Неопределённость нарастала, я нервничал, поэтому попытался засунуть левую руку ей в штаны. Ремень был на месте, так туго стянут, что самая нижняя складка жира закрывала половину большой квадратной пряжки.

Я приподнял жир и стал пробираться по ту сторону ремня. Движения были похожи на те, когда чешешь кота за ухом, только шерсти я не чувствовал.

Пальцы начало сводить судорогой, я занервничал ещё сильнее, потому что не мог вытащить их обратно.

Выдохни, пожалуйста. Выдохни, расслабься, откинься на спинку этого ебучего кресла. Зачем ты вообще купила эти штаны без ширинки? Понятно, что женщинам она не очень-то и нужна — так, сгодится для подстольных офисных игр, для проверки правильного расположения инородных тел в какие-то дни, для… Мать твою..

Я настолько увлёкся, что видел перед собой только треугольник её пизды, обтянутый узкими чёрными джинсами. Пальцы левой руки заело, зажевало ремнём и складкой жира; я низко нагнулся и тянул правой рукой за левую, со стороны могло показаться, что у меня лёгкий припадок. Она проснулась через пару секунд после того, как я вытащил свои опухшие пальцы.

Между нами больше нет напряжения, мы не играем в её грубоватые игры, мы не трахаемся в её месячные; если честно — осталось только моё желание, и зачем мы сейчас сидим рядом, я не понимаю.

Дверь. Толстая дубовая дверь приоткроется, бледная рука покажется в проёме, «ты и ты — заходите».

Я говорю, что подожду здесь, что у меня слишком грязная одежда для такого чистого кабинета, что видел всё не один раз и мне это нравится, очень нравится, но не сегодня… Я болею, кха — кха, не могу встать, да и вставить как следует тоже теперь не могу.

«Вы теряете своё же время», — говорит Бледная Рука. Если бы оно было моё, вступаю я с ней в мысленный диалог, я не стал бы его тратить на вас, даже не подумал бы идти сюда.

Я посмотрел в приоткрытую дверь — Кей уже зашла и разделась, и стояла, опустив плечи, как — то безвольно и жалко.

У меня всё хорошо, я не на бойне. Паутина сползает с голого бетонного потолка и летит по воздуху, вьётся и сверкает на солнце. Практически неуловимо раскачивается кирпич, который кто — то засунул в верёвочную петлю, под кирпичом — подобие упавшего стула: две поставленные друг на друга покрышки. Верёвка привязана крепким узлом к массивному крюку, торчащему из потолка.

Крюк вмонтирован плохо, покачивается вместе с кирпичом и тихонько скрипит. В полузаброшенном здании кроме меня никого, по крайней мере здесь, на третьем этаже. На первом есть небольшой склад тротуарной плитки, но туда практически никто и никогда не заходит.

Ветер поднимает вверх сухую грязь, я дышу этой взвесью, вдыхаю сильно до тех пор, пока не появится желание чихнуть. И раз, и два. Слезятся глаза — все в пыли, песке, и изображение смазывается. Стены плывут, деревья в оконном проёме покрываются рябью, начинается дождь.

Сажусь на деревянный ящик и жду. Рассматриваю грязные кроссовки, шрамы на ногах и руках; рисую пальцем на полу какую — то хуйню. Злюсь, затаптываю нарисованное, снова поднимаю пыль, встаю, беру ящик и швыряю его в стену, прыгаю на него, ломаю, он громко хрустит, выламываю руками рейки, они оставляют занозы, ну и насрать, прижимаюсь спиной к стене, дышу глубоко, я — океан, я — большое лёгкое голубого кита, вдох — выдох, вдох — выдох, чихаю, складываюсь пополам, руками почти дотягиваюсь до мысков кроссовок, теряю равновесие и падаю, упираясь головой в пол.

Хаха, я грёбаный идиот.

И тогда мы встретились впервые. Скайп, чатики — ну, ничего особенного там не происходило, пустой трёп. Ты знала и так, без моих никчёмных подкатов, что я хочу тебя выебать. Готика — тугой корсет и опухшее лицо с подведёнными глазами, игры в суицид, грязь, говно, непрокрашенные волосы, больницы, ночь, бессонница, бравада. Северо — восточная окраина Москвы.

Ты наблюдала за двумя предыдущими практически в реальном времени — и от этого только больше распалялась. Ты и общалась с ними, и встречалась в выходные, если на улице было не холодно. Тот же бессмысленный трёп, то же желание казаться необычными. Я знаю, на чьём члене ты тренировалась, чей член обхватывала своими пухлыми губищами, чей. кому ты заглядывала в рот, в глаза и называла чуть ли не своим «учителем».

Кажется, его звали «Колдун», да? Какой — то слегка припизднутый малый, на бесплатные и туповатые фокусы которого ты повелась. И велась долго, не один год. Алистер Кроули переродился в Свиблово и ты первая об этом узнала.

Пока ты ему отсасывала, он рассказывал тебе о мёртвых невестах, о том, что ты одна из них, но по какой — то непонятной причине всё ещё жива. Подготавливал тебя по — своему, а ты и рада была сдохнуть, наглотавшись таблеток и шагнув вниз с последнего этажа ховринской больницы. Падать и блевать. Блевать и падать.

Колдун так или иначе присутствовал с нами всегда. Твоё настроение было нестабильно, резко менялось — «я не могу от него отделаться, он меня не отпускает, держит, будто я верёвками к нему привязана». Конечно привязана, только не к нему, а к его стулу. И он старается, пыхтит, не меняя выражения лица — злого и бесстрастного — и множество личинок будущего сатаны липнут к твоему животу.

Я ждал на выходе с «Римской». Когда я был уже на месте, ты только садилась в метро. Где ты была на самом деле, я не знал. Это единственная черта, которая в тебе со временем не изменилась. Ещё полчаса, ещё час — какая разница, я смотрю по сторонам, весной на улице ближе к обеду много людей, разные запахи смешиваются, бомж ест из пластикового контейнера спаржу, запивая её «Виноградным днём», ему хорошо, давно немытые волосы блестят и переливаются на солнце, как спокойное море в ясную погоду. Море выбрасывает на берег камни, ракушки, всякий мусор и частички умерших людей и рыб. Бомж очень похож на то море, которое помню я — выбрасывает на асфальт мусор, его отрыжка накатывает волнами, алкогольный бриз, я щурюсь на солнце сквозь тёмные очки, прикуриваю, затягиваюсь, во рту сухо, горло дерёт так, будто я болею, разворачиваюсь и иду в «Ням — ням».

В обед там в основном пенсионеры и я. Беру кофе «Parmalat» и пару свежевыпеченных пирожков с яблоками. На кассе беру также черный «Dunhill», расплачиваюсь и выхожу на улицу. Во дворе на детской площадке быстро перекусываю, рот снова наполняется слюной и я курю, так приятно и так вкусно. Я расслабляюсь, откидываюсь на спинку лавки, завожу руки за голову и закрываю глаза. Капелька пота стекает со лба по правой щеке, я внезапно и неестественно напрягаюсь: зелёная комната, какие — то памперсы и битый кирпич повсюду, я спрятался в облезлом железном шкафчике, который, наверное, раньше принадлежал какому — нибудь рабочему, он хранил там вещи и замасленные инструменты, водку, хлеб и фотографию любимой собаки. это уже ночь, писк сотен комаров, ты — «уиии», глухие шлепки, трещина в потолке, там жопы и обувь, обсуждают картины моего дяди, ты — «уиии, уииииии», хлопОк, я шарю по стенам шкафчика, мои руки рыжие от ржавчины, гул голосов нарастает, они входят в эту комнату со шкафчиком, вносят тебя, обёрнутую в холст, ты улыбаешься, хотя твои губы пришпилены двумя большими булавками, звенят бокалы, мне страшно и потно, душно, они ставят тебя в проём окна. Рамы нет. Я вижу только спины и затылки. Они примериваются, крутят тебя, сверяются с эскизом, измеряют расстояние миллиметрами. Приносят стремянку и каждый из присутствующих по очереди поднимается и целует тебя в губы, слизывая стекающую с них кровь. Когда это сделал последний, крови на губах и вокруг них уже не было, жопы расступились и в образовавшееся свободное пространство вошёл очкарик в чёрном, подошёл к проему, обхватил тебя и вынес из комнаты. Твои ступни болтались в воздухе, красный лак на ногтях, на ногтях красный лак… Жопы с бокалами пошли за ним, ни на минуту не прекращая обсуждать увиденное. Они буквально лопались от гордости — им дали возможность поучаствовать, возможность войти и выйти, не расплатившись, возможность войны без оружия и мира без убийств. Представление закончилось, как только я перестал о нём вспоминать. Моё представление о представлении. Кукольный перформанс.

Я получил смс от Кей — она приехала — и пошёл к метро, от двора, в котором я находился, до метро две минуты бабушкиными шагами.

Вся в чёрном. Чёрные волосы, чёрный корсет, чёрная юбка в пол (или это платье?), чёрные массивные ботинки. Чёрный лак на ногтях. Чёрный рюкзак.

«Возьми этот большой чёрный пакет с мусором и отнеси на помойку. Не тащи по асфальту, а то он порвётся и тебе придётся руками собирать остатки еды и осколки разбитой посуды. Как только выкинешь первый пакет, приходи за вторым. Как только вынешь осколки посуды из своей обуви, маленький засранец, ты что, битых тарелок не видел никогда? Вот как только очистишь свою обувь, тогда сможешь зайти домой. И ты не сделаешь этого без моего разрешения».

— Привет, Кей. Тебе не жарко?

— Привет, Рэ. Я всегда так хожу, уже привыкла. Может, зима мне даже больше нравится, чем другие времена года.

— Интересно выглядишь, конечно.

— Ты же всё это видел и раньше. Смотрел невнимательно или не придавал значения?

Предавал свои предпочтения.

— Ну да… Как — то плохо помню..

— Куда пойдём? Я этот район совсем не знаю. Я свободна до вечера, так что жду от тебя предложений.

Конечно, я уже знаю, куда мы пойдём. Там в это время пусто, да и вообще пусто в любое время — за редкими исключениями.

— Пойдём к Яузе.

— Оо, она и здесь течёт? Совсем недалеко от моего дома тоже Яуза, только похожа она там на какой — то ручей. Мы с Ко..

— Давай хотя бы сегодня без этого, а?

— Хорошо — хорошо, прости, хахаха, что — то я..

Да, именно, что — то ты. Мы пошли по длинному тоннелю и вышли на улицу Сергия Радонежского. Было уже действительно жарко, я потел, а Кей только говорила и говорила, не умолкая. Контраст её белой кожи и черной кожи корсета, широкая улыбка, мне казалось, что она выше меня, но непонятно, откуда взялся этот эффект, белый пакет «Спасибо за покупку!», подхваченный порывом ветра, облепил моё лицо, Кей сняла его, засмеялась, грудь слегка подпрыгивала в узком корсете, я улыбнулся, сигарета, зажигалка, затяжка.

— А мне можно сигарету?

— Ты куришь разве?

— Да… Чуть — чуть. Немного. Успокоиться.

— Ты сейчас нервничаешь?

— Нет, просто захотелось покурить.

Я отдал ей свою сигарету, а себе прикурил новую. На некоторые её реплики мне нечего было ответить, я что — то мычал и тянул время.

Мы обогнули музей Рублёва и спустились с горки к набережной. Никакого «Артплэя» ещё не было, был завод «Манометр» — его эмблема и большие часы находились на самом верху здания, на углу, который был ближе к железной дороге.

Мы прошлись по набережной до Таможенного моста, перешли две полосы дороги и стали взбираться вверх. Там росли деревья, кусты и была такая тропинка шириной где — то в пару метров между спуском с этого холма и забором завода «Кристалл». Какие — то овраги со следами костров, пустыми бутылками из — под дешёвого алкоголя, снова грязь, снова дерьмо, Яуза, шлюз, «Плутон», тень.

Мы остановились там, где я уже бывал раньше — несколько больших бетонных блоков стояли на насыпи, на них можно было сидеть и наблюдать за движением на набережной.

— Что, здесь?

— Не нравится?

— Наоборот, я подумала, что здесь будет в самый раз, хотя бы присесть можно, я ногу, кажется, натёрла.

Кей подобрала с земли какую — то газету — одну из немногих чистых — постелила на бетонный блок, села и стала расшнуровывать левый ботинок. Шнуровка длинная, от мыска почти до колена. Я помог ей снять обувь, достал влажную салфетку и аккуратно протёр рану на ноге.

Я держал её за пятку, она ворочалась, говорила, что щекотно, я обрабатывал рану, дул на неё, чтобы быстрее образовалась твёрдая корочка, разглядывал пальцы на её ноге, ногти, маленькие волоски, выдернуть бы их пинцетом, или быстро подпалить зажигалкой, когда она отвернётся, нет, будет вонь — от волос, от Кей, пятка грубая, окрасилась носками или ботинками, но нога не пахнет, ногти аккуратные, фаланги, косточки, белая кожа.

Кей снимает второй ботинок, открывает рюкзак и достаёт из него балетки.

— Как знала — взяла на всякий случай.

«Мы обязательно потанцуем. Веришь мне? Как только коленная чашка встанет на место, на своё изначальное место и перестанет болеть. Хрустит и перекатывается, как печёная картошка. Жжёт и раздражает, руки в мозолях, втягиваю живот и ложусь на кушетку. Правильно вправленная мысль бьёт как ток из розетки, возбуждает и побуждает на действия. Несу себя как могу, как эти ноги мне позволяют, скользят носки по гладкому полу и я всё — таки поскальзываюсь. Ты не умеешь ждать».

Я помогаю Кей с балетками, она встаёт, протягивает мне руку, я поднимаюсь и молчу. Ощущения — будто до сих пор держу её ногу, а не руку. Уголки её губ медленно опускаются. Мы удивлённо хлопаем ресницами как собачки, которые впервые видят друг друга. Она открывает рот, я вижу сначала верхние зубы, затем нижние, краешек языка, ранку на нём, Кей сильно дёргает меня за руку, мой взгляд срывается в сторону, туда, где висит ржавая эмблема завода «Манометр».

— Эй, Пеликан!

Он бесился, когда мы так его называли. Он бросал всё и каждый раз объяснял нам, почему не надо его так называть. Для него это не было обидным или унизительным прозвищем, оно ему просто не нравилось по ряду причин. Когда мы познакомились — почти 20 лет назад — я этих причин не знал.

Мы вместе ходили в музыкальную школу. Сначала я ходил на уроки гитары. Ходил, когда действительно не мог избежать этого, но я старался, старался играть «как надо», старался разрабатывать короткие пухлые пальцы, чтобы лучше брать нужные аккорды. Тем не менее, получалось у меня всё хуже и хуже. Я видел, как играет на гитаре отец, как ему это доставляет удовольствие, он о пальцах вообще не думает и не смотрит на них. Но он не мог меня научить, потому что его хватало на то, чтобы продемонстрировать какие — то моменты, а на обучение — даже в течение пяти минут — его уже не хватало. Он злился, выворачивал руки себе и мне, хуярил по струнам как бешеный и в конце концов забирал у меня гитару. Он злился не на меня, а на себя, потому что умел, но не мог передать умение. Не мог пересадить мне свои руки, свой мозг, свой modus operandi.

Не можешь пересадить — так лучше просто оторви. Чтобы я не ходил на эти уроки. Переломай мне ноги, хотя вы усадите меня в инвалидную коляску и всё равно отвезёте туда. Так что лучше руки. Я потерплю.

Когда я всё — таки доползал до урока, то обычно заставал окончание урока предыдущего — две девчонки играли на мандолине и банджо, а какой — то тощий опарыш подыгрывал им на балалайке. Это были те самые любимцы, которые выступали на любом концерте «народного творчества», доводя до катарсиса пенсионерок, одетых в «старорусские» одежды и поющих про берёзы.

Я сидел на лавке в коридоре и ждал.

Сейчас сблюю. У меня руки не на месте, я то расстёгиваю чехол, в котором лежит гитара, то застёгиваю. Вверх и вниз, вверх и вниз. Чтобы не привлекать внимания, кладу руки под ляжки, стараюсь придавить посильнее. Ещё не поздно уйти, нужно всего лишь встать и мелкими шагами пойти к выходу. Встать и пойти. Гитара, ноты, пойти. Уйти.

Чаще всего уйти я не мог — чувство вины придавливало, вжимало в лавку, и я оставался на экзекуцию.

Время щипковых инструментов выходило, заходил я и начинал щипать свою гитару.

Меня учила женщина. Судя по её поведению — одинокая и несчастная. Принцип обучения у неё был практически тот же, что и у моего отца — ёбнуть по рукам, когда не попадаю в аккорд, прикрикнуть, называть не по имени, а исключительно по фамилии. В ней было что — то привлекательное, но я даже и подумать не мог о том, чтобы, например, вздрочнуть на неё — всё портила манерность, визгливый голос и большой горб на носу. Без этого носа я даже не мог представить, как она могла бы выглядеть.

В итоге до неё дошло, что она не хочет меня учить, а я не хочу учиться, и мы распрощались. Через несколько лет вместо первого этажа я стал ходить на второй — дверь с торжественным названием «Секция духовых инструментов».

Вообще это был зал для занятий балетом или танцами, но другого помещения «не нашлось». Днём там трещали задницы от растяжки, а вечером трещала моя башка от сильного напряжения. Преподавал нам действующий военный, но никаких армейских порядков не насаждал.

В этом балетном зале я и познакомился с Пеликаном. Он играл на саксофоне, мне почему — то достался тенор. Насилие над лёгкими мне нравилось больше, чем насилие над пальцами — всего три клавиши, комбинации нот проще запоминаются. Главное — сливай слюну вовремя, иначе будешь пердеть и булькать, как старый пионерский горн.

Перед занятиями мы с Пеликаном обычно выкуривали по паре сигарет, хотя наш военный был категорически против этого — понятно, что, когда работаешь лёгкими, лучше держаться от дыма подальше. Но кого эти предостережения могли остановить..

Если бы не продолжающиеся уроки сольфеджио, всё могло быть ещё лучше, чем было. Преподаватель была отличная, а я — нет. Я не понимал, не хотел понимать что — то кроме нот и размеров, а принуждение к игре на фортепиано вводило меня в ступор. Я мог напеть несколько мелодий, наигранных в последние полчаса, но сыграть с листа — нет. Пальцы не слушались, глаза искали нужную клавишу по несколько секунд… Двумя руками я вообще не мог играть, мой рабочий палец — указательный на правой руке. И никакой другой.

Нарисуйте скрипичный ключ. Сейчас она будет медленно играть, а я должен записывать ноты, которые она сыграла. В какой октаве..

Когда мы перешли в последний класс и оставался год до выпуска, военный исчез. Пропал бесследно и как — то слишком быстро. Наш оркестр успел дать несколько «концертов», я со своим тенором выступал в школе — разгонялся, чтобы было достаточно громко, лицо сильно краснело, со лба текло, я закрывал глаза, у меня губы звенели и мундштук нагревался как закипающий чайник. Я слышал смех и гогот, «вытри ебало», но было плевать. Ведь я УМЕЛ, а они — нет.

Мы собирались ещё несколько раз без преподавателя, в основном болтали, курили, иногда мы с Пеликаном джемовали — он выдавал отличные импровизации, лидировал, а я под него подстраивался. Потом у нас отобрали инструменты — они были собственностью школы — и мы перестали туда ходить. Саксофон был личным инструментом Пеликана, также он неплохо играл на тромбоне. Я не умел играть больше ни на чём, поэтому иногда просил Пеликана сыграть — слушать хорошую игру мне очень нравилось.

Но живой музыки становилось вокруг нас — и в нас — существенно меньше, однажды она прекратилась совсем. Мы заходили к Пеликану в дом (частный дом в коттеджном посёлке), поднимались на второй этаж в его комнату и играли в плэйстейшн, нинтендо и хрен знает что ещё — у него было всё.

— Рэ, пойдём покурим!

Пеликан заметно картавил — и это был ещё один повод для подколов. Но не было бы их, если бы не его реакция — он сначала смеялся (типа понял шутку и умеет смеяться над собой), потом вспыхивал и через пару секунд становился серьёзным, как школьный учитель, увидевший кучку говна на своём стуле. Лицо не выражало эмоций, но глаза по — прежнему горели. Он глубоко затягивался и со свистом выпускал дым обратно, щурясь и подтягивая сползающие штаны. Мы курили в просторном туалете рядом с его комнатой, но никакой вентиляции там не было, дым разъедал глаза, впитывался в одежду и мне приходилось чаще её стирать.

— Рэ, а что там Дэнни? Давно его не видел.

— С ним всё нормально, немного замкнулся в себе после того, как стал свидетелем повешения Вика.

— Вик..

— Ну тот самый, который хотел играть в нашем оркестре, но что — то там не получилось.

— И он из — за этого что ли?

— Нет.

— А из — за чего?

— Пеликан, я не знаю. Я ведь тоже с ним тесно не общался. Дэнни говорил, что у него нашли ВИЧ.

— Бля… ВИЧ, значит. И Дэнни видел, как он повесился?

Дэнни знал, что Вик повесится. Они дружили давно и доверия в их дружбе было больше, чем в подавляющем большинстве семей. Вик не сказал Дэнни об обстоятельствах заражения, рассказал только о результатах анализов. Попросил не уговаривать, не злить попытками уговоров, просто не расстраивать в его последние несколько дней. Когда Вик написал завещание (кремация, никаких крестов и кладбищ, никаких обрядов, никакой церкви) и передал его Дэнни, они сходили в лес и определились с местом. День они выбрали заранее — 29 ноября. Как Дэнни вообще согласился на подобное — я не знаю. Я хорошо общался с Дэнни, но до уровня их дружбы с Виком мне было далеко. Как только они вышли из подъезда, пошёл сильный дождь, но смерть решили не отменять. Петля уже была приготовлена и привязана к толстой дубовой ветке вчера днём. Вик был в кожаной куртке, своих любимых рваных джинсах и почти убитых кедах. Дэнни оделся теплее, зная, ЧТО ему предстоит — длинный непромокаемый плащ и ботинки на толстой подошве. Но они почему — то передумали — Дэнни не говорит, почему — сняли петлю и пошли домой к Вику. Сняли люстру с крюка, привязали туда петлю, Дэнни выбил стул из — под Вика по его команде. Дэнни больше ничего особо не говорит, а я и не расспрашиваю — как бы он сам сейчас не повесился или не съехал с дорожки.

— Да, зашёл домой не вовремя, Вик же не закрывается никогда.

— Не успел вытащить?

— Нет.

Пеликан смакует ситуацию, я знаю, что он ставит себя на место Вика, и он вздрагивает всем телом, когда я толкаю его в плечо.

— Бля, Рэ, надо навестить Дэнни как — нибудь. Отвлечь, развлечь.

— Можно, я не против.

Я правда был не против. Мы придём, попытаемся вытащить его, расшевелить, смыслы и ожидания, нужно ли это Дэнни, Пеликан не знает же, как там всё на самом деле было, и никто пока не знает — кроме меня, а может, я тоже не знаю правды, у меня есть только слова, Дэнни сейчас как пакет на голову надели — он задыхается, потому что ему нужно с кем — то поделиться, он задыхается, потому что не может ни с кем поделиться, дёргается и плачет, но не на людях, и не дома даже — внешне он тот же Дэнни для всех, а что мать Вика, его отец — приняли они выбор сына, нет — я не знаю, поэтому Дэнни сейчас совсем один, курит, и кашляет, и не может откашляться.

Раньше я заходил к Дэнни домой, даже когда его не было — я трахал его мать. Я до сих пор её трахаю.

Она так мурлычет. Но Фил точно её не ебёт. Его и дома-то не бывает. Ему ещё нет полтинника, он не бухает как конь, даже не курит — я не специалист по урологическим или психологическим проблемам, но неужели у него уже не стоит? Или дело в ней?

У меня нет братьев или сестёр, и хорошо — не люблю внутривидовую конкуренцию, тем более — внутри семьи. Ма после того, как родила меня, быстро пришла в форму, но по старым фото не видно, чтобы она вообще её теряла. Она занимается танцами, медитирует — следит за собой так, как она это себе представляет. И получается совсем неплохо — пресс качает плюс ко всему. Только курит — а я не выношу запаха именно её табачного дыма.

Сейчас мне дерьмово. История с Виком расшатала мои нервы, хотя этого никто не видит — я сдерживаюсь как могу. Если бы я не рассказал Рэ о том, как на самом деле ушёл Вик, я, наверное, уже сам бы отправился по его свежим следам.

Я не знаю, был ли Вик геем или нет, мне всё равно по большому счёту, это ничего не изменило бы тогда и тем более не изменит сейчас. Мы говорили о многом, но не обсуждали, кто с кем трахается — кроме случаев, когда была возможность поиметь какую — нибудь псевдонимфоманку, которая шептала, пока я надрачивал и вставлял, что «ей нужно всего лишь поебаться, всего лишь почувствовать хуй, никаких обязательств, в среду и пятницу пару раз в день». Блядища. Она не выбирала. В среду я был уже пятым, зато в пятницу — всего лишь вторым. Первым всегда был её сводный брат.

Я рассказывал Вику, как физически ощущаю присутствие в её пизде всех членов, что там были до меня, как я трусь об них своим членом, чужие волосы неприятно колются, но остановиться и не ебать её я почему — то тоже не могу. Лобок, смеётся он, заставь её побрить лобок и зону вокруг пизды, тогда тебе даже понравится и оргазм будет ярче.

Вик был прав — удовольствия от этой сучки я не получал. Были и другие, с ними было хорошо, но такой внутренней энергии, которая захватывала меня по средам и пятницам, у них не было. И я продолжал пялить эту корову.

У Вика была одна девушка. Но теперь мне в голову лезут мысли о его возможном «гействе».. Была ли эта девушка всего лишь громоотводом? Нет, я не хочу в этом разбираться. Я говорил с ней после того, как Вик повесился — она места себе не находила, всё плакала и плакала, садилась на диван, поджимала колени и плакала, рыдала и корчилась от осознания. Она тоже знала, что Вик болен.

Трудно сделать то, что сделал я. Выбить стул. Когда кто — то из вас окажется на моём месте, при всех этих обстоятельствах и ограничениях, условностях окружающего мира, в том самом дворе между двумя пятиэтажками — за и против — тогда расскажете мне потом, как вы поступили или не смогли поступить.

Мы не стали ничего делать в лесу, потому что это вызвало бы подозрения. Мне они не нужны. Следы опять же… Да и кто в такой дождь попёрся бы в лес? Грибы, ага. Мне бы потом эти грибы в жопу по одному засунули. Когда мы пришли к тому дубу, мы уже сильно промокли, замёрзли, меня и без погоды знобило. Вик что — то неразборчиво буркнул, я попросил его повторить.

— Домой. Берём петлю и уёбываем домой.

По пути сюда мы тоже буквально парой фраз перекинулись — как раз о том, что лучше найти другое место. Я слегка охуел, когда он решил сделать это дома. Но, может, и к лучшему. «Домой» — это последнее слово, которое я слышал от Вика перед смертью.

Мы знали, как пройти так, чтобы никто не видел нас вместе. Также я помнил, что у Вика до завтра никого не будет дома. И мне же предстояло сообщить родителям о случившемся, но сначала — копам и «скорой». Типа я пришёл в гости и так далее, а тут — вот так. Мою дрожь, мой испуг, мой страх можно и не скрывать перед врачами и копами — у меня же потеря, пиздец в жизни, истерика и нервное истощение. Я не имел представления, как я буду себя вести и каким будет моё состояние. Может, я потеряю сознание от увиденного. Кто знает.

Мы пришли домой к Вику. В подъезде было душно, влажные следы быстро высыхали, поэтому вряд ли кто — то определит, во сколько я здесь появился. Я очень хотел курить, но ни Вик, ни его родители не курили, а на балконе меня могли заметить. Вместо сигареты я взял пластиковую трубочку для коктейлей, но сильно нервничал, и вместо того, чтобы имитировать курение, грыз её и глотал пластиковые ошмётки. Вик ходил по квартире туда — сюда, я сидел на диване и смотрел в одну точку. Он принёс стул, залез на него, снял с крюка люстру, но, видимо, забыл, что к люстре идут провода и она держится теперь на них. Слез, ушёл в коридор, громыхал там ящиками с инструментами, вернулся с пассатижами и одним движением откусил провода. Люстра упала на пол, осколки разлетелись во все стороны. Вик переоделся — теперь на нём был чёрный свитер с горлом, но джинсы и кеды всё те же. Тёмные волосы зачёсаны назад, слегка растрёпанные на висках.

Ещё несколько минут — и его не будет. Внутри меня росла дрожь, и хотя я сегодня ничего не ел, тошнота так и накатывала, я не сдержался и меня вырвало желудочным соком. Потекли слёзы, я не пытался их смахнуть или вытереть.

— Что, и всё? Вот так просто, Вик?

Он не отвечал. Сосредоточился на проверке узлов, дёргает верёвку в разные стороны. Проверив, приносит своё «завещание» — порванный лист бумаги с текстом на нём — демонстрирует его мне и кладёт на стол, поверх своего ноутбука. У Вика рука в крови, но ему похуй, мне похуй, меня разрывают спазмы и всхлипы, желудочный сок противно обжигает горло.

Вик ходит аккуратно, чтобы не вляпаться в мои проблёвы. Наконец он перестаёт метаться и останавливается напротив меня. Я поднимаю глаза, слёзы всё так же текут, он протягивает мне руки, я пытаюсь встать, не могу, он тянет меня с такой силой, будто я ничто, будто я ничего не вешу. Он обнимает меня, а я не могу пошевелиться, не могу так же крепко обнять его, руки болтаются как поломанные ветки, я сам как поломанная ветка, волокнами наружу.

Вены на шее вздулись и пульсируют, воздуха не хватает, одышка, кислородное голодание, Вик отпускает меня и встаёт на стул. Накидывает петлю, затягивает. Ловит мой взгляд, подмигивает, улыбается, не разжимая губ, кивает на дверь. Слабость усиливается, меня трясёт, мотает из стороны в сторону, я спотыкаюсь, задеваю угол дивана, падаю, выползаю из комнаты, прикрывая дверь.

Голова кружится, щипаю себя, чтобы оставаться в сознании, глаза закрываются, что, блядь, коридор, коврик, крупицы грязи с улицы, странный узор, мягкий ворс, тёплый мягкий ворсистый коврик, нужно будет прибраться, слишком светло, здесь СЛИШКОМ светло, пахнет пылью, пахнет дождём, дождём, пылью и влагой, сыростью. Спрыгни сам, не заставляй меня бить, не заставляй меня вышибать этот массивный стул. Просто оступись, несчастный случай, не самый лучший день и метод, узор на пальцах практически не виден, они меня не найдут, они меня не заподозрят, я сброшу старую кожу, вставлю цветные линзы, ползи и извивайся как змея, как безвольное говно, никаких «нет», никаких «не надо» не было сказано, а зачем, мы каждую секунду делаем выбор, Вик выбрал, шансы и прогнозы ничего не значили — пустые цифры, я не смог разгадать этот код, я в порядке, Вик, я в полном дерьме.

И вытаскивал его из петли не я.

Звонил телефон. Я в полусне шарил по карманам, хотя обычно я всегда знаю, в каком кармане он лежит. Звонил не мой телефон.

Я перевернулся с живота на спину, попытался встать, не получилось, сел, челюсть болела как после хорошей драки. Телефон продолжал звонить, я мотал головой из стороны в сторону, чтобы хоть как — то вернуться в реальность этой квартиры. Не могу встать. Опираясь на руки и колени, ползу в комнату, в которой Вик. он лежит на полу, не двигается, петля на шее. Что… Крюк вырван из потолка. Я подползаю ближе, пахнет дерьмом, но я не придаю этому значения, Вик лежит лицом вниз, толкаю его рукой в бок, чего я ожидал — непонятно, у него всё получилось, у него всё получилось, а как же, о чём он думал, я с размаху бью его под рёбра, ещё и ещё, рукой, ногой, ёбаный мудак, какого хуя, у тебя всё получилось, уже реву я, сидя в собственной моче, зеркало напротив не искажает моего лица, потому что лица уже нет.

На хуй, появились силы, встаю, забираю свои вещи, на улице уже темно, иду на балкон — второй этаж, будет легко и просто, согнуть ноги, чтобы мягче приземлиться, закрываю балконную дверь, когда начинают звонить во входную. Нет — нет — нет, меня никто не увидит, меня никто не найдёт, хахаха, дождь, грязно внизу, прыгаю, нет, ещё пара секунд, вот теперь прыгаю, скольжу на заднице какое — то время, поднимаюсь и бегу.

Бегу, бегу, бегу, бегу, бегу.

Осознание бежит медленнее, но оно всё равно меня нагонит, доберётся до меня и сожжёт изнутри.

Бегу, бегу, бегу, бегу, бегу.

Ливень со снегом. Неудобно бежать на непослушных ногах, несколько раз я так растягиваюсь, что яйца трещат, Кей, подруга Рэ, мне позавидовала бы, но яиц у неё нет, трещать нечему, она садится на шпагат и вытягивает руки параллельно раскинутым ногам, смеётся и поправляет волосы, милая девочка, асфальт сначала темнеет, потом заканчивается, ветки, стволы, столбы, никто меня не найдёт, никто не видел и не вспомнит.

Лужа рябит от ветра, сантиметровые волны бегут от одного края к другому. Всасываю воду, мне очень хочется пить. Никакого выраженного вкуса не чувствую, пью ещё и ещё, протираю лицо, встаю и иду домой.

Меня никто не ищет.

— Научи меня, делать так, чтобы тебе понравилось.

Стало ещё жарче, я не представляю, как Кей чувствует себя в своей чёрной оболочке. Я тяну за шнурок корсета. Она гладит меня по голове, сжимает шею, проводит пальцами по подбородку — щетина, пальцы нежные, у неё такие наивные глаза, удивлённые и наивные, она знает, чего она хочет.

Я расшнуровываю корсет, кладу его на один из бетонных блоков. Кей затянула его так сильно, что на теле остались красные полоски — на рёбрах, под грудью, на самой груди. Кей чувствует себя беззащитной, пытается прикрыть грудь руками, смеётся невпопад и как — то совсем не сексуально. Она стесняется не меня — она уверена, что она некрасивая, не такая, какую можно полюбить и с которой можно заняться любовью.

Ты, сука, говорю я тихо, даже нежно, с какой — то любовью в голосе, ты не равна мне, я делаю одолжение, находясь с тобой здесь и сейчас. Ты охуевшая тварь, если можешь думать иначе, если даже подумаешь о том, чтобы думать. Мне не нужны твои мозги, у меня не стоит от твоих слов, от твоих интонаций и пауз, твой словарный запас беден, ты компенсируешь это яркостью эмоций, выразительный взмах рукой как подсказка, как вопль о помощи — «помоги мне, помоги, скажи сам или продолжи моё предложение». Ты, сука, — я повышаю голос, не срываясь на крик, — уже любишь меня, а что есть любовь, как не желание терпеть унижения, грязь, что это — любовь, как не осознание своего места в отношениях, своего прямого и простого как хуй предназначения — подчиняться, молчать, давать и быть благодарной. Ну, ну, открой глазки, пусть реснички просохнут, они, когда мокрые, так отвратительно слипаются. Ты, сука, — я вынужден закричать, — всё правильно понимаешь, не прикидывайся. Можешь «зачтокать» хоть всю свою ссаную жизнь, кому отвечать, как не тебе? Хочешь? Нет, ты хочешь или нет? Ну давай, давай Я тебе отвечу, — продолжаю кричать я. Тебе так удобнее, тебе всё это нравится и ты будешь продолжать, потому что если случится так, что мы перестанем, попробуй представить, кто о тебе позаботится, кто отвесит пощёчину, чтобы ты испытывала те, так сильно необходимые тебе низменные инстинкты и эмоции, ты, — я снова перехожу на ласковый шёпот и глажу её по лобку, — уродливая жирная сука.

Я знаю куски её прошлого только с её же слов, но некоторые моменты в поведении подтверждают, что если не всё, то многое именно так и было.

Кей убирает руки от груди, прижимается ко мне и целует, засасывает и чистит своим языком самые труднодоступные места. У неё большая грудь, я хочу её трогать и мять, но Кей так сильно прижалась ко мне, что я не могу просунуть руку между нашими телами. Нехотя обнимаю, провожу руками по спине вверх и вниз, хватаю за жопу, сильно, Кей чуть не откусывает мне язык. Отстраняется от меня, берёт какие — то газеты, рассыпает их у моих ног и встаёт на колени. По — простому вытирает рот рукой, слева направо.

— У меня минет никак не получается. Научишь?

— Как я могу тебя научить? Будем вместе сосать мой член?

— Да… Ой, нет, ты просто говори, когда тебе хорошо, а когда не очень.

Она откидывает волосы с лица и ждёт. Не самое подходящее время, чтобы объяснять, что всё индивидуально, нет одинаковых членов, губ, ртов, языков, что если тебе хочется, ты найдёшь способ, найдёшь нужную глубину и скорость.

Кей не хочет сама доставать мой хуй. Я беру влажные салфетки, протираю свои руки, даю чистую салфетку Кей. Расстёгиваю ремень, пуговицу, ширинку и даю шортам упасть. Снимаю трусы.

Всё уже готово.

Кей проводит руками по моим ляжкам, ногтями впивается в задницу, улыбается, подвигается ближе, обхватывает одной рукой член и дрочит. Несколько секунд. Рассматривает его, облизывается, берёт в рот. Ничего нового, ничего необычного — она просто старается добросовестно сделать свою работу. Но у меня нет желания «учить» её. А у неё нет способностей к обучению.

Нужно повторить то, что я видел. В точности, в деталях до самой последней капельки пота. Язычок совершает три движения вниз по нёбу, чтобы четвёртым выплюнуть осколки зубов, смешанных с кровью и слюной. Нужно совершить столько «четвёртых движений», сколько потребуется, чтобы во рту не осталось кровяного желе. Собирать осколки и кровь, сплёвывать, вытирать остатки с губ. Повторить.

— Я правильно делаю?

Плохая привычка — отвлечённые разговоры во время траха.

— Да, мне хорошо.

— Я устала, хахахаха. Прости.

Тогда просто не двигайся. Я сам тебя выебу. Держи голову прямо, у тебя такие густые волосы — сплошное удовольствие, не бойся, я их не вырву, просто подержусь за них, закрою тебе уши, пробиваться к тебе сквозь слуховые каналы — бесполезная трата времени и слов, которые ты не воспринимаешь. Я подарю тебе кольцо, такое же большое и круглое, как твой рот. Я не знаю точных размеров, но это уже дело техники, дело моего отношения к тебе, гибкая девочка. Гибкая, как твоё же представление о любви.

— Тогда теперь моя очередь.

Кей ещё немного подрочила мне, подёргала мошонку, затем я попросил её лечь на бетонный блок. Что она и сделала, широко расставив ноги. Юбку и обувь она не снимала.

Теперь на колени встал я. Гладил её по животу, играл с сосками, она схватила мою руку и засунула один из пальцев себе в рот. Когда мне надоело, я освободился и засунул этот палец ей в пизду. Выбритая, но не очень гладко, некоторые волоски сильно отросли или вовсе не подвергались бритью. Я приблизился — ничем не пахнет, кажется, что снаружи кожи больше, чем нужно, но она мягкая, податливая, я легко её раздвигаю и вылизываю Кей, не вынимая палец.

«— Кей, как вы себя чувствуете? Из чего состоит ваш рацион? Выпиваете? Курите? Как вы думаете, чем обусловлены высыпания на коже слева и справа от влагалища? Какая связь с частотой и жёсткостью половых актов? Небольшие тонкие надрезы, трещинки, лопнувшие сосуды, хорошая капиллярная сеть, устойчивый, ничем не затруднённый приток крови — вам не обязательно знать мелочей, мы возьмём у вас мазки и кусочки ткани для исследований. Больно не будет, скорее неприятно. Вы не видите, что у вас внутри, и не увидите, пока не почувствуете — эрозия шейки, выпадение матки… У вас кровь густая, как ваши волосы. У меня нет цели лишить вас желания, мы всего лишь лишим вас возможности — на какое — то время. Для вашего же здоровья».

— Я хочу твой хуй.

Поднимаюсь, отряхиваю колени, кладу ноги Кей себе на плечи и вставляю. Она сдавливает ногами мою голову; внутри её пизда намного меньше, чем казалась снаружи, Кей стонет, что я ебу не её саму, а матку. Притормаживаю.

— Нет — нет — нет, продолжай.

Я предлагаю сменить позу. На члене кровь.

— Месячные?

— Нет. До них ещё пару недель. Так, ерунда, не обращай внимания.

Разворачиваю Кей лицом к дереву, поднимаю юбку, вставляю. Она держится за дерево, стонет и всхлипывает, я держусь за её грудь — она не помещается в моей ладони, тем лучше — я больше люблю соски, перекатываю их между пальцами, мне важно само ощущение, сам факт соприкосновения соска и подушечки пальца, твёрдый, волоски на ореоле и вокруг неё, нервные окончания, мне даже не интересна твоя задница, Кей, как и сама возможность воспользоваться твоей дыркой.

— Становится больно.

Я сажаю Кей на бетонный блок, прошу её поставить ноги на него же. Подхожу, мы целуемся, она ложится на спину, мышцы её влагалища напрягаются — мне понадобилось всего несколько движений — и я готов. Сперма стекает с лобка Кей, вытекает из её пизды, смешанная с кровью, скрывает все эти плохо выбритые участки, время вязнет в этом потоке, Кей оживает, когда я вытираю выделения влажной салфеткой, мягко прикасаясь ко всё ещё возбуждённой коже. Она ведёт себя как ребёнок после посещения зоопарка.

— Уууф, ну, было круто, хахахахаха. Спасибо!

Кей приподнимается, садится на бетонный блок, массирует грудь.

— Интересно, нас кто — нибудь видел?

— Тебя это сильно волнует?

— Нуу. в какой — то степени, хахаха. Меня бы возбуждала слежка, если бы я точно о ней знала. А так..

Красный. Первым делом нужно перейти на красный. Нежный розовый — не мой цвет, значит кровь не приливает в необходимом количестве. Кому будет нужна эта донорская доза? Её просто не примут. А если примут, то не станут никому переливать. Твой гематоген — это я. Мощная струя выбивает все недосказанности и утайки из — под ободка твоего унитаза, из — под ободка твоих глаз, каблуки высекают искры, подсвечивая пляски близких к бытовому помешательству. Твоя искра — это я. Одна единственная. Тебе хватит, ты всё равно не сможешь её переварить, не сможешь потушить или разжечь заново. Когда низкие облака скрывают верхних жителей Москвы — сити, нет никого, кто бы сомневался в их существовании. Тебе легче просто поебаться со мной, чем объяснять, почему это невозможно. Легче, чем объяснять, куда исчезло НЕТ из твоего личного набора слов.

Кей принялась шнуровать свой корсет. Я уже натянул шорты и курил, разглядывая масляные разводы на Яузе сквозь ветки деревьев. Какое продолжение тут просматривается? Как бы это выяснить ненавязчиво, скользнув рукой под тугой каркас корсета, вылизав её наждачной бумагой — ей это понравится, низким голосом нависнуть в пригородной электричке, объявляя станции, на которых она уже не сможет выйти, что дальше, Кей, мы могли бы поспать, но кровать слишком узкая для двоих.

— Хочу ещё, только не здесь.

И не сегодня — сначала вытри кровь с моих губ, она безвкусна, как ты иногда, но она ярче, её лучше видно, она привлекает ненужное внимание, в следующий раз я покрашу тебе ногти — твоей собственной вагинальной кровью. Ты не так часто их красишь, но обычно выбираешь оттенки менструального цикла.

— Я готова. Пойдём?

— Ты домой?

— Да, обещала помочь бабушке с какой — то хернёй по дому.

— Бабушка тоже считает это хернёй?

— Хахаха, я не знаю. Просто обещала помочь и всё.

— Тогда пойдём.

Кей в балетках, кровавая мозоль отчётливо видна в её походке — она прихрамывает. Я беру её под руку, мы идём и молчим.

Около метро мы прощаемся, договариваемся, что пообщаемся чуть позже и Кей, уже спускаясь по лестнице в тоннель, вполоборота кричит:

—

Нет, не кричит. И это не Кей.

Она медленно наступает на ступеньки и не оборачивается. Постепенно теряется из виду, замолкает шум опаздывающих электричек.

«Кости. От неё остались только кости. Но ничего, потом она располнела на гормональных. Пухленькая, как обожравшийся щенок. И такая же неуклюжая, движения стали плавными, долгими, контроля над ними стало меньше, реакции замедлились. Кушала столько же или даже меньше, но всё выблёвывала в туалете или в ванной, включив душ на полную — думала, никто не услышит. Ха, внимания только привлекала больше. Теперь её легко обездвижить, можно, конечно, подстраховаться и привязать к стулу или к кровати, как раньше, но она всё равно далеко не уйдёт и кричать не будет. Тут же не только гормональные. Да хоть обкричись».

Кей вообще не кричит. Она молчит и использует силу.

Впервые я попробовал траву именно с Пеликаном. Мы встретились около дома культуры минут за 15 до начала занятий, весной, и это был один из редких дней, когда мне не хотелось играть даже на любимом духовом инструменте. Вместо этого можно было пойти попинать мяч или подёргать рычажки контроллера плэйстейшн, ни в одном из этих занятий сильно не напрягаясь. Но я выбрал тенор и общество Пеликана.

Он веселился как обычно, скакал по ступеням, картавил свои безобидные проклятия и курил практически без перерывов. Всё — таки остановился, подошёл ко мне вплотную и зашептал, шагая на месте и извиваясь как раненый удав:

— Теперь твоя очередь.

Улыбнулся, широко, насколько позволил рот, поправил серьгу в ухе и вынул из кофра самокрутку.

— Что это?

Я был недостаточно испорченным, чтобы прочитать этот жест. Секс и рок — н—ролл уже есть, а о наркотиках я не думал — любые мысли отшибало "Очаковское крепкое", 2.25 после обеда.

— Покури.

— Я уже накурился, не хочу сейчас.

— Так, Рэ, ты меня обижаешь. Поджигай и затягивайся, только дым задержи, не выдыхай сразу.

Хуй с тобой, Пеликан.

Он бьёт мне с правой в плечо, я замахиваюсь ногой, Пеликан закрывает яйца и грудь руками. У него зубы сейчас от такой улыбки повываливаются, думаю я, и глаза — он таращится на меня, ждёт, волосы взъерошены, блядь, королевский пингвин — я пытаюсь вспомнить размеры. Раскуриваю. Вдыхаю. Задерживаю. Секунд на 5–7. Выдыхаю.

— Ещё, ещё!

— пингвин засуетился, забегал вокруг меня, хлопая ластами и хватая себя за щёки. Или он бил себя по щекам, потому что пальцев на ластах нет. У меня нет для тебя рыбки, думаю я, можем вместе сходить и купить, если настаиваешь.

Я делаю вторую затяжку. Задерживаю. 5–7 секунд. Выдыхаю. Отдаю самокрутку пингвину. Он трёт глаза и спрашивает, курлыкает и пищит, мне трудно его понять. Я прикладываю усилия:

— Ну как?

— Хорошо. Смешно и расслабленно.

— Отлично! Сейчас я добью и пойдём разыграемся.

Во что пингвин хочет играть? У меня нет с собой рыбы. А у него нет яиц — не потому, что я их не вижу, а потому что он не самец? Ну, я так думаю. Если бы у него было яйцо, мы могли бы сыграть в «я, пингвин, несу яйцо». Проигравший моет вольер и выносит дерьмо.

Эти внутренние диалоги меня сильно рассмешили, перестать смеяться я не мог, сделал небольшой перерыв, когда пингвин, мыча и толкаясь, протянул мне клюв с зажатым в нём пузырьком — капли для глаз. «Нафтизин» или что — то вроде.

— Закапай себе в каждый глаз по несколько капель, а то нас спалят. Рэ, я серьёзно, давай уже.

— с деланной обеспокоенностью чирикал он. Я не понимал причины его беспокойства. Глаза. Капли. Где связь? Можно надеть очки. Нет, наш военный будет против — типа всё строго, типа мы — его личная духовая гвардия, «пойдёшь служить в оркестр — тебя ещё и в жопу поцелуют, и трубу будут натирать каждый день». Натирать трубу каждый день… Дуть в трубу… Кто будет дуть в мою трубу? Надо не дуть, а играть, издавать приятные звуки, когда хранилище переполнится, всё выйдет наружу… Клапан. Надави на клапан — и потечёт. И это в армии?! Дунь мне в жопу, полковник, а то на клапан давит. И всё выйдет наружу, потечёт, как..

— Рэ, пошли. Ты весь флакон уже вылил себе на ебало.

Пингвин или Пеликан выхватил у меня пузырёк, залил мне глаза какой — то хуйнёй, вызывающей слёзы, и начал подталкивать ко входу в дом культуры. Я отбивался, искал платок, чтобы протереть глаза и лицо. Нашёл. Как — то неуклюже вытер влагу или, скорее, просто размазал её. Когда мы вошли, военного ещё не было, трое наших сидели над каким — то журналом с обзором игр, инструменты стояли в стороне.

Один из оркестрантов, Пит, подняв глаза от журнала:

— О, Пеликан, ну ты как всегда. Играть — то сможешь?

Пеликан промолчал, вытащил саксофон, проверил клавиши, мундштук и заиграл.

— Что за..

— прошипел Пит. Metallica, «Unforgiven». Пеликан закрыл глаза, лицо покраснело, на лбу проступили вены, он сосредоточился на саксе, на нотах — никаких промахов, пальцы работают как запрограммированные, медь инструмента блестит, плавится от нагнетаемой силы и тут же становится крепче, пропитанная драйвом и уверенностью Пеликана. Таким я его ещё не видел. Я видел распиздяя, способного на слабые шуточки, нескладного и многими презираемого чувака, которому эти уроки «игры на духовых инструментах» не очень-то и нужны.

Когда Пеликан закончил, Пит сглотнул (несколько минут, пока длилась музыка, он сидел с приоткрытым ртом, большая родинка на подбородке слева казалась ещё больше и уродливее, волоски, торчащие из неё, ещё длиннее и

— Да пошёл ты, Пеликанчик. Мы не за этим сюда приходим. Техника игры, техника дыхания, постановка пальцев

их было ещё меньше, всего лишь парочка кудрявых лобковых волосков).

— и всё такое, нотная грамота. Я тоже так могу. Что сыграть, парни?

Парни притихли, слегка посмеиваясь над ситуацией. Толстый вытирал свежие сопли, засунув руку в раструб тубы по самое плечо. Поросячьи глазки хитро блестели, сквозь сетку рваных джинсов между ног просвечивали узкие для его размеров трусы. Остальные делали вид, что в журнале интереснее.

— Ну? Да и хер с вами. Отлично.

И он, откашлявшись, затянул «Полюшко». Это был его финиш и непередаваемый пиздец для окружающих.

Я сначала не поверил, что он будет исполнять именно это произведение. Мы эту срань учим с самого первого урока, мало того, повторяем каждые два — три занятия — кто не сможет это сыграть? Пит тормозит на середине. Прикинув, что делает не то, чего от него якобы ожидает его «группа поддержки», он принимается за «Прощание славянки».

Толстый ржёт в раструб, Пеликан стоит и меряет взглядом Пита, а у меня начинается истерика — я сажусь на стул, содрогаюсь от смеха вместе с ним, хочу закрыть лицо руками, но музыка внезапно обрывается и стула подо мной уже нет. Я падаю на задницу, но приступ дикого хохота не отступает.

— Ты, блядь, горшок хуев! Что здесь смешного?

Пит выбил стул из — под меня, его труба улетела в сторону, он вжал голову в плечи, широко расставил руки и орал на меня.

— Тоже накурился что ли? Опустился до уровня Пеликана? Я думал, что ты. что ты..

Сквозь слёзы он казался более жалким, чем обычно — и без того непропорциональное лицо искажалось, вода преломляла последние узнаваемые черты. Я тоже думал, Пит, что ты слишком правильный. Как видишь, я не ошибся.

Пита никто не поддержал. Но и явно против не выступил. Пеликан помог мне подняться, я расчехлил свой тенор и мы начали джемовать, как всегда — Пеликан задаёт ритм, я его дополняю. Пит сидит на стуле, будто пережил переломный момент в своей жизни — потный, с отсутствующим взглядом, щёлкает суставами на пальцах.

Трава подействовала хорошо — появилась та лёгкость и раскрепощённость, которой не было раньше, пальцы гнулись легче, выдох ощущался бесконечностью, я мог играть и играть без остановки, без перерывов, какое там «Полюшко», Брамс, военные марши или упражнения для «разминки суставов» — даже Пеликан, стоящий в метре от меня, был не более чем иллюзией, временным напарником, он подносил ноты и мне нужно было только озвучить их, придать им вес, ноты весят не больше воздуха, которым я их извлекаю, не больше нажатия нужной клавиши, но каждая из них несёт в себе и меня, моё желание и мою страсть.

Деревянный пол скрипит и стонет, подвывая в такт нашей импровизации. Я чувствую, что выдыхаюсь, открываю один глаз и смотрю на Пеликана — он уже не играет, сидит, закинув ногу на ногу, и смотрит на меня. Коду — он делает движение рукой от груди вниз, к колену. Заканчиваю. Пеликан протягивает бутылку воды, «с газом», читаю на этикетке, и говорю, что не пью такую. Но другой нет, пить хочется так, будто я один — целое стадо слонов. Откручиваю крышку и пью чем угодно, только не ртом — бутылку хорошо растрясли. Пеликан доволен.

Мы зачехляем инструменты и уходим — «учитель» так и не появился.

Я поужинал у Пеликана, а потом пошёл к Дэнни — обычно мы просто сидели, говорили на любые темы, фоном шла какая — нибудь музыка и сигареты.

Дэнни был, наверное, самым дерьмовым вариантом ребёнка для своих родителей — замкнутым, грубым, говорящим только то, что думает, а не то, чего от него ждут услышать, задававшим неудобные вопросы и беспощадным критиком «устройства жизни», которое пытались навязать ему родственники. Но в нашем с ним общении никакого напряга не было, никакого подыгрывания, мы не уступали друг другу ни в чём, даже в вопросе, который не имел ни для одного из нас принципиального значения. Мы оба ценили честность.

Иногда к нам заглядывала мать Дэнни — он был против, но с ней было интересно, она могла поддержать любой разговор не на уровне «да — нет — не знаю», а на уровне чётких аргументов или контраргументов. Она была начитана, у неё было пара высших образований и грамотная речь, её было приятно слушать. Мало того, она и выглядела отлично — держала себя в форме настолько хорошей, что сравнивать её с другими женщинами — матерями моих друзей и знакомых — было бессмысленно.

И я не понимал, почему она выбрала себе такого мужа — отца Дэнни — бесхарактерного мужика, понятия не имеющего о силе воли и вообще о том, что он делает здесь. У него есть хуй, а остальное не важно — так он считал. Но хуй исчезал, как только он оказывался рядом с мамой Дэнни. Её звали Миднайт. Как зовут отца Дэнни, я узнал тогда, когда случайно увидел его свидетельство о рождении — Фил. Он ни разу не представился, хотя часто был где — то поблизости, буквально путался под ногами из — за своего невысокого роста.

Дэнни психовал, когда приходила Миднайт. Сначала он просил её уйти по — хорошему, мягко, двумя словами максимум — «уйди» и «выйди», тем голосом, который он прячет за вызовом в глазах. Если она пропускала его реплики мимо ушей (а Дэнни считал, что это он бьёт в молоко, не находит нужных, побуждающих слов), Дэнни чаще всего бил зажигалкой по столу, хватал сигареты и уходил. Миднайт складывала руки на груди и смотрела в окно несколько минут, она не ждала, что Дэнни вернётся — он ни разу этого не делал — но и не испытывала каких — то видимых эмоций, внушала ощущение, что всё именно так и должно быть. Мы могли ещё какое — то время поговорить, но я быстро начинал чувствовать свою вину перед Дэнни (несколько раз я вслух был не против, чтобы Миднайт осталась — она нас ни в чём не ограничивала, не было запретных или неудобных тем; Дэнни на говно исходил, но оставался и слушал, не участвуя) и сворачивал беседу. В коридоре Фил всё время возился с одной и той же розеткой — то провода не те, то вид у неё не тот, то висит неровно. Я одевался и уходил. Как правило, Дэнни был уже не дома и я не звонил ему, чтобы узнать, где он — боялся вызвать очередную вспышку ярости.

Но каждый раз Дэнни сам выходил на связь — так, будто ничего не было, будто я не задевал его своим поведением и Миднайт не бесила своей навязчивостью (как видел это Дэнни).

В этот вечер Миднайт не появлялась, я ушёл поздно ночью, обдумывая новый опыт с травой. Ночью мысли лучше структурированы, я могу сам для себя понять, ЧТО произошло и ЧТО с этим делать дальше, или не делать, а оставить в пережитом, вспоминать, но не помнить. Кратковременные отсветы, так случается, намного полезнее длительных обдумываний, затяжных рассуждений, когда ты мечешься между уже вроде бы принятым решением и ещё несколькими, «тоже неплохими». Баланс не выравнивается, знака «равно» не существует, его никогда не существовало, я не смогу его придумать, я не знаю, я боюсь, что значит «равный» чему — то или кому — то, резервуар пуст, снова нужно ждать дождя, а когда он вот — вот начнётся и молнии дырявят тучи, становится ясно, что наступил сезон сухих гроз.

Дэнни хорошо выражал то, что хотел выразить, в устном разговоре, но на бумаге его мысли невозможно было состыковать, время от времени я редактировал его наброски, но использовать диктофон было лучшим выходом. Дэнни не хотел писать книг в общепринятом представлении, текстура книги не вызывала в нём никакого желания подстраиваться под неё. Но хотелось что — то оставить, не только звуки в цифровом виде. На эту тему мы не говорили, но она и не была под запретом — нечего было говорить, многое уже сказано и будет ещё.

Через неделю позвонил Пеликан.

— Рэ, поехали со мной кое — куда. Пока не могу сказать куда — место засекречено. Но тебе понравится.

Вообще он какое — то время работал на складе «Дикси», чтобы накопить на собственный бизнес — продавать музыку и журналы о блэк—, дэт— и прочих тёмных ответвлениях металла. Дома у него уже скопилась приличная фонотека разных редкостей и он досконально знал свою тему.

— Пеликан, ты хочешь затащить меня на очередной концерт своих друзей? Чтобы я, как в прошлый раз, помогал тебе убирать зал после всего, ползая по колено в блевотине и битом стекле, потому что ты обещал проспонсировать выступление, но всех кинул?

— Неееет, Рэ, это будет встреча для своих, no limits, no morons, с бесплатным, хахаха, бааааром.

Я прям представил сейчас его лицо — сальная кожа, бегающие глазки, а по тому, как он артикулировал слово "бар", стало понятно, что не из — за него он меня зовёт туда.

— Покушать тоже будет, я участвовал в составлении меню

— Нууу… Пока что звучит не так страшно.

— И никто голодным не останется. Плюс развлечения, музыка. Ты ж ничего не теряешь, поехали.

— Опять концерт?

— Нет, скорее всего будет один диджей или какой — то человек со своей системой. Электронщина.

Он пожевал губами.

— Хотя я лично не против блэк — металла, но в этом вопросе я самоустранился.

Тебя никто и не спрашивал, наверное.

— Так что? Встречаемся завтра в 7 вечера.

Поверить ему снова? «Да, Дэнни, честность — вот что происходит между нами».

— Хорошо. Где встретимся?

Конечно же, дома у Пеликана.

— У меня дома. За нами заедут.

— Договорились.

Ноль предчувствий — я спал хорошо, что не удавалось мне долгое время: болела спина, руки отекали, постоянно было душно как ни проветривай, просыпался я совсем не отдохнувшим, разбитым, еле — еле сползал с кровати, если бы не собака, которая от меня зависела, наверное, я и сползать бы не стал — незачем.

Часа в два ко мне заскочил Дэнни, сказал, что у Миднайт очередной приступ беспокойства за него и «можно ли провести какое — то время у тебя». Я сказал, что могу оставить ключи, потому что уезжаю с Пеликаном и до завтра меня точно не будет.

— Джемовать поедете?

— Если бы. Секретное место и секретная встреча «для своих».

— Ну да, ну да. Привези мне оттуда что — нибудь, только сразу по карманам распихай, а то потом забудешь.

Что? Дэнни, ты о чём? Я разглядываю его, хочу найти признак осведомлённости.

— На месте разберёшься. Просто привези что — нибудь и всё.

— Окей, как скажешь. Мне не трудно.

— А я тогда посижу здесь, до завтра или нет — не знаю. Подумаю, в общем, о разном.

— Можешь хоть поселиться здесь — знаешь же, что я не против.

— Нет, Рэ, дома тоже есть. мм. дела.

Остальное время мы убили за обсуждением писем Уильяма Берроуза Аллену Гинзбергу. И тот и другой нравились нам с Дэнни одинаково сильно, они вызывали интерес своими жизнями, поступками, текстами — если говорить было не о чем, мы доставали Берроуза. Или Хантера Томпсона.

Без десяти семь я оставил Дэнни и пошёл к Пеликану. Я не стал как — то по — особенному одеваться — шорты, кроссовки, белая футболка и тёмные очки — о дресс — коде меня не проинформировали. По реакции Пеликана я понял, что моя одежда волнует его в последнюю очередь — он бегал с первого этажа на второй и обратно, на ходу предлагая мне то покурить, то попить, то сходить в туалет «на всякий случай», я отвечал «нет» на все его предложения. Наконец он собрался — мне так казалось — и мы в ожидании машины курили на веранде. Пеликан безостановочно хлопал себя по карманам, что — то доставал и перекладывал, ёрзал в кресле, откусил фильтр сигареты и, конечно же, сожрал его. Я привык к подобным выходкам и уже не придавал им значения — съел и съел, лишь бы меня накормить не пытался. Он бы попытался, но сейчас был не в том настроении.

У Пеликана зазвонил телефон — можно выдвигаться. Мы выходим за ворота и садимся в старый «бмв». Водитель — молодая девушка в свободной майке и коротких на — мне — нет — трусов шортах, светлые волосы и большие, на половину лица, очки.

— Добрый вечер, Пеликан. Добрый вечер. ээ..

— Рэ.

— Рэ.

Душно. Пеликан сидит впереди и беседует с девушкой. Я не вслушиваюсь, мне не очень интересно, меня клонит в сон и в итоге я отключаюсь. Просыпаюсь от чувствительного тычка в бок — раскрасневшийся потный Пеликан, нацепив свою любимую из улыбок, сальную улыбку похотливого Пеликана — зовёт меня наружу. Я выхожу из машины, потягиваюсь и разминаю конечности, зеваю и нюхаю свои подмышки — терпимо, но уже не так свежо, как двумя часами ранее. Одноэтажный дом, в окнах не горит свет, похоже, что там никто не живёт. Девушка паркует «бмв» и мы втроём огибаем дом слева и по лестнице спускаемся в подвал. Уже темно, но девушка по — прежнему в очках, широко улыбается и нажимает кнопку домофона. Из маленького динамика голос:

— По одному.

Из — за сильного искажения я не могу определить, принадлежит этот голос мужчине или женщине.

«Бмв» смотрит в камеру первой. Щелчок — и она исчезает внутри.

— Не ссы, необходимо, чтобы сюда не попал тот, кого здесь не хотят видеть.

Пеликан заглядывает в глазок камеры. Щелчок — споткнувшись о порог, он проходит в помещение. Я подхожу к домофону и смотрю туда, где должна быть камера — в темноте её не очень видно. Несколько секунд. Щелчка нет. Стою, не двигаюсь. Щелчок. Я хватаюсь за ручку двери и сразу отпускаю — слабый ток. Значит щелчка не было, размышляю я, разглядывая дверную ручку. Пеликан? "Бмв"? Закуриваю.

— Дым мешает нам идентифицировать вас. Прекратите курить, пожалуйста.

Есть, сэр. Да сэр. Оглядываюсь, ищу урну, чтобы выкинуть окурок.

— Решётка в полу.

Выкидываю.

Щелчок. Подношу руку к ручке двери, совершаю движения, похожие на волну или на полёт раненой птицы, хватаю — дёргаю — открыто. Я захожу, Пеликан меня ждёт на диванчике напротив гардероба.

— Забыл предупредить заранее, что ты со мной.

— Да у тебя всё через очко, можешь не оправдываться. Я уже привык.

— Заткнись, а то я тебе ебальник сейчас раскрошу.

— Давай, кроши.

Пеликан замахивается, дёргается, как ребёнок, делающий первые шаги, бьёт себя по ляжке и

— Рэ, извини. Пойдём в зал.

В холле тихо, в гардеробе совсем мало вещей, и нет никого, кто принимал бы и выдавал одежду. Мы идём по коридору — метра три прямо, поворот налево, ещё три метра — Пеликан толкает тяжёлую деревянную дверь и мы входим в основной зал.

Вот блядь… Неужели Пеликан не обманул? Во второй или третий раз в своей сраной жизни. Девушка из «бмв», теперь полностью обнажённая, но всё ещё в очках, подходит к нам с небольшим подносом, на котором я вижу две дорожки порошка, лезвие и укороченные трубочки для коктейлей.

— Кокаин. Попробуй, Рэ, но если не хочешь, заставлять никто не будет.

Я вспоминаю о Дэнни — «привези мне что — нибудь». Засранец. Мог бы и предупредить.

Пеликан пробует первым. Я внимательно слежу за его движениями, чтобы не выглядеть неопытным, но обманывать здесь некого, никто не обращает на нас внимания, пизда «бмв» тщательным образом выбрита, кожа розовая, её промежность занимает всю мою память, она держит поднос на уровне груди, грудь упругая, Пеликан завершил входной ритуал, «бмв» поворачивает поднос ко мне. «Милли» — написано на подносе. Я беру лезвие, выравниваю дорожку, нахожу чистую трубочку, вдыхаю половину дорожки в одну ноздрю и половину — в другую. Кладу трубочку обратно на поднос.

— Сегодня я ваш личный помощник и консультант,

— она смотрит на меня, но очки, возможно, я ошибаюсь —

— меня зовут Милли, как вы успели заметить. Вы можете вызвать меня в любой момент, достаточно нажать зелёную кнопку. —

Она протягивает брелок — красная кнопка, зелёная кнопка. Я шмыгаю носом, это уже не насморк, а какой — то водопад. Прошу прощения, достаю платок и высмаркиваюсь.

— Красную кнопку нажмите, если захотите поменять консультанта. Сделать это можно дважды за ночь, если последует третья просьба о замене, мы попросим вас возместить употреблённое вами начиная с этой минуты. —

Ограничения. Вроде и безобидные, и справедливые, но — ограничения. А не пойти бы тебе ко мне на хуй — сил прибавилось, уверенность в себе превратилась в самоуверенность, нет, нет, я буду держаться, я пришёл не за скандалами.

— Это главное. Чуть позже я подойду к вам и отвечу на любые возникшие вопросы. Наслаждайтесь!

Милли развернулась и скрылась в одной из дверей, ведущих из зала непонятно куда.

— Рэ, это она тебе рассказывала, я уже в курсе. Можешь общаться с кем хочешь и о чём хочешь.

Я кивнул, Пеликан пошёл к одному из столов, за которым сидели четверо. Стол был пуст, если не считать четырёх же непочатых бутылок воды на нём. Они давно знакомы — искренние улыбки, естественные, не наигранные рукопожатия. Что их объединяет с таким типом, как Пеликан? Ухоженные парни, разве что не срут исходящим от них лоском уровня жизни сильно выше среднего. Не буду заморачиваться. Возьму пива и осмотрюсь.

Подхожу к барной стойке, но за ней никого нет. Оглядываюсь по сторонам. Музыка играет на таком уровне громкости, чтобы расслышать собеседника и не напрягать голосовые связки, музыка не делает из общения пародию на него же, нет необходимости кричать, даже если всего — навсего хочешь сказать «да».

Пока я раздумывал, как взять пиво — холодильники стояли в пространстве за барной стойкой — подошла Милли.

— Если хотите взять напитки, обогните барную стойку с любой удобной вам стороны и откройте холодильник. В этом плане у нас самообслуживание.

Спасибо, Милли. Я пробежал глазами по полкам — кроме пива были и другие виды алкоголя. Хотелось «Гинесса» с густой тёмной пеной, ледяного, как тон Милли.

— Последнее разъяснение. Вам захочется секса — это не вопрос, а утверждение — поэтому скажу, что все девушки здесь добровольно и они спокойно могут отказать вам, если сочтут вас неподходящей краткосрочной парой. Девушки останутся трезвыми до окончания встречи, если вам отказали, не пытайтесь действовать силой или настаивать каким — либо другим образом — мы вышибем вас отсюда и ваша репутация в этом зале не будет даже предметом для разговора. Естественно, попасть сюда позже вы больше не сможете.

«Гинесс» хорошо гармонировал с кокаином, вкус раскрывался ярче, оттенков было больше, я молча слушал Милли. Я молча хотел Милли. Читал её очки, но сквозь отражение вглядывался в себя.

— Это всё. Не стесняйтесь вызывать меня — мне неплохо за это платят.

Милли на полсекунды приподняла очки и подмигнула. Я пересел со стула на мягкий кожаный диван около барной стойки и стал смотреть по сторонам, не думая о целях тех, кто здесь находился.

Милли была не одна — я насчитал ещё девять «помощников и консультантов», таких же обнажённых, но некоторые были без тёмных очков. Одна из них присматривала за тем столом, где сейчас расслаблялся Пеликан. Были и такие же одиночки как я — к ним подходили другие «Милли» с подносами, на которых лежали различные порошки или таблетки. Люди слушали музыку, разговаривали и пока что никто не пытался трахнуть «свою» помощницу, по крайней мере — прилюдно.

Пеликан наговорился с лоснящимися парнями, встал из — за стола, закурил и стал оглядываться. Я вжался в диван, допивая остатки «Гинесса». Он заметил меня, махнул рукой и крикнул, что сейчас подойдёт. Необязательно, подумал я, понаблюдаю за вами всеми со стороны, понаблюдаю, но ничего не происходит, подумал я. Подумал я — подумал я. Я потерялся в воображаемом диалоге, рассматривал пол, выложенный разноцветной мозаикой, квадратные плиточки с неровными краями, мудилы плюют жвачку на пол, остаются чёрные кляксы, чёрные ботинки. надо мной навис Пеликан.

— Ты в порядке?

— Да. В полном.

— Тогда продолжим. Отказаться ты не можешь.

Не могу?

— Можешь, конечно, попытаться, но я бы не советовал.

Ты до хуя советуешь, как я посмотрю. Так и делай сам в точности так, как говоришь. Милли садится рядом со мной на диван, ставит мне на колени поднос.

— Марки. ЛСД. Марихуана. Гашиш. Кокаин.

Она делает паузу после каждого наименования. Я размышляю, к какой части меню имеет отношение Пеликан.

— Выбирай, Рэ.

Беру кислоту. Опыта с ней у меня тоже ещё не было. Милли улыбается, теребит правый сосок, предлагает выбрать Пеликану. Он берёт то же, что и я. Милли уходит. Закидываемся. Пока могу, иду к холодильнику и беру два «Гинесса» — себе и себе.

— Что здесь делают все эти люди? Они не похожи на нариков, не похожи на тех, кто пришёл за еблей.

— Успел ты заметить или нет, здесь поровну мужчин и женщин, не все из них знакомы друг с другом, но процессы, запускаемые атмосферой этого места,

Свет приглушённый, но позволяет разглядеть лица, одежду, сверкают украшения и бокалы, свободного места чуть больше, чем людей — всем хватает воздуха, пространства, времени может не хватать, но мне об этом ничего неизвестно.

— сводят сам акт знакомства к формальности — не нужно придумывать, зачем ты хочешь познакомиться или поговорить, желание — вот что имеет вес. Наркотики

Наркотики. Как они сюда попадают в таком количестве? Почему без них невозможно собрать присутствующих? Они пришли за наркотиками или наоборот? Скорее наоборот, а Милли, а ещё девять других «Милли», жираф на вертушках, «Гинесс» истекает пеной как эпилептик, я слизываю пену, мне мало, я прислоняюсь к губам эпилептика, всасываю, втягиваю в себя то, что ещё есть у него внутри, он корчится, судороги и спазмы, прикусывает себе язык, нет, ко вкусу крови я равнодушен, мне нужна плотная густая пена.

— не главное, их не обязательно принимать, есть алкоголь, есть соки, вода, я не знаю, легко можно обойтись сигаретами и разговорами. Мы все можем быть полезны друг другу. Например,

Пеликан, ёб твою, уйми свою зубную трещотку, ты так сильно крутишь головой, что меня уже тошнит. Зачем ты вставил сливы вместо глаз? Они же прорастут тебе в голову… Они, они же… Перестань хлестать меня ветками — кожа уже отслаивается, кто за нами уберёт?

— я отсосал тем парням, каждому, теперь могу выебать их маленькие жопки. Или вот, вон та девушка, с

Как ты будешь ебать их? У тебя ни одного сучка нет, да перестань ты уже размахивать своими ветками!

— татуировкой на шее, в зелёном платье — видишь? Спец по недвижимости, поможет мне с арендой помещений под магазины. Соответственно, возьмёт себе хороший процент, но деньги у меня есть. Слушай, какие формы может принимать твоё абстрактное мышление? Какие

Никакие.

— образы оно воспроизводит? Напряги свои орешки и постарайся запомнить хоть что — то. Скоро увидимся.

Оно осыпало меня листьями и ушло.

Образы воспроизводит. Я закуриваю, снимаю обувь и ложусь на диван. Дэнни. Жму зелёную кнопку. Появляется Милли. Такая же свежая, её пизда на уровне моих глаз, но что — то мне сейчас не до проникновений. Милли садится на корточки. Только не какай здесь, пожалуйста, ты испортишь мне вечер. Она гладит меня по голове и спрашивает, что я хочу.

— Нужно собрать посылку для Дэнни.

— Дэнни?

— Да, мой друг.

— И что вы или он хотите видеть в этой посылке?

— Я не знаю. Что — нибудь, лучше таблетками и травой.

— Хорошо, я скоро принесу. Вам нравится здесь?

— Скорее да, но, вы понимаете, моё восприятие сейчас искажено.

— О, ничего. Отдыхайте, я скоро буду.

Будь, Милли. Хоть кто — то живой есть в этой пустыне.

Остальное помнится смутно — музыка, Пеликан, стоящий с микрофоном в центре зала и демонстрирующий свои коленки, нечёткие видения, галлюцинации на фоне мозаики пола, путешествие до холодильника и обратно длиною в несколько дней, Милли на самокате, Милли, стоящая на голове и удерживающая поднос на ногах, Пеликан сидит на диване рядом со мной, у него в руках шприц, Милли перетягивает ему левую руку, Пеликан ставится и сползает на пол, я проваливаюсь под диван и вижу руку Пеликана — из дырки капает кровь, Милли отсасывает вибратору.

Я проснулся дома у Пеликана — сижу в кресле, в одежде, в обуви, в руке зажат бумажный пакет. Ну пиздец, ничего не соображаю, картинка прошедших суток не складывается, я воняю потом, прокисшим пивом, тело затекло и болит.

Так и сижу какое — то время с открытыми глазами, пытаюсь привыкнуть, окна не зашторены, солнечно, но уже точно не утро и не день. Не надо дёргаться, уговариваю я себя, никаких рывков, вся одежда пропиталась потом и липнет к телу, я в гидрокостюме, на дне, но не в море. Накатывает сильная усталость, но зато я снова чувствую руки и ноги, лениво болтаю той рукой, в которой пакет. Он перевязан резинкой, открываю его — «что — то» для Дэнни, таблетки и трава в отдельной упаковке. Отвлекаюсь на храп Пеликана — он ворочается, бьёт руками по кровати, на подушке тёмное влажное пятно. Храпит и фыркает как жирный суслик.

Конверт. «Для Дэнни от Милли». Хм… Они знакомы? Так. Дэнни вроде понял, куда я еду. Конверт не запечатан. «Честность — вот что нас объединяет». Я расскажу тебе, Дэнни, конечно расскажу. Достаю две фотографии, на одной — растрёпанный Дэнни, спорит, что — то доказывает Милли, она снисходительно улыбается. Ничего не происходит. На второй Милли держится за левое бедро, из — под пальцев видна кровь, Дэнни в кадре уже нет. Милли голая, рот открыт, она стоит в зале возле одного из столов и смотрит куда — то в сторону — может, зовёт на помощь. Фотографии сделаны камерами наблюдения. Складываю снимки обратно в конверт, убираю в пакет, затягиваю его резинкой. Думать не хочется.

Как только я собираюсь уходить, просыпается Пеликан. Говорю ему, что ухожу. Он явно не понимает, что я хочу ему сказать, опухший, приподнялся на одном локте, шлёпает губами, не в состоянии выразить свою единственную мысль. Пока — кричу я ему и изображаю пальцами шагающего человечка.

— Брррм, нмнмнт.

— отвечает он мне. Прощай, придурок — я делаю вторую попытку.

–

Локоть не выдерживает собственного веса Пеликана и он снова в лежачем положении, головой на подушке. Дышит, пердит губами как конь. Ну поперди, тебе всё равно, а я уже наслушался. Беру вторую подушку и бросаю ему на голову. Закрываю дверь и хромаю к себе домой. Где Милли, когда она так нужна?

А что, если… Если Рэ тоже выгнали из «Таймхоппера»? Стоило ему только заикнуться о «подарке» для меня, упомянуть моё имя. Нехило я его подставил в таком случае. Надеюсь, он хотя бы успел накидаться как следует. Надо было сказать, что подарок просто «для друга», не называть конкретных имён.

Меня выперли оттуда в самый первый заход — нас с Виком рекомендовал туда его случайный знакомый. Я не угорал по наркотикам, есть они — ну и ладно, отвлечёмся, нет их — так ещё лучше. Была интересна атмосфера места. А когда сказали, что можно попробовать отъебать кого угодно, тогда я и съехал с дорожки слегка.

Её звали Милли, она была нашим с Виком «помощником и консультантом». Ещё с того часа, когда она заехала за нами, я уже захотел. Увидел её позже без одежды в зале, сидел как на иголках и ходил из угла в угол, забыл про Вика напрочь, видел только её пизду, кругом пизда Милли и её тонкие загорелые пальцы, она дрочит мне и я забрызгиваю её очки. Я вызвал её зелёной кнопкой, честно сказал, что хочу выебать.

— Нет. Надеюсь, вы хорошо проводите время.

Звучало как издёвка, как наёбка — типа она так заигрывает со мной, набивает себе цену.

— Что — то ещё? Принести вам что — то из нашего меню?

Тебя. Мне нужна только ты. Я прикасаюсь к её груди, она не реагирует. Спрашиваю, можно ли просто поговорить с ней. Можно. Мы идём за свободный столик и я хочу выяснить причину, по которой она мне отказывает. «Честность — вот что нас объединяет». Милли отвечает, что не обязана объяснять и что я могу попробовать с кем — то другим. Я пускаюсь в долгие объяснения, признаюсь ей в любви, говорю, что готов встретиться за пределами зала, в другой обстановке, в других обстоятельствах, наедине, сходить куда — нибудь — ну как обычно. Может, я и не готов, и не хочу с ней встречаться никогда после этого разговора — я хочу её выебать именно сейчас, вот и всё. Она слушает меня молча, подпирает рукой подборок, закидывает ногу на ногу, облизывает губы и

— Нет, Дэнни.

— встаёт, чтобы уйти. Я встаю одновременно с ней, прошу прощения за своё поведение,

— Надеюсь, вам у нас нравится.

— хватаю со стола тарелку и бью ребром этой тарелки по левому бедру Милли. Она вскрикивает, тарелка рассекает кожу, из раны льёт кровь, Милли закрывает рану руками и кричит в сторону,

— Сэл! Сэл!

— на меня надевают наручники и выводят, напоследок говорят, что скоро пришлют по почте счёт, который мне необходимо оплатить как можно быстрее. Я оплатил его, продав наркоту, которую мне удалось унести оттуда, и спиздив недостающие деньги у матери.

Вик тогда остался — какие обиды — и мы увиделись вечером следующего дня. Он хотел вроде как спросить, почему я выпустил своего внутреннего мудака и диктатора в самом неподходящем для этого месте, но осёкся, не стал продолжать,

— Прости, Дэнни. Я не должен тебя учить, как поступать в каких — то ситуациях.

— но я понял его, его переживания, не из — за того, что кто — то там подумает о нём, обо мне, о нас вместе, он беспокоился за меня, пройдя через мои приступы ярости, беспричинной злости, ежедневной апатии и хуй пойми чего ещё. Как бы я ни грубил, ни выёбывался — осознание того, что сказал или сделал, приходило позже — он не отворачивался от меня.

Подкрадывался ко мне, искал нужные слова, лучше бы отпиздил — без жалости там, без всех этих психологических трюков, уловок — удавок.

— Дэнни, нужно денег накопить. Мне не дадут здесь сдохнуть, будут залечивать, поддерживающая терапия и всякое дерьмо. Мне это не нужно, мне больнее от того, что умереть не дают, а не от того, что лечат или не лечат. Есть же страны, где делают эвтаназию по медицинским показаниям, отключают аппараты, искусственно поддерживающие в тебе жизнь… Мне ЭТО нужно, Дэнни. Полёт и смерть в конце. Заебись было бы, а, чтобы самолёт развалился к ебеням над морем или океаном? Хахахахаха. Я бы тогда совместил побег и цель этого побега. Одно на другое наложилось бы, ёбнуло по сердцам тех, других, кто летел со мной в самолёте, по их сердцам и по сердцам тех, кто их провожал и ждал. Эгоистично, конечно. И моё тело, не поддающееся идентификации. Или его вообще не нашли, хахаха, «пропал без вести».

После таких монологов мне уже самому хотелось сдохнуть. Я срывался, орал на Вика, отговаривал, угрожал — чего я только не делал, и всё для того, чтобы потом только и выслушивать, после его смерти, что чуть ли не я во всём виноват, не остановил, хуёвый из меня друг и сам по себе я тоже хуёвый. Особенно усердствовала мать Вика — с ней произошли заметные изменения, психика не выдержала — она хотела меня убить. Буквально. Мои родители и родители Вика давно дружили, но теперь резко насрали на эту дружбу, на поддержку, которая она давала, мне было похуй на эту дружбу и раньше, все эти тупые приколы и «званые ужины», которых мы с Виком избегали, а теперь плюнуть не на что — ничего нет.

Как раненая куропатка, я всё глубже и глубже зарывался в снег своих внутренних переживаний, но кровь не останавливалась и меня было легко найти по этому следу. Раздавить. Никому смелости не хватило.

Когда Вик понял, что сбежать не получится, у нас начались долгие дни, забитые разговорами исключительно о способе, которым он мог бы себя убить. Денег на яды, которые убивают быстро, у нас не было, не было знакомств, которые позволяли бы достать их хоть с какой — нибудь скидкой, передоз Вик не рассматривал, считая, что вероятность нужного исхода не приближается даже к 90 %.

В это же время активизировалась моя мать — включила гиперопеку, гиперзаботливость, старалась угодить мне во всём, затевала разговоры, но прекрасно знала, что говорить с ней я не буду. Мы с ней сходимся во взглядах только на один процесс — и это не разговоры, и это не жизнь внутри семьи в неком общепринятом понимании.

Вик перебирал варианты — составил список, плюсы — минусы, воздействие способа убийства на органы, последствия при неудачном исходе (неудачном — не окончившемся смертью). Я видел только отдельные буквы, цифры пунктов и подпунктов, руку Вика, выводящего эти значки, которые приведут к смерти. Вик не видел, не ощущал свою жизнь в патетических, высокопарных, пафосных предложениях наподобие «жизнь — это высшее благо». Ни в каких богов никто из нас не верил, мы в открытую смеялись над религией и людьми, которые крестились при виде каждой церкви, каждого придорожного креста или двух палок, напоминающих им крест.

— У них нет смысла в жизни. Дырка внутри. Они её заполняют так, как их научили, так, как они это сами понимают. Рабам нужен господин — это должен быть первый пункт. Я не раб, Дэнни, мне не нужно давать пинка, чтобы я начал что — то делать, мне не нужно читать тексты, где говорится, что и как мне следует понимать. И ты, и я можем такие тексты каждый день писать, и найдутся, обязательно найдутся те, кто сделает то, что мы им прикажем — напрямую или намёками, будем мы прикрываться добрыми намерениями или не будем.

Да, Вик, да. Меня ты тоже не слушаешь. Ни меня, ни свою подругу, а больше никто и не может на тебя повлиять. И мы с ней не можем.

Почему у тебя ВИЧ, Вик? Откуда? Я спрашивал себя, спрашивал его — безрезультатно. Раскручивая розетку, ковыряясь отвёрткой в её внутренностях, разбирая на составные части, я уже решился схватиться за оголённые провода, торчавшие из стены — оставалось всего лишь включить автомат, вернуться обратно и посильнее зажать провода в руке. Да ну, 220 может и не хватить. Я вспомнил, как падал с крыши электрички подросток, от него исходил лёгкий дымок, он падал головой вперёд, на платформу. Схватился за токоприёмник или за контактный провод — раз, черепно-мозговая травма — два. Шансов уже намного меньше, намного. Он лежал, небольшого роста, худой, шапка надвинута на глаза, лежал и судороги трясли его, сейчас он был не тяжелее сумки той женщины, которая бросилась делать парню непрямой массаж сердца. Мужчины отворачивались. Парень быстро затих, шапка окрасилась густым тёмным, впитывала, сколько могла, потом кровь просочилась на асфальт. А в самом начале был звук, будто разбили очень большую лампочку, и из вспышки вылетел парень. Я покрутил в руках винты, погладил резьбу и прикрутил обновлённую розетку на место. Не смог. Зассал.

Дату Вик выбрал сразу, как только решил сдохнуть. Запас времени у нас, у него был, но со способом он ещё не определился. Он просил меня принять в этом участие, «помочь» ему, ему больше не с кем советоваться, не с кем это обсуждать,

— Дэнни, ясный день, блядь, если я заикнусь об этом хоть где — то, меня изолируют, заставят проходить всякие курсы лечения, а потом и реабилитации, чтобы «прогнать суицидальные настроения». Думаешь, это будет лучше для меня? А? А, Дэнни?

— а умирать он будет один,

— Дэнни! Послушай, послушай меня! Помоги мне всё распланировать, я от тебя больше ничего не требую. Я и этого требовать не могу — прошу, это просьба.

— не будет помнить о том, что произошло, как произошло, проигрывать в своей голове сценки из жизни умерших, не будет просто скучать.

Скука, чувство потери — это всё для живых.

— Повешение, Дэнни. Я повешусь. Присмотрим место в лесу, чтобы не совсем в глубине, но и не на виду. Найдём крепкое дерево, ты сходишь со мной, но на процесс тебе смотреть необязательно. Мне нужно твоё присутствие, нужно будет чувствовать, что ты где — то поблизости. Не кинул меня, остался до последнего, как бы громко это сейчас ни звучало.

Мы идём в лес, я стараюсь абстрагироваться от происходящего, как бы ни презирал какие — то условности или «общественные нормы поведения и морали», этот поход для меня — сам по себе небольшая смерть, Вик умрёт позже, а я умираю сейчас, несмотря на шутливый, можно сказать игривый настрой Вика. Эти шутки только усугубляют ситуацию, заталкивают её ещё на насколько уровней ниже, тошнота поднимается, а я уже сгорел, сижу на пне и мну жухлую траву, она колется, засохшие соломинки твёрдые, как игла, мёртвые, они, когда живые, так не могут.

Вик подходит ко мне, хлопает по плечу — такой киношный жест, дружба, братство, «мы всё сможем», да, именно сможем, сдохнуть поскорее — встаёт передо мной, руки в карманах, полуулыбка,

— Ты чего, Дэнни? Я думал, мы обо всём договорились.

— пошёл ты на хуй, пошёл ты на хуй,

— Слушай, если вот совсем никак не можешь мне помочь, тогда не мешай. Прими такую штуку — ты всё равно будешь последним, кто меня живым увидит.

— сука, сука, зачем, я не хочу, мне больно, не знаю, больнее чем тебе или нет, гондон ты, Вик, эгоистичный хуила, я тебя ненавижу,

— Так что? Ты со мной или нет?

— ёбни меня здесь и сейчас какой — нибудь корягой, кто ещё попрётся сюда, за зиму снегом заметёт, «пропал без вести»,

— Пойдём, покажу тебе старый крепкий дуб, выскажешь своё, хахаха, экспертное мнение.

— что я делаю вообще, зачем мне это, а, всё равно он сдохнет. Я могу рассказать о его планах, предупредить хотя бы. Но не буду. Это только ускорит процесс.

Вик привёл меня к дереву. Толстый дуб, мощный, прочные на вид ветки. Он ткнул пальцем в одну из них и полез проверять. Я стоял внизу и ковырял жёлуди, конечно, свинья; самый мягкий эпитет. Вик добрался до нужной ветки, сел на неё, обхватил, прижался лицом, встал на ноги, попрыгал,

— Огонь! То, что нужно.

— и полез обратно. Упади, что ли, сейчас — смогу ещё в больницу отвезти, а там договоримся, а может, я опоздаю, но не буду знать, что ты уже готов. Но Вик не собирался умирать «раньше времени».

Мы были в лесу 28, а уже 29 Вик должен умереть. После похода в лес мы заперлись у Вика в комнате и он сочинял что — то, похожее на завещание. Если это вообще можно было так назвать. Завещать, оставлять ему было нечего в физическом смысле, он писал какой — то абстрактный текст, в котором перечислял свои взгляды, по пунктам раскладывал причины и следствия, «решение принимал только я» и «не вскрывайте мой труп, я хочу остаться целым и цельным», «кремировать». Остальной текст я не читал ни во время его написания, ни после смерти Вика, много ли я потерял, не читая — не знаю, знаю, что сделал правильно, так, как ощущал. Эти ебучие буковки мне ничего не дадут, засунь ты себе их в очко, Вик.

— Дэнни, вот, я всё расписал. Наивно, по — детски, ты знаешь — говорю я намного лучше, но в пизду, бумагу прочитают, а голос трупа моя мать слушать не будет, есть у неё

— да я уже слушаю голос трупа, ёб твою мать, несколько недель подряд,

— Заскок на тему умерших певцов — она их не слушает, так скоро ей и слушать будет нечего и некого, хахаха.

— а ты, Вик? Ты слышишь свой голос — то?

Раскурили косяк, Вик включил Лу Рида, «Perfect day». Блядский ты клоун, Вик, из ебучего, блядь, цирка. Колесо фортуны, ага, раскручиваешь как можно сильнее, чтобы ожидание сектора, на который укажет стрелка, длилось бесконечно, чтобы ожидающие в полной мере чувствовали себя говном, от них совсем ничего не зависит, дуй на барабан — ускоряй или затормаживай — всё без толку, стрелочка бесстрастна, если иное не предусмотрено точными настройками.

Молчим. В комнате жарко, душно, открываю форточку, на улице дождь. В дверь комнаты стучат.

— Я занят. Не сейчас.

— Вик, не кури в комнате, пожалуйста, нам дышать уже нечем.

— Я занят, говорю, сейчас проветрится.

Шорохи, вздохи, тапочки бьют сначала по пятке, потом по полу. Шарканье.

— Что ты грубишь — то?

— С ними по — другому никак, затачивают меня под себя, хотят мне такого же «успеха» в жизни, как у них — училка, которую никто не уважает, и типа мелкий предприниматель, несколько палаток «свежий хлеб». Нахуя мне его хлеб?! Нахуя мне эти лекции обо всём на свете?! Всё она прям знает, всегда у неё «всё будет хорошо», «каждое следующее поколение будет только хуже предыдущего». Ёбаный порей, да ты себя слышишь, мама?! Застряла в прошлом времени, блядь, браузер открыть не можешь, пионеры, макулатура, какая на хуй пионерия, и преподаёт она так же — ничего своего, ни одной мысли, читает план урока, этот родился тогда — то, скончался тогда — то, жил, хуё — моё, и отжил. Всё просто, как посрать, никакого своего мнения у её учеников не будет, если они только её будут слушать, «преподаватель»,

Вот ты разошёлся, раньше мы о твоих родителях вообще не говорили. Ну есть они и есть где — то там, тихие, прибитые даже. А тут наболело прям.

— Блядь!

Вик, да оставь ты её в покое, она завтра хорошо если не откинется по твоему же сценарию. Пусть она, такая, как ты о ней сейчас говоришь, ничего от этого не изменится, ты сдохнешь и она то же самое твоему пеплу говорить будет, посчитает, что «не уследила, не уберегла», ты лучше меня знаешь об этих причитаниях. Пусть тебе уже сейчас будет насрать.

— А этот, булочник сраный, всё бабками измеряет,

Он глубоко затягивается, я глубоко затягиваюсь.

— «Нет такой болезни, которую сейчас нельзя вылечить — были бы деньги». Да что ты, а. «Деньги». Колумбию мне открывает, с таким видом, будто обделается сейчас от важности момента. Ну ебись со своими деньгами, целуй их и обнимай, пока нервы позволяют. «Мы изучили твои анализы, я отнёс их нашему семейному врачу». А кому ещё отнёс? В краеведческий музей не отнёс? В рамку их там не вставили, не организовали выставку одной картины? Я просил, просил не показывать эти результаты анализов никому, мы договорились, что я сам решу, куда мне обратиться. «Конечно, Вик. Ты уже достаточно взрослый». Я — да, а вы что — то не очень. Да,

Уймись, Вик, я тебе сейчас втащу.

— Я допускаю, что они сделали это, желая мне добра. Ну вот так они доброту представляют — посветить моими вич — плюс результатами. Спасибо, мама и папа. Люблю, целую, подставляйте задницы.

Тук — тук.

— Вик, у вас там всё хорошо?

— Просто отлично! Ма, тебе что — нибудь нужно?

— Нет — нет, будьте чуточку тише, пожалуйста.

— Мы тебя разбудили?

Да выйди ты уже к ней за дверь, там поговорите, а то как в тюрьме или в палате для особо буйных.

— Нет, я ещё не ложилась, хотя пора. И тебе тоже пора бы уже спать, Вик.

— Мне завтра никуда не надо. Прости, будем тише.

Вздох, тапочки бьют сначала по пятке, потом по полу, шарканье, скрипит дверь, тук — дверь закрылась. Чувствую, что на сегодня хватит. Но не могу уйти, пока Вик сам этого не захочет — вдруг я ему нужен сейчас, время побыть наедине у него ещё будет.

Добиваем косяк, Вик осторожно выглядывает за дверь и

— Сейчас приду.

— выходит из комнаты. Гремит чем — то на кухне, возвращается с четырьмя бутылками пива, два «Гинесса» и два «Мёрфиса». Беру «Мёрфис», жадно пью, захлёбываюсь, чуть не отправляя пиво обратно. Говорю, тихо, почти шепчу

— Вик, почему ты даже сейчас зол на неё? Тебе осталось меньше суток, а ты всё..

И тут же жалею.

— Я тебе уже рассказал почему.

— Говори потише, пожалуйста, Вик..

— Хорошо,

Он переходит на злой шипящий шёпот.

— Буду потише. То есть ты считаешь, что я мало рассказал? Тебе лично было бы мало этого, так?

У него аж зубы скрипят. Я не могу молчать, «честность — вот что нас объединяет». Пока ещё.

— У меня ситуация похуже, не вообще, а в плане отношения с родителями. Они не хотят, чтобы я был как они, они — это я и есть, или наоборот. Отца это касается в меньшей степени, с мамой всё сложнее и запутаннее.

— Например?

Я отпиваю пива и сбивчиво рассказываю несколько историй, опуская какие — то детали, не то что приукрашивая. Руки затряслись, стало слишком нервно, спрашиваю у Вика, есть ли ещё у него трава — есть — прикуриваю сигарету, пока Вик возится с косяком, становится немного легче, не от сигареты — теперь хоть кто — то знает, что время от времени происходит у меня в голове и дома. Молча выкуриваем косяк, я продолжаю рассказывать, иссякаю, жду реакции. Вик спокоен, сидит в кресле напротив меня и рассматривает ногти на руках. Открывает пиво, сдувает пену на пол и

— Тебе это нравится?

— Да.

— Вот! А мне вся эта поебень с МОИМИ родственниками не нравится! Меня это пиздец как раздражает. Мало ли что у кого в семье происходит, каждый сам делает свой выбор, я могу прислушаться к тебе, ты — ко мне, выслушаем друг друга, поспорим и пошлём на хуй, каждый останется при своём мнении.

Я успокаиваюсь — реакция совсем не та, которую я ожидал увидеть, почувствовать. Я уже приготовился подраться или просто уйти, если Вику будет неприятно меня выслушивать. Расплываюсь на диване и открываю вторую «Мёрфис».

— Странно, Дэнни, но я хочу спать. Ты как, дойдёшь домой? Или тебя проводить?

— Спасибо, Вик, справлюсь сам, воздухом подышу перед сном. Во сколько завтра встречаемся?

— В четыре.

— Утра?

— Днём, Дэнни, уже три часа ночи. Ты мне правда нужен завтра. И я тебя пойму, если не придёшь. Всё равно знаешь, где меня найти.

— Лучше б не знал.

— Дэнни, ну блядский папа, опять всё сначала.

— Прости, Вик,

— я поднимаюсь, с дивана, он остаётся сидеть в кресле, прикуриваю,

— Я буду. Обязательно буду. Знать бы ещё,

— затягиваюсь, выпускаю дым в потолок, наклоняюсь к Вику, ищу смысл в его глазах,

— Чем мне придётся расплачиваться за сегодняшний вечер в будущем.

— отвожу взгляд, выкидываю окурок в форточку и иду к двери. Вик притих. Я не буду оборачиваться, соберусь и уйду. У двери оборачиваюсь — Вик сдерживает хохот, покраснел, вяло жестикулирует, типа подожди меня, закашливается, убирает волосы с лица. Кладёт руки на подлокотники.

— Какой вечер ты имеешь в виду? Который сейчас или который через 13 часов наступит?

— Второй.

— Ага. Не совсем тебя понимаю, расскажешь позже, что ты имел в виду.

Ни хуя я тебе не скажу. Ты не понимаешь или делаешь вид, что не понимаешь.

— Окей.

Я вышел на улицу. Мне тоже хотелось спать, я жутко устал, пока помнил, выставил на телефоне время подъёма — 14:59, быстрым шагом дошёл до дома и так же быстро уснул. Сон был глубоким, я выспался, а мозг — нет. Я выпил кофе, закрыл дверь, купил сигарет и позвонил Вику. Он ждёт.

Потом кое — что пошло не так, но Вику всё удалось. Мои собственные проблемы сначала отошли на дальний план, но скоро наступило обострение — одновременно с осознанием того, где я был, когда Вик умер. Моя мать стала занимать в моей повседневной жизни так много пространства, что я пожалел, что не ебанул себе лезвием по горлу. Мне вообще комфортно одному — и мне нужно было тогда, после смерти Вика, быть одному, но возможность одиночества рушило желание, которое я не мог контролировать. Или не хотел.

Мы сидим на полу, на выцветшем от времени ковре, голые, друг напротив друга. Кей дрочит мне пальцами ног.

— Сейчас жарко. Каждая клеточка тела выделяет огромное количество пота. Хочу побриться налысо, чтобы не мыть голову по два раза за день.

Я отрываю одну руку от пола, опираться одной рукой не очень удобно, тянусь к сигаретам, беру одну, сжимаю её губами, ищу зажигалку, ворс у ковра глубокий, она где — то потерялась, хлоп — хлоп, нахожу, захватываю двумя пальцами, прикуриваю.

— Мне хорошо будет лысой?

Заткнись, Кей, дрочи, дрочи, дай мне сфокусироваться на твоих сосках.

— Ни расчёсок, ни фена, ни укладки. А? Что скажешь?

Я скажу тебе, вот что я тебе скажу сейчас — дай мне кончить.

— Парочка лысых, хахаха, только один из них с большими сиськами.

Она останавливается, протягивает правую ногу к моему рту — я скольжу взглядом вниз, к пизде, там всё протекло, смазка, как паутина, тянется от дыры к ковру, липкая, полупрозрачная — я вставляю ей сигарету между двумя пальцами ноги, Кей выворачивает ногу, делает три затяжки и возвращает мне сигарету, и возвращает ногу на хуй. Продолжает уверенно дрочить.

— Постричься налысо — я серьёзно. Мне жаль волосы, но что зимой, что летом с ними одни проблемы.

Сосок. Сосок. Ареола. Пальцем вокруг соска, и по нему, трогать, кусать, сжимать, лизнуть и слегка касаться подушечкой пальца. Холодить и согревать.

— А тебе как больше нравится? Ты же тоже, хахаха, не всегда был лысым.

— Ну, смотря в каких местах. Нерегулярно, но я всё — таки бреюсь.

— Я не про. аа. ты про лицо? Или подмышки?

Кей ускоряется.

— Именно. То, о чём ты подумала, я тоже брею, как видишь.

Пальцы Кей соскальзывают с члена — она его разглядывает, наклоняет в одну сторону, в другую.

— Вижу. И чувствую.

Кей, какая разница, твои волосы для меня ничего не значат, схватить тебя за хвост, подчиняя себе — есть много других способов, тебе ли не знать, тебе ли не до твоей же пизды — такие они были длинные раньше — что я скажу по поводу ножниц, по поводу холодных лезвий, нагревающихся от движений, вверх и вниз, хуяк — и даже памяти не осталось, рыжие они были, светлые, убитые перекисью или любыми другими убеждениями о том, что значит «красота». Красота, Кей, это твоя пизда со всеми её складками и неровностями, кровь, смешанная с другими выделениями, твои пальцы на клиторе, твои пальцы внутри и отдельные волоски, не попавшие под тупые лезвия. В следующий раз будь вообще без головы — поводов для разговоров станет намного меньше.

Я кончаю, сперма стекает по животу Кей, по её ногам. Она счастливая, легла на спину и тяжело дышит.

— Схожу в душ. Дождёшься?

— Конечно дождусь, Рэ. [следует тупая шутка про подводную лодку]

Захожу в душ. Смываю остатки спермы с члена и ворсинки ковра со спины.

Перед тем, как вернуться к Кей, захожу на кухню и беру нож, самый острый, который я сам постоянно точу, чтобы не тупился. Мы дома у Кей, она живёт с мамой, бабушкой и дедом. Время ограничено.

Заглядываю в комнату. Кей по — прежнему лежит на спине, широко раздвинув ноги. Глаза закрыты. Бесшумно подкрадываюсь к ней, сначала становлюсь на колени, беру чистое полотенце, кладу на ковёр и ложусь сверху. Нож оставляю недалеко от пизды Кей, начинаю вылизывать. Она не открывает глаз, выгибается, чтобы мне было удобнее, водит рукой по моей голове. Вставляю сначала один палец, через несколько проникновений — ещё один, Кей кусает и облизывает губы, веки дрожат, она мнёт правую грудь, жёстко, хватает сосок, тянет его вверх, и вверх, не разжимая пальцев.

«Как хорошо — вообще не трахаться. Не терпеть боль от желания. Я хочу, но с каждым разом становится всё больнее. Это не та боль, от которой приятно. Не та, прекращение которой гарантирует оргазменный отходняк. Не та, которую ты хотел бы испытывать постоянно или испытать даже один раз. Стенки влагалища сужаются сильнее, плотнее, чем мои губы, когда я тебе отсасываю, только в моих губах нет игл, а в пизде есть — такое вот ощущение. Иглы дырявят меня изнутри и я часто кровоточу. Прекрати, говорю я себе, тампон — временное решение, один, второй, пачка. Если бы твой хуй был такой же вялый и мягкий, как тампон, я ебалась бы без перерывов, я любила бы еблю с тобой. Если не с тобой, то с кем угодно, у кого вместо члена — вата».

Кей трудно кончает, чаще всего ей хорошо от процесса, а лучше всего, когда она не думает о результате. Вынимаю пальцы, вытираю их о полотенце, беру в руку нож, продолжая вылизывать. Нож полностью металлический, тёплый, на лезвии можно разглядеть борозды и потёртости. Кей кусает свой палец, я заношу нож и делаю ей надрез на внутренней стороне бедра. Она содрогается, зажимает мою голову коленями и я слизываю всё, что из неё выливается. Сегодня мы смогли. Откладываю нож в сторону, вхожу в Кей, десяток движений, не больше — и я кончаю ей на грудь. Ложусь рядом, беру её руку в свою.

— Что — то я не уверена, что вообще живу. Ручьи впадают в реки, реки — в океаны, а я могу впасть только в депрессию. И что мне вообще интересно? Мало чего. Нет цели. Есть сквозные дыры, но я и их не вижу. Можно вот хотя бы попробовать пролезть, просочиться за какие — то собственные пределы, но я трус — начиная с той точки, когда уверена, что не пролезу и застряну. Не в середине даже, а в самом начале. Голова будет уже внутри и моих воплей никто не услышит ни по эту сторону, ни по ту сторону. Провал.

Стыд, Кей. Ты пойдёшь без трусов, лишь бы не надевать порванные. Под одеждой рваную ткань не видно никому, кроме тебя. Стыдно жить без мамкиного одобрения, да? Не хватает слов поддержки, похвалы, «ты всё делаешь правильно». А вот ни хуя и не правильно. Кому ты в этом признаешься? Дерево, упавшее и придавившее тебя, сгниёт и станет трухой прежде, чем ты поймёшь, что произошло. Я не хочу быть этим деревом.

— Поменяв род деятельности, я не поменяю себя. Та же я плюс проблем побольше — нужно учиться, у меня с этим плохо. До слёз, которые только мешают.

Мы с Кей редко гуляли, редко просто ходили по улицам, разговаривая ни о чём. Один раз — балет, один раз — галерея. Кей то не могла, то не хотела, то — чаще всего — «помогала по дому». У них там всего две комнаты, а работы — как на конюшне, только успевают дерьмо выносить. Никого из нас такой порядок не напрягал — было бы хуже надоесть друг другу до отвращения.

Дома переменной этажности. Ты стоишь на углу краснокирпичного трёхэтажного и бежевого двухэтажного. Тяжёлые ботинки, юбка до середины бедра, лёгкая куртка из говна, на вид как кожаная, высокий воротник, фиолетовые кисти рук. Вокруг лежит подтаявший снег, местами чёрный, прошлогодние листья, безвременье. Ты оглядываешься, пытаешься согреться, закрывая горло воротником куртки, посасываешь указательный палец правой руки, смывая слюной лак с ногтя. Колготки продувает ветром, ноги покрыла гусиная кожа, проступили синие венки — растяжки, варикоз, следы быстрого похудения. Унитаз после еды — вот твоё похудение. Размерами порций ты себя не ограничиваешь. Переминаешься с ноги на ногу, взгляд ни на чём не задерживается, ни на ком. Гладкая лужа, покрытая тонким льдом, не отражает твоих переживаний — хорошо, что никто не придёт, выдыхаешь ты, хорошо, что никто не придёт — выбивает дрожь пальцами по пачке сигарет, хорошо, что никто не придёт — ты не двигаешься, стоишь на месте и продолжаешь ждать. С крыш срывается снег, с губ — дым. Кольца никогда не получаются. Серый, как пепел, — твой настоящий цвет.

Что ты можешь, Кей, кем ты хочешь быть? Кем станешь, когда перестанешь ныть? Никем, Кей, потому что времени у тебя уже нет.

Кей не улавливает шумов, когда мы идём по лесу. Белочки и прочие умильности скачут мимо неё, но когда я шепчу, с какой стороны белка, Кей смотрит в другую сторону. Когда я приезжаю к ней, финал каждый раз один и тот же — мы ебёмся, не замечая кровавые лужи на простыне.

Я сажусь в электричку на Ярославском — так быстрее и проще доехать к Кей, от платформы до её дома — минут пять ходьбы. Экономлю на оплате проезда, не покупаю билет, перелезаю через заборы и хожу по путям. Необъяснимо, но так встречи становятся ещё приятнее, дорога с юго — запада на северо — восток кажется короче, я знаю, ЧТО сегодня будет, я знаю, что я могу быть другим и могу разговаривать, не вытаскивая хуй из штанов. Двадцать минут — и я на нужной платформе, ещё пять — и я под окнами Кей. Сначала звоню ей, потом в домофон, он пиликает, я выдыхаю дым и захожу в подъезд.

Через две ступеньки, через три, стучу в дверь. Кей открывает. На ней сегодня халат медсестры. Я разуваюсь, она целует меня, хватает за уши,

— Раздевайся.

— за шею. Не отрываясь от неё, я раздеваюсь, хватаю её руки, легко отталкиваю и иду в душ. Она заходит со мной, стоит рядом с ванной, пока я намыливаю тело, играет молнией на халате, смотрит как в первый раз — оценивает, примеряет, вводит и выталкивает.

Закрываю воду, вытираюсь, вылезаю из ванной, подхожу к Кей и задираю форму — трусов на ней нет. Разворачиваю лицом к стенке, вставляю палец в пизду — отлично. Какое — то время ебу её пальцем, потом ввожу член. Руки Кей скользят по плитке, свист, скрип, нужно бережнее, её голова почти касается стены, а, ничего, пусть контролирует себя, бью её по заднице, сильно, смотрю, как проявляются отпечатки — красные на бледно-синей коже.

Я останавливаюсь, Кей выходит в коридор, садится на тумбочку, высота — метр, она трёт пальцами пизду и ждёт меня. Подхожу, прошу снять халат,

— Нет.

— прошу ещё раз,

— Еби так!

— расстёгиваю халат до пупка, чтобы вывалилась грудь. Зубцы молнии впиваются в неё, царапают, Кей притягивает меня к себе. Она целует меня, я кусаю её губы, одновременно вставляя.

Над Кей висит зеркало, оно срывается с крепления (ха, саморез в стене) и падает на пол. Ковёр смягчает падение, оно цело, я прокусил Кей губу. Кончаю в Кей, она сползает с тумбы, идём в душ.

Отдыхаем, пьём кофе, курим. Мы не одевались, Кей сосёт раненую губу.

Идём в комнату, Кей раскладывает диван, накидывает сверху простынь,

— Выебешь меня ещё раз?

— широко улыбается, крепко сжав ноги. Я хочу видеть пизду, Кей намеренно не раздвигает ноги. Беру мухобойку и бью её по бедру. Ещё раз, и ещё. Сажусь на неё сверху, так, чтобы хуй был как можно ближе к её рту. Бью по ногам. Кей открывает рот и начинает сосать. Медленно, почти не поднимая головы. Хватаю её за шею, пусть воздуха будет поменьше. Она впивается ногтями мне в задницу, бьёт по ней, я убираю руку с шеи, она возвращает её обратно. Еле заметно покусывает член.

Беру её за голову обеими руками и ебу в рот. Кей кладёт свой палец мне в рот, я его кусаю, попадая на сустав.

Отпускаю Кей, слезаю с неё, ложусь на спину. Она садится сверху, ебёт меня хорошо, но быстро выдыхается. Кладу её на живот и пытаюсь вставить в задницу, она у неё узкая и упругая, Кей скользит пальцами по пизде. У меня получается, хуй внутри, Кей уткнулась лицом в диван, мне не видны её эмоции, мне не слышно её эмоций, я продолжаю, пока Кей не сжимает мой член рукой.

Я вынимаю, на головке говно, слегка попахивает, но мы не придаём этому значения, делаем вид, что всё прекрасно. Вставляю Кей в пизду, между двух её пальцев, которыми она всё ещё бегает по краям вагины. К говну примешивается кровь, пахнет как в кабинете, где берут на анализы различные человеческие выделения, я снова беру мухобойку и хлещу Кей по спине. Она кричит, бьёт кулаком по дивану,

— Давай! Сильнее!

— приподнимает зад, я отбрасываю мухобойку, чтобы в него вцепиться, я выстреливаю в Кей, я падаю на неё, прижимаюсь к спине, хватаю за волосы, приподнимаю голову, говорю

— Я люблю тебя.

— и накручиваю её волосы на кулак. Она беспомощна, она быстро дышит, слабо улыбается, глаза полуоткрыты, я тяну её вверх, хочу посмотреть в глаза, ненависть, благодарность, покорность, ожидание унижения, грязь, похоть, отчуждение, усталость, страх — ничего.

Я отпускаю её и она проваливается в сон.

Пеликан прикурил вторую от первой, достал гитару, синтезатор, открыл «Fruity loop» на ноутбуке. Фоном играли какие — то язычники. Пеликан подпевал им вполголоса. Я и Джон сидели в креслах.

Я не знал, что Пеликан что-то записывает. Продавая музыку, он понял, на чём можно заработать, и

— Да это дешёвая симфо — блэк попса, из живых инструментов — только гитара. Такое говно у меня тоннами покупают.

— решил попробовать. Тем более что это ему ничего не стоило. Сегодня мы первый раз пришли на запись — я должен был сыграть на теноре партию, тенор Пеликан где — то раздобыл специально для меня, я был удивлён, я давно не брал в руки инструмент, вспомню ли я положения пальцев, прочитаю ли ноты с листа?

Я пил «Гинесс», который принёс с собой, изучал партитуру, которую дал мне Пеликан, но никак не мог сосредоточиться — Пеликан скакал по комнате, орал в кулак, искажая голос, громко смеялся и брызгал слюной, подтягивая время от времени сползающие штаны. Возможно, я слишком серьёзно отнёсся к делу, шарю рукой по полу, беру первый попавшийся диск без коробки и запускаю в Пеликана, рассекая ему кожу на руке.

— Ай, блядь, Рэ, ты что делаешь?

Успокаиваю тебя, кудрявый педик. Чтобы ты записывать уже начал, чтобы сделал это не один — как тебе комфортнее — а когда здесь я, когда здесь Джон.

— Блядь, сука,

Я готов. А ты?

— Иди сюда и слизывай эту кровь. Я буду тебя причащать! Ты причастишься к

Торжественный голос, каким рассказывают страшные сказки.

— Величию «Возникновения пыли», я положу ладонь на твою лысину и скажу

Скажешь?

— «Отсоси мне, тварь, искупи свои блядские грехи, усмири похоть и подави дух, ибо я твой господин»,

Возвращается обычный картавый голосок.

— И тогда, может быть, МОЖЕТ БЫТЬ, я тебя прощу, выёбистый засранец.

— А если я этого не сделаю?

— Тогда вот что будет.

Пеликан прыгает к креслу, в котором я сижу, и хорошо так бьёт мне в плечо. Не улыбается, а уже скалится как гиена, крутит своим кулачком, я замахиваюсь — он закрывается, и смеётся, слёзы текут, я поднимаюсь, подхожу к нему, замахиваюсь в пах, но бью в челюсть снизу. Ой — ё, я не рассчитал силу, Пеликан падает так быстро, будто ему ноги отрубили, противный звук, когда череп соприкасается с твёрдой поверхностью, стою и смотрю на него сверху. Дышит, но глаз не открывает. Беру пиво и поливаю Пеликану лицо.

— Вот ты мразь, хахаха,

— толкает меня ногой, я допиваю пиво и ухожу в туалет покурить.

— Я тебя ещё достану.

Следом заходит Джон, а потом и Пеликан. Я хватаю его за руку и хочу прижечь ладонь сигаретой, он вырывается, сучит ногами как возбуждённая мартышка, и, блядь, кусает меня за руку! Ах ты ж

— Пиздюк охуевший!

Я не ожидал. Отпускаю его руку, кидаю бычок в унитаз.

— Я выпью всю твою кровь, обещаю. Накачаю тебя седативными, чтоб не сопротивлялся, и буду издеваться, выебу как надувную куклу.

Мы ещё какое — то время обменивались угрозами с сексуальным подтекстом, пока Пеликан не нацепил серьёзное лицо.

— Пойдём прогуляемся, дунем для вдохновения. Есть хорошая трава.

Оделись и вышли в небольшой лес за домом Пеликана. Раскурили туго скрученный косяк. Эффекта не было, я высказывал Пеликану, что он в очередной раз принёс какую — то хуйню, а он только распалялся, ржал,

— Ну как? Ну как? Уууу, бля. А? А?

— и делал вид, что его нахлобучило. Я злился до первого взгляда на закатное солнце — похоже, теперь я вижу пикселями. Одним глазом — пикселями, другим — квадратиками конструктора «Лего». Всё вокруг теперь легопиксельное. Пеликан не предупредил, что это химия, Джон — робокоп куда — то пошёл, я его догоняю, он отмахивается и страшно молчит. Он один не «Лего».

Походка мягкая, кругом разноцветный пластик, блоки «Лего» вставляются один в другой, спариваются, лего — вода из лего — шланга, лего — трава вся в мелких деталях, я больше не могу фокусировать взгляд, вижу волны тёплого воздуха, чувствую, как они натягиваются, как паутина, и рвутся, когда я прохожу сквозь них.

Возвращаемся к Пеликану домой. Он приносит мне кофе, а себе — шприц.

— Что это?

— Героин.

— Ёбаный в рот… И давно ты на нём?

— Год где — то. Стараюсь брать качественный, деньги есть.

И вот Пеликан перетягивает руку, просит ему помочь, вены пока ещё чистые, не забитые, ставится и откидывается в кресле. Закатывает глаза, жгут болтается на руке, машинка лежит где — то на полу. Я пью кофе, мне странно видеть Пеликана в таком состоянии, разглядываю его, кровь из вены, дыхание настолько ровное, что грудная клетка почти не двигается. Допиваю, трясу Пеликана за плечо.

— Я домой.

— Ага — ага, закроешь тогда дверь внизу.

Встаю, смотрю на пол, чтобы не насадиться на иглу, ничего не видно, выхожу из комнаты и спускаюсь вниз. Уже на улице думаю — на что сейчас повлияет героин? Надолго ли хватит Пеликана, сколько выдержит его тело и кошелёк, какая у него сейчас доза, чистый ли шприц. Какие — то совсем обычные мысли, не беспокойство, а практические моменты — подсчитать, через какое время Пеликан отъедет. На сколько нужно увеличить дозу, чтобы ускорить время. Кто с ним ещё ставится и в каком они состоянии. Ну героин и героин, так, ещё одно название для того дня, когда кончается жизнь. Сердечный приступ, инфаркт, инсульт, авария, крушение поезда, пуля, нож, рак — и героин для меня стоял в этом же ряду. Обстоятельство, на которое ты можешь повлиять, но степень влияния имеет широкий диапазон, и в каком промежутке окажешься ты, предсказать невозможно. Конечно, ни в тот вечер и ни в какой из следующих мы ничего не записали, моя партия так и осталась несыгранной. Неозвученной.

Где — то через неделю позвонил Пеликан и спросил, есть ли у меня хорошая камера,

— Нужна обложка на мой альбом.

— чтобы сходить на кладбище и сделать несколько фотографий. Он знал, что камера у меня есть, но степень вранья и изворотливости возрастала одновременно с увеличением дозы. Я немного поколебался, но согласился сходить с ним.

Мы вышли в 11 вечера, была зима, кладбище никак не охранялось — забор по периметру с «главным» входом в виде отсутствующей секции этого забора. По пути сюда я сделал несколько кадров нашей местной церкви, её ограды, тени хорошо падали, церковь не выглядела «домом для тех, кто хочет спастись» — то что надо. Понятно, что никакой концепции не было, Пеликан уже вмазался заранее и структурировать поток его мыслей мне было сложновато. Я переживал, что нас могут засечь, но пока мы шли, по дороге рядом с кладбищем не проехала ни одна машина. Я расслабился.

Чтобы добыть реквизит, мы ковырялись в помойке, куда выкидывают ненужные венки, кресты и прочую хуету, которой придают слишком много значения. Сломанный крест нас устроил. Пеликан крутился с этим крестом, складывал пентаграммы, делал вид, что протыкает себе сердце, облизывал его и топтал. Кругом могилы, какой-то лёгкий туман и Пеликан посреди оград. Я снимал.

Пеликан сел в высокую траву, которую не успел присыпать снег, он смотрит вверх, видно только его голову на фоне ограды какой — то могилы, он поворачивается ко мне затылком, я делаю пару кадров, он встаёт, рвёт траву, берёт обломок креста и несёт всё это к ограде кладбища. Прислоняет деревяшку, подкладывает траву и поджигает. Нахуя — мысль раз, да похуй — мысль два. Снимаю, прошу потушить, чтоб больше ничего не загорелось, Пеликан расстёгивает ширинку и тушит.

— Снимай, Рэ, снимай!

Религия — это не для нас.

Сквозь снег видно огни, одни голые и уставшие — разумеется, это не наши, в духоте балкона, обшитого белым пластиком, в час ночи, в два — без разницы, свет не гаснет, затухает и гниёт мозг, в руках — нож, сейчас нож задаёт вопрос, краска слезет с фасада и стянет за собой все улыбки по пьяни, все признания, кружки и ужины, отражения в стёклах и в лужах, отвращение к себе и к гостям, ощущение, что дом — это там, где угодно, только не здесь, не в этой панели, не в этой кухне, не в этих руках, не в этом теле, сколько дырок и дырочек я оставил сам, сколько лент и ленточек я в косы вплетал, сколько слов прожевал и выплюнул мятыми, чтобы хоть посмотреть, чтоб она, они стали понятны мне, на краю этих платьев — пожар, вдоль по шву огонёк побежал, с потолка — звездопад, из форточки — ливень, я держал твою руку безумным усилием, я держал СВОЮ руку — я один под зонтом, подо мной только грязь, подо мной целый холм, я вижу не свет — отсветы фар, я мог что — то сделать, но всё проебал, я мог бы заглядывать в окна соседей, но там никого с первого по последний, я мог бы зайти, если кого — нибудь знал, я мог сделать хоть что — то, но всё проебал.

Давно не видел Дэнни и решаю заглянуть к нему, не факт, что он будет рад меня видеть — в его состоянии — но мне необходимы разговоры с ним. Дэнни утоляет жажду хорошей беседы, а я уже иссох, мне нужно его общество.

Звоню Дэнни. Он не берёт трубку. Ну мало ли, думаю, занят, или просто не хочет ни с кем общаться. Думаю об обычных вещах, а сам нервничаю, звоню и звоню, грызу ногти. Он перезванивает сам, я уже чуть ли не играю заботливую мамочку, но вовремя останавливаюсь. Звук отключил, читал, заходи, конечно, всегда рад. По голосу этого не скажешь, но я зайду.

— Привет, Дэнни, напугал меня до усрачки.

— Привет — привет, Рэ, не драматизируй.

Я закуриваю и спрашиваю, как он себя чувствует. Дэнни смотрит в окно, потом разворачивается в кресле ко мне, придвигается ближе.

— Как? Ну как..

Он трёт глаза до красноты, сцепляет руки в замок и заводит за голову.

— Каждый день похож на предыдущий. Ничего не происходит — я курю, вытираю те же сопли, перечитываю книги, которые раньше считал хорошими, думаю, ЧТО я в них находил, хочу снова это найти. Похоже, мне нужно то прошлое, до мёртвого Вика и всей этой хуйни. Нет никакого желания, Рэ, ни одного из каких — нибудь желаний. Я даже ссать по расписанию хожу, а не потому что хочется. Всё остальное я тоже делаю по расписанию, только осмысленности это не прибавляет. Я не думаю о том, что я делаю, зачем, нужно мне это, не нужно. О, два часа, пьём кофе — типа того.

Дэнни замолчал, щёки и челюсти двигаются, будто он ест, но еды здесь нет, здесь диван, кресло, стол и стопки книг на полу, чисто, нет пыли, я закуриваю, отвожу взгляд, снова смотрю на Дэнни. Он опять трёт глаза.

— Когда начинается дождь, я иду на улицу — людей становится меньше, возможно, я не встречу того, кто упрекнёт меня, обвинит. Я гуляю, пока не станет невыносимо холодно, пока мокрая одежда, прилипшая к телу, не начнёт сковывать мои движения так, что становится трудно идти. Хлоп — очередные несколько капель, хлюп — звук промокшей обуви, когда наступает тишина, блядь, когда наступает тишина, я наступаю на ржавые гвозди — аллегорически — только болит не нога, не рана, а голова. Шаг — Вик, шаг — уёбок Дэнни, шаг — и Вик уёбок, шаг — и его поехавшая мамаша, и моя мамаша, объективная оценка, субъективное восприятие, анализ, самоанализ, проекция. Культивирование жалости к себе, её приручение, воспитание, уход за ней, жизнь с ней, выискивание недостатков, акцент на преимуществах. Ты только подумай, Рэ, оцени перспективы.

Я оценивал. С моей позиции ничего не видно, как ни меняй углы обзора. Дэнни расцепил руки и потянулся за сигаретой.

— Осознание, Рэ. Единственное, что я понимаю сейчас, понимаю, что теперь я прочувствовал и то, о чём говорил Вик, и то, какой смысл он вкладывал, как менял интонации и ритм, эти интонации вибрируют внутри, всего не разобрать, только отдельные слова.

Мне стало неуютно. Дэнни это уловил.

— Рэ, мысли у тебя не о том. Делать как Вик я не буду — боюсь,

Так себе успокоил. Нужно почаще заходить.

— Но когда — и если — мы увидимся в следующий раз, я могу уже не быть собой. Личность, Рэ — от моей уже большие куски отваливаются, не успеваю реанимировать. Нужно действие, а я на это не способен. Нужно брать и делать, но мне и взять нечего, естественно, сделать «что — то» из ничего у меня не получится, не получается. Если ты видишь кругом дерьмо, то я и этого не вижу. Если ты что — то критикуешь, то мне нечего критиковать. Атрофия, Рэ. Происходит медленное отмирание.

Я только слушал, осмысливал, Дэнни сейчас было комфортно, что роли распределились и не было диалога, у него не было желания «высказаться» — такой вид обнажения не для него, не хотел он мне вообще ничего говорить, но раз уж я пришёл, он что — то расскажет. Честность, Дэнни, ты же помнишь.

— Я помню «Таймхоппер». Прости, что так вышло с этой Милли, я не хотел тебя подставлять. Ноги шаркают по лестнице, протирают ступени, которые несколько поколений уже пытались протереть, но у них ничего не вышло, ступени оказались крепче их ног, их обуви, их злобы и отчаяния. Я не хочу протирать ступени, Рэ,

— Я тоже, Дэнни.

— А с другой стороны, какой у меня выбор? Ты не просекаешь, ты внутренне смеёшься и не испытываешь неудобств, стеснения там, маленьких зубчиков совести, зажёвывающих твоё эго. Ты можешь попробовать испытать меня ещё раз, можешь подумать, как это провернуть, чтобы я не догадался, поддался на твои сопли и следил за твоими пальчиками,

— Дэнни, ты что? О чём ты, блядь, говоришь?

— Как они бегают вверх и вниз по горлу, а потом ты ладонью бьёшь себя в кадык, типа всё, пиздец. Бьёшь не один раз, чтобы я разглядел и точно понял, ЧТО ты имеешь в виду. Нет, Рэ, второй раз я мудачком на побегушках не стану.

— Дэнни, я тебе чуть ли не в жопу дую, лишь бы тебе ещё хуже не стало, и никак правильного подхода не найду, правильного в твоём понимании. Блядь, Дэнни, я..

— Не надо, Рэ. Какой подход… Не приставляй мне эти свои психологические ножницы к горлу.

–..ты меня запутал.

— Возможно. Возможно, я и сам уже в сетях, болтаюсь как кусок мяса, готовый к разделке, потому что знаю, что если буду дёргаться, сопротивляться, то станет больнее. А я не хочу, чтобы сейчас было больнее, я готов только к той боли, которая ёбнет, когда меня вскроют, покромсают на кусочки и отделят дерьмо от мяса.

Дэнни умолк. Я жую шнурок куртки, чтобы справиться с волнением. Когда я жую ткань, моё тело передёргивает, начинают болеть зубы, этот процесс отвратителен, я делаю это сознательно, когда нужно прийти в чувство, вернуться в какую — то реальность, как это ни назови, ощутить, что я ещё существую. Дэнни щёлкает зажигалкой.

— Никто не опровергнет мою непричастность. А теперь уёбывай, Рэ, пиздуй. Пустая трата и так уже проёбанного времени.

Я осмысляю, к дивану как приклеили, Дэнни замахивается, не реагирую, он усмехается,

— Пиздец.

— проводит ребром ладони по горлу и быстро уходит, взяв только сигареты. Я слышу, как он быстро одевается, хлопает входная дверь, звенит стекло в раме. Начался дождь.

Продолжаю сидеть. Смотрю перед собой, в одну точку. Не знаю, сколько уже времени прошло после того, как ушёл Дэнни. В дверь стучат. Даже промычать не могу, чтобы понятно было, что здесь кто — то есть. Поворачиваю голову влево, в сторону двери. В проёме показалась Миднайт. Зашла, закрыла дверь. Присела рядом, вздохнула, выдохнула.

— С ним теперь очень тяжело.

Молча соглашаюсь.

— Хорошо, что ты заходишь, я на него не могу влиять.

Я тоже.

— Может, и не нужно на него влиять. Оставить всё как есть, оставить ЕГО таким, какой он есть.

Киваю, голова как на пружине. Миднайт закуривает.

— Сколько это будет продолжаться, чем закончится — знать бы сейчас, а не тогда, когда на результаты нельзя уже будет повлиять.

Она изображает что — то, напоминающее улыбку, если сильно не вглядываться, тушит окурок, вдавливая его в пепельницу, разворачивается ко мне вполоборота, подпирает правой рукой голову,

— Я устала.

— поправляет другой рукой волосы и берёт меня за руку. Массирует пальцы, кисть, разворачивает ладонью вверх и проводит по своей щеке. Щека мокрая, тонкая струйка слёз, совсем незаметная. Она гладит себя моей рукой — щека, волосы, шея — потом откидывает, отбрасывает мою руку и снимает с себя лёгкий свитер. Быстро расстёгивает бюстгальтер, я вижу грудь в отличной форме, тёмные — тёмные соски, Миднайт застыла, медлит, у меня встаёт автоматически, хуй липнет к трусам от количества смазки,

— Хватит смелости поцеловать меня?

— это же «всего лишь» мать Дэнни, женщина, которую я знаю с детства, ага, тогда она была чуть-чуть толще, чуть-чуть пышнее, я бы сказал, и носила уродскую короткую стрижку. Миднайт.

— Хватит.

Она откидывается на спинку дивана, я сажусь ей на ноги сверху — слегка, вес на коленях, упираюсь ими в диван — беру за плечи и целую. Она отвечает с большой страстью, обхватив руками мою спину, я зарываюсь пальцами в её волосы. Миднайт снимает с меня рубашку, толкает, чтобы я слез с неё, подчиняюсь, она снимает с себя штаны, трусы, снимает то же самое с меня, садится на край дивана и начинает отсасывать. Мне хочется увидеть её пизду, Миднайт старше меня в два раза, ни грамма лишнего веса, если и есть повод для критики, так это её волосы, которые своими прикосновениями как — то раздражают мою кожу, она их постоянно убирает, но это не помогает. Останавливаю её, помогаю встать, ложусь на спину,

— Хочу тебя вылизать.

— она встаёт сверху, наклоняется,

— Вылизывай.

— продолжает отсасывать. У неё отличная пизда. Кожи снаружи мало, мне ничего не мешает, каждое моё прикосновение отражается на её ритме, она хорошо чувствует, она гладко выбрита, грудь даже на вид лучше, чем у других женщин в её возрасте, Миднайт прекращает отсасывать и дрочит мне, шепчет

— Ещё немного.

— и помогает мне пальцами. Кончает, поворачивается лицом ко мне и садится сверху. У неё узкая пизда,

— Физиология. Дэнни вышел через кесарево.

— говорит она явно не в первый раз, я получаю большое удовольствие, насрать мне сейчас, каким образом вышел Дэнни, я не хочу кончать, поэтому всё же представляю Дэнни младенцем, вылезающим из живота Миднайт. Орёт и трясёт ручонками, разбрызгивая кровь и плаценту. Ну ничего, скоро всё закончится.

Миднайт слегка придушивает меня, слезает, садится мне на лицо, я слизываю всё, что из неё течёт, поднимаюсь, она ложится на спину, я вставляю и смотрю на неё, смотрю, ебу, въёбываю, кусаю соски,

— Можешь в меня.

— нет — нет, не всё будет так, как ты хочешь, вынимаю, дрочу и спускаю ей на грудь. Уфф, это было охуительно.

— Теперь я знаю, что ты не пиздабол, Рэ.

Она громко смеётся, я тоже, но не понимаю, над чем, мы садимся рядом, закуриваем, она гладит мой хуй.

— Я могу рассчитывать на продолжение?

Продолжение?

— Или мамка друга слишком стара для тебя?

Ничего подобного. Только как же Дэнни?

— Рэ, скажи хоть что — нибудь, а!

— Миднайт, всё отлично. Хочешь, чтобы я ебал тебя постоянно?

— Если ты так хочешь выразить эту мысль… Да, именно этого я и хочу.

— А Дэнни? А Фил?

— Оо, даже не начинай, оставь эту мозгоёбку мне, это не твоя проблема.

— Как скажешь, Миднайт. Мне понравилось.

— Ещё бы, хахаха.

Ну, у неё есть основания быть настолько самоуверенной.

— Если тебе нужно в душ — иди, дома никого. Не знаю, во сколько вернётся Дэнни, обычно он так на пару часов пропадает.

Иду в душ, быстро — быстро ополаскиваюсь, возвращаюсь в комнату, путаюсь в одежде, обуваюсь и жду Миднайт в коридоре, чтобы попрощаться. Она пошла в душ после меня, не знаю, сколько она проведёт времени там, чувствую, что не могу уйти просто так, облокачиваюсь о стену и жду, воспроизвожу в памяти складки её пизды и фактуру сосков. Её не надо учить, она хорошо знает, как тебя выебать, выжать, высосать и отсосать.

Миднайт выходит из ванной, голая, идёт ко мне, целует,

— До встречи, Рэ. Называй меня по имени чаще.

— и поворачивает ключ в замке.

— До встречи,

— разворачиваюсь я, чтобы выйти,

— Миднайт. Ты охуенная.

— выхожу, дверь тихо закрывается, иду вниз по лестнице, опустошённый, из головы не идут мысли о Дэнни, что он задумал, или не задумал и я себя накручиваю, причины его поведения мне ясны и понятны, но его реакции — такие как сегодня — я не смогу к ним привыкнуть, не смогу их принять, воспринимать как нечто естественное, свойственное Дэнни, дождь уже кончился, дорога местами подсохла, ветрено, я постоянно оглядываюсь, но Дэнни нигде не видно.

— Раковым больным нужно обезболивающее, наркотики, но часто их не дают, или их нет, или нужно заплатить ещё и ещё, люди не могут терпеть и ищут любой доступный способ, чтобы покончить с собой,

Я читаю листовку, которую мне дала девушка на улице.

— Но больные так слабы, что не могут осуществить задуманное. Родственники и врачи не идут им навстречу, предпочитая наблюдать мучения, агонию пациентов. Паллиативная медицина не так хорошо развита, чтобы обеспечить всех нуждающихся. Поставьте свою подпись, если считаете, что настало время легализовать эвтаназию и марихуану. Частный хоспис «Эвиана».

Телефоны, сайты, адрес. Я комкаю листовку и бросаю себе под ноги, пинаю как мяч, как очень плохой некачественный мяч, эвтаназия, блядь, марихуана, близкородственное скрещивание и вымирание популяции. Я зайду на ваш сайт, подпишусь под легализацией, но сколько ещё пройдёт времени, чтобы что — то сдвинуть.

Вику уже всё равно, Дэнни усугубит своё состояние, а я предпочёл бы эвтаназию под марихуаной, чтобы было смешно до смерти.

Этот процесс — секс.

Да, я трахаю свою мать. Я занимаюсь с ней любовью. Я ебу её. Я восхищаюсь ей, её красотой, её телом, но не люблю. Она мне отвратительна, я её презираю, ненавижу именно как мать. Но, Миднайт, мне очень нравится секс с тобой — ты это знаешь, ты пользуешься этим, я пользуюсь тобой, ты — мной, гармония, к тому же ты теперь бесплодна, слишком много страсти, слишком много желания, которые некому отдать. И ты даёшь мне.

Когда мы в ту ночь сидели у Вика, когда он всё решил, я рассказал ему, как всё началось, как это вообще происходит и что мне это нравится. Я рассказал Вику, как мы ебёмся — мама и я. Пиздец как нравится. Вик или не понял, или не придал значения, сказал что — то типа «главное, что ТЕБЕ нравится». Миднайт тоже не хочет прекращать, сказал я ему.

— Я бы и сам её поимел.

Иди и поимей, говорю, отмени свои планы. Но я точно знал,

— Не, Дэнни, пизда меня не вылечит. Даже пизда замечательной Миднайт.

— что тела Миднайт ему не видать. Её ебут двое — я один и я другой. Иногда с разницей в час — два, и Миднайт не всегда принимает душ в перерыве — ей так больше нравится.

Я рассказал Вику, какая Миднайт — в пизде, во рту, в заднице, какая упругая у неё грудь, подтянутая задница, как она делает то и это, как кончает и как злится, когда сразу после ебли я выталкиваю её из комнаты. Злится, плачет, но всё равно снова приходит, раздвигает ноги и просит выебать, хотя меня и просить не надо — и мы оба это знаем.

Вик расспрашивал меня про растяжки, про складочки кожи на животе и на бёдрах, про родинки, про маленькие светлые волоски, какие пятки у Миднайт — грубые или мягкие, целовал ли я мочки её ушей, приятны ли на ощупь её волосы, не представляю ли я вместо неё кого — то другого и ещё много таких вопросов о разных мелочах. Я отвечал долго, подробно, сам не знал, что столько всего помню, что вообще мог обратить внимание на какие — то там родинки. Но когда я был наедине с Миднайт, частности меня не беспокоили, она мне нужна была целиком как тело, тело, которое не вызывает ассоциаций с матерью, тело, которое не имеет мозгов и любых других чувств, кроме похоти и страсти.

Я рассказал Вику всё, ответил на все его вопросы, думал — ещё немного и я смогу его отвлечь, он передумает, поговорю с Миднайт, чтобы она выслушала его (мне бы многого стоило просить её о подобном, учитывая, что никакого общения между нами не было), может быть, обнадёжила как — то возможностью, шансом, она умеет расположить к себе, умеет и себя расположить, подстроиться под желания других, я хотел наебать Вика, наебать время, выиграть у времени Вика, а о желаниях, о мыслях Вика я тогда не подумал. Мне было страшно. Ничего не получилось и стало ещё страшнее.

Наверное, я слишком много подробностей вывалил на Вика тогда. Я спешил, и знал, что Вику конец через пятнадцать часов, можно говорить всё и эти слова не выйдут за границы его комнаты, за границы его черепной коробки. Вспоминая детали какого — то определённого секса с Миднайт, я осознавал, что хочу ещё и ещё, каждый день, и вместо того, чтобы помогать Вику, быть с ним до последнего, я бы предпочёл выебать Миднайт, выместив на ней страх, отчаяние, злобу и. мм. грусть от происходящего. Она не против, если я её бью во время секса или становлюсь грубым — это единственная ситуация, в которой она мне подчиняется.

Вик рассуждал о том, как он мог быть на моём месте и в какой позе, а может, мы могли выебать её вдвоём, а ещё привести Ру — подругу Вика — и устроить групповуху, я подыгрывал Вику, тянул за последние ниточки, которые могли бы удержать его здесь, Вик не стеснялся, препарируя мою мать, не извинялся, что так свободен в выражении своих желаний, а я не испытывал никаких эмоций, у меня был чёткий блок — Миднайт ему не даст. Нет, эмоции у меня всё же были — внутри я плакал и истекал кровью, подкладывая Миднайт под Вика в разговоре с ним и зная, что это невозможно осуществить на деле. И ниточки обрывались.

— Дэнни, слушай, всё это охуенно и прекрасно, я и не знал, что Миднайт способна на такое, готова и так и вот так, и гондоны вы не используете, потому что бояться нечего, и теперь ты вспомни, пожалуйста, попробуй, почему я ухожу. Для меня последние полгода — это арабская вязь, выглядит красиво, но бессмысленно, потому что я не знаю языка, у меня есть опыт общения на другом языке, но не на этом. И времени, чтобы изучить, вникнуть у меня нет. И шансы на то, что я успею его изучить, привыкнуть к нему, ничтожные. Значит, я окажусь в очень некомфортной среде, враждебной ко мне среде — так я считаю — и красивые витиеватые буквы меня всё равно раздавят. А я не хочу, чтобы меня давили. Хочу опередить и победить, хахаха, даже если победа — моя шея в петле. Моя смерть.

Ниточек уже не было, я держал в руках пустоту.

Первые несколько раз с мамой, с Миднайт, были механическими. Самый первый секс был вообще определяющим, года три назад, этот секс выбил из меня привычное ощущение, привычное восприятие каких — то вещей, с ним не связанных. Не было неловкости, я был уверен, что не делаю ничего запрещённого или, там, того, за что меня можно осуждать. Извращение. Это слово я не могу применить, это слово ничего не выражает в моём случае, не отражает того, что я переживаю, когда кончаю в Миднайт, и она извивается, и стонет, и плачет от удовольствия, и сжимает кулаки, стискивает зубы, ей хорошо, она шепчет

— Мне это нужно, Дэнни, я без ума от тебя.

— и хочу её понять, но здесь нет места разговорам, я установил эти правила, и если ты хочешь меня, Миднайт, то делай это молча.

Тогда, первый раз. Я пришёл домой от Вика, всё было по — другому ещё, но что теперь об этом, пришёл, дома никого, я разделся, взял свежее бельё и пошёл в ванную — потный и липкий, мне очень хотелось в душ, под прохладную струю, закрыть глаза и шевелить губами, размышлять вслух о том, что мне сейчас кажется важным.

Щёлкаю выключателем — свет в ванной включен, открываю дверь и вижу Миднайт, сидящую на бортике ванны и выщипывающую волосы вокруг пизды. Быстро закрываю дверь,

— Ёбаная сука, закрылась хотя бы!

— и иду к себе в комнату. Сажусь в кресло, закуриваю, какого хуя, думаю, где Фил, да где ему быть, как не под капотом очередной тачки,

— Привет, Дэнни. Я тоже очень, очень рада тебя видеть.

— заходит голая Миднайт. Я отворачиваюсь, докуриваю и всё — таки иду в душ.

Поливаю себя прохладной водой, перед глазами Миднайт с щипчиками для бровей, но где у неё брови, а где… Нет — нет, блядь, уйди, я пью воду из — под крана, во рту пересыхает быстрее, чем я успеваю напиться, пена от шампуня сползает с головы, я плююсь, что ж ты, блядь, пенишься, закрываю воду, вытираюсь, надеваю трусы. Стою и смотрю на закрытую дверь. Выйти? Но я не могу не выйти, сколько я здесь смогу ещё просидеть. Дверь белая, я выискиваю взглядом трещины или потёртости, чтобы зацепиться хоть за что — то, как будто это мне поможет. Сутулюсь, расправляю плечи, снова сутулюсь, разглядываю пальцы ног. Прислушиваюсь. Хлоп — открываю дверь и выхожу.

Миднайт лежит на моём диване, курит и мастурбирует — специально легла так, чтобы я зашёл и сразу увидел, как её чёрный лак на ногтях контрастирует с розовой кожей. Стою в дверях, в комнату не захожу.

— Дэнни, ты меня стесняешься?

Она останавливается, смотрит так, будто оценивает, примеривается.

— Так и будешь там стоять?

Не знаю, как реагировать. Не понимаю.

— Дэээннниии!

Она высовывает пальцы из пизды, сдвигает ноги, ставит их на пол, закидывает одну на другую и складывает руки под грудью. На меня она не смотрит, смотрит в стену перед собой, губы дрожат — Миднайт так делает, когда хочет что — то сказать, но не может подобрать слов.

— Сядь, пожалуйста, рядом.

Не двигаюсь.

— Дэнни, ну не будь ты таким упрямым. Давай я буду говорить, а ты можешь не отвечать, кивать головой — да или нет — я помню, как ты не любишь со мной разговаривать.

Сыграем разок по твоим правилам, мама. Валяй.

Прохожу в комнату, сажусь рядом с Миднайт и тоже смотрю в стену.

— Дэнни, ох, хахаха, ты смущён? Выглядишь растерянным, очень хочу думать, что понимаю тебя.

Она закуривает ещё одну, я тоже беру сигарету, но не поджигаю, катаю её между пальцев, мну и разглаживаю.

— Прости, что говорю о себе, но я знаю, чего хочу. Я также знаю, что как мать я для тебя никто, по сути, матери у тебя и нет, если брать в расчёт то, как ты ко мне относишься.

Она почти не затягивается, пепел падает на её голый живот, хороший

— Кто я для тебя, Дэнни?

— пресс, рельефный, для её возраста просто шикарный. Но обычно дело не в возрасте, а в желании.

— Я уже не уверена даже, что я мать в привычном смысле этого слова. А сейчас ты думаешь, хахаха, посмотри на меня — сделаем такой киношный эффект — кто это? ЭТА разве моя мать? Может ли она ей быть в принципе, биологически?

Может, наверное, хочешь тест на ДНК? Какие образцы тебе нужны?

— Биологически — да, а по ощущениям, по каким — то внутренним переживаниям, интуиция опять же, то есть если смотреть вот так, то нет, не мать. Ты сам для этого многое сделал.

О да, мама, ещё как сделал, старался так, что чуть не обделался, а до тебя только сейчас доходит. Но в какой момент!

Её сигарета потухла, она кладёт окурок в пепельницу, долго им возит внутри, размазывает пепел по стенкам, наверное, такими же движениями, как пять минут назад размазывала смазку внутри пизды. Тщательно, не спеша.

— Дэнни, логично, что ты хотел бы спросить про Фила — но спрашивать ты не будешь, как договорились — так вот, обойдёмся без разговоров. ээ. без мыслей о нём.

Конечно — конечно, Миднайт, вершиной его «карьеры» был я судя по всему. Пик, на который второй раз не взобраться, пик, который больше некому покорять. Сказала бы прямо, что ты!; можно подумать, это не ты сейчас сидишь со мной рядом, не ты дрочила на этом диване десять минут назад. Я думаю не вслух, но слабо, незаметно жестикулирую — такая привычка — и глажу бедро Миднайт, гладкое, блядь, что я делаю.

— Видишь ли ты, какая я, кто я, не видишь,

Я вижу, Миднайт, что поддаюсь, поддаюсь не тебе, а своим желаниям, влечениям, я вижу, что ты не напряжена, какой хочешь казаться, ты не хочешь сказать мне ничего особенного, эй, Миднайт! Я уверен, что предварительные ласки выглядят по — другому.

— Не хочешь видеть — это всё срань и сказки для слабаков.

Она накрывает мою руку своей, я её отталкиваю и — шлёп — легонько бью Миднайт по ляжке. Всё она понимает, ещё одна попытка давления — и я снова один, радуюсь и грублю ей.

— Ладно, Дэнни. Я сама сейчас как слабак.

Она раздвигает ноги.

— Просто выеби меня.

Поворачивает голову в мою сторону.

— Выеби с теми эмоциями, которых я не могу в тебе прочитать. Попробую почувствовать.

Я в замешательстве. Теперь я её хочу. Недостатка в сексе у меня не было, но почему не попробовать ещё кого — то, она всегда рядом, я..

— Два человека идут по траве, я делю всё на десять, а он делит на две, на две сильных ноги, на две сильных руки, мои мысли упруги, его мысли туги, мои ноги не чувствуют холод земли, отодвинь мой бокал, половину налив, что твоё — то пей, я справлюсь одна, моя совесть черна, твоя совесть черна, что мне нужно решить, что мне можно увидеть, что мне можно сказать — и нужно ли, я бессильна, можем здесь и остаться, продолжать есть ли смысл, путевыми заметками каждый палец исписан, я не лезу в твоё, ты не правишь мой почерк, ты не сможешь сказать, даже если захочешь, действуй же, я отменяю слова, мы выиграем оба, друг друга сломав.

Я грубо взял Миднайт за руку, поднял, развернул затылком к себе, она встала коленями на диван, выгнула спину, и облокотилась руками на жёсткие подушки.

Дэнни, мой, блядь, мальчик, помыл ли ты сегодня свой писюн, а? Сколько раз? Покажешь? Мамочке нужно убедиться, что ты соблюдаешь интимную гигиену. Сейчас, сейчас покажу, ага.

Стягиваю с себя трусы, смотрю на пизду Миднайт — она готова, вставляю сразу глубоко, Миднайт ойкает, но я её просто натягиваю, хуярю как штамповщик на конвейерной ленте, она не сдерживается, кричит, бью её по жопе и хватаю за волосы, поднимая вверх голову, у неё хорошие густые волосы, их приятно держать, их удобно держать, отпускаю и хватаюсь обеими руками за грудь — упругая, будто меня и не было, всё, кончаю в неё, вынимаю,

— Уходи.

— восстанавливаю дыхание. Миднайт быстро уходит, сперма течёт из пизды, оставляя пятна на полу, я иду к столу и закуриваю. Ну да, главный страх победил — мне понравилось, я хочу ещё. Я родился не через пизду — она у неё слишком узкая — и сейчас я думаю о том, что ни о чём не думаю, стою у окна, курю, выделения Миднайт подсыхают на моём члене и мне тоже нужно в душ. Жду, когда она выйдет оттуда,

— Можешь идти.

— захожу, включаю душ на полную и оргазм продолжается, проливается каплями тёплой воды, нежит, блядь, какой я романтичный стал. Я просто принимаю душ, смываю с себя потную плёнку и остатки спермы. Нет ничего романтичного в засохшей сперме.

Следующие несколько раз были такими же механическими, в той же позе, что и в первый раз, я будто дрелью пользовался — вставил сверло, затянул и бурю без остановки на повышенных оборотах, металл греется, но я надеюсь закончить раньше, чем он расплавится. Миднайт издавала звуки, но правило не нарушала — мы не говорили ни до, ни после, ни во время процесса.

Потом я размяк, наверное, дал слабину — мы стали менять позы, начали целоваться, вообще как — то больше нежности стало, ненужной нежности, бить Миднайт становилось сложнее, я начал думать о ЧУВСТВАХ. Ей нравились элементы насилия, когда я просто ебал её, всё получалось естественно, потому что мне ХОТЕЛОСЬ её ударить и потому что она ЖДАЛА этого. Когда начались ЧУВСТВА, это уже было не насилие, а какие — то дружеские шлепки, игривые пощёчины.

Теперь вместо пизды Миднайт я видел знак «Стоп». Смешно, да, я ей отказывал, пытаясь за это время разобраться в себе, в своих как — меня — угораздило ЧУВСТВАХ, блядь. Материнский инстинкт наоборот. Хорошо ещё, что не накатывало желания стать сыном. Я доразбирался до того, что готов был не грубить и нормально разговаривать, она могла поддержать любой разговор, развить мысль и выразить её красиво и понятным языком. Этот этап самокопания быстро прошёл, хахаха, но оставалась нежность в поёбках. Я наступил на свои принципы, теперь я был с Миднайт таким, каким хотел быть — грубым, нежным, властным, мог слегка подчиниться, даже пару слов сказать (встань, повернись). Хуже, чем было до этого, не стало, мне во многом стало проще и Миднайт тоже слегка приоткрылась.

Её не надо было учить, она хорошо знала, как тебя выебать, выжать, высосать и отсосать. И исходя из моего личного, очень субъективного опыта, равных ей по этим пунктам не было. Я несколько раз видел, как она стояла перед зеркалом и тренировала мышцы пизды, удерживая шарики, как она качала пресс, меняя упражнения и их интенсивность, как она качала ягодицы, как она качала себя, чтобы к сорока не выглядеть жирной гусыней, неспособной разглядеть лобок никаким другим образом, кроме как посмотревшись в зеркало.

После смерти Вика изменился я, но мы с Миднайт по — прежнему трахались, вернулись на время к механическому сексу, и это для неё было лучше, чем никакого секса, а мне было всё равно. Я не задумывался, я не мог думать, работала мышечная память, расписание, которого я невольно, неосознанно придерживался. Примерно через три-пять-хуй-пойми-сколько месяцев — кто их вообще считает? — после петли Вика я узнал, что Рэ тоже ебёт Миднайт. Случайно, конечно, зашёл домой «не вовремя».

Как они меня не услышали — не знаю, замок, когда поворачиваешь в нём ключ, отчётливо и громко щёлкает столько раз, на сколько оборотов его закрыли. К тому же я не придерживал дверь, когда захлопывал её. Разулся, на кухне горел свет, дверь в мою комнату была распахнута, но я плотно закрыл её перед тем, как уйти. Что — то я начал злиться, уже вошёл в комнату, потянулся рукой к выключателю, чтобы включить освещение, блядь, что за игры… В темноте я вижу Миднайт, Рэ на ней сверху, выбивает ритмичные шлепки, Миднайт тоже меня видит. У меня аж ком в горле — ЧУВСТВА снова вернулись? Я ревную?

Теперь, когда я пячусь назад, когда хочу как можно тише выйти, кажется, что каждая половица пищит «вот он», «Рэ, отбой», «Дэнни, закрой глазки», возвращаюсь в коридор, одеваюсь, ухожу. Меня разбирает любопытство — Рэ так же хорошо с Миднайт как мне? А ей? Что она чувствует? Нравится ли ей? Нравится, говорю сам себе, иначе зачем она с ним там. А может, это первый раз? И ей не понравится, она сравнит и поймёт, что со мной лучше… Блядское дерьмо, блядское, на хуй, дерьмо! ЧУВСТВА.

Вернувшись домой поздно ночью, я сразу зашёл в комнату Миднайт и Фила. Миднайт там не было. Конечно, где же ей ещё находиться, если не в моей комнате. Захожу туда, освещение не включаю, сажусь на кресло — она сидит на диване — и, пересиливая себя, говорю

— Расскажи.

— и закуриваю. Вспоминаю, что есть небольшой запас пива, беру три банки «Мёрфис», одну предлагаю Миднайт,

— Нет, Дэнни, спасибо, я не хочу.

— ну и пошла ты на хуй, выкидываю эту банку в открытую форточку. Она упала, шипит и пенится где — то внизу на асфальте. Открываю свою банку, отпиваю, как хорошо, и затягиваюсь.

— Доброй ночи, Дэнни, я ждала тебя.

Я пока ещё не слепой. Выжидающе смотрю на неё.

— Не за что просить прощения, Дэнни, тебя никто не заменит. Мне всё — таки необходима ласка и какая — то забота, это то, чего ты мне дать никак не можешь. Поэтому появился Рэ. Это уже не первый наш с ним секс. Когда я занимаюсь любовью с ним, то заряжаюсь и готова к встрече с тобой, чтобы ты не занимался со мной любовью, а просто и бездумно ебал, пялил как случайную блядищу. И мне это нравится, Дэнни. Если ты..

Да вы издеваетесь что ли? Ромео и Джульетта, блядь, клал я на вашу «любовь» и на занятия ей, хахаха.

— Захочешь прекратить — я пойму. Но я не хочу прекращать тебя. Ты мне нужен.

Я — то думал… А тут ничего особенного, всего лишь эмоциональный и чувственный голод, но ты долго держалась, Миднайт, какой у него хуй, а? Подходит для твоей микропиздёнки? Нет. Нет. Нет — нет — нет.

— Больше мне тебе нечего сказать, Дэнни. И пожалуйста, не говори с Рэ об этом в плохом тоне. Я думаю, вам даже нужно поговорить, но тогда, когда ты успокоишься.

Оо, я спокоен, Миднайт, ты же видишь, но, блин, не чувствуешь, как я закипаю.

— Спокойной ночи, Дэнни. Не делай глупостей, пожалуйста.

Я сижу с банкой пива в одной руке, с потухшей сигаретой в другой, она встала, нерешительно, побаиваясь, подошла ко мне и поцеловала в лоб. Отлично, говорю я себе, сперма Рэ ещё на них не высохла, а ты ими… Так, снова.

Она ушла. Допиваю банку и отправляю её по пути первой, в форточку. Я слишком зол, чтобы спать, я слишком зол, чтобы заняться чем — то конструктивным, чтобы созидать. Открываю вторую банку, быстро — быстро выпиваю её, знаю, что злость так не пройдёт, а на кого я вообще злюсь? На что? Стараюсь внешне не выдавать себя, даже когда я один. Поговорить с Рэ. Зачем? Так, ладно, это не сейчас. Диван. Мой диван. Они же на нём. они. они..

Я снова иду в комнату Миднайт и Фила. Бужу Миднайт.

— Мне спать не на чем.

Фил что — то бубнит спросонья, я улавливаю слова «говно собачье» и «подержи ключ». Миднайт прислоняет палец к губам — тсс — скидывает одеяло, ну вот, она спит голой, и толкает меня на кухню.

— Дэнни, в чём дело?

— Мне негде спать.

— А диван? Что случилось с твоим..

Она поняла, о чём я. Чтобы быть понятым, пришлось говорить, рассказывать ей — нужно будет позже оценить этот опыт, если будет ещё такая необходимость. Миднайт чешет скулу, что — то придумывает, но тут и придумать нечего.

— Сможешь сегодня поспать на полу? Завтра в «Икее» новый купим.

Да я бы и комнату сменить не отказался, а может и квартиру, но это всё не сейчас, не сейчас.

— А этот выкинем.

Вместе с моими воспоминаниями? Было бы отлично!

— Как..

— Как он тебя вылизывает?

Я опередил её и сказал вслух. Не хотел я этого, что за дерьмо. Нда..

— Тебе правда интересно?

Будет интересно, спрошу у Рэ. Твоя версия меня не ебёт. Миднайт, Миднайт, Миднайт, Миднайт.

— Дэнни?

— Нет, не интересно. Пока.

И я всё прокручиваю её взгляд, когда увидел их в темноте, её пизду, его хуй, ебля, не могу заставить себя не смотреть даже в своём собственном сознании, не могу отключить. Улыбаюсь Миднайт и иду спать на пол. Откуда эти ЧУВСТВА? Почему они появились? Они не нужны мне, подавить их я не могу, дискомфорт перевешивает все удовольствия, за три года накопилось столько впечатлений, что не всё запомнилось, что — то забылось, что — то вытеснено, они мне нужны, я ими давлю тень Вика в своей голове, но задавить хуй Рэ не могу. Неужели мои впечатления настолько слабы? Или я слабак, не могу справиться с ЧУВСТВАМИ, с размерами, формами, позами, глубиной проникновений..

Нет.

Нет.

Отъебись от меня. Отъебитесь от меня, а.

Привет, Кей. Так много хочется тебе сказать, что я, пожалуй, промолчу. Лёд уже сошёл, а ты даже не сдвинулась с места. В платье от «Fred Perry» ты выглядишь хорошо, но если считаешь, что плохо, то я не буду тебя разубеждать. Я покрасил потолок наконец — то, теперь седые волосы не так сильно бросаются в глаза. А ты? Что там с твоими волосами? Они тебя всё ещё бесят, а, Кей?

Зачем, для чего куда — то тащить человека, который хочет остаться на месте? Хочет обратно в свои пятнадцать или шестнадцать, когда слова о том, что жить уже надоело, ещё могут кого — то если не напугать, то насторожить, принять во внимание, что «есть проблемки» и проблеск в сознании может не наступить. Подчинение, монархия, когда тебе необходим кто — то, кто будет тобой «управлять», по чьим шаблонам ты будешь делать или не будешь, сидеть — стоять, и тебе нужен не папа, а коп — как ты его ни назови — без принуждения ничего не получается, выбор слишком большой, но когда по спине херачат палкой, решения приходят быстрее.

Лежал снег, но было достаточно тепло, чтобы гулять по бульварам. Мы шли с Тверского на Яузский, Кей, Джон и я. Кей не стала выпивать, а я зашёл в «Алые паруса» и взял 4 бутылки «Хобгоблин вичвуд» и какую — то шаурму с овощами и без мяса, холодную. На тротуарах было мокро и грязно — как обычно в Москве — и от сильной влажности подмерзали руки, а мои пальцы, подушечки пальцев, теряли чувствительность. Мы прогулялись и остановились в небольшом сквере на Воронцовом поле, около Садового. Одну бутылку я выпил на ходу, теперь могу выпить остальное.

Кей легко смеялась, ни мне, ни Джону не нужно было напрягаться, чтобы рассмешить её, приходилось только повышать голос, чтобы быть громче Садового. Мне накатило, Кей и Джон спорили о какой — то не имеющей значения херне, я пошёл отлить, мысли забегали, пока я смотрел на тонкие зелёные прутья забора, я понял, что

«Усадьба. Традиционная русская семья, большой дом, родовое гнездо, дети, дети, дети, дети — семь, восемь — сколько получится, вставать в 4 утра, перепихнуться, идти доить корову, любить её, выращивать, а потом сунуть ей нож в шею, хорошая коровка, мы тебя выжали, а теперь что ты можешь сделать, только мычать, хрипеть и смотреть на меня грустными глазами, пока я режу тебя, ну, ну, сейчас всё кончится, если перерезать нужную артерию, где же она, бульк, не ори ты так, не мешай мне думать. На лугу ещё несколько смертниц, не забыть подоить их, ой, курочки несут яйца в корзинках, а вот на тебе, курочка, топориком по шее, кис — кис — кис, ммм, держи — ка куриную голову, милый котик. Баня, огороды, картошка, убийства из — за доброты, мороз, печка, дым стелется по земле, речка, зацепиться за корни деревьев и не всплыть, и чтобы течением унесло. Традиционная русская семья. Усадьба. Родовое гнездо».

— это поебень, где я, а где деревня, гуси — лебеди и тёплая коровья кровь по утрам. Возвращаюсь к Джону и Кей. Стою и слушаю, о чём они говорят, не вмешиваюсь.

Ощущаю, что слегка пьян. Говорю Джону

— Подожди, хочу сказать кое — что.

–, мысленно формулирую — звучит хорошо, но когда я начинаю говорить, моя речь превращается в какие — то просьбы перепившего бомжа.

— Кей, бля..

Они оба взрываются хохотом.

— Я, бля, хочу, бля, спросить тебя, бля..

Нда. Я ведь не настолько пьян. Или я знаю ответы заранее, поэтому не утруждаю себя чистотой речи?

— Вот о чём..

Педики, засранцы, прекратите ржать хотя бы на минуту.

–

Я смотрю на них, они типа сдерживают смех, делают серьёзные лица, вдыхают и выдыхают, попёрдывают губами, мне не смешно, мне даже обидно, но нужно закончить «речь», даже если «нужно» никому не нужно, как я понимаю.

— Кей.

Она хлопает глазами и ржёт.

— Выходи за меня замуж.

Джон охуел и замолк, Кей продолжает хлопать глазами и растягивает рот в улыбке, уже не ржёт, как её лошади в воображаемой усадьбе. А я — то сейчас как раз чувствую себя ишаком из соседнего дома. Они оба разглядывали меня секунд десять, столько же длилась тишина. Потом они снова взорвались. Я закурил и продолжал смотреть на них.

— Нет, Рэ, я не готова.

— Рэ, а где кольцо? Цветы, открытки с приглашениями.

— Нет, Рэ, я не готова.

— Рэ, а костюм?

— Нет, Рэ.

— Рэ, а.

— Нет.

— Рэ.

И смех постоянный, такой фон, что заглушает шум Садового кольца, «Атриума» и Курского вокзала.

— Почему?

–

–

Предсказуемо. Мне могли быть интересны ответы, если бы я их ждал. Я сделал предложение, потому что больше не оставалось вариантов как — то расшевелить ситуацию, впереди тупик, но полно ещё пространства, чтобы успеть развернуться, но начинаешь пробовать, слева стена, справа, не успеваешь проскочить в зазор, горизонт падает, можно пойти назад, но хуй там, я вижу главную улицу сквозь толстое стекло, чистое, не искажающее перспективу.

Мне сразу было понятно, во что я ввязался, с самого первого сообщения, были определённые цели, я мог влиять, я мог исправлять, не всё было в моих силах, в моих руках вообще были только сигареты и сиськи, и немного пота рук других, тех, той, не важно, важно то, что сейчас, в сквере на Воронцовом поле, стало свободнее, несколько лет схлопнулись в очередной быстрый опыт, очередная сделка со временем закончилась и я пью, я наслаждаюсь вкусом «Хобгоблин вичвуд», я знаю, что сегодня мы будем трахаться так, будто моих слов никто не слышал.

Джона смешила форма моего предложения, а Кей — содержание.

— Рэ, конечно, спасибо за предложение,

Не за что, моя девочка, моя маленькая готическая принцесска, смотри, вон сатана на башенке, чешет свою жопку грязным копытцем и открывает пасть в беззвучном приглашении. «Конечно спасибо», блядь.

— Мне приятно, и это неожиданно. Я не сомневаюсь, что ты это искренне. Я… У меня..

Осечка, да? Подбор слов выдаёт одни банальности, но ты же не такая, о нет.

— У меня нет слов. Я не могу принять твоё предложение.

Дальше, дальше.

–

Что — то мне не хочется возражать. И изображать понимание не хочется. Но я спрашиваю

— Почему?

— и сам себе начинаю отвечать, но Кей мнётся и начинает бормотать.

— Потому что это всё не то. То, что между нами. Нет, я так не могу, хахаха. Предложение, свадьба, платье, ох, как же хочется..

Она говорила что — то ещё, но я её не слушал. Я свёл всё к шутке, всем было смешно, мы вернулись к первоначальному настроению вечера, сходили к Яузе, к шлюзу, и вернулись к метро. Яуза.

«Мы шли по набережной, говорили мало, Кей была напряжена, смущена — её обычное состояние, никакой уверенности в себе, в своих словах и действиях, не робость, а жёсткий страх сделать что — нибудь не так, её не должно быть здесь.

Трахая её, я прорывался сквозь эти переживания, она опиралась руками о парапет, куртка задрана, штаны спущены до колен, около ноля или плюс один, туман, снег тает, я соскальзываю в лужу, мы сказали друг другу за вечер не больше сотни слов и сейчас тоже было беззвучно, быстро — секунд двадцать — и неудобно. Сперма летит в снег, кровь капает, Кей вытирается влажными салфетками. Я вижу то, чего больше не увижу позже — эмоции в её глазах. Испуг.

Она стоит, её как парализовало, забыла (или не подумала) застегнуть куртку, блузка расстёгнута до половины, видна полная грудь, покрытая гусиной кожей. Кей начинает плакать.

Читается как приглашение. Я решил не считывать.

Это было самое первое "свидание" оффлайн. Нулевой секс».

Мы ещё какое — то время стояли у метро, потом началась метель, снег с дождём, мы проводили Кей до турникетов метро и пошли на Курский. Сначала всем было смешно, а, потом, через день, всё сдулось на хуй.

Кей начала писать мне какие — то пространные сообщения в подростковом стиле — про друзей, про «я ни к чему не готова», не ты плохой — я плохая, всё будет хорошо; остальное я просматривал бегло, ну, вдруг выцеплю что — то важное. Ничего. Все уровни банальности были разблокированы. Мне не удалось её расшевелить, неуверенность в себе её привлекала больше,

«Ногти на ногах маленькие, лака нужно меньше, надо бы им форму придать, но мне лень. Оп — мазок, пошевелить пальчиком, оп — ещё один, вуф — вуф — я дую на них, чтобы быстрее высохли, лак ложится криво, покрывает не весь ноготь, издали будет не видно, если вообще кто — нибудь будет смотреть на мои ноги ниже колена. Движения кисточки не такие плавные, как мне хотелось, но чего ожидать за такие копейки. Нет, лучше я сама. Вуф, вуф».

— а она не нашлась, что мне сказать. Её неуверенность в себе нравилась ей больше, чем я.

Несмотря на всю подростковость наших взаимоотношений, я всё же сделал несколько довольно вялых попыток восстановить их. Кей притихла, мне быстро надоело, мы перестали общаться совсем. Я не успел расслабиться и посмеяться над произошедшим — прошло месяца три — четыре — как мне звонит Кей и спрашивает,

— Можно пожить у тебя какое — то время? Я со всеми своими родственниками поругалась.

— потому что

— Мне больше некуда идти. Неделю я украду у тебя максимум.

— это враньё, говорю я сам с собой, но я добрый, продолжаю, вздыхаю,

— Меня не будет с утра и до самого вечера. Просто поспать и принять душ, чтобы не вонять.

— взвешиваю, в хер знает какой раз за последние годы сдаюсь.

— Да пожалуйста. Сколько хочешь.

— Спасибо, Рэ! Напомни адрес и как доехать, я приеду завтра вечером.

Не предлагаю встретить, забрать, она добирается сама. Мы ужинаем, она идёт в душ, я предупреждаю, что у меня только один диван и я могу уйти в другую комнату, поспать там на полу. Кей отвечает, что ей не противно спать со мной в одной постели и всё зависит от меня — не будет ли МНЕ неприятно спать с НЕЙ.

Места хватит, говорю, мне всё равно.

Мне всё равно, но и не совсем. На раскладушку не хочет ни она, ни я. Она ставит будильник на семь утра, снимает с себя всё,

— Я люблю голой спать. Можно? Ты не против?

— и ложится, завернувшись в отдельное одеяло. Наверное, мы снова во что — то играем, кто — то из нас притворяется дурачком, а кто — то должен быть умнее, выносливее, блядь. Я включаю ноут и смотрю трансляцию снукерного турнира. Кей мычит, что ей мешает свет. Хорошо, залезаю с ноутом под одеяло. Кей пихает меня ногами — недостаточно темно. Но я добрый, я выключаю ноут, высовываю голову из — под одеяла и хочу уснуть, но не могу.

Иду на балкон покурить, потом на кухню, выпиваю кружку «Эвервесса» и снова ложусь, одеялом не укрываюсь — жарко. Кей спит беспокойно, ворочается, сопит, храпит, я уснул, но проснулся от того, что она положила на меня ногу. Я аккуратно сдвигаю её ногу своей ногой, Кей моментально просыпается и начинает меня бить. Что за..

— Мы не будем трахаться!

Она визжит, как раньше, и беспорядочно машет руками.

— Ты ёбнутая что ли?

— А кто трётся о мои ноги?!

— А ты следи за ними, следи, куда кладёшь их.

Она надулась, снова закуталась в одеяло, отодвинулась к стене и засопела. Я взял подушку, одеяло и пошёл в другую комнату.

С утра она разбудила меня и попросила денег на проезд.

— Во внутреннем кармане куртки возьми.

— Сколько?

— Ой, блядь, сколько посчитаешь нужным.

— А сколько мне хватит на автобусы — электрички? И чтобы перекусить.

— Я не знаю, Кей, бери сколько хочешь.

Она ушла, я ещё поворочался, но так и не уснул.

И как тебе? Когда нужно, ты найдёшь подход, твой словарный запас серьёзно увеличивается, даже «нет» ты теперь научилась говорить. Чётко, уверенно. Мы оба помним, чему тебя нужно было научить и для кого. Начальная школа минета — практика и ничего кроме. Я до сих пор не спросил — у тебя или у него — понравилось ли? Как обстоят дела с техникой? Артистизм, какую маску ты используешь, какой рукой работаешь, одета или обнажена. Глотаешь ли? Одни вопросы, Кей. Слова. Словами не отсосёшь.

Какими глазами ты видишь то, что делаешь? Сильно ли искажается картинка, если использовать твою интерпретацию? Когда мужчины — дядьки, а женщины — тетьки, арбузы с сиськами, когда ты сама — такой околоребёнок, около — значит хочешь им быть, но правдоподобности не можешь добиться. Тянуть слова, растягивать сигарету, потому что вместо листов там дрова, верить в лучшее, но не быть примером, кушать мороженое и верить в ведьм, ведьмаков, колдунов. Другая жизнь, Кей, параллельная, с тобой не пересекающаяся. Кто построит твою усадьбу, а? Аисты, наверное.

Когда вечером вернулась Кей, я был уже дома. Оставил её ужинать, а сам пошёл гулять с собакой. Попросил Кей не занимать ванную, чтобы помыть собаке лапы, когда мы вернёмся.

Я помыл и накормил собаку, сходил в душ, залез под одеяло и открыл ноут. Сегодня дартс. Кей попросила у меня какую — нибудь рубашку или футболку и тоже пошла в душ. У тебя своей одежды полно, зачем… Она быстро вернулась, в моей рубашке, застёгнутой на две средние пуговицы, и без трусов. Повернулась пиздой ко мне, взяла зеркало с полки и давит прыщи.

Она стоит так минуту, две. Я спрашиваю, всё ли нормально.

— Да, только лицо всё в прыщах.

— А то, что ты без трусов, как — то влияет на прыщи?

— Нет. А то ты не видел.

Видел. Теперь не очень интересно.

— Мне надеть трусы?

— Как хочешь.

— Рэ, посмотри, пожалуйста, мои сиськи стали меньше или мне кажется?

Поднимаю взгляд вверх, там, где соски, рубашка промокла насквозь.

— Нет, не стали меньше.

Она расстёгивает и снимает рубашку.

— А так?

— И так тоже не меньше.

Молчание. Продолжаю смотреть дартс. Я знаю, что она сейчас скажет. Иначе к чему эти тупые вопросы, эта пизда навыкате, рубашка, сиськи, прыщи.

— Выебешь меня? Врач сказала, что если кровь чаще будет приливать, то я буду чувствовать себя лучше.

В моей голове обоснование было другим, не таким глупым и беспомощным.

— Только у меня месячные.

Убираю ноут в сторону, снимаю трусы, Кей садится, прислоняется к спинке дивана, раздвигает ноги, сгибает их в коленях, подтягивает к лицу, красному от выдавливания прыщей, и держит их руками. Я встаю на колени, подтягиваю Кей к себе, резко вставляю — она морщится — и сразу начинаю двигаться быстро, периодически переходя на рывки и удары костью об кость. Глубже.

«Когда мы уезжаем в деревню, там где у деда дом, вот тогда мне становится по — настоящему хорошо. Фруктовый сад, овощные грядки, природа, речка, тяжёлый ручной труд, несколько вечеров приятной усталости. Вкусная еда, тишина, ограничения и условности. Я как в смирительной рубашке, но она не жмёт, не стесняет движений, наверное, я родилась в ней, моя вторая кожа, моя защита от всего практически. Я возвращаюсь в Москву и эта рубашка уже не справляется. А мне нужен контроль, мне нужны указания, но вместе с этим я хочу, чтобы было по-моему».

Просто долблю. Поза неудобная, но я не буду её менять. Лицо Кей перекошено, она сначала поджимает губы, потом прикусывает, я чувствую, как ей больно, но не останавливаюсь.

— Больно — больно — больно!

Кей пищит, но не отталкивает, не просит прекратить.

— Ууммммм..

— Прекращаем?

Она сквозь зубы

— Нет.

— И ради чего такие жертвы?

–

Замедляю темп, хочу потрогать её грудь, но она грубо бьёт меня по руке. Прикасаюсь к волосам — то же самое.

— Что?

–

Слёзы текут, я смотрю, как они пробивают дорожки по её щекам, огибая маленькие бесцветные волоски, я вижу крупные поры, несмытые островки тонального крема, приятный нос с большими вздувающимися ноздрями, в уголках губ — трещинки, резкие скулы, поднимаю взгляд вверх, к глазам. Вторая эмоция — ненависть.

— Продолжай!

Глажу её бёдра, ноги, смотрю прямо ей за спину, на зашторенное окно, сглатываю,

раз

два

три

четыре

пять

шесть

семь

семь

семь

восемь

девять

Всё. Спускаю в неё, вытаскиваю, наблюдаю, как медленно вытекает густая смесь крови и спермы из её пизды, капает на цветастую простынь, просачивается на обивку дивана. Отодвигаюсь, встаю, Кей бездвижна, иду в ванную и мою хуй под краном, изучая вены, родинки и пятна на коже. Я вспотел, умываюсь с мылом, глаза чешутся, тру их до красноты, часто моргаю, в зеркале отражается Кей.

— Можно мне в душ?

Я смотрю на её отражение — она прикрыла одной рукой грудь, а второй — пизду, но сквозь пальцы видно, что там всё в крови. Вытираю лицо и иду мимо Кей в комнату, она шарахается в сторону, впечатывается плечом в дверную раму, одними глазами следит за мной, закрывает дверь, как только я захожу в комнату. Беру сигареты, иду на балкон.

Темно. Небо ясное, но луна светит тускло, уличные фонари горят через один, движения на дорогах нет, движения в моём сердце нет, я не испытываю чувства вины, хотя это предполагалось, ни вины, ни угрызений совести, ни сочувствия, ни понимания. Я падаю вместе с недокуренной сигаретой, которую отпустил, задумавшись. Падать низко, тут не успеешь испугаться. Мне не хочется идти в ту комнату, но я привык к ней, так же, как привык к Кей и ко всем её выебонам. Привычка здесь, в этом случае — то, чего лучше бы не случалось, должна же была остаться страсть, какой — то взаимный интерес, это даже не должно было остаться, а должно продолжаться, длиться, не обязательно ровной, но живой линией.

Они тебя даже не заставляют — ты сама раздвигаешь пальцами губы, открывая доступ к вагине, открывая доступ к тому, что не объясняет тебя, как ты думала в тринадцать, не даёт ни малейшего представления о тебе, если только они не отвезут тебя в лабораторию и не возьмут мазки и пункции. И всё равно это будет просто набор данных, моча в банке и говно в пластиковом контейнере. Ты не можешь раскрыть себя через устную речь, через текст, немного помогают поступки и сочетание действия и бездействия. Сеточка на коже, образующая отпечатки пальцев, изначально была нечёткой, нечёткость впиталась и растеклась по телу вместе с кровью. И всё — таки тебя нужно заставлять — так удовольствие обретает привычную для тебя форму, такую, где не остаётся места, где не хватает воздуха, чтобы вдохнуть и выдохнуть «нет».

Падаю на диван, накрываюсь одеялом с головой, ложусь на бок и закрываю глаза. Вода в ванной по — прежнему шумит, хотя прошёл уже час. Я слышу, как время от времени шевелится там Кей, включает и выключает душ. Когда она заканчивает и выходит, я уже в полусне. Она голая, выключает свет и ложится рядом, не укрываясь одеялом. Шмыгает носом, смахивает что — то с лица, вытягивает руки вдоль туловища и шепчет

–

Мне ничего не понятно, повторить я не прошу. Я засыпаю, чтобы время шло быстрее. Я засыпаю, чтоб наконец — то выспаться.

Пеликан пропал. Со временем знакомых у него становилось всё меньше и меньше, узнать что — то о нём было трудно. Он часто менял номера, терял телефоны, я мог пойти к нему домой, но там чаще всего никого не было. Джон часто заходил к семье, которая жила в соседнем доме — ничего, мы даже попросили их последить за домом Пеликана пару дней, заходила и выходила оттуда только его сестра, кормила собаку. Он позвонил мне сам и попросил помощи в побеге из рехаба.

— Что за рехаб, Пеликан? Давно ты там?

— Ой, блядь, Рэ, ну столько вопросов, ты можешь просто помочь мне? Мне очень нужна твоя помощь.

Рехаб, рехаб.

— Ну и где ты?

— Да тут,

Он говорит адрес. Полчаса от моего дома.

— Только отделение полиции рядом. Мы должны быть осторожны и не привлекать внимания.

Картавит теперь так, будто все зубы потерял.

— Есть варианты покинуть помещение через главный вход, не перелезая через забор? Или как ты там собрался это сделать.

— Исключено. Я не прошёл программу полностью, меня выебут в жопу и вернут обратно.

— Это обязательный пункт программы?

— Если ты сейчас будешь шутить, то это будет пункт обязательной программы исключительно для тебя. От меня.

Пеликан сопел в трубку, я прикидывал, стоит ли в это ввязываться.

— Так ты оставайся, подлечись,

— Сука, Рэ, ты сможешь мне помочь или нет? Мне больше некого просить, долбоёб ты тупой. Не зли меня.

— Ага, повышенная нервная возбудимость.

— Я жду.

–

— Да что ты ссышь, я вытащу тебя из копстерской, заплачу — они легко берут бабки.

— Откуда вытащишь?

— Я сейчас залупу вытащу и подрочу тебе в рот! Не прикидывайся, что не понимаешь. Копы, Рэ, которые сидят в своём помещении,

Пеликан сейчас объясняет действительно терпеливо.

— Копы в копском помещении. Помещение, где сидят копы — копстерская.

— Я понял, понял. Хорошо, когда, куда и во сколько мне подъезжать?

— Сегодня к десяти вечера. Чуть сбоку от отделения увидишь забор из металлических прутьев, он тянется по периметру, но нам нужно именно то место. Там прутья ржавые, поможешь разогнуть.

— А искать тебя будут потом?

— Будут, но недолго. Забей.

— Давай попробуем. На связи.

— Ага, покеда.

Закончив этот разговор, я сразу же пожалел, что согласился поучаствовать в веселье такого рода, не из — за страха быть пойманным и не из — за страха, что что — то может не получиться — Пеликан часто раздавал обещания, которые не выполнял, я даже привык к этому, и ни на что не рассчитывал, смеялся, когда он становился серьёзным и говорил, по большому счёту, правильные вещи, он хорошо врал, но я не мог его кинуть.

Я приехал на место без десяти десять, у копов было тихо, вообще вокруг было совсем тихо — по крайней мере, в радиусе 200–300 метров. В десять я подошёл к забору. Пеликан выбегает из двухэтажного здания и кричит

— Жми, разжимай!

Он бежит неуклюже, хромая на правую ногу, джинсы спадают как всегда, за ним никто не бежит. Начинаю раздвигать прутья, левый так быстро отрывается, что я со всей силы впечатываюсь напряжённым кулаком в соседний прут, одёргиваю обе руки и скачу по кругу, зажав травмированную руку между ног,

— Бля! Бля! Ай, твою мать..

— и причитая сквозь зубы, хотя хотелось орать. Пока я запрыгивал боль, Пеликан добежал до забора и начал протискиваться, надувая щёки и вены на лбу от напряжения, дыра была широкая, может, Пеликан разжирел от волнения. Я подошёл к нему,

— Выдохни, мудак!

— говорю, двумя руками отвожу второй прут. Он пролезает, валится на меня, я поскальзываюсь на собачьем дерьме и мы падаем, я — в жидкое дерьмо, он — на мой живот.

— Вставай, Пеликан, я сейчас промокну.

— Щас — щас, дай отдышаться. Фууу..

От него пахнет немытым телом и семечками. Ударив меня в грудь, он встаёт и протягивает руку, поднимаюсь, снимаю куртку, смотрю на бледно — оранжевое пятно на спине, кладу её в лужу, достаю салфетки и смываю говно. Пеликан скачет рядом, паникует, предлагаю ему поучаствовать, он скалится и мотает головой.

— Тогда стой спокойно.

— Рэ, нас примут сейчас. Или санитары из рехаба прибегут.

И они бегут. Пеликан дёргается в одну сторону, в другую, что ты ждёшь, мудила, кидает мне свою сумку с вещами и бежит во дворы жилых домов. Решаю не убегать с ним, а санитары — или охранники — решают не выходить за пределы территории. Поворачиваюсь к ним спиной и продолжаю чистить куртку. Они загибают прутья на место, связывают их какой — то верёвкой и уходят.

Беру сумку Пеликана, кладу сверху промокшую куртку и иду в ту сторону, куда он побежал. Он шипит мне из арки какого — то дома,

— Шшш, давай сюда.

— подхожу, отдаю сумку, даю сигарету, слышно, как во дворе разговаривают.

— Рэ, мне срочно нужна доза.

Ну конечно.

— В соседнем дворе можно взять.

Иди и возьми.

— У тебя деньги есть с собой?

Я снова не могу отказать. Даю ему бабки, оставляю немного на такси и жду. Он быстро возвращается с двумя шприцами,

— Будешь?

— ставится здесь же, просит две минуты на приход, вызываю тем временем такси. Пеликан никакой, усаживаю его на заднее сиденье, сажусь рядом,

— Перепил слегка.

— водитель недоволен, показываю бабки, мы трогаемся и салон наполняется запахом дерьма. «Не забыть погулять с собакой» — крутится у меня в голове всю дорогу до дома.

Выходим у дома Пеликана, он что — то говорит мне, но речь настолько медленная, что я не разбираю ни слова.

— Ты как?

— Спсибо.

— Что «спасибо»? Чувствуешь себя как?

— Спсибо. Рнрмрлг.

— Домой идёшь?

– [кивает]

— Тогда пока.

Он вцепляется в моё плечо, «5 минут», стоим пять минут, ноги Пеликана подкашиваются каждые пять секунд, глаза закрыты, руки болтаются, голова опущена.

— Всё, давай, я пойду.

Он просыпается, щупает свои карманы, находит полный шприц, прячет в сумку, вяло машет рукой и уходит. Я жду, пока не хлопнет входная дверь. Хлоп. Ухожу. Я ещё буду вспоминать и ценить те полчаса после рехаба, когда Пеликан был похож на себя, — он даст мне достаточно времени для сравнения.

Потом он мне расскажет, как с героина его пересадили на метадон в этом рехабе, плюс — чистые шприцы, минусы — всё остальное, начиная со снижения дозы, метадоновые ломки, витамины, сносное питание, тупые торчки (к которым он себя не причислял), врачи, врачи, которые таковые только по табличке на двери, гоп — охрана, продающая водку за большие бабки, а потом показывающая пальцем на тех, кто пил, нарушение правил, изоляция, круглосуточное наблюдение, туалет с сопровождением. Он описывал рехаб как самое ужасное место, в котором он побывал за всю жизнь, «кроме пизды моей матери», что в рехабе стало хуже, чем до него, «обострились болезни». Пеликан врал, пиздил как обычно — он пополнел, но не критично, цвет лица стал лучше и вообще он говорил связно, естественно, до первой дозы. Он не врал в одном — не говорил, что доза будет последней или предпоследней. Через месяц родственники снова отправили его в рехаб, но уже в другой — он приехал туда на скорой. Оттуда он не сбегал, пробыл сколько нужно, потом у него было что — то вроде домашнего ареста и пообщаться с ним не было возможности. И в итоге он сбежал и из — под «домашнего ареста» — это его предпоследний побег. Я не видел его полгода.

Началось «Бутово» — весь его бизнес накрылся, денег на героин не было и он перешёл на аптечный стафф. В Бутово была аптека, где любой нарик мог купить кодеиносодержащие и другие препараты из рациона пациентов психиатрических клиник, ассортимент постоянно пополнялся чем — то новым, сначала в аптеке принимали поддельные рецепты, но потом и от этого отказались — все понимали, зачем они сюда приходят.

Я ездил туда с Пеликаном раза три или четыре, буквально носил его туда и обратно, около аптеки, похоже, никогда не убирались — шприцы, упаковки, ампулы, вата — и мне было интересно, во сколько им обходится такая торговля и кому они платят. Нарики понимали, что я не один из них, поэтому просили деньги и сигареты, я покупал пачками им чистые машины, хотя они стоили копейки, но эта статья расходов не вписывалась в их ежедневный бюджет. Понятно, что они все друг друга знали, у кого — то даже были силы и желание работать время от времени, но сюда они приходили каждый день.

Наши совместные с Пеликаном поездки в Бутово закончились, когда нарики сели мне на шею и начали воспринимать мою помощь как должное. «Наркоман всегда врёт» — Пеликан заебал меня этой фразой, и врал, но денег не просил. Когда кто — то из его бутовских знакомых хотел залезть мне в карман, Пеликан не стал его оправдывать, при этом из дома он воровал регулярно — только деньги, чтобы не заморачиваться с перепродажами, мелочь, буквально мелочь — рубль, два, десять. Доступа к более крупным номиналам у него не было.

Аптеку всё — таки прикрыли, Пеликана снова засунули в рехаб подальше от дома, но и эта попытка провалилась. На него не плюнули — оставили в покое, больше никакого принуждения — всё равно идти ему не к кому, некуда, не на что, нога, на которую он хромал, так и не зажила, а чтобы взять такси или сесть в автобус — деньги, откуда он их возьмёт? И Пеликан всё же продаёт свою технику — компы, ноуты, микшеры, игровые приставки — постепенно, растягивая продажу на месяц.

Находиться с ним рядом было тяжело, даже минуты, я сбегал от него, избегал, я шёл к Миднайт. Она похудела, её грудь стала ещё выразительнее, черты лица жёстче, она не скрывала морщины, которые её и не старили, она по — прежнему в форме и знает об этом.

Между нами давно уже не было препятствий — в разговорах, в сексе, но это не сказывалось на качестве, секс с Миднайт мне не надоедал, мне не надоедала сама Миднайт, я не знаю, как она вела себя в семье — с Филом, с Дэнни — я уверен, что она не меняет маски в зависимости от того, кто перед ней находится. У неё их просто нет.

Целуя Миднайт в губы, покусывая её соски и мочки ушей, вылизывая её великолепную пизду, мне всегда хотелось спросить её, кто у неё есть сейчас или был в прошлом, кому ещё доступно то, что доступно сейчас мне. Я всё — таки спросил её однажды.

— Рэ, ты заметил, я уверена, что со мной произошли изменения — как минимум я начала нервничать сильнее обычного. Заметил?

— Прости, Миднайт, но нет. Наверное, я эгоист.

— О, ну ты загнул, хахаха. Мне бы ещё парочку таких «эгоистов», хахаха, нет, многовато. Ты меня полностью удовлетворяешь. Так вот, нервы. Это из — за Дэнни. Тебе нужно поговорить с ним. Чем быстрее ты это сделаешь, тем быстрее всем нам станет лучше и спокойнее.

Дэнни? Какого хрена.

— А что Дэнни? Достаёт тебя как — то?

— Нет — нет, мы же почти не общаемся, ты помнишь эту историю.

— Помню. Почему я не могу поговорить с тобой?

— Ох, Рэ… Это действительно сложно. И необычно, наверное. Нет, я не могу, прости меня, пожалуйста.

Мы курим, я разглядываю Миднайт — она не прячет взгляд, не смотрит мимо или сквозь меня, она ждёт.

— Рэ, поговори с Дэнни, у меня слов уже нет, я так напряжена, что готова расплакаться, только это не поможет. Я очень тебя прошу, Рэ. Могу сказать только, что сама виновата.

— В чём?

–

Одеваюсь, думаю, как выцепить Дэнни — иногда это не легче, чем искать Пеликана по аптекам — целую Миднайт в лоб и выхожу в подъезд. Миднайт показывает мне «victory».

Закуриваю и иду к дому. Около моего подъезда стоит Пеликан. Грязный, немытые сальные волосы, какие — то стоптанные ботинки, джинсы на размер — два больше, он и пахнет как начинающий бомж, переминается с ноги на ногу, извиняющимся тоном начинает

— Рэ, привет, можешь впустить меня в подъезд?

Нет. Нет. И заканчивает

— Нужно вмазаться. Пожалуйста.

Голос трясётся, его самого потряхивает. В подъезд я его точно пускать не буду. Звоню Джону, спрашиваю, свободна ли у него баня и можно ли туда прийти. С Пеликаном. Джон грубит, злится и после размышлений отвечает, что мы можем прийти в пустой сарай, тем тепло, есть свет и лавка,

— И никто ничем потом не заразится.

Джооон, ну хоть ты-то… Говорю об этом Пеликану — ему всё равно, лишь бы не на улице.

Идём к Джону, очень медленно, проходим в сарай, я снимаю куртку, даю сигарету Пеликану, его уже сильно трясёт и сам прикурить он не может, помогаю, смотрю, как он достаёт и складывает, как головоломку, свои "девайсы".

— Ёб твою мать, ты на чём сидишь теперь?

— Рэ, не ругайся, пожалуйста.

–

Я не нахожу, что ему ответить. Смотрю на названия — нафтизин, димедрол. Пеликан просит помочь. Перетираю в порошок димедрол, засыпаю его в баночку из — под валерианки, капаю туда треть флакона нафтизина и трясу до состояния более — менее однородной массы. Снимаю крышку, Пеликан берёт шприц, грязный, набирает жидкость из баночки, выпускает воздух, откладывает шприц, снимает куртку, отворачивает рукав свитера до плеча.

— Бля..

Там, где локтевой сустав, сгиб, у Пеликана дыра диаметром в пару сантиметров и в глубину столько же. Чёрная, с запёкшейся внутри кровью. Рука сильно опухшая, как и весь Пеликан, ни одной живой вены там давно уже нет. Но он мнёт свою руку, бьёт — это, скорее, привычка, чем осознанное желание найти вену, удары слабые, пальцы в кулак не сжимаются, я вижу ещё несколько чёрных дырок, но размером поменьше.

— Блядь, Рэ, ничего не получается..

Пеликан берёт шприц, заносит его над рукой, думает, разговаривает сам с собой, подносит к самой большой дырке и аккуратно пронзает иглой гнойно — кровяную корку. Ему больно, но без дозы будет ещё больнее, вставив иглу почти на полную, опустошает шприц. Зависает на пару секунд, бросает шприц на лавку, не обращает внимания на кровь, вытекающую из руки, тянется к куртке, достаёт из внутреннего кармана 0.5 самой дешёвой водки, просит открутить крышку и выпивает одним глотком половину. Его вырубает.

Мне не мерзко, подобные вещи не производят на меня впечатления, я просто смотрю, разглядываю его руки, думаю о Миднайт, какие руки у неё — худые, но сильные, могла бы она довести себя до такого, нет, не могла бы, у неё свои «наркотики», да, тоже связанные с проникновением, с кровью, с изменением сознания, приходом и отходняками, она выбирает хуй, а не иглу. А мог бы я быть Пеликаном? Мог бы, конечно. Я посмотрел на свои руки — шрамы, они тоже были дырками, но затянулись. Пеликан падает с лавки.

Хочу поднять его, посадить или положить обратно, он в отключке, пускает слюни на пол из необработанных досок, под носом засохшие сопли, свитер весь в собачьей шерсти, он не толстый, он опухший, оплывший, татуировка на запястье расплылась, звезда превратилась в очко.

Нет, я не был для него тем, кто говорил бы стандартные вещи о вреде, о завязке, о полном прекращении. Я сказал ему раз, второй, ну, может, ещё третий и четвёртый — он аргументированно, в меру своих угасающих умственных способностей, отвечал, почему не перестанет, не может перестать, не хочет и ему это нравится. Врал, изворачивался, хотя мог обойтись без этого — я не его реабилитолог, я могу помочь, не более. Могу возиться с ним как нянька, относить его домой, к двери, звонить и уходить, чтобы его родственники не думали, что я его поощряю или достаю стафф. И я начал пускать его в подъезд, он ставился, выпивал и отключался, мог пролежать ночь, день, я кормил его через силу, прогонял, чтобы снова позже пустить, помогать и следить, чтобы его не трогали. Я ни разу не пустил его в свою квартиру — он просил, я врал, он врал и мы понимали друг друга, почему он не сможет зайти, я просил его помыться, почистить или сменить одежду,

— Когда я иду под душ, мне будто миллион иголок под кожу загоняют, самая горячая вода кажется ледяной. Я сильно воняю? Вытираюсь влажными полотенцами..

— не носить пальто летом, чистить зубы, которых уже и не осталось, одни гниющие осколки и кровоточащие дёсны… Пеликан кивал, типа признавал свою вину, а потом говорил одну и ту же фразу, и, наверное, в этом он не врал.

— Рэ, не бросай меня, пожалуйста, мне больше не к кому обратиться. Посмотри на меня — ко мне даже прикасаться никто не захочет. Я не знаю, как сказать, что я тебе очень благодарен. Хочешь, встану на колени и буду вылизывать твои ботинки?

Мои слова, что всё нормально, не доходили до него — он очень боялся остаться один. Для вмазки ему нужна была компания, даже из одного человека — меня.

Я только что пришёл от Миднайт — сегодня она распсиховалась, сказала, что Дэнни не появляется дома уже дней пять, телефон включен, но трубку он не берёт. Не знаю, как её успокаивать, мы выпили пива, я сказал, что найду Дэнни и ушёл. Дома я приготовил пасту с морепродуктами и хотел посмотреть кино, уже всё подготовил и услышал слабый стук в окно. Пеликан. Зовёт меня на улицу. Скриплю зубами, беру банку пива и выхожу.

— Рэ, я не могу один. Постоишь со мной рядом, пока я вмажусь, а?

Из — за отсутствия зубов его речь совсем неразборчива, я понимаю, что он говорит, потому что успел привыкнуть. Только не в подъезде, говорю я с собой, Пеликан уже обоссался — мокрое пятно между ног, мокрая правая штанина до колена.

— Пошли за помойку.

— А там никого нет? Нас никто не увидит?

— Нет.

Потому что уже полпервого ночи, рядом с этой помойкой нет никаких точек притяжения для кого бы то ни было.

— Прости, Рэ.

Заходим за бетонный забор, который отделяет несколько мусорных баков от окружающего пространства. Я сажусь на какое — то старое ведро, перевернув его проржавевшим дном вверх, Пеликан остаётся на ногах. Даёт мне пузырёк, таблетки и капли, растолочь, залить, взболтать, набираю в машину, держу. Ничего не видно, включаю фонарик в телефоне. Пеликан бубнит

— О, отлично.

— и снимает сначала штаны, а следом и трусы. Паховые впадины тоже в дырках, таких же, какие я видел на его руках, дырки на лобке, на ляжках, Пеликан отворачивается поссать — на коленях сзади дырки вообще безразмерные, когда он напрягает или сгибает ноги, начинает вытекать кровяной гной. Или гнойная кровь — не знаю, какой субстанции больше в общем объёме.

У шприца погнулась игла, говорю об этом Пеликану, он машет рукой, нащупывает место для укола, пытается найти впавшие вены, он еле — еле держится на ногах, берёт у меня шприц и ставится в одну из дыр где — то под мошонкой. Ему по — прежнему больно, но он молчит, сосредоточенно вгоняет иглу, прикусив нижнюю губу.

— Да, есть. Ох бля..

Вынимает шприц, не выкидывает, даже такой, с погнувшейся иглой, кладёт его в пакет к пузырьку, таблеткам и каплям, одевается, выпивает 0.5 в два захода, предлагаю ему присесть, игнорирует или не понимает, прячет пакет с «девайсами» во внутренний карман куртки и продолжает стоять, его шатает, ноги подкашиваются. На второй штанине постепенно проявляется свежий след от мочи.

— Я уже не контролирую… Не могу..

Пеликан выговаривает это с трудом и падает. Проверяю пульс — есть. Сижу рядом с ним около часа, когда он начинает храпеть, взваливаю на плечи и несу домой. Его там ждут; говорю, что нашёл за помойкой, что он спит, разбудить его не смог, поэтому принёс домой. Я ухожу под причитание и плач двух женщин.

Глупо сводить всё к «выбору», иногда выбрать нельзя, не ты определяешь выбор, а выбор определяет тебя. Можно избежать первого раза, второго, любого из последующих, не иметь представления, закрыть глаза и уши, абстрагироваться — будут люди, которые знают, к чему их приведёт привычка, они знают, они хорошо осведомлены, а потому не останавливаются. Удовлетворив сиюминутное желание, а не подавив его, они дрейфуют во времени, чувствуя иллюзорность «реальности».

Пеликан умер через четыре месяца после нашей последней встречи за мусорными контейнерами. Он долго гнил, системы организма часто отказывали, разложение затронуло почти все важные органы, предсказуемые последствия, ожидаемые и закономерные. Пеликан знал, что он делает, что должен сделать. И знал, как этого достичь. Тело как полигон для осознанных испытаний. Полигон — Пеликан.

И если бы я засунул саксофон ему в задницу, намазав мундштук уксусом или соляной кислотой, это ровным счётом ни на что не повлияло бы. И ничего не изменило. Он сыграл бы "Unforgiven" жопой и отправился за последней дозой. Что он в итоге и сделал.

Хуила ты картавая.

Рэ и я сидим у него дома. Скорее полулежим — я попросил его разложить диван, чтобы у нас, чтобы между нами было пространство, не разделяющее, не отдаляющее, а такое, где концентрировалось напряжение, его — от предстоящего разговора, тема которого, мне кажется, ему неизвестна, и моё — необъяснимое. Я уверен, что напряжение уйдёт, как только мы заговорим, пока же мы молча курим, я принёс шесть «Мёрфис» и пару косяков, всё это разложено на диване, Рэ пожарит миндаль и арахис, его, очевидно, гнетёт необходимость начинать разговор, поэтому он не спешит, отдаёт инициативу мне. Я не сбежал, как подумала Миднайт — провёл пару недель у одной из своих знакомых, не выходил из квартиры ни разу, она работала с утра до вечера, а ночью мы говорили, обычно с часу до пяти, она выкраивала два — три часа на сон и уходила. Я ходил к ней и раньше, одно время мы были парой, но у меня на неё не вставал. Пиздец. Она могла отсасывать, вертеть своей пиздой по — всякому, пихать сиськи мне в лицо, дрочить до онемения рук — я не реагировал, нет, мой хуй не реагировал, а остальной Дэнни хотел её, но желание не давало твёрдости. Я ебал её пальцами, вибратором, чем — нибудь ещё, только не своим собственным хуем. Ей было достаточно, члены из человеческой кожи её вообще не интересовали, о чём она и сказала мне, облизывая пластиковый поебунчик. Я не пересекался с ней в течение года — до последнего двухнедельного «отдыха».

Я рассказал об этом Рэ за то время, что раздевался и доставал пиво из пакета, чтобы разрядить обстановку. «Честность — вот что нас объединяет».

— Ничего не изменилось, Рэ — на неё одну не реагирую, но её мысли и то, как она их преподносит, намного интереснее её пизды.

Он безразлично кивал, вспоминая, шевеля пыль на полках памяти, что у него — то чаще были дырки, которые интереснее мыслей того тела, в котором они находятся. Ебать и не слушать, не засорять мозги. Ну, Миднайт, ещё кто — то — исключения, всё — таки большинство решений принял его хуй.

Потом он ушёл жарить орехи, вернулся в комнату и вот уже минут десять мы молчим. Я закинул одну руку на спинку дивана, другой растираю пепел в пепельнице. Я должен выглядеть раскованным, в шашки сейчас поиграем, ага, а Рэ зажат, ссутулился, будто признаёт свою вину, избегает контакта с моими глазами, наблюдая только за движениями моих рук. Когда Рэ потянулся к банке пива, я перехватил его руку, он вздрогнул, но глаза не поднял. Я держу его за запястье, то усиливая, то ослабляя хватку, чувствую кости, давлю на них — типа массирую, отпускаю руку.

— Пульс щупал, хахаха, а то выглядишь как — то мёртво.

Рэ рассматривает своё запястье таким взглядом, будто я ему новую кисть пришил. На меня он так и не смотрит и к пиву больше не тянется. Беру банку, открываю и протягиваю ему. Он ждёт — уровень недоверия зашкаливает, ожидание разговора, ожидание очередной «шутки» от меня, бери уже, ссыкун, и начнём.

Он всё же берёт банку, проливает на себя немного пива, неуклюже отряхивается, отпивает и смотрит мне в глаза. Наконец — то! И я не понимаю, почему сегодня злость перевешивает всё остальное, это же Рэ, но логическая цепочка неумолима — «Рэ — Миднайт — ЧУВСТВА». Несколько раз сглатываю, провожу рукой по щетине на лице, закуриваю, миндаль такой ароматный, беру один орешек, разглядываю и пробую, выпускаю дым, закрываю глаза на секунду.

— Рэ, помнишь мой старый диван? Тот самый, который мы с тобой продавливали столько лет своими ленивыми жопами за охуительно интересными разговорами.

Рэ почти незаметно кивает. Что, звоночек не звенел, когда я нервничал и срывался, если Миднайт заходила ко мне в комнату там был ты? Давай, бля, ты уже должен понять, к чему я веду, к кому, вякни мне в ответ хоть что — нибудь. А ни хуя ты не вякнешь, дружок, смотришь только своими поросячьими глазками, грустно тебе, печально, может, молочка принести? Сейчас — сейчас, нужно всего лишь заставить Миднайт войти в период лактации, хахаха.

— Мне пришлось его выкинуть и заменить новым.

Играешь со мной что ли? Никаких внешних реакций. Мы же друзья, Рэ, расслабься, покажи мне, что ты сейчас ощущаешь.

— А ты знаешь, как я не люблю делать срочные покупки, не хочу покупать только потому что «надо». Я мог бы и на полу спать..

Зашевелился вроде. Один глоток, второй, один орешек, ещё три, ну, ну, хули ты рот открыл, если говорить не планируешь?! Похоже, я и сам уже занервничал. Время для косяка. Нет, не время, подожди.

— Но на полу тоже кое — какие следы могут быть, не хочу с этим соприкасаться, не хочу..

— Дэнни, я тебя понял. Да, мы занимались любовью с Миднайт на твоём диване. Примерно год.

«На твоём диване» — неверный акцент, Рэ, «занимались любовью» — вот правильная метка. Любовью. Любовь.

— Твоя мама..

— Твоя, блядь, мама! Зачем? Что за хуйня у вас уже год происходит? Я и раньше предполагал, что ты поёбываешь её — твои реакции на её присутствие, направление взгляда, уголки твоих сучьих губ, ну, месяцев десять, допустим, назад где — то вспыхнуло предположение, думал, что расскажешь — опровергнешь, ты ж не можешь, хахаха, не каждый день мои друзья ебут мою мать, а тут получается — именно каждый день. Ну, вперёд, рассказывай.

Его запал исчез. Только назад даже тропинки нет, сзади стена, мягкая, но не сломаешь — тело Миднайт.

— Я никуда не тороплюсь, подожду, пока ты сложишь слова в предложения, мне же интересно, как вообще это получилось.

— Дэнни, я не могу с тобой говорить, когда ты настолько злой. Мои слова могут не дойти..

— Не рисуй мне свою перспективу, я и сам неплохо рисовать умею. Расскажи как есть.

Я чувствую, что размяк. Агрессия ушла, злость ушла. Я готов слушать.

— Рэ, честность.

— Как — то мы с тобой говорили, потом ты прервал разговор, я подумал, что ты немного не в себе был, наговорил мне странных вещей и ушёл.

— Да, помню.

— Ты ушёл, пришла Миднайт, мы поговорили, она за тебя переживала, а потом… Я не буду подбирать слова, ладно? Скажу как было.

— Всё нормально.

— Ну вот. Попросила выебать её, «если у меня смелости хватит».

— Ну и ты, конечно же, за хуем в карман не полез, сразу штаны с трусами стянул.

— Не сразу, Дэнни, не сразу. Сначала вылизал её.

Чё?! Ни хуя себе уверенность разливается в воздухе!

— И как?

— Дэнни, тебе нужны подробности? Мне очень некомфортно рассказывать такое тебе о твоей же матери, я еле удерживаюсь от того, чтобы отвечать на каждую твою издёвку. Прости меня, Дэнни, это не должно было так долго продолжаться.

Так длинно и так глубоко. Нет, сучок, ты и подробности мне расскажешь. Сравню.

— А, не умножай штампы. Рассказывай.

— Нет, Дэнни, не буду.

Реагирую быстро на его слова, не думая — хватаю его одной рукой за горло, в другой держу сигарету. Рэ не отшатывается, сидит как замороженный, но я чувствую, что кожа тёплая, я чувствую его пульс. Сдавливаю сильнее, ещё сильнее — у него слезятся глаза, он перестаёт дышать. Взгляд не отводит, я тоже.

— Расскажи мне, Рэ, как вы трахались.

Отпускаю горло, но руку не отвожу, хлопаю Рэ по плечу, щёлкаю пальцами у него перед глазами — я добрый доктор, лечить даже не пытаюсь.

Молчим. Я снова думаю о косяке, но если мы его запалим, то расслабимся, Рэ надо бы расслабиться — плавность речи, мельчайшие подробности, а мне — пока нет, нахлынет сопереживание, сочувствие, реакции замедлятся, нет, не сейчас.

— Дэнни, если тебе хочется подраться — хорошо, давай сделаем это. Но твоей грушей я не буду.

Не будешь, я знаю.

— Объясни мне, зачем тебе нужны эти подробности? Тебе будет приятно слушать?

Правильные вопросы, Рэ.

— А, Дэнни?

Я молчу. Криво улыбаюсь, болтая банкой пива в руке, смотрю в пол — изображаю размышление и торг.

— Что, необходимо тебе знать, что у неё пизда такая узкая, что можно кончить за тридцать секунд? Что она глотает, что сосёт как безумная, что любит ебать сама, а?

Умничка! Заговорил. Не так много ресурсов пришлось задействовать.

— Это всё такие вещи, которые можно сказать о любой девушке.

Хук —

— Но она не "любая", она моя мама, Рэ.

Оценка сказанного, осознание, а вот с принятием могут быть проблемы. Закрепим материал.

— Или ты не только мою мать трахаешь, а?

Хахаха.

— Все ли они в такой хорошей форме? Или временами приходится раздвигать дряблые складки на пути от лобка к пизде?

На лице Рэ проскакивает то ли ухмылка, то ли усмешка.

— А вы предохраняетесь или климакс вас предохраняет?

— Дэнни, что ты хочешь услышать?

— Подробности, Рэ. Я и с Миднайт поговорю — я должен понимать, что будет дальше.

«Будет дальше» произношу так, будто я подросток и голос у меня ломается. С баса перехожу на всхлип. Сглатываю и сглатываю подступающие к горлу комки, видит ли это Рэ, дыхание перехватывает — видит ли это Рэ, начинаю кашлять, не могу остановиться, мне нужно откашлять ЧУВСТВА, выплюнуть их, вы — плю — нуть, думаю слогами, чтобы вернуть внутреннее равновесие. Ломается не голос — я сломался. Видит ли это Рэ?

Я их выплюну и мне больше не захочется издеваться над Рэ, я их выплюну и уйдут всплески агрессии, я смогу наслаждаться дружбой с Рэ и сексом с Миднайт — как это было раньше. Смогу? «Честность — вот что нас объединяет». Рэ ковыряется в орешках, все уже потрогал, перебрал, воображает, наверное, как водит пальцами в пизде у Миднайт, а она и рада, помогает ему, трёт… Оо, я не могу, блядь, сейчас — нет.

Нужно прийти в себя.

— Расскажи хотя бы, понравился ли тебе мой диван. Вы же не нашли другого места. Или Фил важнее чем я? А, Рэ?

Я аж взмок. Проступил пот на лбу. Видит ли это Рэ? Я не могу сейчас вытирать лоб — привлеку внимание, Рэ учует, что я сломался, а вдруг пота нет, вдруг это ложное ощущение, спина точно мокрая, ноги, уфффф.

— Пусть Дэнни ложится и впитывает ваши выделения, ммм, какой чудесный запах у этой пизды! Ой, но это же пизда моей мамы, как я могу..

— Можешь, Дэнни.

Чего бля?! Миднайт ему уже рассказала что ли? Нет, нет, нет, нужно как — то это проверить, опровергнуть или подтвердить.

— Ты зашёл, чтобы таким образом пристыдить меня? Уличить? Или, скорее, унизить. Дэнни,

— Подожди, мать твою. Что я могу?

— Можешь вдыхать запах пизды Миднайт.

— И как же?

— В вашей квартире везде феромоны Миднайт. Ты сам — то помнишь, как она выглядит? Как двигается и разговаривает? Фил ушёл в самоизоляцию, ты тоже сознательно держишь дистанцию, сравни теперь ваше поведение с поведением Миднайт. Она открыта, только эта открытость никому из вас не нужна. Не собираюсь осуждать ни тебя, ни Фила, если ты хотел спросить. Я ответил на твой вопрос?

Конечно, мой мальчик. Мы же дышим одной и той же пиздой. Значит, он не в курсе.

— Она тебе давно уже не мать.

Ну Рэ, всё должно было быть не так… Я хуярю ему ногой в ухо, он двигает мне в челюсть полупустой банкой, пиво попадает в глаза, кулак Рэ тоже, ещё удар, ещё,

— Хватит!

— кричу я, но удары не прекращаются, мы падаем на пол,

— Хватит! Всё, всё! Всё — ооо!!

— я смотрю в пол, Рэ заламывает мне руки за спину, неприятно, но терпимо, отпускает руки, я выстраиваю фразу, но не успеваю сказать. Раз, два — Рэ схватил меня за волосы и крошит мой нос — три, пять… Он слезает с меня, уходит. Трогаю нос — ничего не хрустит, хотя, может, я не чувствую пальцев — Рэ неплохо придавил их коленом, он возвращается с водой и влажным полотенцем.

Поднимает меня, сажает на диван, грубо хватает за подбородок и смывает кровь.

— Мудак ты, Дэнни.

— Твоя порода,

— огрызаюсь и выдавливаю кровавую улыбку. Рэ какой — то грустный.

— Ты останешься, чтобы ещё раз попробовать меня избить, останешься, чтобы сказать, зачем пришёл или пойдёшь домой?

Трогаю языком зубы, хочется сплюнуть, но некуда. Вы — плю — нуть.

— Рэ, Миднайт трахается не только с тобой.

— Ну и что? Она не моя собственность.

— Рэ, её Я ебу.

Вы — плю — нуть. Не вижу удивления в Рэ. Наверное, момент не такой драматический. Ох бля, да он верит.

— Рэ, я трахаю Миднайт, свою мать. Уже года три.

Он садится на диван напротив меня, открывает ещё одно пиво, нащупывает под задницей косяк, достаёт, кладёт между нами. Теперь инициатива у него.

— Ты мне не веришь?

— Нет. Не знаю. Не знаю, что делать с этой информацией.

— Я сегодня уже хорошо нахуевертил тут, попробую исправиться. Просто расскажу. Тебе же Миднайт..

— Она просила поговорить с тобой, но так и не сказала, о чём.

— Да, значит, говорила.

Речь замедлилась, слегка кружится голова, я почти не воспринимаю Рэ, но он быстро приводит меня в сознание.

— Дэнни, она тебе давно уже не мать.

— Ты прав, Рэ, прав, и никогда ей не была, если брать в расчёт только мои ощущения. Но не говори так, пожалуйста. Вот сейчас, в этот момент — не говори, я расскажу, почему.

— Дэнни, я тебе сейчас ничего не говорил.

Заебись. Говорю сам с собой. А о чём они говорят, когда меня нет? Или у них нет на это времени, торопятся, суетятся, блядь, вы — плю — нуть. Вы — плю — нуть.

— Я не могу с тобой говорить как с посторонним человеком. Не могу отключить чувства.

ЧУВСТВА. Отключи их на хуй, выруби, это ложные покровы, Рэ, вторая кожа, вены сплетаются в клубок и кровоток останавливается, я хочу её выебать, я ебу её, Рэ, механически, вы — плю — нуть, блядь, блядь, блядь, но теперь я её делю с тобой, мы её делим, а что думает она? Да насрать мне — я хочу так думать, я хочу так думать, но не могу разжать губы, чтобы, чтобы… Вы — плю — нуть.

— А ты, Рэ, как ты к ней относишься?

— Ну уж точно не как к твоей маме.

— Ты это уже говорил.

— Нет. Я говорил, что тебе она уже не мать.

— А это не одно и то же? Как скажешь. Ну так и?

— Мы просто трахаемся и разговариваем.

— И это, по её мнению, забота и внимание? Ха, мало же ей нужно на самом деле, хахаха.

— Она же сравнивает меня с тобой. Даже если не говорит об этом прямо.

Уверен?

— Уверен?

— А с кем ей ещё сравнивать? Я не спрашивал, меня это не интересует — есть ли у неё кто — то ещё.

— Я тоже. не спрашивал. пока не увидел твою задницу на ней.

–

— Каким — то вечером. Я пришёл раньше, чем она меня ждала, хотел как всегда запереться в комнате, почитать там, музыку послушать, а там — ты и она, она меня заметила. Ты засаживаешь ей, а она смотрит на меня — почти двойное проникновение, хахаха, двойной оргазм.

— Ага, почти.

— Я — то был спокоен до этого вечера, ну секс и секс, можно ей пинка ещё дать, чтобы быстрее одевалась и проваливала из комнаты. И она принимает всё так, будто это норма для неё. Соси — не соси, раздвигай — уёбывай, потрогай — не прикасайся, сними всё — порви колготки на пизде.

— Ну… У меня с ней как — то нежнее было. Компенсация за твои правила — теперь мне понятно.

— Понятно, ещё бы. Так не я же к ней пришёл, а она ко мне. Миднайт, не получая обратной реакции в виде слов, решила получить обратную связь через секс. Но я и здесь скуп, обращаюсь с ней как со шлюхой, но хер его знает, Рэ, раз всё продолжается так долго, значит её это устраивает.

— Дэнни, что за, на хуй, происходит… Мы обсуждаем, кто из нас и как ебёт твою мать, какие эмоции при этом испытывает..

— Ты, кстати, так и не рассказал подробностей.

— Похоже, нам придётся разговаривать втроём.

— Ни хуя нам не придётся, Рэ. Убрав сына из её жизни и убив в ней мать, я начал испытывать к Миднайт ЧУВСТВА. Мне это не нужно, я бежал от этого всю жизнь, выстраивал своё восприятие и отношение не для того, чтобы ревновать её, не для того, чтобы бояться её, а бояться я начинаю сейчас, когда она знает, когда она может начать контролировать что — то. Она захочет большего, Рэ, как только уловит, как изменилось моё отношение к ней. Как легко контролировать и получать доступ, удерживая хуй в пизде и находясь в замкнутом пространстве. Ты кончал когда — нибудь в свою мать? Я могу ошибаться, сильно ошибаться, но Рэ, ты говоришь со мной так, будто тебе до манды вся эта ситуация, отношения «мать плюс сын плюс ты». Что ты сидишь как мудила, выкинь уже эту пустую банку, крутишь и гладишь её как свои яйца.

— А что ты ждёшь от меня? Чтобы я пошёл и застрелился? Я просто охуел, Дэнни, я не могу сейчас думать рационально. Не обсуждается, что я отвалю, считай, уже отвалил.

Рэ поднимает обе руки ладонями ко мне. Я показываю ему fuck.

— Рэ, ты всё — таки глупый. То, что ты отвалил, ни на что не повлияет, ты можешь и не отваливать. Есть ещё я и мои ЧУВСТВА. Ты уже поебал Миднайт, я уже знаю об этом — соответственно, отменить мы ничего не можем. Ни отменить, ни исправить.

Я уеду отсюда. Затеряюсь. Но сначала можно и втроём поговорить, какие это будут реакции, как он и Миднайт будут блеять и оправдываться, попрошу их поебаться в моём присутствии, ммм, надо будет сразу раздеть Миднайт, чтобы она не была очень уж уверенной в себе. Я просто прикажу ей раздеться — я же её сын в конце концов, хахаха. Ублюдки.

— Что ж ты не сказал мне раньше, Рэ?

— Считай, что побоялся.

Уж понятно, что обосрался как слон после гнилых абрикосов. Друг. «Честность — вот что нас объединяет». Пизда нас объединяет, Рэ. Пизда моей мамаши.

— Зря я это всё, Дэнни. Не жалею, что трахал Миднайт, но нач..

— Заткнись, Рэ.

Резко встаю и иду к двери.

— Подожди минут десять, я устрою тебе сюрприз.

Миднайт, Миднайт, ты должна быть дома, как же мы без тебя. Рэ что — то мяукает, но я уже захлопнул дверь и вышел на улицу.

Мне весело. И я хочу унизить их обоих, и я их унижу, блядь, нет — нет, никаких мстительных настроений, моя голова ясна, я излучаю радость, я предвкушаю хорошую подпитку от моих друзей, милая Миднайт, милый Рэ, позвольте пригласить вас в удивительный мир утончённых и незабываемых эмоций, у меня есть ЧУВСТВА, блядь, а у вас — похоть, страсть и взаимное влечение. Я выебу вас обоих на других уровнях, в других плоскостях, ментально. И ты, Миднайт, ты знаешь, что. чтобы..

Медленно пальцы ползут по струне, я хочу кричать громко, звук застревает во мне, дрожит и вибрирует, горло царапает, я вижу дорогу, но путаюсь в знаках, тротуары пусты, но идти по ним некуда, дождь сменяется ливнем и я прячусь за ветками, я вижу не всё, но цепляется взгляд за промокших прохожих, что у дома стоят, он машет руками, он кричит и дрожит, она ловит упрямо его слова как ножи, убирает в рюкзак, прячет под платье, месит ногами чёрную слякоть, я не слышу угроз, я слежу за губами — «у тебя ещё один есть, в правом кармане», он проверяет, он ещё не уверен, он не видит меня — я сама почти дерево, он бьёт её в грудь и я отвожу глаза, мне тебе нечего больше..

Сказать, что я ей скажу? Хахаха, скажу, что может не одеваться, так пусть идёт, не будем скрывать своих, хахаха, отношений, своих, хахаха, ЧУВСТВ, блядь. Она посопротивляется для вида, да ну, просто схвачу её и потащу.

Я в таком предвкушении, что меня даже слегка потряхивает, такая сила, такая уверенность, я специально громко хлопаю дверью и гадким таким, нарочито слащавым голосом говорю

— Миииднааайт, пораааа на прогууууулку!

Снова в моей комнате. Одного объёбанного дивана ей мало.

Меня кроет? Я вижу. что… Вик? Грёбаные навязчивые вспышки памяти.

Но это не Вик, блядь.

— Аммм… Это Рэ, это Сенчи, это Рэм. С остальными познакомишься позже, а то я не знаю, где их тут искать.

Кей представляет нас своему новому бойфренду — Нику. У неё такой тон, что я отчётливо слышу «это — хуила номер пять, это — хуила номер шесть, а это — хуила номер девять» вместо наших имён. На Кей красная помада, она всё время поджимает губы и как — то косо на меня посматривает. Ник уже поддал и слегка разошёлся.

–..Да эти повара, мы их щемим как лошков! Скалку в жопу, тунца в зубы — и вперёд, давай, беги к своим салатам, ёбана..

При этом он так кривит рот, будто сосёт собачий хуй. Я смеюсь, но не над монологом о поварах — у Ника пузо вываливается и он раз в двадцать — тридцать секунд одёргивает футболку. Кей везде ходит за ним как привязанная, точнее, сидит рядом как привязанная — за весь вечер Ник дальше своего кресла не уходит.

— Ник, может, мяса? Шашлык уже готов.

— Не, не, виски ещё есть? С колой. Или, ну, там, кампари и биттер лемон, ща. ща я вам дам просраться… Кей, милая, а мы разве не взяли шейкер? Шшшшшшшейкер я говорю! Две половинки соединяются, выглядит как твоя задница.

Кей пучит глаза.

— Нииик, я..я..а..

— Не взяли значит. Плохо. Сапожник без сапог, хахаха. Ну ты — то, ты-то хоть посмотри на свои сапоги! На них кролик нагадил или. или. это фактура такая?

Ник потягивает виски с колой, он уже развалился в кресле, взгляд тяжёлый, выше стола не смотрит — не может. Кей кудахчет что — то ему на ухо, натирает пузо и взъерошивает волосы. Просит меня открыть окно, а сама в это время кормит Ника с ложки — крабовый или оливье, я не разглядываю, достаю сигарету и закуриваю. Мы сидим на втором этаже, внизу, около входной двери и собачьей будки, стоит большой мангал. Трещат дрова, трещит Кей, но она не так горяча. Перебрасываюсь парой слов с остальными, они не торопятся наверх, кучкуются вокруг мангала, пахнет костром и чьими — то опалёнными волосами.

Докуриваю, закрываю окно и снова сажусь напротив Ника и Кей.

— Ник, а кого вы ещё щемите? По — любому же есть кто — то, кто и тебя может пощемить, как ты это. ээ. охарактеризовал, этот процесс или действие.

— Рэ, ну хватит, зачем ты начинаешь?

— Кей, мне правда интересно. Пусть Ник ответит.

Если сможет.

— Кто?! Кокто. Хахаха.

Я устраиваюсь поудобнее, ищу на столе чистую ложку, салфетки, горошек, майонез, майонез, нет, не нахожу. Роюсь в пакетах на полу, достаю комплект одноразовой посуды. Ковыряю оливье вилкой, перекладываю в свою пластиковую тарелку.

–..Я ставлю ему на стойку заказ, ха, смотрю на него, а заказ — «Космополитен». Пристально на него смотрю, прищуриваю один глаз. Педик что ли — спрашиваю..

— Прям в лоб ему говоришь?

–..Сам себя. Он тянет коктейль, я не отпускаю — докажи, что не педик. И он,

Ник быстро барабанит по ляжкам.

— Бляяяяаааа, он трогает меня за пальцы! Охуеть!

— Может, у него рука соскользнула. Влажный бокал.

— Ага, хорошо ещё, что моя рука не соскользнула ему в штаны! Оээ, бля, то есть надо было ему по яйцам всадить. Проверка номер два. Да педик как есть, я тебе говорю.

На словах «я тебе говорю» Ник растопыривает пальцы и довольно и пьяно, довольно пьяно улыбается.

— Ты понял, да? Управляющий меня щемит..

Он тяжело вздыхает, из — под футболки вальяжно выползает пупок.

–..А с владельцем я вообще..

— Правая рука, наверное. Ты важный человек, Ник, горжусь знакомством!

— Рука и нога, ага. Сапожник без сапог как два сапога — пара сапог, хахаха, хахаха, кха — кха — кха.

Кей бледная, сидит, поджав ноги под себя, и с озабоченным видом прижимает полусогнутый кулачок к губам.

— Не, я трясу руками и мне это нравится. Какое, нах, «уволит», о чём ты..

Приносят дымящийся шашлык, кидаю себе на тарелку несколько кусочков, поливаю их острым соусом и открываю пиво. «Гинесс». Ник что — то лопочет о том, как они «это пиво за пиво не считают», что это «пенка для девочек, ну, ты понимаешь, хахаха», я решаю не идти на конфликт, зачем, он в общем — то. мм. не милый, не приятный — никакой. Ему нечего сказать, если только разговор не заходит о том, что может иметь отношение к его работе. Эта тема должна была иссякнуть уже час назад, но Ник упорно пытается придать ей какое — то развитие. Я думаю о кроманьонцах и их роли в формировании части генов Ника.

Кей отзывает меня в сторону.

— Рэ, ты же видишь, что он перебрал, пусть посидит спокойно, может поспит даже. Если он..

— Чего ты боишься, Кей? Мы неагрессивны, никто ему и слова не сказал — пусть отдыхает.

— Отдыхает, да уж.

–

— Отдохнуть так, как сейчас, он и на работе может.

— Он не на работе же сейчас, но если его послушать, то где — то очень близко к ней. О чём вы говорите вообще?

– [закатывает глаза, цокает языком, дёргает подвеску, улыбка появляется против её желания]

— Что?

— Что? Да какая тебе разница..

— Соглашусь — вообще никакой. Интерес. Любопытство.

– [смотрит в окно в вечер]

— А давай у Ника спросим.

Ник уже готовится ко сну — лежит подбородком на груди и побрызгивает слюнями. Сажусь напротив и хлопаю по столу — посуда дребезжит, бутылки звенят и падают — Ник как — то не очень рад меня видеть.

— Ник..

— Рэээээ, ну хваааааатиииит..

–..О чём вы с Кей говорите?

–

— А как она тебе в общем? Доволен?

–..повара, ублюдки, низш. зшая кассста… Косссти, у меня в курице косссти..

— Рэ, всё, мы поедем домой. Я вызываю такси.

— Вас Сенчи до метро подбросит.

— До какого? Может, нам на автобусе лучше?

— До такого, чтобы по прямой до дома.

— Ага, ага, хорошо. Ник, вставай, поедем домой.

Бегает, крутится, какой — то заскок — она истерически зацеловывает его, прижимает к своему животу, что — то скороговоркой повторяя. Сенчи помогает Нику подняться, взваливает на плечо и не спеша тащит его вниз, к машине. Я держу одну руку Ника — помогаю — и оглядываюсь на Кей. Темпы любви, в каком же темпе ты дотанцевалась до этого, я сужу только по вечеру, только по деталям, а какой была основная тема? Алкоголь. Не хочешь — не пей, не уверен — не пей, предчувствие тебя не подведёт.

Она нервничает. Затея с показным хвастовством не удалась. Я снова вижу ту самую эмоцию — страх, она напугана. Несколько ресниц слиплись, местами опала тушь — она не видит этих чёрных комочков, она вообще ни разу не посмотрелась в зеркало сегодня, мы несём Ника, а Кей всё бежит и бежит сзади, гладит его вспотевшую голову.

Посадили Ника на заднее сиденье, она прыгнула рядом, я закрыл дверь и закурил. Сенчи протёр фары и они поехали. Я махал им рукой, Кей хлопала Ника по щекам, или гладила, она не обернулась. Гладила и шевелила губами, очень быстро, очень медленно.

Не в моём темпе.