It's pure trip to true,

U give me one more chance.

Что на крови, что на миру

Non-stop alcogolical dance.

Будто тень от бутылки кашасы

Пролетают пустые недели,

За которые мы ничего не успели,

Потеряв килограммы ядерной массы.

От имени и по поручению,

Невзирая на осколочные нравоучения,

Я готовлю своё варево, готовлю и призываю куски своего тела

Подняться против инородного ополчения.

А знаешь, как-то жутковато,

Когда лежишь в своей постели и потолок не пропускает свет.

Заткнув ушные раковины сладкой ватой,

Обливаешься бурбоном, чтоб смыть с себя последний непридуманный запрет.

Знаешь, наверное, легче всего быть пальмой —

И чтоб непременно на берегах послеобеденного Гаити.

А если станет жарко, так, что пот забивает поры, то можно отправиться в Мальмё —

И чтоб непременно без слов, пустолицей толпы и презрения в зените.

На больших скоростях и сомнения больше,

Пешеходный заезженный

Переход

В станционной трясине.

Если веткой по лбу, то нарочито усохшей,

Если камнем, то явно в чужой

Огород —

Альтернативно, но без ноющих "или".

Серость начинается там,

Где ни чёрный, ни белый

Не влияют уже на чистоту помыслов

И ритмичность поедания

Собственных деток

Заботливой мамой гиеной.

Прощение ведь не значит

"Удаление бесповоротно

Из памяти" —

Мы не едим.

Мы доедаем урывками,

Разбивая тарелки,

Хотя уже целый год

Позади.

Велосипедная цепь.

Плесневеющий взгляд.

Синяя пыль,

От которой губы горят.

Девочка.

Тушь.

Изрисованные спинки старосоветских кресел.

Выход остывающей лавы из организма —

Это спокойствие,

Это тепло,

Это самопознание

Через страх,

Когда сделать уже

Ничего невозможно.

Предчувствия настолько сильны и мощны,

Что пыль в глаза ежечасно и еженощно.

Еже сменяются Ещё, отдаляясь на расстояние

Вытянутых колен молчания.

Пара сотен горбов закрывает глаза в зонтике груш,

Разменявшись на следующие пять веков процветания.

Было ли семя пророщено на целине,

Если кормовая добавка резво пухла в цене?

Но не в ценности. Не в твоей ипостаси

Взошли долгосрочные. Я рассчитаюсь. К выходу, к кассе.

Положение вверх. Минус долги, минус помощь.

Сколько язвительных по пути ещё ты обронишь?

В отдалении, в оцеплении заинтересованный взгляд со стороны —

Ещё ни один одновременно не касался Земли и Луны.

Хлопок и лён.

Тлен.

Как без обеда,

Так и без перемен.

Без имён.

Красиво стареют только столетние монументы в границах аллей —

Место силы гуляющих мающихся и поголовно больных голубей.

Номер два на груди заедает, минус 200, не капитан —

Дырявый голкипер. В сетке уже и слова твои, и выражения лиц, и надежда моя — лживый твой спам.

Спинки офисных кресел не поглощают утренний пот,

Когда рядом стоящий жестами знает, кто у кого сегодня будет оценивать рот.

Паста не паста, фаршированный перец красит в зелёный эмаль,

Хотя ровным счётом уже буквально плевать, когда ком подступает и брюк оппонента не жаль.

Абонента или партнёра,

Когда ноль остаётся от вчерашнего флёра,

Ноль от шарма и глаз ниже пояса.

Может, и не было, может, ещё и отмоемся.

Нет.

Когда столько лет не меняются связи и номера,

Когда столько лет прошло, а ни одна кокаинщица не умерла,

Когда столько лет односложные лепят ответы,

Когда столько лет, а ни одного нормального лета,

Тогда вдоль канав врывают столбы.

Молящийся будет видеть, что по хую ему на мольбы.

По хую и три тополя.

Где я был,

Когда вас по задницам

Хлопали?

Утешением растекаются молочнозаваренные конфеты,

Если и были жизненно важные ваши, то они не задеты.

Собираются на отбой, пролонгация зрелищ и могучего чарта —

Кукурузою трахали, свеженькой, початок к початку.

Выбор был — выбор есть — выбор сметает опустевшие полки,

Твоя грудь и сложение худощавое в совокупности колки.

Если бросают — ты возвращайся, букетов невесты зазря не лови.

Это последние строки явлению, что обозначено как "по любви".

Кроме корма есть ещё вонь.

Гон, что сложные силуэты

Забываются с пятницы на субботу,

Принимая форму полого дна.

Это роса.

Если чувствовать пальцами плитку,

Ноги станут вафельно-ватными.

За достатком не пахнет убытками,

После ужина — сон.

Не прощают перед сном виноватых.

закадычные будто по-дружески как любовники и по-супружески в тёплой фольге из жаркой духовки прошедшей зимой предстоящей зимой год от года и ни шагу от белой прямой запрямоточенной белой прямой непрерывной алой руганью запоздалым простынным шорохом по гороховым спящим амбарам да под стульями седалищным молотом не сбываются сказки лютые разбрелись по углам придыхание и шёпот разлилось предсказание брютом разлилось от груди до икоты веки порваны губы содраны мёрзнут волосы непокорные или что там от них осталось и во что там всё это оформилось под помойными крышками садики неухожены сломаны крышки подойди и умойся маленький так полезно так капают в ушки приземлённая жизнь и ярмо будто жизнь удалась приукрашенный дом и косметика периода перехода приведут к тому зачем ты гналась отмерло руки в баночку с содой все эти ссоры сроки решения создаются лишь для общего развлечения для разгона застоявшейся плазмы садись на колени ко мне я там спермой намазал истина в прокуренной куртке тёмно синей и похожей на чернильное недопятно и без разницы всё равно или не всё равно будет ли лишний слой сахара на изрядно коричневой шкурке отдай мне свои глаза будем делать эталон перископы может вдали видно лучше и чище будем искать вместо башен окопы по лопатке по спине по ключице по пятке опознают наверное там ведь план по раскрытиям за вечерним желанным страстным соитием скрывает ложь и желание бежать без оглядки на заборы садиться из детства на соборы смотреть слабоумие остаётся только раздеться когда убежит полнолуние молча воду открыть блевать носом запускать кораблики в окна пусть плывут они вяло и косо зато совесть у нас не намокла загорится коровьими глазками пустота бездонно и грустно стало быть это фронт низкая облачность свяжет мне ноги за шеей ты представь ни разу не горд а разность ума продолжают колючками сеять пора засыпать.

<…>

Когда ты называл меня уродиной,

Я словно ягода цвела;

Я шла домой —

Хоть волком вой;

Летела мимо стареньких трамваев,

Коленками тюльпаны задевая.

Слегка накрапывал июнь.

Вот только мёртвая была не по погоде я.

<…>

Есть вода, есть коралл,

Есть дом,

Где ни разу никто не засыпал.

Иней.

Закончится платье ровной строчкой белого шва,

Как ты хочешь — чтобы стесняла, душила, жгла?

Я разуваюсь. Хлопьями грязи устилаю полы.

Они слёз полны. Туфли намокли и раздражали.

Гром, ошибаясь, рассечёт твои губы,

Чтобы след от них на салфетке был похож

На рваные тряпки в ведре.

Чтобы след от них на скамейке был похож

На спил повзрослевшего дерева.

Чтоб сгусток отлетающей кожи напоминал тебе о декабре —

Я выйду из дома и разряжусь, как потаскуха,

Не вошедшая в сотню;

Я хлопну по ляжкам себя, прикурю,

Прохожих нервя.

Моя помада сегодня черна — от уха до уха —

Испорть меня,

Как ты это можешь, вылезая из брюк,

Не расстёгивая ремня.

Размен или правка "столовой" на "последнюю комнату";

Пластиком грязной вилки царапает веко умирающий глаз. В тишине

Не скользят пальцы ни по волосам, ни по позвоночному ободу.

Кровь густа. Губы — мел: веришь мне? веришь мне? веришь мне?

Выход штока ранит спешащих и глупых.

Я подмывал своим ртом кровоточащих

И поражённых — будто насквозь прошитых любовью — триппером проституток.

Складки кожи — как складки пальто,

Я катаю мёртвые шарики шерсти по их дряблым впадинам.

Вдоль дряблой линии жизни,

По их представлениям о бляди.

Ты меня слушаешь?

*

Я быстро бежал, задохнулся, сел и застыл, сломавшись и громко сопя.

Через раз, через два, через ямы второстепенной дороги,

Через три пропотевших до мусорного ведра

Белых и жёлтых, как зубной камень, рубашек;

Я сломался, согнулся, провис, как гнилая верёвка, продетая в петли

И, усталая, рвущая пополам балкон очередных многодетных,

Очередных, на которых я наступаю и зло матерюсь —

Окурок, плевок, сопля.

*

Я быстро бежал, задохнулся, повис.

Сколько в твоих зубах несъеденного за полжизни "Кис-кис"?

Вверх, потом вниз.

Я грызу эти пломбы, глотаю, ком в желудке, нет уже глаз, только зрачки —

Как отражение мнимой атаки на горкой лежащие косячки

В глубокой тарелке.

Когда начнут выпадать постаревшие зубы — скажи, если сможешь, я разберу эти звуки

И встану вровень с твоим икеевским креслом,

Чтобы ты смогла сплюнуть в мелкую.

*

Я сел — как твой последний стереотип о сиделках,

О яблоках, о сливочном креме, в котором плавится указательный палец или набухающий член,

Плавится по самые бёдра, политый кленовым сиропом;

Растекается по твоему подбородку — кожа жирно блестит — солёным вопросом:

"Можно ещё кусочек? Было так мало — не распробовать, с чем".

*

Я сжал кулаки и по швам разошёлся новый музей,

Который я собирал, завернувшись в пальто из чужих новостей —

Они высыхали слезами на лестничной клетке,

Стекали по отполированным ножкам кухонной табуретки,

Обращали внимание текстами на запылившихся А4 в углу;

Дождевые разводы на северных окнах, очередь в ЗАГС, резьба на трубе — всё разводы;

Не справится с управлением водитель арендованной "шкоды" —

Хуй бы с ним, это не первое его такси.

Оправдаться нечем.

"Отметьте правильный пункт галочкой — сколько у вас теперь детей?"

*

Я быстро бежал, задыхаясь в едких парах безымянных автобусов и синих "импрез",

На набережной облокотился на парапет,

На кованый грязный забор — ни туда, ни сюда.

Какого цвета тогда южное море, если то, что я вижу, — вода?

Перекись водорода.

Искрится, шипит, вспенивает каждую пору и каждый мясной кусок,

К которому присосался бледно-синий усыпляющий проводок.

Как только не стало вокруг ни "тойот", ни "импрез",

Я перепрыгнул через заборчик.

С головой скрылся.

Исчез.

*

Плохо закрученный кран режет лучше, чем остриё поварского ножа;

Уши закладывает, пальцы трясутся и леденеют,

И стонут, и завязывают крепче шнурки,

Прошлое "если бы" не удержав.

Керамический взрыв.

Пакет на пять килограмм извергает всё лишнее —

Ваше, конечно, спрятанное с видных мест и до смерти личное —

Перевес, перебор.

Больно по носу щёлкнет 2001-й — как опускающийся

Затвор.

*

Окна в рассохшихся рамах не держат тепло,

Не контролируют силу дождя и его глубину,

И мою глубину,

И я не контролирую ничего, не слышу стука из соседних кают —

Или рукой, или ногой, молотком по стальной закалённой обшивке,

Сознательно трахаясь или по нелепой ошибке;

Пыль в нестиранных шторах.

Гладкий намёк на согласие и последующий механический ритм.

Когда я в толпе,

То ощущаю себя сильно избитым,

Наглотавшимся чайной взвеси и неспособным сказать,

И неспособным в ответ получить

"Как же вы заебали!

Как же

Вы меня

Бесите!"

*

Согласие кончится, когда трап ударит по набережной,

Упадёт, заскрипит и остынет.

В соседней каюте хуй давно уже вынут и вымыт,

Надето новое платье на острые плечи,

Брошено за борт кольцо и осознание произошедшего

Ранее.

Круговорот.

Под водой невозможно открытое пламя,

Не то что под толстой обшивкой стали.

Я быстро бежал,

Ломался и тихо хрипел в тёплой луже,

Бежал от себя как вы от себя же бежали,

Чтоб в итоге отразиться зеркально и прокричать: "Как же вы меня

Заебали!"

*

Верхнюю воду окутает подобие льда.

Воздух пока ещё есть, формируется пузырями овалов на кромке.

Когда я вдохну последний ближайший пузырь — что тогда?

Кровь сгущается, красной глиной твердеет на носовой перегородке.

B

75

Как бы не так —

Я раскурю туго свёрнутый твоими руками третий косяк.

Доставай домино,

Сравним прочность костяшек —

Этих и тех, что под грудью твоей,

Жировики объёмом 75В,

Из-за которых произошло

Столько бессмысленных драк.

В первый раз я умру понарошку —

Расфаршируюсь, аккуратно нарезанный,

Под колёсами первой по счёту тележки пригородной,

Непригодной ни на что электрички,

Медленной, как твой обычный приглашающий жест.

Ноль.

Или ноль.

Или два ноля,

Три,

Закольцованная овальность,

Напоминающая обо всём, —

О тебе и о нём.

Жаль, что уже ничего не осталось,

Кроме кольца.

Кольцо — это та самая малость,

Которая обезличивает нули,

Обналичивает улыбки — так что потише ори;

Потише, поглаже.

Помнишь, когда ты в последний раз была напомажена?

Я — точно нет.

Взорвётся и озарит собой тьму кромешную

Вспомнит вечер в августе

Лодку в ручье

И женщину сгорбленную, безутешную

Безуспешную

Ошалело юную вчера и пятью зимами ранее

Постаревшую

Огрубевшую

Со спутанными и грязными

Мёртвыми

Сажевочёрными волосами

Заплетёнными в косу

Туго-накрепко

Насовсем

Чтобы с головной болью

Вышли наружу печали и памяти

Воспоминания и любови

Жир и масло, одряхлевшие мышцы

Зачерствевшая кожа на пальцах

Желчь и моча

Совесть

Беззубой улыбкой оскалилась —

Вспотевшая и довольная.

Я беру твои руки,

Мну пальцы,

Перебираю костяшки;

Рот изуродован,

Рот кровоточит,

Сдавленный крепко,

Сдавленный буквами металлической пряжки.

фантазийные вкладыши не лгут, если наспех обмотать ими голову

дёргай кота за ниточки

примеряй кофточки

дыми в форточки

хоронись в закоулочки

синий чулочек

рыжему — рыжево

в том цвете мы тоже ошибалась, что молоды

рижские шпроты

садистские шпоры

отомсти им

достань запрещенного нынче

любимого димедрола

раздави.

порошок на протекторе шин

головой я давно уже in

затертето — но заебало

изрядно и неправильно понято

неправильно втянуто

верно подмечено

и обезображено

не пресечь это вам

не в багажном мы

а в разделочном

на полу.

воздух, покрашенный в зарево, не замерзает

мысы старых ботинок упруги

мыс доброй надежды

лишь география

лишь увлечение

лишь решетка на старом газоне

вопросами в лоб

не сознавайся

охуевай

и не вспомни

в магнитных полях вневременного оргазма

я сижу и кончаю на пятом от двери бозоне

хиггса.

простонародное качество ЖИТЬ

не уживается в слабых спорах

грибница исчезнет

елочных игл подушка собьется в бесформенный валик

поздно давать

ранее до скелетика разобрали

кому то

кому это

кому это и то

мне примерить и побыть одному

теплый, тканый вручную ковер

прелюдии в ноль

будет так — не ублажаю, не люблю, не ебу

въёбываю

лампы накаливания всё равно запретят

они старые

они слабые

ретроградные и прочь из замочной скважины!!

ключ под ребром

сладко-сладко

приходи ко мне, vitа новая

принеси мне рубашку свежую

принеси мне рубашку

йодную

дёргай.

Nowhere

to

hide

from

yourself

Сквозь снег видно огни, одни голые и уставшие —

разумеется, это не наши,

в духоте балкона, обшитого белым пластиком,

в час ночи, в два — без разницы, свет не гаснет,

затухает и гниёт мозг,

в руках — нож, сейчас нож задаёт вопрос,

краска слезет с фасада

и стянет за собой все улыбки по пьяни,

все признания, кружки и ужины,

отражения в стёклах и в лужах,

отвращение к себе и к гостям,

ощущение, что дом — это там,

где угодно, только не здесь, не в этой панели,

не в этой кухне, не в этих руках, не в этом теле,

сколько дырок и дырочек я оставил сам,

сколько лент и ленточек я в косы вплетал,

сколько слов прожевал и выплюнул мятыми,

чтобы хоть посмотреть, чтоб она, они стали понятны мне,

на краю этих платьев — пожар,

вдоль по шву огонёк побежал,

с потолка — звездопад, из форточки — ливень,

я держал твою руку безумным усилием,

я держал СВОЮ руку — я один под зонтом,

подо мной только грязь, подо мной целый холм,

я вижу не свет — отсветы фар,

я мог что — то сделать, но всё проебал,

я мог бы заглядывать в окна соседей,

но там никого с первого по последний,

я мог бы зайти, если кого — нибудь знал,

я мог сделать хоть что — то, но всё проебал.