка? Что бы, не дай бог, никто не забыл, не перепутал в какой именно стране живёт, и что он называет Родиной. Тут я уже возможно притягиваю и домысливаю. В книге же отрыв от частной истории в какие-то более верхние слои не прослеживается. Хотя сама история старательно обобщается.
Возвращаясь к «маркировке», вспоминается сразу «Нелюбовь» из-за похожих сконструированных названий. Нелюбовь при этом несёт, на мой взгляд, важное предостерегающее послание. Обозначает некое крайнее состояние ярко и болезненно – так, что многих проймет и, быть может, убережёт.
Несвободу, если в таком же ракурсе рассматривать, то, наверное, она могла бы предостерегать целую страну. Но у такого послания явная проблема с адресатом. Даже если написать мощнее и пронзительнее, думаю, не сработает. И что же теперь даже пытаться не надо?
Нет, надо. Конечно, надо. И мощнее и пронзительнее.
Не буду вдаваться в качества самого текста и языка. К этим составляющим у меня довольно много вопросов. В длинной версии можно посмотреть, если осилите.
Что касается собственно истории, то она здесь скорее в качестве повода для демонстрации. Интересной мне она не показалась, но она есть. Есть даже определенная динамика. Однако явная схематичность работает не в плюс. Схематичность при этом по ощущениям какая-то весьма шаткая и неубедительная. Обилие персонажей с одной стороны рушит динамику, а с другой загромождает собственно высказывание. Хотя, поскольку высказывание остаётся в рамках иллюстрации названия, сильно ему это не вредит.
Персонажей явный перебор. Новые продолжают появляться уже даже во второй половине Несвободы.
И мне показалось, им тесновато. Они слабо проявлены и я сомневаюсь в том, что они действительно необходимы в таком количестве. Не покидает ощущение случайности этого, с позволения сказать, кастинга. Будто автор случайно оказался в этой толпе персонажей. Они его обступили, сурово посмотрели и, хочешь не хочешь, надо всех задействовать. Тоже, видимо, несвобода своего толка.
Случайность, или точнее, размытая целесообразность для меня возможно главная претензия к Несвободе. Тема высказывания ясна. Персонажи тоже вроде бы отсортированы тематически. Однако в целом выглядит это набором разрозненных микроконтекстов. Они да, объединены казалось бы общей несвободой, отраженной в каждом. Но вклад многих в центральную историю настолько незначителен и даже, наверное, факультативен. Полагаю, при делении числа персонажей, скажем на два, история бы точно не пострадала. А сами персонажи появилась бы возможность глубже проявить и извлечь более мощный эмоциональный эффект.
«Увидев свое отражение в зеркале, Марина поняла, что у воротника ее мантии оторвалась пуговица.»
Стоп. Зацепился. Да ну, я необъективен. Предвзятость, она такая, играет злые шутки. Вот цепляюсь к избыточности фразы. Ещё ведь почти ничего не прочитал, но уже цепляюсь. Ну это, в конце концов, же право автора. Да, и на избыточность тоже. И на протест – почему нет – название на него явно намекает. Может, мне протест этот покоя не даёт? Ладно, проехали.
Я начал читать роман Сергея Лебеденко о несвободе, как Вы уже поняли с некоторым предубеждением. И с первых страниц у меня внутри началась борьба этого предубеждения и желания абстрагироваться от него. Проиллюстрировал чуть выше, но решил, что в объективности не будет проку. Поскольку объективности не может быть в принципе. А изображать очередную натужную попытку мне не захотелось. Поэтому всё, что ниже, это мои впечатления через призму моего же предубеждения. Признаюсь, я его даже усугубил для большей яркости. Может показаться запальчивым и даже крикливым. Но это ничего, пусть.
Да, и писать я начал эту, с позволения сказать, рецензию, а точнее впечатления – практически одновременно с началом чтения. Поэтому я пока не знаю о том, каково будет моё мнение в итоге. Кто его знает, несмотря на предубеждение. Так что все трансформации меня самого (если произойдут) отразятся в тексте. Всё по-честному.
Но вернёмся к началу Несвободы. А в начале там допрос. Вы, полагаю, как и я, считали, что допрос должен изображаться диалогом. Но не здесь. Что усматривает в этом моё предубеждение? Моё предубеждение мрачно взирает. Понятно, что лейтенант, проводящий допрос, автору безынтересен. Что он такого может сказать? Персоналия, внутренний мир? – Отказать. Деталь бездушной государственной машины. Деталь при этом не самого высокого интеллектуального достоинства. Месседж сей довольно кафкающий – услышал и, надеюсь, расшифровал корректно.
Итак, допрос состоит из реплик задержанного театрального деятеля и мест в которых должны звучать вопросы условного лейтенанта. Что смущает в репликах? Они гладкие, иногда сложносочинённые, с безошибочными падежными согласованиями. Если этот конкретный режиссер и волнуется в момент допроса, то его волнение ничто не выдает. По смыслу, вроде бы, он интересуется участью супруги и некоторыми ещё чувствительными нюансами. По логике волноваться должен, но шпарит, как по писанному.
Вот, например:
«Позвольте заметить, камера в СИЗО – не та жилплощадь, ради сохранения которой я хотел бы увиливать от детального расследования этого дела.»
Круто, да? Я любопытства ради попробовал вслух эту фразу прочитать. Без запинки не вышло.
Ладно, Бог с ним, дальше.
Вводится персонаж. Судья Марина. Ну вот опять. Манера мне не заходит. Зачем эта искусственность – пуговица какая-то. Только для того, чтобы описать приметы внешности. Не многовато чести для одной пуговицы? Мне это что, всё читать? Как-то неуклюже.
По сути ещё. Судья почему-то совершает пробежки в кедах. К этому также повышенное внимание – не менее двух раз – прямо акцентируется. Надо показать, что судья ни черта не смыслит в беге? Или автор, или оба? Есть вообще мазохисты, бегающие в кедах? Не улавливаю худ. замысла, к чему это можно пристегнуть? Ну может дальше. Пока всё очень странно.
Началось заседание и более-менее стало понятно про пуговицу. На мой вкус это слишком явное, слишком выпяченное противопоставление. Дескать, такой мелочи, как пуговица внимания уделяется в разы больше чем целой изломанной человеческой судьбе – и не одной к тому же. То есть, Я читал весь этот бредовый наворот про поиски пуговицы ради лобовой примитивной антитезы? Ладно, зарисовал пару штрафных в графу «неуважение к читателю».
Классификация подсудимых показалась интересной. Подумалось, что это могло бы послужить отправной точкой для углубления образа и характера персонажа (судьи), потому что до сих пор он (она) выходит слишком двумерным каким-то. Появляются опасения, что он таким и останется, а это сильно затруднит моё восприятие и присоединение к конфликту. Ничтожность персонажа, искусственно сконцентрированная, с одной стороны может умножить страдания и мытарства главного героя, что вроде бы неплохо и должно работать на конфликт в целом, но с другой стороны это огрубляет литературное высказывание и роняет его ценность, на мой взгляд. Хотя, быть может я тороплюсь с выводами. Ведь мы ещё даже не познакомились с протагонистом, кто бы им ни оказался. А вдруг это Марина и есть?
Теперь отсутствие пуговицы оборачивается разоблачением судьи в буквальном смысле. Мантия падает, а под ней обнаруживается спортивный костюм от Bosco. Мда. В моих чувствах к злосчастной пуговице произошел решительный перелом. До сих пор я испытывал раздражение от того, что вынужден прочитывать детали, не делающие вклада в суть истории – мне так казалось, по крайней мере. Теперь же раздражение сменилось омерзением, ибо я узрел вклад и замысел, и он мне противен. Противен, собственно, тем же – дополнительной концентрацией ничтожности персонажа.
То есть, поясню, что я имею в виду. Для прорисовки образа выбираются не ёмкие инструменты, дающие возможность проявить глубину персонажа, каким могла бы стать упоминавшаяся классификация подсудимых. Но наоборот выбираются курьёзные и неприглядные. Да при этом ещё и с тщательными приготовлениями – имею в виду нелепицу с поисками пуговицы и т п.
«Хоботов, это мелко!»
Допускаю, что я в этих оценках что-то притягиваю, но у меня же предубеждение (см. выше), мне можно )))
Идём дальше. Допрос обвинителем свидетельницы в зале суда. Вот здесь автор мне уже, не стесняясь, подсказывает, как дόлжно относиться к персонажу, т.е. гособвинителю Грызловой.
«– На допросе свидетельница по-другому говорила, – Грызлова медленно и с удовольствием впрыскивала яд»
«Инквизиторша, ну правда ведь – инквизиторша.»
Вторая цитата при этом по форме повествования не может быть внутренней репликой никого из персонажей. Выходит, это авторский текст. На чьей стороне симпатии автора сомнений никаких. Однако, эмоциональность реплики такова, что, того и гляди, из этого авторского голоса может образоваться фигура повествователя. Надо понаблюдать. Что я здесь хочу воскликнуть?Я не люблю, когда мне подсказывают. Я хочу героев воспринимать как есть. Но и автор ведь имеет право симпатизировать (или наоборот, как в данном случае) своему персонажу. Конечно, имеет – мы же не звери. Но я, как читатель, все равно против! Пусть автор свою симпатию выражает как-то иначе. А мне характеризовать персонажа дополнительно не надо. Извольте показать, а выводы я сделаю сам! Хотя, в конце концов, если автор очень хочет, чтобы у читателя сложилось представление о персонаже (и отношение к нему) ещё более такое же, то, возможно, так и надо. Любая неоднозначная трактовка тогда зло. А полифонию ко всем чертям! Чёрное должно быть черным. Полутона – если только померещились или краска выцвела.
Да, суть художественного замысла пока не ясна – можно только догадываться. Осмелюсь здесь заметить, что слишком однозначные сюжеты для художественной литературы… Хм… Может лучше нонфик. Вообще это больше напоминает стиль судебного решения, или приговора, если угодно. Что ж, в качестве замысла может сгодиться – посмотрим, как исполнено.
«– Здесь не нужно быть экспертом в эмпатии.»
Ну это просто в копилку неуклюжестей в диалогах.
Опять «кеды для бега» уже у другого персонажа. Начинаю подозревать, что автор сторонник т.н. barefoot running и таким изощренным способом исподволь продвигает эту идеологию. По мне, так кеды для бега – чистый курьёз и совершенно лишняя смысловая зацепка. В нашей стране бег довольно популярен, и читатель скорее всего будет спотыкаться об эти кеды и отвлекаться. Вряд ли это согласуется с худ. замыслом.
Но в целом глава «Руцкой», где автор нас знакомит с судебным журналистом, производит приятное впечатление. Пунктирно отмеченные следы личной жизни без лишних деталей, но вместе с тем индивидуальность прохватывается. Даже неожиданно резковатая в репликах дочь осуждённого Шпака не портит повествовательную ткань этой главы. Предположу, что эти персонажи автору ближе. А возможно, он считает их более человекоподобными, более человечными. Здесь поэтичное расставание Олега с бывшей, хоть и на фудкорте, но под аккомпанемент Лорда Байрона.
На мой вкус многовато фамилии в тексте главы. Она не слишком распространенная, к тому же имеет исторические коннотации. В общем, частое упоминание перетягивает на себя фокус восприятия. Мне это мешало.
Надо ещё понаблюдать, чтобы определить, что это: особый прием или особенность художественного зрения автора, когда часть персонажей рисуется шаржами, тогда как другая вполне живописна.
Вот в следующей «Филантроп» передо мной опять карикатура. Интересно, бывает такое, что художник пишет живописное полотно, а выходит карикатура? Осознает ли он себя карикатуристом или все ещё мнит живописцем? В данном случае, полагаю, автор выступает карикатуристом вполне осознанно. Предположу подражание С.-Щедрину. Вот только я не готов был к карикатуре, но ожидал нечто реалистичное, почти документальное, от которого в предисловии пришлось даже открещиваться, дескать, художественный вымысел. Я не хочу карикатурности, тем более избирательной. Часть персонажей изображаются человеками. А другие – злобными троллями. Ну хорошо, не троллями даже, а набором каких-то клишированных представлений. Причем без особых изысков в части индивидуальности (то ли лень, то ли «много чести»). В результате на месте каждого такого персонажа тошнотворный дженерик. Это что, жанр такой? Симпатия, на мой взгляд, не должна перерастать в тенденциозность. Ну или ладно пусть, изредка. Но здесь уже какие-то крайние формы.
Об авторе.
Странно, что в этом месте – ведь это ещё не конец. В начале упустил – пусть здесь. Надо пару слов обязательно. Автор, слава богу, жив здоров, так что «только хорошее» не катит. То есть можно и всякое. Сергей Лебеденко не только пишет, но и преподаёт. Преподаёт как раз т.н. креативное письмо (i. e. creative writing). На всякий случай, образовательная дисциплина, изучающая правила создания литературных произведений, в первую очередь, художественных.
Чтобы не уходить сильно в тему, для меня это в первую очередь про смелость. Отношение к автору, который в свободное время учит других, неизбежно будет несколько иным. Не сгущаю же? Особенно в случае, когда число учеников явно превышает число написанных книг.
Кстати, название романа тоже из этой категории. Смело же стать автором несвободы? При том, что в наше время, когда либеральная идея прочно обосновалась в умах, свобода приобрела ценность абсолютную. В таком контексте провозглашать несвободу, т.е. утверждать её фактическое отсутствие – это серьезный вызов при всей очевидности тезиса. Я имею в виду вызов философского плана – оторваться от рамок частной истории и вытолкнуть свободу со всей ее иллюзорностью в некий глобальный coming out. Ну ладно, посмотрим. Пока запомним смелость автора, как важное качество и почитаем дальше.
Возвращаясь к тексту Несвободы, я опять натыкаюсь на карикатурную собирательность образов. Вдобавок ко всему фамилии, должности, воинские звания, духовные саны висят в воздухе некоторым образом, поскольку других деталей о персонажах автор нам почти не сообщает. Реплики же действующих лиц лексически напоминают новостную ленту СМИ и примкнувших к ним соцсетей. Те же клише на сотом повторе я воспринимать не в силах. В результате для воссоздания картинки нарратива приходится прикладывать экстра усилия – внимательно отслеживать отбивки в диалогах, дабы не перепутать, кто из персонажей что сказал, поскольку речь их плюс-минус одинакова в независимости от должности, сана или воинского звания.
Возвращаясь теперь к creative writing, хочу отметить, чего мне пока не хватает в этой книге. А не хватает именно той части creative writing, которую можно было бы, наверное, обозначить как inspired writing, или вдохновенное письмо. Текст, безусловно, продуман с точки зрения смыслового послания. Однако, за этой продуманностью, он кажется мне избыточно схематичным и механистичным, что ли. Эмоциональная составляющая, по ощущениям, вроде бы исключена из данного креативного уравнения начисто. И в этом месте мнится мне серьезный дисбаланс. Весомость термина, вынесенного в название, действительно велика и подразумевает тотальный болевой синдром. Вот только одними лишь восклицаниями «Ой, болит» боль увы не передается. Надо что-то ещё из разряда застывшей перекошенной гримасы, жжения в уголках выплаканных насухо глаз, повисших плетьми рук, редеющих и пустеющих волос и мыслей, нытья в груди и поехавшей мимики. И собирательно-обезличенным словом здесь не обойтись – напротив необходимо очень индивидуальное, личное и интимное. Чтобы читатель не просто согласился с абстрактной формулировкой, пожал плечами, мол, ну да, я и так это знал. Но чтобы у него вслед за героем перехватило и заныло в груди, и он потом ещё не раз поперек и внахлест перечувствовал и передумал многое и по-своему, а не прочитал сделанный за него автором вывод. Я в этом ещё не уверен, поскольку нахожусь в самом начале. Если ошибаюсь, с горячим рвением буду готов признать ошибку.
Однако, двигаемся дальше. Вот чудный образец текста:
«– Они вслед за Артемом, – хрипло подал голос Егор, – решили закатать и меня.
– Ну, может, закатать, а может, и нет… – задумчиво проговорил следователь, оглядывая аквариум и муравьев. – У нас вот как у этих: есть функция, мы ее и исполняем.»
Меня от такого, если честно, слегка мутит. Как принято писать в соцсетях: «Ору» Вижу так: Есть задача (откуда бы она ни взялась) донести до читателя эту мысль: «У нас есть функция, мы ее и исполняем» В отношении полиции, хотя, очевидно, что и здесь тоже настигает обобщение, так что в отношении любого гос ведомства. Хм, забавно с обобщениями здесь происходит. Они уже проникают в подтекст. А ору от того, насколько неуклюже мысль в итоге до читателя доносится. Логика при этом, видимо, такая: в авторский текст поместить совсем уж перебор, ну значит пусть персонаж отдувается причем прямым текстом. Это очень смешно. Интересно, сама муравьиная ферма тоже только для этого в текст внедрена? Можно поэкспериментировать, в чьей речи (или мыслях) сей тезис оказался бы более уместным. У меня выходит, что у любого персонажа выглядело бы не так позорно, как у этого, безымянного кстати, следователя. Хотя, вот представился: Алексей Фомин.
Любопытно. Может, я невнимательно читал, но до сцены обыска у меня сформировалось другое представление о семейном положении Марины, то есть некое подобие развода, когда супруги по сути уже не в отношениях но вынужденно распределяют обязанности, связанные с детьми. Оказалось, они ещё и делят общую жилплощадь. Развод приобрел черты всё-таки пока ещё брака, но уже в той или иной степени угасания. Надо разобраться с этим браком поплотнее: авторское ли это упущение или действительно все так. Уж слишком формально присутствует в жизни Марины семья. Для женщины это довольно необычно. Значит должна быть аргументация, по крайней мере, драматургическая.
Ну да, супруга забирают с обыска в наручниках. И это никак не отражается ни на внутреннем мире героини, ни во внешних проявлениях.
«Из них двоих той ночью заснул только Саша.»
3-1=2
Даже для разведенной пары это какая-то слишком бесчувственная арифметика!
Про муравьиную ферму. Интересно и даже познавательно. В жизни сталкиваться не приходилось. В рамках нарратива же она становится инструментом моделирования проективных ситуаций. Героиня наблюдает за муравьиной оргструктурой и проецирует. Опять возможность углубить образ героини (судьи Марины). Вот только ей уже повесили ярлычки недалёкой и ограниченной.
«..она образцовой юристкой никогда не была, ума для этого было маловато, да и эрудиция ни к чёрту – как носила с собой заложенного пять лет назад на шестидесятой странице «Моби Дика», так и носит; поэтому, наверно, пошла в следователи, а потом в судьи.»
Зачем чморить персонажа, а возможно и протагониста, по крайней мере, пока главнее нее в повествовании никого не просматривается – ума не приложу.
Феминитивы, конечно, тоже текст не украшают.
Споткнулся ещё вот о «запрокинув руки за голову» Хотя, если редактор пропустил, то, наверное, и норм. Понятно же, что хотел сказать автор.
Ну и в противовес уничижительным ярлыкам героини муравьиная ферма рождает опять некий дисбаланс. Ощущение, что в процессе создания персонаж отчаянно сопротивляется тому ничтожному калибру, который определил ему (ей) создатель (автор), но автор непреклонно соблюдает выставленные заранее рамки.
Вот это место ещё показалось примечательным:
«В павильончиках тогда торговали шаурмой, палеными сим-картами и зарядками для телефонов, жарко пахло шкварками и пивной пеной. Но уже год, как площадь вокруг станции превратилась в выскобленное от людей пространство, точно кто-то рубанул миниатюрным ядерным зарядом и оставил вместо палаток кусок гранита. Потом этот гранит, точно зараза, расползся по всей Москве.»
Повеяло тоской по «павильончикам» А возможно здесь и более глубинный протест против распространяющегося «точно зараза» гранита. Взгляд, очевидно, принадлежит Олегу, как фокальному персонажу, а быть может и самому автору, хотя это уже допущение.
Акцент этот вне всякого сомнения интересный. Любопытно будет проследить, как он скажется в дальнейшем формировании образа героя.
Пока у нас есть: Приезжий студент, видимо, юридического ВУЗа/факультета, незадолго до окончания магистратуры нашедший себя в судебной журналистике. А ещё чуть раньше он расстался с бывшей, которая перевелась наоборот на юридический с философского. Он впервые оказался на Чистых Прудах (и в столице, судя по всему) десять лет назад. Да, ещё он до сих пор настолько молодо выглядит, что алкоголь ему продают по паспорту – иначе не смог объяснить очередной контекст с упоминанием фамилии при покупке вина. Как расшифровать его тоску по «павильончикам с палеными симками»? Возможно, будет понятно дальше. Пока в качестве версии: тоска по «более свободному» времени. Зачистка наследия 90-х у станций метро, возможно, для него ассоциируется с «закручиванием гаек» – быть может, даже в масштабах страны.
Глава, где Олег с Сашей приходят в редакцию «Будущей газеты», показалась намного лучше чем предыдущая часть. У меня (в телефоне) это где-то на 20% произведения.
Текст становится упругим и каким-то более живым, что ли. Редакция вообще вышла на мой взгляд довольно выпукло и фактурно. Настоящий передний край битвы воинов света, т.е. настоящей расследовательской журналистики с могильным оскалом режима. Здесь без тени иронии, так как изображено все крайне веско и убедительно. Ставшие легендарными разоблачения и броники с вмятинами под стеклом. Истории о несгибаемых репортерах, которых нельзя заставить замолчать – только лишь уничтожить физически. Есть такая работа – борьба за правду, за права человека, свободу. И по другому никак! На мой взгляд, этот пафос передан вполне ярко и ёмко. А главное, здесь появилось что-то вдохновенное. Видимо, в этих точках и у автора находятся нервные окончания.
Немного обидно даже: вот так бы с самого начала! Читатель ведь сейчас капризный – до 20% может и не дочитать, если не зайдет.
Следующая глава «Саша» со свиданием на Матросской тишине тоже под стать: яркая и увесистая. Реплики в очереди, как мне показалось, хорошо погружают в атмосферу безысходности. Задумался о том, не снижает ли конфликт отца с дочерью накал боли от всей ситуации с его тюремным заключением. У меня вышло, что при менее конфликтных отношениях между ними, мне, как читателю, было бы ещё больнее в плане сопереживания. Но это, может, уже проекции моего личного опыта взаимоотношений с дочерьми.
Природа же этого конфликта (отца с дочерью) теперь достаточна сложна для референций ввиду запрета на пропаганду известно чего. Она безусловно хорошо рифмуется с центральной темой несвободы. Однако, при этом представляется мне не совсем уместной ибо ослабляет нравственный пафос. Я здесь усматриваю следующие моменты. Во-первых, некоторое распыление в сторону к тому же менее значимой весовой категории. Во-вторых же, попадание в шаблон однотипных нетфликсовых (и не только) сериалов, где подобные «запретные» отношения присовываются зачастую вовсе не к месту.
После этих прекрасных глав читаю про экзистенциальную несправедливость вокруг следователя Фомина и что я вижу. Она мне не кажется такой уж карикатурной. Может я подобрел после главы о редакции и с тюремным свиданием. Однако, за текстом все равно стоит некое серое схематичное пренебрежение, на мой взгляд, конечно. Поэтому, наверное, не сильно цепляет, какое же дело следователю подсунули вместо «девелоперского» Так-то глава норм, и клифхэнгер этот не раздражает – нужна ведь какая-то динамика. К обсценной лексике никаких претензий – всё вроде к месту и не через край. Но вдохновенности здесь уже не чувствую – нет здесь нервных окончаний, видимо, у автора. Что ж, можно понять.
Дальше «Учительница первая моя» об Оксане Игоревне. Снова, по-моему, хорошо. Заякорили стартовую точку в проф ориентации. Здесь, быть может, даже лучше, чем в главе про редакцию. Если там битва за всё хорошее против всего плохого, то Оксана Игоревна ведь выступает не на стороне абсолютного добра, а всего лишь на стороне меньшего из зол, но не менее самоотверженно. По мне, так: честнее = сильнее.
В сцене/главе, раскрывающей отношения двух девушек: Саши и Светы, всё показалось натянутым (или притянутым). Я не проникся и не поверил. Было ли у меня предубеждение? Конечно. Хоть я и не отношу себя к ярым противникам, тем не менее, мне, безусловно, ближе традиционные ценности. Так ведь на то и текст, чтобы своей искренностью и пронзительностью моё предубеждение хотя бы поколебать. Отмечу, что автору в некоторых главах это удавалось. Но не в этой.
Обыск в театре – Романов – монархический бред – Собачий вальс.
Нет, серьезно? Увы, опять карикатура. Расстраиваюсь. Неужели автору не хотелось создать живых персонажей, ну или, которые хотя бы казались живыми. К чему эти Кукрыниксы? Что они дают? На мой взгляд они только роняют реалистичность. Или может быть я спутал жанр, и передо мной какой-то лютый гротеск.
Или карикатура по мнению автора должна сильнее работать, пробивать очерствевшее восприятие, встряхивать наконец? Полемизирую, понятно, сам с собой, поскольку у автора мнение спрашивать уже не комильфо – автор уже высказался своим произведением. Стало быть, извольте разобраться, а нет – значит не удалось донести и прочая «обидеть художника может каждый» Не в обиду, но мне есть, что ответить на карикатурность характеров. Как мне кажется, это всё-таки последнее прибежище. Реализм может и должен быть не менее пронзителен. Надо пробовать. Сделать пару «некрасивых» штрихов и повесить табличку «подлец и говно», наверное, допустимо в черновике (по моему мнению), чтобы потом вернуться и создать на этом месте Человека. Тут правда риск: как только персонаж оторвётся от марионеточного шаблона, обретёт человеческие черты он, возможно, не уляжется в заготовленную схему. По крайней мере, посопротивляется. Вот Марина к примеру. К ней автор оказался более щедр на глубину и человекоподобие, и она уже отчаянно противится (мне так показалось). Впрочем, я бы поставил на то, что и ее затолкают в прокрустову трафаретку. Ибо схема уже считывается, а это плохой знак. Но читаю дальше и надеюсь.
Хотя, появилось ощущение, что я перехожу в режим дочитывания. То есть, начал читать (и писать, да) и вот надоело, но надо доделать и то и это, поэтому заставляю себя.
«И дело даже не в оккупировавших проходную суда операторах с громоздкими камерами, напоминающими бумбокс (некоторых Марина уже узнавала в лицо).»
В этой фразе есть подсказка. Слово «громоздкими» Тону я в них – в «оккупировавших операторах», «резонансных процессах». Газетная лексика глушит.
А здесь было смешно: «после выезда с трупом девушки, которой незадачливый любовник отпилил голову».
Даже пару минут пытался сконструировать ситуацию… Определенно, некоторые детали опущены. Иначе почему любовник получил характеристику «незадачливый»? Ведь одно то, что он отпилил голову своей, хм, бывшей уже, видимо, возлюбленной, это ещё не определяет его, как незадачливого любовника. В судебном триллере, полагаю, мы должны быть точны в характеристиках. )))
Вот здесь не соглашусь. «За решеткой сидел Матвеев, а казалось, что судят саму Марину, будто она сама назначила себя на это заседание.»
Автор конечно вправе какой угодно текст изрекать от имени героя, но у меня он вызывает явный диссонанс. Считаю, автор не показал то, что охарактеризовал от имени героини. Возможно, хотел, но показал нечто другое. Похоже на подтасовку, а я этого не люблю. Мне начинает казаться, что меня считают деревянным Буратино и мне хочется на его манер воскликнуть: «Врёте!»
Началась глава про Олега. Этот, напомню, в фаворитах, и я начинаю плавно и лихо скользить по тексту, не замечая шероховатостей, но даже увлекаясь. А там внутренний монолог и/или поток сознания – микс воспоминаний и рефлексий перед первым заседанием в качестве общественного защитника. Но он при всей своей воттакойвости вне всякого сомнения принадлежит живому человеку. Надо же так довести читателя – меня, что буду благодарен за душноватый поток сознания. Тем не менее, спасибо!
Даже эта тяжеловесная метафора:
«На основании изложенного следователь просил отправить диабетика на три месяца в СИЗО – с таким видом, словно завинчивал пробку на бутылочке с соком, которая едет по конвейеру.»
меня уже почти не напрягает. Обнаруживаю, что я охвачен (о боги!) сопереживанием по отношению к Олегу и его косякам.
Вот фраза, правда, остановила, как лопатой по голове:
«переключил вкладку браузера на ленту информагентств.»
Из инструкции по эксплуатации интернета не иначе. )))
Ну а вообще, сцена судебного процесса над правозащитником на мой взгляд таит недосказанность. Во-первых, момент, что правозащитник сам нуждается в защите, в контексте раскрытия сути Несвободы мне представляется крайне важным. Это могло бы стать даже опорной точкой концепта.
Однако, фамилия Двоеглазов кажется слишком сложно сконструированной и тянет персонажа в ту же карикатурность. И тут уже напрашивается сопоставление: ненастоящий правозащитник достоин такой же ненастоящей защиты, которую ему обеспечивают аж целых два недо-адвоката. А он, как выясняется в финальном диалоге с Олегом, не сильно и рассчитывал на то, что защита вообще сработает. И здесь уже можно было бы усмотреть ненастоящесть и/или тщетность какой бы то ни было защиты, а значит и единственного способа противостоять несвободе. Тогда пригвождающая безысходность этой самой несвободы обрела бы ещё более зловещий и терминальный облик.
Мне такой поворот показался бы крайне интересным. Но чтобы это прочтение заиграло, хочется истории, которая бы увязала и обосновала эти смыслы, а во вторую очередь подсветила бы акценты на заведомо пораженческом прочтении. Такой историей мог бы стать один из правозащитных кейсов Двоеглазова, только рассказанный без неуместных (КМК) обобщений, а ярко и конкретно, обнажая фуфельный и лицемерный характер его правозащитной деятельности – подчеркнули бы заодно фамилию Двоеглазов. Хотя, откровенно говоря, мне говорящие фамилии не очень.
Этот вызов реализовать было бы как минимум непросто. Одно неосторожное слово и можно было бы заодно обнулить и героику свободной журналистики, которую довольно живописно нам представили в главе про редакцию «Будущей газеты». Но сделать подобный акцент было бы, на мой взгляд, ценным для углубления философии Несвободы.
В любом случае глава с этим судебным процессом показалась мне довольно интересной. Появление Марины в новом качестве опять же. Однако, проработки смыслов в целом мне здесь сильно не хватило.
Адвокат, избивающая бомжа, непосредственно после защиты его, если и не близнеца, то одноклубника. Здесь меня покоробило основательно. Возмущает причем всё от контента до способа подачи. Ну зачем же это делать настолько выморочно и искусственно? Сперва неумеренно педалировать все эти ивсенлораны и картье, в которые та облачена и в следующем кадре ну прямо – фу как – уродовать «лабутены» о недостойного. На мой вкус, это из разряда эпизодов, после которых просится: «Ой всё!» и разрешить уже себе не дочитывать. И завершается сцена с повышенной театральностью: Фомин уходит прочь, «отбрасывая снег мыском ботинок» Мысками, видимо, должно было быть, но не суть. И венчает сцену конечно возвышенно-пафосное от автора:
«Если бы власть можно было измерить, результат получился бы в количестве ударов зонтиком.»
Вам не тошно? Мне да. Если автор добивался именно этого, то можно поздравить.
И ещё в этой главе («Фомин») фокальный персонаж, собственно, Алексей Фомин практически сливается в моем восприятии с Олегом Руцким. К тому же у обоих похожий карьерный шаблон. Женщина постарше даёт путевку в профессию. Интересно, здесь Фрейд потоптался? Я принципиально против того, чтобы герои «случайно» оказывались близнецами.
Глава, где Саша с Олегом встречаются в ресторане. Там ещё в динамиках мертвые музыканты сменяются живыми. Я не распознал тут ни подтекста, ни отсылки, признаюсь. Поэтому тоже отнес разделение плейлиста на живых и мертвых музыкантов к неуместным излишествам повествования.
Опять споткнулся здесь о «редакторка». Ох уж эта неусыпная борьба за попранные права и зачем это здесь? Бедный русский язык!
Хотя в целом сцена неуклюжего объяснения вроде ничего. Мертвые музыканты напоследок срифмовались с убитым вайбом – поморщились, но проглотили.
Глава «Наташа», там, где про СИЗО на мой взгляд отлично. Проглотил, не спотыкаясь, пронесся, не заметил, как закончилась. Немного сбило с толку упоминание зоны. Было подумал, что приговор уже вынесен, и в этом интрига. Неточность, ну и бог с ней. Ярко, интересно, словно сам прожил и выплакал. Причем настолько отлично от предыдущего текста, что можно подумать: разные люди писали. Хочется спросить автора, что мешало сразу так вжарить? Книгижарь1, да. )) Ну или, если даже объективно что-то мешало, хотя бы переместить эту главу поближе к началу. Она сама по себе могла бы изменить восприятие всего остального.
На примере главы Банкрот хочу сказать о персонажах. Не о характеристиках, глубине и т.п. Но всего лишь о том, что мне сложно различать действующих лиц на уровне текста. Сопоставить фамилию Леонов с именем и отчеством Фома Владиленович я ещё могу, сообразив, что Юрий Абрамович – это, скорее всего, его собеседник на другом конце телефонного звонка. Но не могу отделаться от ощущения, что все эти ФИО , хоть и являются действующими лицами, и вроде даже действуют, но по факту висят в пустоте. Не прожиты они даже в малой степени.
Ну и когда уже закончится введение новых персонажей? Канабеев, например,
появляется уже во второй половине романа. И ему даже больше повезло, чем некоторым другим – с ним нас всё таки знакомят и даже проводят через жизненные перипетии, хотя конечно бегло и в «пересказе».
Вторую половину дочитываю быстрее, стиснув зубы и запретив себе спотыкаться о неуклюжести, феминитивы и прочее. Просто уже надо добить. И дописать, да.
Но натыкаюсь и всё-таки останавливаюсь:
«Он двигался несколько дерганно, словно андроид, которому вовремя не обновили прошивку»
Наверное, я слишком старый. Мне подобное сравнение представляется каким-то подростковым что ли. Но что заставило автора использовать сие? Был ли некий специфический худ. замысел? Я не обнаружил. Ощущение, что случайно с языка сорвалось да прямо в текст повествования. По мне, так абсолютный сорняк. Я за бережное отношение к тексту и не такой уж я старый.
Сцена в Большом театре, на мой взгляд, худшее, что происходит в Несвободе. Автору интуитивно удалось нащупать ту самую грань между плохим и некуда не годным. Невероятность совпадения персонажей в одной точке на уровне латиноамериканских сериалов. Неловкий момент с болтливостью Олега, наверное, даже можно было бы сделать правдоподобным. Но сделано почти наоборот. Хотя к имеющемуся нагромождению это уже не добавляет дополнительной неуклюжести. Ну как так-то? – в сердцах восклицает читатель. Я, я восклицаю! О серьезных вещах же речь ведём. Саша эта, то «случайно» проникает на обыск в театре, то не менее «случайно» мутит с сыном Леонова. Я отказываюсь это понимать. Проделан же колоссальный труд. Один список использованной литературы как у кандидатского диссера. Обидно это так небрежно обесценивать.
Ладно, надо уже закруглить эти путевые заметки. И так слишком длинно вышло. Выводы все сделал в короткой версии. Добавить могу только, что не жалею о прочтении, но и порекомендовать не готов.
Ощущение, что известную в прошлом телепередачу реанимировали, но она называется теперь «Очевидное и ещё раз очевидное». Спасибо, кэп! Но хотелось большего.
Книгижарь – название канала, который автор, Сергей Лебеденко, ведет в Телеграм.