Как рассказать о книге без сюжета? Сентенциями типа "глубокое осмысление", "страстная исповедь"? Но я бы не открыла текст, анонсированный подобной лабудой, поэтому так – эта вещица про вас. Не верите? Вам кажется, что вы заняты чем-то непонятным, а жизнь уходит? Вы с головой окунаетесь в грезы, не замечая близких? У вас не хватает времени на самое важное? Значит, это о вас, даже если вы не согласитесь с трактовкой. Да, и надо сказать, чего в книжке нет. Ее не стоит читать тем, кто во всём ищет виноватых. Ни бог, ни судьба, ни власти, ни окружающие – сами выбрали путь, сами и живем, как можем. И ждать хэппи-энда тоже не стоит – см. название.
Интересно, если жизнь – это игра, то стоит ли она свеч? И чем мы рискуем, когда делаем ставки? И если победителей не судят, то как их определяют? И кто отмеряет меру одиночества? Или мы сами заключает себя в стеклянный шар отвержения, выдыхая в окружающий мир пары высокомерия, равнодушия и снобизма? И почему нам не хватает времени для самого главного? Не оттого ли, что мы пытаемся его подчинить, не представляя даже, как жить с ним в гармонии? И когда всё это закончится?
А я снова пишу тебе. О многом надо поговорить. Чтобы рассказать обо всём, вряд ли хватит жизни.
Но твоё обычное агрегатное состояние – отсутствие. А письмо, даже электронное, позволяет не только найти нужные слова – тем более что при встречах с тобой я безнадёжно тупею – но и додумать твои реплики и ответы. Такая вот виртуальная содержательная беседа, игра в понимание и единение, игра в поверженное одиночество.
Кстати, об игре… Я однажды сказала, что многие политики – кем-то написанные, отрежессированные и сыгранные актёрами роли, чаще всего, гротескные. Ты ответил, что это относится к любому представителю нашего истеблишмента. Как будто кто-то создаёт хлёсткую пародию на деятельность властей всех рангов и мастей. Да и вообще, в эпоху тотального технического прогресса стало невероятно просто следить за всеми, манипулировать и направлять, дёргая за подходящие ниточки – добавил ты.
И я всё чаще задумываюсь над тем, что вокруг настоящее, идущее от живых потребностей и желаний, от естественных законов развития, а что является продуктом чьего-то прихотливого замысла и есть только оффлайновая роль-плейинг, многопользовательская сложносочинённая стратегия, мегауровневая киберпространственная заморочка. И нахожу в окружающей действительности всё больше примет глобального розыгрыша.
Все играют – на работе и дома, в городах и весях, в окружении толпы и наедине с собой, едва покинув пелёнки и на краю собственной могилы. Игра стала альфой и омегой существования, несомненным мерилом ценности каждого в ополоумевшем, заигранном, как пластинка мире.
В детстве играть и весело, и страшно, и любопытно, и трагично, иногда немного грустно, но чаще светло и радостно. А во взрослом, умудренном, по мнению многих, возрасте приходит время угара и похмелья от бесконечных кружений уровней, от непрерывной карусели абсурдных образов. Яростная боль обживается в перегретом мозгу, воспаленные глаза привыкают к пронзительной рези, тело сводит от запрограммированных поз, и сухо-сухо во рту. Но остановиться невозможно, и всё громче звучит в ушах: «The Show Must Go On».
Время мелькает быстрее и быстрее, делается тягучим и сверхплотным. События недельной давности видятся отодвинутыми в далёкое прошлое, а газеты десятилетней выдержки кажутся диковинной хроникой канувших эпох.
Фрагменты реальности превращаются в компоненты игрового процесса, а окружающие люди – в хорошо или не очень хорошо воплощённых персонажей иллюзорного действа. Мы и на миг не в силах оторваться от Игры, мы становимся её частью, поскольку только в ней можем что-то изменить, на что-то повлиять. Жизнь давно научилась обходиться без нас, без каждого в отдельности, без того, что когда-то называли волей индивида. Это понятие нивелировалось, приблизилось по значению к абсолютному нулю. Мы играем потому, что разучились жить, и умение это вряд ли вернется.
Разве что в результате какой-нибудь глобальной катастрофы люди станут перед необходимостью возвратиться к истокам, к умению слушать и понимать природу и брать у неё то, что жизненно значимо, к отношениям, замешанным на истинных связях и чувствах, к переоценке сущего. Но выход этот кажется излишне жёстким даже мне, весьма невысоко оценивающей и род людской, и перспективы его существования. Да я и не пытаюсь поставить диагноз или выписать рецепт, я просто слежу за ходом болезни, наблюдаю клиническую картину. И если она покажется кому-то неоправданно мрачной – я не специалист.
Да и может ли быть въяве специалист в этой области? Разве тот, кто запустил всепланетную забаву. «Глоуб-игру замутил извращенец»… Как же он изобретателен! За его больной фантазией не угнаться могущественным корпорациям, многими сотнями поставляющим новые и новые игрушки прямиком в наши компы и головы.
Но когда это началось, когда человечество оказалось вовлечённым в нескончаемое представление? Не в момент ли появления первого человека на Земле? А каким путём это произошло – спустился ли он с пальмы, попутно поумнев и став основателем нового биологического вида, или десантировался на опьянённую собственной дикой красотой планету с корабля миссионеров-пришельцев, или был слеплен из подходящего подручного материала – он и сам толком не знал. Не будем и мы спорить о вещах, о которых никогда не договоримся.
Наверно, в самый миг осознания себя существом малость мыслящим и слегка самостоятельным человек понял, что окружающая действительность – не самое удобное и комфортное место для него. И тогда он начал придумывать другую реальность, такую, где он сильнее, умнее, могущественнее, счастливее, чёрт возьми! С тех пор он так и играет, забывая, что надо хоть иногда пробегать глазами правила, вчитываться в условия, особенно написанные мелким шрифтом, быть чуточку внимательнее и осторожнее. Земной шар не очень приспособленная для игр площадка. «И нужно обняться, чтоб вниз не сорваться, а если сорваться – то только вдвоём»…
Сейчас возможностей для игр больше, они стали изощрённее, забористее, вездесущее. Во сне и наяву, прикольные и ужасающие, безобидные и жестокие, но все опасные – ведь любая игра несёт возможность проигрыша. А иначе это и не игра вовсе, а так – забава, досуг, отдых. Игра же щекочет нервы, поднимает до критических значений адреналин, связывает в узел сердце, нагревает до уровня конденсации мозг, она и душу делает безвольной заложницей, дышащей в такт её перепадам и поворотам. И никто не знает, выиграл он или проиграл – порой и после полного завершения – разве тот, кто запустил игрушку или просто находится на верхнем уровне.
И мы играем, и у нас давным-давно нет выбора. Играют умиротворённые бомжи и нервные олигархи, бездарные знаменитости и пафосные работяги, пьяные водители и одуревшие от безнаказанности полицейские. Участвуют в игре вороватые судьи и трусливые военные, недовольные мужья и неверные жены, ничему не научившиеся старики и ни во что не верящие дети. Спешат засветиться в ней лицемерные служители господа и нелепые правители государств, делающие вид, что на полном серьёзе произносят речи для жизнерадостных дебилов и доверяют тем, кто и не пытается притворяться честным. Они, наши так называемые вожди, сами лишь марионетки, они безмолвно стоят перед чьими-то закрытыми дверями, судорожно готовясь к очередному отчёту и возможной суровой каре.
А, может, мы все отпущены на короткий срок поиграть в песочнице? Время от времени сверху раздаётся призывный голос, и тот, чье имя прозвучало, тут же исчезает, забывая и об игрушках, и о тех, с кем лишь сейчас веселился или ссорился. Но почему-то хочется в последний миг, покидая площадку, оглянувшись, увидеть глаза того, кто не забудет о тебе в ту же секунду, кого с тобой связывали не только общие ведёрки, совочки, забавы. И вдруг с нездешней ясностью понять, что всё было не зря, что жизнь не такая бессмысленная штука, какой представлялась.
А кто там сверху? Вероятно, святое семейство в сумрачной комнате со стрельчатыми окнами. Высокие, стройные, в белых одеждах, они почти без слов склонились над огромной картой и вносят изменения с помощью стрелок, кружочков, флажков. Или развеселая компания собралась под пузырек с немыслимым для нас количеством градусов раскинуть мегапасьянс, расписать партейку, другую в галактический покер. Возможно, сборище трясущихся от алчности торговцев делит барыши и подсчитывает дивиденды. Но, скорее всего, на самом верхнем уровне – расшалившийся малыш, тайком пробравшийся в кабинет отца. Несмотря на запрет, смело нажимает он на кнопки и дёргает за мышку, заливаясь смехом, наблюдает за броуновским движением бесчисленных крошечных фигурок, за непрерывно мелькающими разноцветными картинками.
Мы играем, мы кричим, задыхаясь, друг другу: «Я в игре!» потому, что нет ничего страшнее для нас, чем оказаться вне ее. Если так случится, станут очевидными надуманность, бессмысленность, фальшь окружающего, непереносимый абсурд происходящего. Мысль, что всё на свете – ложь, обманка, перевёртыш, заставит кричать от боли и стыда, и даже спасительный образ собственной смерти не принесёт утешения.
Захочется любым способом остановить игру, выдернуть стоп-кран, нажать на «off»…
Но нам это не по силам, и мы играем. Вот уж действительно – главное не победа, а участие. Победы нет – она тысячелетия назад обронила голову в полёте и теперь мечется между нами курицей с отрубленной башкой. Она манит чудесным оперением надежды издалека и внушает отчаяние и отвращение вблизи, разбрызгивая яркую кровь детских мечтаний и раскидывая грязный пух осторожных планов. Выигрыш невозможен, джек-пот сгорел, никому на этом свете не стать самим собой. Так играем – у нас нет другого выхода. Я в игре – а ты?
Я знаю, что наша так называемая переписка всё больше напоминает действия человека, попавшего на необитаемый остров и день за днём с маниакальной настойчивостью бросающего в море бутылку с посланием. Он и сам давно понимает бессмысленность своих действий, но снова и снова повторяет глупый ритуал…
На самом деле, остров не совсем необитаемый, вернее, очень даже обитаемый. Множество аборигенов проживают в тропических зарослях и на песчаном пляже. Они и не дикари вовсе, эти туземцы – адекватные милые люди – но они другие, вернее, это Человек не такой, как все. Он не помнит, как попал на Остров, его память не сберегла и крошечных фрагментов иного существования. Да и было ли оно? А если было – то где и когда? Может, в прошлой жизни?
Ведь Человек знает, что детство его прошло здесь, и родители у него когда-то были, вполне обычные обитатели Острова, но они давно умерли, очень давно. Но даже на заре жизни он понимал, что он чужак. Человек не был изгоем – его никто не гнобил и не изгонял, но всё же он всегда чувствовал, что к нему относятся по-особому, с лёгкой долей опаски и пренебрежения. Обычно так обращаются с теми, кто страдает от незаразной и неопасной, но неприятной хвори или к понаехавшим инородцам, проживающим рядом с истинными хозяевами данной территории.
Позже он и сам стал ощущать тягостное беспокойство от общения с окружающими. В пору юности он списывал это на дурной характер и странные замашки, да и время было слишком ярким, наполненным важными событиями и волнующими впечатлениями, чтобы заморачиваться на туманных переживаниях. Он даже семьёй тогда с дури обзавёлся. Но с годами его обособленность и непохожесть стали заметны всем, а не только ему самому, и их уже нельзя было объяснить никакими заходами, заскоками и крышетёками. Человек был пришельцем, чужим и непонятным, и это не могло не повлиять на его судьбу.
Семейная жизнь у него не сложилась, добиться положения в обществе он не сумел – не потому, что ему не хватило способностей стать успешным – наоборот. Человек обладал уймой разнообразных талантов, ему многое давалось легко, слишком легко – как думали некоторые. Но ему казалось нестерпимо скучно и невероятно глупо тратить жизнь на ерунду, которой вдохновенно занимались его счастливые соплеменники.
Он не понимал, зачем целыми днями гоняться за бедными животными и без устали убивать их, когда для пропитания с избытком хватило бы ягод и плодов, растущих на острове в великом изобилии. Он недоумевал, зачем окружающие тратят лучшие годы на то, чтобы срубить самые толстые деревья, потом построить самую большую хижину, а после обнести её самым высоким забором. И еще нелепее ему казалось то, что всю оставшуюся жизнь они проводят, выстругивая, вывязывая и вылепливая хренотень, предназначенную лишь для захламления жилища, в котором в итоге не остается места для людей.
Соседям же Человека было невдомек, как можно расходовать отпущенное время на ту поедень, которой страдал он. Они не могли врубиться, для чего он выращивает никому не известные растения, совсем негодные в пищу или на то, чтобы украсить ими жилище или свою женщину. Они праведно возмущались тому, что он обитает в хлипком шалаше под громадной пальмой, растущей на берегу, и палец о палец не ударит для изменения бедственного положения, хотя не больной вроде и руки-ноги на месте. Сразу оговоримся, что шалаша в благодатных условиях Острова вполне хватало. Их нехорошо колбасило от того, что у него в жилище всей обстановки – пара самых простых чашек да лежанка на охапке пахучей травы, а не на шкурах, самолично спущенных с убитых животных, как принято в нормальных домах.
Но больше всего соплеменников бесили строки, которые Человек чертил на мокром песке. И прочитать-то их толком нельзя, поскольку написаны они у самого краешка прибоя – так, чтобы алчные волны снова и снова слизывали новорождённые слова. И смысла в них никакого, бредятина заумная. Понятно, что самые бдительные граждане успевали-таки увидеть нацарапанные Человеком каракули. Вдруг он злых духов вызывает или оставляет послания неведомому, но от этого не менее грозному врагу, да и Бессмертному Вождю и Великому Жрецу надо что-то докладывать. Элементов подрывной деятельности в сих писаниях обнаружено не было, но весь народ, не совещаясь, единогласно решил – если боги дали тебе способности черкать словеса, то надо использовать этот сомнительный дар на пользу себе, а главное, обществу. Ты не просто должен – обязан! – воспевать Бессмертного Вождя и Великого Жреца, вырубать на скалах красочные описания побед и достижений родного племени, ну, или, по крайней мере, развлекать почтенную публику мелодичными песнопениями об особенностях полового влечения и брачных игр. Но не пачкать же песок без толку и не переводить бесконечно палочки – а вдруг они еще пригодятся!
Человека удивляло внимание окружающих к его скромной персоне. Легенды и мифы, роившиеся вокруг его тихого существования, не имели ничего общего с действительностью, и он искренне недоумевал: разве нельзя спросить у него? – он не собирался никого обманывать или что-то скрывать. Ещё больше его смущала плохо сдерживаемая ненависть, которую питали к нему некоторые из аборигенов. Он не замечал за собой особенных грехов, а тот единственный, кому он время от времени причинял вред – являлся им самим. Тем более эта крайняя степень неприязни по отношению к нему казалась странной, что питавшие её были ему почти незнакомы – Человек не помнил их имён и никогда о них не думал. Если бы кто-то озвучил мысль, что ему элементарно завидуют – Человек бы не поверил. Во-первых, он сам был напрочь лишён данного чувства, не понимал, что это такое, а во-вторых – чему там завидовать?! Он считал, что в его дурацкой запущенной судьбе нет даже намёка на то, чтоб кто-то мечтал оказаться на его месте.
В общем, жизнь Человека нельзя было бы назвать ни слишком трудной, ни слишком горестной, если бы, чем дальше – тем больше, он не чувствовал отчаянное беспросветное одиночество.
По молодости состояние это не казалось ему страшным или тотальным – наоборот, иногда он считал его благим и приятным. Когда ему совсем осточертевали окружающие со своей тупостью и самоуверенностью, он мечтал совершить какое-нибудь злодеяние. Тогда соплеменники заперли бы его в одинокой хижине в глухих джунглях на много-много лун, и он бы имел счастье их лицезреть только в моменты, когда ему доставляли бы еду – раз в несколько дней. Ещё можно было пойти в ученики к жрецу и просидеть несколько лет на единственной на Острове горе в посту и молитвах, попутно жечь жертвенные костры, исполнять ритуальные танцы, курить священные травы – короче, отрываться по-полной.
Но первый вариант его не устроил потому, что Человек не знал, какое злодеяние совершить, чтобы его упекли в одиночку, а не сожгли на костре или, что явно хуже, не скинули в вонючую яму, в которой гнили с десяток оступившихся бедолаг. Да и про злодеяния он рассуждал теоретически, не представляя, что стоит за этим мрачным понятием – он был добрым изнутри, обычаепослушным жителем Острова. А второй вариант был им отметён из-за патологической нелюбви к институту жречества – само это слово вызывало в нём глубокое отвращение и стойкое неприятие. Он по своей мерзости и скудоумию считал святых собеседников духов мошенниками и стяжателями и часто повторял духопротивные опасные фразы, типа: «Слово «жрец» происходит от слова «жрать» или «Здесь не капище, здесь не обманут».
Но в мечтах Человек часто оставался с собой наедине, вдалеке от настырных взоров и резких голосов – там, где он смог бы познать себя и мир и ступить на светлый путь совершенствования и гармонии. Одиночество было для него синонимом желанной свободы и творческого покоя. Среди строк, написанных им на песке, были и такие:
Ну и далее такая же хренотень – хвала всё стирающим волнам!
Но пришло время, и это самое «высочество» подползло вплотную, уставилось гипнотическим взглядом Человеку в глаза – и захотелось ему выть и рычать как подраненный зверь. И напала на него тоска лютая, неотступная, ни уговорам, ни проклятиям не поддающаяся, сердце сковывающая, кровь высасывающая, душу выстужающая. Да разве мог представить Человек, когда грезил о нескольких днях одиночества, как о банане небесном, что страшной карой и ношей неподъёмной обрушится оно ему на плечи, пригнёт к песку, изломает и изувечит?!
А особенно невыносимым оно было оттого, что вокруг постоянно были люди, что даже спящим не мог он остаться один – обязательно рядом кто-то оказывался. Но ни во сне, ни наяву не с кем было ему поговорить. Столько хотелось выплеснуть ему наружу, высказать, объяснить – но знал, что никто не поймёт, и всё глубже прятал в себе горькие, несвоевременные и несвоепространственные мысли. И единственным собеседником, кому он мог довериться, стало его Одиночество.
И привык Человек к Одиночеству, как привыкают ко всему на свете, даже самому неприятному и неудобному – например, к тесной обуви (с этим ему повезло – блага цивилизации не дошли до Острова, и там ходили босиком). Никто не мешал ему уйти куда подальше в джунгли и жить там тихо-мирно, никого не видя и не слыша, общаясь только с водой и ветром, с деревьями да животными. Но Человеку лень было делать усилия и прилагать шаги – он с некоторых пор перестал верить в перемены к лучшему, да и одичать окончательно не особенно улыбалось.
Но в душе он не переставал ждать. Каждое утро он просыпался с еле заметной надеждой, с мыслью, которую он не решался озвучить даже себе: «Сегодня точно что-нибудь произойдёт, так больше не может продолжаться». Но день оказывался похож на все остальные, как неразличимы между собой зародыши – и не только людей! – в первый месяц внутриутробного развития. Человек рисовал палочкой на песке непонятные знаки, рычал на подходивших близко островитян: «Не трогай мои чертежи!» – и смотрел в Океан. Он по-прежнему верил, что однажды за ним придёт чудесный корабль с белыми парусами. Хотя, может, он представлял алые, зелёные, синие, оранжевые или даже чёрные паруса. Увы, я не Грин – угадать, с каким цветом ассоциируется мечта – не могу. Но то, что парус был – нет сомнения – грёзы плохо уживаются с последними веяниями научно-технического прогресса, особенно с той его частью, что отвечает за путешествия по воде.
Корабли действительно приставали иногда к Острову. Не в смысле – ну чё?! выйдем, поговорим? или – давай, никто не узнает, будет супер, а просто бросали якорь у его берегов (да, не получается классическая робинзонада). Но приплывали на них матёрые, жестокие пираты, и миролюбивые в силу слабой оснащённости новейшим вооружением туземцы безропотно отдавали им непосильным трудом нажитое имущество. Случалось – редко, к счастью – прибывали на Остров и состоятельные, респектабельные джентльмены, их аборигены боялись гораздо больше морских разбойников. Разве устроят вас жалкие крохи нищего племени, когда за вами незримо присутствуют Культура, Цивилизация, Демократия, а над вами гордо парят Свобода, Равенство, Братство?!
Естественно, у Человека были друзья – если ты не полный урод или кретин – куда ж без них?! Но дружба их несла на себе характерный отпечаток, в народе презрительно именующийся «сококосничество». Неудачливые охотники, некудышние строители, разуверившиеся жрецы, музыканты, не хотевшие или не умевшие попадать в заданный ритм и темп и просто недосопли – по меткому выражению местного острослова – рядом с ними Человек прокоротал немало вечеров вокруг скромного костерка вдалеке от жилья мирных туземцев. Количество орехов с кокосовкой никто не считал, разговоры велись нудные и непонятные, песнопения исполнялись чаще всего заунывные. Порой разбавляла атмосферу щепотка-другая священной травы. Но так как по строгим местным обычаям её позволялось курить только сильнодействующим жрецам, Бессмертному Вождю и его ближайшему – и не очень – окружению, то и случалось такое редко, с оглядкой и опаской.
И не сказать, что у этого сиротливого огонька Человеку становилось легче. И бред его товарищи городили – не разгрести, не вынести – и слушать их было нестерпимо скучно, и высказать своё, сокровенное, никак не вытанцовывалось. Но эти скокосившиеся граждане хотя бы жить не учили и не лечили, мозг не подрывали по поводу безалаберности, безответственности и загубленных способностей, да и скудный досуг надо было как-то разнообразить.
В общем, не буду гадать, что первично, что привычно, но возможно без этих глубоковечерних посиделок и не состоялась бы главная встреча в жизни Человека.
Как-то, уже за полночь, весьма в недурном расположении духа, даже что-то песнопеня под нос, возвращался он домой, попутно немного удивляясь тому, что дорога за пару-тройку часов изрядно удлинилась, а деревья не по-детски поменяли местоположение. И вдруг прямо за своим шалашом он увидел тёмную фигуру. Кто-то сидел, упершись спиной о ствол пальмы. Человек слегка напрягся, поскольку разучился ждать хорошего от незапланированных встреч, у него даже присказка была: от нежданчика добра не жди. Но в тот момент море ему было по щиколотку, и он подошёл ближе. Тень не пошевелилась. Когда Человек поздоровался, ему ответили приветливым мелодичным голосом. Посчитав это хорошим знаком, он завёл беседу. Тем у него нашлось в ту ночь множество, и все они были животрепещущимися, как только что пойманная рыба.
Но Человек аккуратно начал с погоды. Такое вступление потому и считается универсальным, что вроде волнует всех и каждого, но при этом позволяет придерживаться status quo. Невозможно угадать, почему кого-то волнует вотчина синоптиков: то ли трава из-за засухи никак не заколосится, то ли из-за циклона рушатся далеко идущие романтические планы. И лишь сам говорящий вправе решить, стоит ли ему развивать мысль.
Прелюдия была встречена благосклонно, и Человек начал сужать круги и касаться более личных вопросов. Они поговорили о музыке, о том, что новые навороченные барабаны не передают глубины переживаний, дудок в звуковой палитре стало слишком много, а трещотки забивают мелодический рисунок. Он завёл разговор об обрядовых действах вокруг огромных костров в масках и шкурах зверей – эти ритуалы живо волновали его воображение. Потом они порассуждали о древних рисунках на скалах, таких трогательных и таинственных, так отличающихся от пафосных новоделов.
И пока Человек разглагольствовал об этих, вроде отстранённых, но показательных предметах, он понял, что реакция его визави именно такая, какую он ожидает. Где-то с ним соглашаются, порою слегка возражают, иногда немного возмущаются, заразившись его горячностью, но чаще – молчат. И молчание это особое – не отстранённое или тупое, а сопереживающее, понимающее, волнующее. Его так никто никогда не слушал. Но особенно потрясли его песнопения, раздавшиеся неожиданно, без просьб или вступлений. Они были простенькие, без словесных изысков и музыкальных наворотов, что-то про любовь, ожидание, надежду, но так идеально ложились в эту ночь, обстановку, настроение.
И вдохновлённый Человек продолжил обнажать душу, долго и тщательно скрываемую под маской равнодушия и отрешённости. В фантасмагорическом свете луны он уже смог разглядеть, что перед ним существо не только другого пола – об этом он догадался после первого произнесённого слова. Незнакомка обладала всеми признаками не абстрактной, непонятно по каким критериям определяемой красоты, но приметами его личной, индивидуальной грёзы. И волосы были той длины – должно быть, и оттенка – которая его цепляла. И черты тонкого лица несли на себе печать нежной одухотворённости и скрытой страстности. И в нужных пропорциях смешивались во взгляде смущение и вызов. И голос звучал в обворожительной бархатной тональности. И ко всему фигурка у фигуры была что надо, зашибись! Если проще, перед Человеком был его идеал, и это заставляло сердце биться сильнее, кровь бежать быстрее и всё больше развязывало язык.
Тут кто-нибудь мог бы снисходительно хмыкнуть:
– Ну, вот… ночь, луна, море, человек в надлежащей кондиции, явно запавший на противоположную сторону – там тоже, вроде, не против, шалаш под боком… Что ещё надо?! А он разговоры говорит…
Но, поверьте, Человеку куда важнее было выговориться, чем заняться горячо желаемым и невероятно восхитительным процессом. Надо пояснить, что наш герой отнюдь не был обделён вниманием представительниц противоположного пола. На Острове они отличались взрывным темпераментом и, пусть не умом, но сообразительностью. Человек привлекал их своей непохожестью и тяжёлой судьбинушкой. Потому самых разнообразных – по месту, времени, числу участников, количеству катализаторов, качеству исполнения – опытов брачных инсталляций Человек имел немало. А вот такого собеседника – никогда.
И Человек вещал о Бессмертном Вожде и его единородной клике, о разжиревших жрецах, об оборзевших пиратах, о трусливых воинах, о назойливых соседях и опустившихся сококосниках. Да мало ли о чём мог говорить истосковавшийся за долгие годы по откровению и пониманию Человек!
Но чем больше он открывал себя, чем решительнее выворачивался наизнанку, чем смелее сдёргивал с себя личины и обличья, тем холоднее и отстранённее казалась ему тень напротив. Всё более короткими, односложными фразами отвечала она ему, часто смысл её реплик вообще не совпадал с контекстом беседы. Всё ненатуральнее становился её голос, всё искусственнее и заученнее – жесты. И вот уже даже в беспросветной темноте агонизирующёй ночи стало понятно, что перед Человеком сидит механическая кукла.
На недоверчивые восклицания типа: «Как можно перепутать куклу с живым представителем людского рода?» или «Это уже галимый бред!» – у меня есть следующие доводы. Так ли редко принимаем мы желаемое за действительное? Разве не западаем порой на классную внешность, на клевый прикид, на красивые глаза, не замечая того, что сквозь эти глаза можно без проблем прочесть книгу, если её поставить раскрытой позади предмета нашего обожания? Или не ведёмся мы, особенно под кокосовкой – или под чем другим – на несколько пошлых фраз, произнесённых мягким нежным голосом? А как нас цепляет упоительное поддакивание и глубокомысленное молчание, когда нас слушают, раскрыв рот! Да и очертания хорошо скроенного и ладно сшитого тела не бывают ли нам в определённые моменты важнее сомнительного содержимого этого вместилища? – мерзости или благодати – решать вам. Разве парочка-другая сомнительных песенок иной раз не действуют похлеще любого афродозиака?
Короче, а сами мы всегда бываем мудры, рассудительны и объективны для того, чтобы бросить в Человека камень, которых и так слишком мало на Острове, чтобы расходовать их попусту? Оправдывало роковое заблуждение Человека и то, что он никогда не видел таких офигительных, супер навороченных, умеющих в лад ответить и вовремя улыбнуться безупречным ртом куколок – не то, что мы с вами!
Откуда она взялась у его порога? – да кто ж её знает! Думать, что кто-то из соседей так подшутил над ним, нет основания. Подобные диковинки они сами в глаза не видывали, в руках не держали, а попади она к ним, точно бы нашли Кукле лучшее применение. На крайняк, подарили бы Бессмертному Вождю или Великому Жрецу, ну, или обоим вместе. Они слыли неразлучной парочкой, и их даже называли, поэтично скрестив их имена – Там-Дам.
Вероятно, неожиданный подарок Человеку сделала судьба – хорошо, если вам так угодно, духи – вступив предварительно в сговор с неутомимым на затеи Океаном. Такая вот ответочка пришла на мольбы и упования Человека. А вы не догадывались, что у судьбы – фиг с вами, у духов, да и Океана тоже – специфическое чувство юмора?
Но Человек, чтобы про него ни болтали, кретином не был. Он начал понимать, что с его гостем что-то не так, как только начало ослабевать действие зелья. Но он не разрешал себе поверить в неизбежное, пока ошибка не стала очевидной. Но и тогда он не перестал говорить. Дрожащим голосом, не сдерживая слёз, он рассказывал о детстве, о насмешках сверстников и раздражении взрослых, о том, как его хрупкие мечтания вдребезги разбивались о прочное и основательное устройство мира. Он вспоминал, как влюблялся, как воспламенялся и страдал, а его возлюбленные целенаправленно топили плотики его чувств, верной рукой заводя их в море житейских проблем и бытовых рифов. Он рассуждал о том, как жилось бы ему не здесь, в замкнутом душном пространстве, а где-то очень далеко, в северной стране, где люди благоденствуют в огромных прекрасных хижинах, возвышающихся до самых звезд. Он пересказывал свои сны и впервые в жизни произносил строчки, которыми с таким удовольствием лакомился прибой, например, вот эти:
Ну, и так далее, и множество других, подобных этим, или совсем других. А ещё, задыхаясь от слёз, шептал он о невиданных растениях, выращенных им в импровизированном садике на делянке в джунглях. О том, как чудесно и ярко они цветут, правда, всего несколько часов, глубокой ночью и один раз в жизни. И, конечно, поведал он о своём единственном до этой ночи друге и собеседнике – Одиночестве. А как ждал – упрямо, глупо, обречённо – но ждал, ждал…
А когда сероватые еще краски утра стали перекрывать непобедимый, казалось, мрак, Человек начал действовать. У него было много вариантов. Чем не выход – подарить Куклу Бессмертному Вождю и Великому Жрецу. Но тогда бы эта история называлась иначе, да и была она многократно описана и напечатана в разных изданиях на первой странице. Человек мог бы затащить Куклу в шалаш, спрятать от всех, а после спокойно с ней общаться или ещё чем заниматься. Но и в этом случае рассказ следовало бы назвать по-другому, к примеру, «Записки сумасшедшего» или «Идиот», но, если мне не изменяет память, что-то такое уже было написано и обнародовано. И самым логичным поступком Человека было бы, если бы он тупо выкинул Куклу, стерев заодно воспоминания о ней из памяти и сердца. Но такой сюжет вообще вряд ли был бы описан, поскольку подобным образом многократно поступал с не оправдавшими ожиданий мечтами каждый из нас – и что об этом болтать попусту?
Но Человек знал, что ему делать. Он, не торопясь, отыскал обломок какого-то корабля, прибитый к Острову. Среди местного населения ходила легенда, что давным-давно, далеко на севере духи и Океан покарали людей за гордыню. Они организовали незапланированную встречу их самого большого, почти как Остров, корабля с плавающей горой. И обломки этого бывшего величия прибились однажды к берегу. Но это всего лишь легенда…
Человек взял небольшой обломок – то ли часть дверей, то ли кусок палубы – и аккуратно и прочно привязал к нему свой идеал. Потом он шагнул в Океан, толкая перед собой свой маленький плот. Сначала он шёл по песку, затем поплыл всё дальше и дальше от берега. Ему жизненно важно было, чтобы его любовь, его Принцесса Грёза не вернулась обратно – ведь только так мог он сохранить веру в неё и надежду, что они ещё встретятся – хотя бы на облаках. Лицо его в свете восходящего солнца было иссиня-бледным, более неживым, чем у его румяной спутницы. Из последних сил он шептал бессмысленные фразы:
– Ты сможешь… ты должна… ты сильная… ты обязательно выберешься – а я буду ждать тебя – всегда…
И он уже не понимал, что рассохшийся кусок древесины – вовсе не надёжный ковчег для его упований, а та, к кому он обращается, не сможет оценить трогательности момента, да и утонуть, по большому счёту, не в состоянии. И только когда он почувствовал, что совсем ослаб, он повернул назад, к Острову.
И с тех пор ходит Человек на берег, бросает в воду бессмысленные послания. Бессмысленные потому, что в них нет ни адресата, ни координат, по которым его можно отыскать, ни связного рассказа о случившемся. Только просьбы о помощи, мольбы о прощении, обещания ждать вечно. День за днём Человек повторяет одно и то же никому не нужное действие. Но пока он пишет, пока он бросает запечатанные бутылки в Океан – в нём живёт робкая, больная надежда, трепетно хранимая мечта, что однажды всё изменится, и приплывёт за ним прекрасный корабль – обязательно под парусами! – и кто-то самый близкий и необходимый будет ждать его на борту.
И можно не гадать, что у Человека закончится быстрее – чернила? бумага? бутылки? Нет – без чернил можно прекрасно обойтись, было же сказано: «Нет чернил – пиши собственной кровью!» И бумагу всегда есть возможность выменять – у пиратов, которым она без надобности. А бутылки они и сами с удовольствием скидывают за борт, в том числе и небьющиеся, пластиковые. А вот мечты Человека – создания не слишком живучие. Они напоминают великолепных медуз, прекрасных и опасных в прохладных глубинах сознания, но под жаркими лучами житейского опыта и обыденного смысла становящихся жалкими и беспомощными. Неизбежно растают они в беспощадно сжигающем свете, вызвав видимость сострадания и приступ отвращения, пока не превратятся в мокрое грязное пятно – совсем в ничто.
А что делать тогда Человеку? Лечь на песок и больше не подниматься, слушая усыпляющий шёпот волн, наблюдая за песчинками, мерно скользящими сквозь пальцы? Или уйти по лунной тропинке прямо в Океан, пока тёплые волны ласково не сомкнутся над головой? Или просто перемогать эту жизнь, как досадную, нелепую, затянувшуюся случайность?
Но пока он пишет свои послания, снова и снова бросая их в Океан, а значит, всё ещё может измениться…
Вот и подошла к концу сказка о странном Человеке, о таинственном Острове, о неотступном Одиночестве. Теперь бы разобраться, зачем я всё это нагородила, определить, так сказать, тему, проблему, цель произведения, как учили нас на основательно и с удовольствием позабытых лекциях по критическому анализу.
Зачем? Да, может, затем, что увидела в сети дурацкий, но поразивший наивной правдой рисунок. Два малюсеньких островка в океане, на каждом – одинокая пальма, под ними – по человечку – он и она, над обоими – луна – одна и та же, конечно. И всё. И глупая надпись внизу: «Если бы каждый из нас мог знать, кто думает о нас перед сном, нам бы, наверно, жилось легче». Теперь ты знаешь, кто о тебе думает перед сном, после сна, во время сна, а ещё во все промежутки между. И пусть тебе живётся легче.
А, может, та заметка про киевского слонёнка задела. Про людей давно ничего не цепляет, а про него запомнилось сразу. Как стоит он там, в своей клетке, топчется с ноги на ногу, смотрит в одну точку, а вокруг – любопытствующие толпы. И всё, что ему надо – молоденькая слониха, но у зоопарка нет средств.
Про кого я всё это наплела? Про себя? – точно нет – слишком много несостыковок и несовпадений, хотя общее, естественно, отыскать можно. Про тебя? – вряд ли, да ты и сам говорил, что я тебя не знаю. Про родственников? – может быть. Про друзей? – наверно. Про всех, с кем когда-то была знакома? – несомненно.
Разве не похож любой человек на того слонёнка? И не больны ли мы все, как он, стереотипией – не топчемся ли мы в клетках с ноги на ногу или не мечемся, как заведённые, по кругу? Не заперты ли мы в себе надёжней, чем в банковском сейфе – так, что ни руку протянуть друг другу не можем, ни слово доброе сказать? Да и Земля наша – не только лишь крохотный плавучий островок в безбрежном черном Океане? Не устремляем ли мы туда наши взгляды и упования, не понимая, чего конкретно ждём? Разве не отправляем туда мы самые заветные грёзы, надеясь когда-нибудь с ними встретиться? Не бросаем ли мы в Океан свои беспомощные послания, в которых и внятного ничего нет – только просьбы, мольбы, обещания?
А зачем я столько дней своей, пусть и глупой, жизни, потратила на никому неинтересные строчки? Просто не так давно я с непостижимой холодной ясностью поняла, что единственный смысл существования мира – чтобы однажды встретились двое.
О, я прям чувствую весь град упрёков и насмешек, который обрушится на мою бедную голову после этих слов. И под каждой – или на каждой? – из этих градин я готова поставить подпись. Да, я идеалистка, максималистка, идиотка конченная и дура набитая. Я осознаю, что у вселенной, как у Киевского зоопарка, нет возможностей, чтобы предоставить каждому его половинку, чтобы всякой твари – по паре.
Положим, родились девочка и мальчик, но чуть разминулись во времени, совсем немного по космическим масштабам – лет на тысячу, или на сто, или даже на тридцать – что почти одно и то же. Или родились почти одновременно, но только она – на бескрайних просторах Нубийской пустыни, а он – в эвенкийском чуме. А такой расклад – и родители их проживали в одной местности, и на свет они должны были появиться фактически синхронно – но мальчик родился, а мама девочки сделала аборт. Да даже так: и родились они в одном городе, и с разницей всего несколько лет, и ходили постоянно по одним и тем же улицам, и сталкивались в толпе не раз – да не узнали друг друга, прошли мимо, вечно чужие, вечно одинокие. Или она узнала его, угадала – сразу, с первой встречи, словно образ его был заложен в сознание, в душу давным-давно, задолго до рождения, а он – нет. Так и осталась она для него почти незнакомой, странной, непонятной. Ладно, сошлось всё – годы, судьбы, звёзды – встретились они, дня прожить не могут, не увидевшись – и тут бац! – война. За независимость, за свободу, за самоопределение, за народ, за государя, за демократию, за веру и отечество, за светлую идею и т. д. и т. п. Почему-то отвратительным, абсурдным бойням всегда придумывают красивые, романтичные названия – совсем, как тайфунам и ураганам. И вот в одном из боёв парень героически сложил голову – его тупо убили и закопали в землю.
Я всё это понимаю, но я знаю, что мир был создан для того, чтобы двое встретились – в этом его смысл и единственное оправдание. И я видела пары, для которых каждый день как первый и последний, поэтому не сомневаюсь, что вероятность такой встречи выше, чем одна на несколько миллиардов или даже миллионов.
На самом деле, эти двое не обязательно должны быть мужчиной и женщиной. Эй, только не начинайте глубокомысленно покашливать и понимающе подмигивать – я не о том. В моём любимом фильме в финале сидят на берегу два мужика без всяких толерантных, ориентационнотерпимых заморочек. Они совсем одни. Дороги пройдены, подарки подарены, деньги растрачены, речи сказаны. Только они – и Океан – громадный, свирепый, не прилизанный рекламно. Они уже не произнесут ни слова – да и не надо. Им просто хорошо вместе. И даже когда свет погаснет, они не заметят. Потому, что они всё равно останутся рядом друг с другом.
Чё? Так не бывает? Да идите вы – достали. Это ведь сказка. Тем более, моя сказка. И в ней всё случится так, как я пожелаю.
А сейчас я хочу, чтобы твоё одиночество было неизменно светлым и приходило только на твой зов. Не грузись, мой хороший, и удачи!
И снова пишу, пишу, пишу… тебе, себе, случайному читателю? Дурная привычка размазывать чувства по экрану в попытке придать их беспорядочному клубку видимость формы. Всё закончится, а я по-прежнему буду стучать по клавишам.
Это бессмысленное занятие дает иллюзию возможности что-то изменить, видимость того, что судьба не предопределена на тысячу миллионов процентов, а еще остался шанс сделать что-то самостоятельно. А, может, это и есть самая неизменная константа, и генерация слов, фраз и текстов – это рок, отбывание кармы, сизифов труд и триумф рутины? Не знаю – пока не разобралась – или уже позабыла. С определением временных понятий у меня расквардак. А если точнее…
Времени больше нет. Оно закончилось. Не мое личное, а время вообще, неподвластное осмыслению, но правящее миром и диктующее законы его существования. Вселенная перестала подчиняться его неотступному речитативу и утратила напряженную внутреннюю силу. Она осела и расхлябла, как сугроб под беспощадными лучами, как мертвое тело, брошенное на произвол судьбы легкомысленной душой.
Это снаружи, а всё, что внутри, превратилось в боль – не резкую, не пульсирующую, но ровную, постоянную и изматывающую. С ней можно жить, пытаться что-то делать. Иногда о ней забываешь. На миг кажется, что всё нормально, как раньше. Но нет – мгновенье забытья кануло в темноту, и внутри оживает тихий зверь, выгрызающий сердце, высасывающий душу.
А снаружи ничего не происходит. Нет, события по-прежнему складываются в сюжеты, дела выстраиваются в нетерпеливую очередь, случайности сцепляются в неизбежность, факты торопятся оформиться в судьбу, а дни, недели, месяцы и годы притворяются жизнью. Но это ничего не значит. Если внутри воцарилось спокойное и мерзлое оцепенение, если нет понимания, зачем всё это, если радость и горе – только факторы эмоционального фона, а не вехи мироощущения – значит, время закончилось.
Песок застыл в колбе, превратившись в наивную инсталляцию бесконечности. Капли замерли на стекле, не успев пожертвовать собой ради головокружительного скольжения вниз. Тень перешла в разряд отпечатков и утратила былую подвижность. Огонь обрел новое агрегатное состояние где-то между смолой и золой. Маятник прекратил обряд фанатичного служения и стал бесполезным довеском системы. Колеса и шестеренки замерли на полпути к будущему, так и не узнав, насколько оно светлое. А стрелки, перестав бегать по кругу, слились с циферблатом, обернувшись псевдоруническим полуорнаментом.
Из мира выкачали воздух, он утратил многомерность, окружающее представляется чередой опостылевших слайдов – мелькающих, мелькающих, мелькающих, мелькающих… Сухие глаза жжет от их механического движения, а спасительную влагу слез выдают редко и в ограниченном количестве.
Разум фиксирует необратимые изменения, но без участия души он не пытается провести анализ или подбить итог. Ему невозможно функционировать в условиях отсутствия систем отчета и координат, он тщится отыскать что-то надежное и постоянное – и находит боль. Он привыкает к ней, сживается. Единственным продуктивным действием мозга становится наблюдение за ее размеренным существованием там, где раньше помещались надежда, радость, восторг, разочарование, тоска, надежда.
До конца суждено наблюдать за сменой плоских картинок и притворяться, в первую очередь, перед собой, что это по-настоящему, что дешевое фальшивое действо можно принять за реальность, а невыносимое тягучее марево за время, которого больше нет. Хотя… будет еще день, завтрашний.
Почему завтрашний? Если времени нет, то и счет дней бессмысленен. Они сливаются в пестрое полотно с повторяющимися темными кусками и, шурша, скользят мимо, колыхаясь на неровностях дряблого воздуха. Поэтому день, единственный, избранный, которому будет даровано всё, чего лишились бесчисленные его братья, наступит завтра, сколько бы тысячелетий ни пришлось его ожидать.
Завтра мы окажемся на берегу лесного озера, куда так и не смогли добраться. Там ветерок будет касаться покорной воды и шептать ей о нежности и о вечности, а она будет вздрагивать, ощущая всей глубиной его нескромные порывы. Там солнечные блики зафиксируют каждый ее вздох, рассыпаясь в воздухе пыльцой космических соцветий. Там высоченные сосны, пропуская шелковистое небо меж трепетных веток, откинут взлохмаченные облака к горизонту, оставляя над нами лишь стайку беспокойных пушинок. Там трава, посвященная в земные и подземные таинства, простит нашу неловкую тяжесть и подарит ощущение покоя и воли в каждом прикосновении к телам, раскинутым рядом, к переплетенным навеки пальцам.
Там воздух будет напоен допьяна и упоен ароматами утомленной природы, позабывшей о своем божественном совершенстве. Там каждый звук окажется шифровкой, передающей суть мироздания. Шелест песчинок, струящихся между пальцев, осторожный всплеск воды, вкрадчивый шорох травинок, чуть слышное поскрипывание деревьев, ликующий стрекот стрекоз, рассыпающиеся искрами птичьи трели – из этих слышимых фрагментов сложится картина осмысленного бытия.
Слова могли бы спугнуть гармонию чуть ощутимых звуков, настоянных на тишине, но мы будем молчать. Да и о чем могут поведать слабые людские слова, являющиеся попыткой перевода тех истин, которые можно услышать на краешке вселенной в единственный день постижения?
Мы будем лежать на траве, ощущая ток, бегущий по сплетенным пальцам. Будем свободной рукой сжимать горстку песка и наблюдать, как песчинки утекают из-под нашей власти, по пути создавая образ призрачной башни. Прислушаемся к всплеску воды и окунемся в ее откровения. Она поведает нам о стайке рыбок, спешащей меж сумрачных слоев, о солнечном зайчике, заскочившем слишком глубоко, о спящей на дне деревянной лодке, которой снится хрустальный корабль.
И мы засмотримся в небо – бездонное, пронзительно синее, разрезаемое молниеносным полетом отважной птицы, будем следить за тенью облачка, мерить глубину небесных вод, привыкая к просторам, которые вскоре придется обживать. Мы почувствуем друг друга так, как не чувствовали никогда, разве что однажды, в самом начале, когда мы еще не встретились наяву. И уже не будет тебя или меня – будем мы – и будет вечность.
Но тот день не вечен – он очень долог, почти бесконечен – но не вечен. И он подойдет к концу. На землю опустится вечер, серебристо-лиловый, прохладный. Он притушит тревожное зарево заката, припудрив его невесомой пылью минувшего. Он коснется неведомых струн, и в воздухе растворится легчайший мотив прощения и прощания. Невесомо поплывет он над окрестностями, нежный и сладкий, как отголосок колыбельной, слышаной до рождения.
И придет ночь в темно-синем плаще с крупными блестками и неправильной формы застежкой. В запасе у нее будут те мириады сказок, которые так и не прозвучали после 1000 и одной озвученных – но она промолчит. Она тихонько посидит в сторонке, давая нам время побыть наедине с миром, наедине друг с другом. И мы будем вглядываться в темные глубины, стараясь прочесть по звездам вехи будущего маршрута.
Нам не будет даровано утра, мы его не дождемся. Лишь на темно-синюю часть хрупкого сверкающего шара, в который внезапно обернется наш день, упадут нежнейшие отблески нарождающейся зари. Но мы этого не увидим.
Разноцветная елочная игрушка будет вознесена в немыслимые высоты, куда не дано проникнуть самым смелым мечтам. Там шар застынет на один бесконечный миг, а потом полетит вниз и, столкнувшись с плотной пустотой, разлетится на множество искр. И среди вспышек одним мимолетным облачком мелькнут и исчезнут во мраке две жизни.
Всё, что останется от нас – это осколки того единственного дня, которого не было. Они будут разлетаться в холодной пустоте, задевая звездные россыпи, млечные скопления, черные провалы. Обрывки их хрустального звона донесутся до самых укромных уголков галактики. И на тысячах планет сотен звездных систем те двое, у которых еще есть шанс, прижмутся друг к другу теснее, услышав отзвук эпитафии – глупой истории тех двоих, что однажды разрушили всё и убили время.
P.S. И снова тот же вопрос: для кого это написано? Представляю недовольные физиономии тех, кто пробрался до конца сквозь нагромождения невнятных метафор и размытых смыслов. Я слышу их голоса, бубнящие сквозь толщу экрана, материализующиеся в проворных змейках едких комментариев.
– Полный зашквар!
– Заумная хрень!
– Что курил автор?;)
– Это про любовь? Так бы и писала, а то ни слова нормального – разбирайся, что сказать хотела!
– Да мужика ей хорошего нужно!
– Точно – если на нормальный язык это перевести, будет «хочу трахаться!»
– Тогда бы намекнула хоть!;)
– Время закончилось?! Часы передо мною – идут, ни на сек не останавливались!
– И будильник зазвонит, сука, в 6 – ни минуты лишней не даст поспать!
– И что за день самый лучший, которого не было?! Что за дичь? Она сама поняла, что написала?!
– Автор, ты в окно глядела? Там уже давно не лето! Полежи на травке, поостудись – может, дурь из головы выветрится?
– Да пахать ей надо, как все нормальные люди!
– Неее, такой уж ничего не поможет!))
– Вы читали это УГ? Ну и дауны! Я на третьей строчке всё понял и не стал тратить ни минуты на бредятину.
– Зато мы, как идиоты, время убили.
Вы правы, не стоило тратить на это ваше время. С ним, действительно, ничего не произошло – идет себе, как раньше, отсчитывает мгновения, отмеряет минуты, цедит часы. И день за днем всё также меняют друг друга, и нет между ними ни одного особенного.
Всё это – моя больная фантазия и жалкие попытки сублимации. А лето, и вправду, давно закончилось. Или это всё-таки была жизнь?
Секвенция – (лат. sequentia) – муз. 1) повторение какого-либо мотива на различных ступенях восходящей или нисходящей гаммы; 2) разновидность средневековых католических песнопений.