Небольшая, но трогательная история девушки, ещё в детстве потерявшей зрение. Как, будучи слепой, не потеряться в этом мире, найти призвание и настоящую любовь? Как превратить свои недостатки в достоинства? Вдохновляющая история о всепобеждающей настойчивости и силе человеческого духа.
Меня зовут Лиза, и мои глаза ничего не видят.
Лили, Лизонька, Лиза, а теперь уже Елизавета Павловна.
Когда я говорю «ничего», это значит действительно ни-че-го. Я абсолютно слепа. Вот уже сорок лет.
Раньше, когда я звалась Лили и ещё могла видеть, то закрывала глаза и представляла себе, каково это – быть слепой? На веки опускался кроваво-красный занавес, а я – смешно вспомнить – думала, что это и есть слепота. Я натыкалась на кровать и стены, путалась в нежданно возникших передо мной шторах и смеялась, смеялась…
Я мало что помню из того времени. Мне было всего три года, когда это случилось. Когда тьма стала надвигаться. Но кое-что помню.
Мир тогда был ярким, очень солнечным, даже зимой. Особенно зимой. Искры солнца, отскакивая от снега, били в глаза без промаха. Свет отражался в лужах под ногами и окон соседних домов. Помню цветы: синие, красные, белые, лиловые. И много-много зелёного.
***
Руки – моё сокровище. Что бы я без них делала?
Ими я вижу мир. Чтобы оставить нас, незрячих, в строю живых, роль глаз берут на себя другие чувства: слух, обоняние, осязание.
Так вот, я осязаю. Каждый предмет в нашей с мамой квартире был изучен моими любопытными пальцами вдоль и поперёк, каждый его сантиметр. Ворсистый ковёр на ощупь похож на травяное поле, плед на кровати – на мягкий сухой песок. Лампа горячая, стекло прохладное. Мама мягкая и тёплая.
Руками я строю мир заново, рисую карту в своей голове, чтобы никогда не ошибаться. Чтобы не выглядеть глупо, когда я натыкаюсь на предательские ножки стульев и болезненно-острые углы.
Мама ничего не сдвигала в нашей квартире целых двадцать два года.
Я знала, что дома меня никто не увидит, но глупо выглядеть не хотела. Особенно перед собой.
Мир за пределами квартиры изучать сложнее. Приходится напрягать все остальные чувства, даже те, о которых я раньше не подозревала. Руки и тут мне помогают: сжимают трость, и она становится продолжением меня, словно уродливая – наверное – тощая конечность.
С собакой было бы проще, но я всё понимаю: нас много, собак мало, на всех не хватает.
***
Когда всё начиналось, я ходила гулять только с мамой или бабушкой. Они в один голос пугали меня притаившимися повсюду опасностями. Они пугали – я боялась. Боялась всю жизнь и сейчас боюсь, но вида не показываю. Поднимаю голову, расправляю плечи и иду, постукивая уродливой – наверное – тростью по тротуару.
Я знаю, что люди меня обходят, огибают и сторонятся. Чувствую это кожей даже сквозь слои одежды. Чувствую всем своим нутром: они меня тоже боятся, будто я через прикосновение или даже воздушно-капельно передам им свою немощь. А ещё им любопытно. Не спрашивай, как я это ощущаю – сама не знаю. Говорю же, о некоторых чувствах я даже не подозревала. Им любопытно, как я справляюсь с трудностями, ведь для меня сложно то, что у них выходит само собой, без усилий: перейти оживлённый перекресток, найти скамейку, выбрать красивое платье. Они смотрят на меня и примеряют мою жизнь, натягивают мою шкуру, словно одежду, чтобы узнать: а справились бы они? Смогли бы жить
Я не зверь в зоопарке, я – платье из чулана. Пыльное и страшное, костюм на Хэллоуин, который достают, только чтобы напугать и повесить обратно, с глаз долой.
***
Надо сказать, что я довольно стойко перенесла то, что со мной случилось. Может, потому что была ещё крохой.
Я быстро приспособилась к окружившей меня темноте, постоянным неудобствам и даже к мысли, что это навсегда. Я представляла, что живу теперь в чулане и с моими глазами всё в порядке, просто вокруг слишком темно. Это не со мной что-то не так, а с миром.
Во всём остальном я была обычным ребёнком, пока не поняла, что всё-таки отличаюсь от других.
В детстве мама с бабушкой пытались завести мне друзей. Приводили ко мне в комнату мальчиков и девочек, не таких, как я. Нормальных.
Подкладывали детишек мне в чулан, словно чужих щенков к собаке: не разорвёт ли? Признает и накормит молоком или не обратит внимания?
Мы пытались играть, но всё заканчивалось одинаково: ребёнок просился домой от скуки. Я не могла как следует нарядить куклу да и в карты со мной не поиграешь. Даже книжки у меня странные, с бугорками и без картинок. Тогда для слепых были только такие.
Однажды девочка, которую сватали мне в подруги, даже расплакалась: «Не хочу с ней играть! Она странная, я её боюсь…»
Боялись дети не случайно. На улице, копаясь в песке и поправляя вечно сползающие очки, я порой слышала, как мамы говорят своим чадам: «Не бросайся песком – ослепнешь».
Или: «Вот упадёшь, разобьёшь башку – станешь таким же».
Я представляла, как они показывают на меня пальцем. Мама с бабушкой, пока та не умерла, напускались на таких мамаш с бранью, но
Я была наглядным устрашающим пособием для всего двора.
«Сломанная ты моя», – вздыхала бабушка.
***
Мама меня очень любит. Хотя её любовь давно утонула в чувстве вины, и теперь не отличить одно от другого.
Она не уследила, и я стала такой. Это её бремя, её крест за грехи и глупость молодости.
Бабушка утешала её, как могла: «Дурёха, не брани себя, тебя и рядом тогда не было».
«Вот именно что не было», – отвечала мама.
Ребёнком я часто слышала из соседней комнаты её сдавленный вой раненой волчицы. Бабушка ругалась, что в доме не осталось ни одной чистой наволочки без следов маминой туши для ресниц.
Я ни в чём не знала отказа. Меня заваливали куклами и прочими игрушками, развивающими, специальными. Были даже пазлы для слепых: цилиндры, которые нужно было проворачивать так, чтобы собрать фигуру одного цвета. Цветов я всё равно не видела, поэтому радости игрушки мне не доставляли. Зато всегда было чем занять руки.
Они жили более насыщенной жизнью, чем я: читали, вязали, крутили и собирали. А я лишь гадала, что у них получается.
Так я изучила формы, цвета, буквы, цифры. Пальцы стали моими глазами, а книги – лучшими друзьями.
Я могла получить всё, что захочу, кроме главного – яркого и цветного мира, который – я убеждена – за годы моей слепоты не изменился. Но благодаря книгам я могла создавать мир сама.
***
Меня отдали в школу, где было много таких же, сломанных. Наконец я ничем не отличалась от других и даже приоткрыла дверь своего чулана, чтобы впустить гостей.
Но меня не оставляло чувство, что реальность разделилась надвое: настоящий мир был за пределами спецшколы и моего чулана. Мы для остального мира – второй сорт, что бы там о нас ни говорили.
Больше, чем когда мной пугали, меня задевал благоговейный шёпот при моем появлении или, того хуже, – молчание. Люди замечали меня и замолкали на долю секунды, но и её было достаточно, чтобы понять: я не такая, как они.
Но я упорно стремилась выйти из чулана в другой мир, настоящий. Если гулять, так по оживлённым улицам, если дружить, так с теми, кто видит. Получалось не слишком хорошо. Меня так и не приняли в стаю, ведь со мной слишком много возни.
Юношеские годы я переживала тяжелее всего. Лет в тринадцать меня неотступно стал преследовать вопрос: как я выгляжу?
Мама считала меня красивой, но в этом щекотливом вопросе ей веры не было.
Помню своё отражение в зеркале: слегка лопоухая девчонка с неприбранными русыми волосами и глазищами в пол-лица. Но прошло уже столько лет, и я изменилась. Ощупывала уши: всё так же торчат, но их прикрывают длинные, до пояса, волосы. Глаза так и остались большими. Нос… нос как нос. Губы мне казались слишком тонкими, но мне не с чем было сравнить.
Оставалось лишь принять себя такой, как есть, всё равно другой мне уже не стать. Со временем я поняла, что никому, в сущности, до меня дела нет, и внешность волновала меня уже не так, как страх навсегда остаться в одиночестве. Мамы не станет, а кому, кроме неё, я нужна такая, сломанная? В лучшем случае таким же, как я. И как вы себе представляете нашу совместную жизнь? Будем постоянно натыкаться друг на друга и неловко извиняться? Обхохочешься. Про дела постельные я вообще молчу. О них я узнала из любовных романов, но сразу отправила эту тему на самую дальнюю полку чулана. Глупее, чем в момент в буквальном смысле
А если серьёзно, таким, как мы, всегда был нужен кто-то третий: нянька для великовозрастных беспомощных детишек, чтобы убирать, готовить и оплачивать счета. Мама взвалила бы на себя и эту ношу: надо же, девочка нашла себе пару под стать, пусть и он живёт теперь с нами. Только такой жалости мне было не нужно, до сих пор её не выношу.
***
Прослушала запись: получилось, будто я только и делаю, что жалуюсь на судьбу. Не думай, что я жалею себя, просто иногда становится грустно от того, что не все мечты могут сбыться.
Но было и много хорошего. Например, музыка.
Ещё в начальных классах я поняла, как сложно будет устроиться в жизни. Думала, для нас существует только два пути: или творчество, или упаковывать бахилы. Конечно, я выбрала первое и не прогадала.
Ты помнишь, мама мне ни в чем не отказывала, и уговаривать её долго не пришлось. Когда я переступила порог музыкального класса, меня захлестнули яркие запахи дерева и лака, волшебная какофония неумелой ученической игры, и я поняла, что полюблю это место всем сердцем. Так и случилось.
Я выбрала скрипку, хотя знала, что будет тяжело. Но ни один инструмент не звал меня так сильно, не пел со мной в унисон так, как она. Её голос напоминал плач моей души по утраченному; она открыла миру, как же сильно я люблю жизнь, несмотря ни на что. Скрипка стала моим голосом, а смычок – продолжением руки. Натренированные пальцы и слух сразу поняли, что делать, и день за днём я всё больше приближалась к совершенству.
Когда я играла, то забывала о том, что мои глаза не видят: они мне были не нужны. Музыку я видела чем-то другим. Пальцы пробегали по рельефу шрифта, и я уже знала, какой получится симфония.
Страх одиночества забился в самый тёмный уголок сознания: с музыкой я никогда не была одинока.
Конкурс за конкурсом я оставляла конкурентов позади и стала местной знаменитостью. В газетах обо мне писали: «Слепая девочка поразила жюри своей виртуозной игрой». Мало кто знал, как тяжело мне давалась учёба: я не могла одновременно играть и читать с листа, поэтому каждое произведение разучивала медленно, пальцами, пока не стала воспринимать любую мелодию на слух. По той же причине я не могла играть в оркестре, не могла видеть дирижёра. Моя судьба – извечное слепое соло.
Вполне ожидаемо я решила связать жизнь с музыкой и без проблем поступила на музыкальный факультет. Вечерами после учёбы я спрашивала электронного помощника о ближайших оркестровых концертах и заказывала билеты всегда в один и тот же ряд. В назначенные дни надевала выбранное на ощупь платье до щиколоток и отправлялась в концертный зал. Там терпела небольшое унижение – билетёрша помогала раздеться и провожала до кресла – и окуналась в свой мир. В темноте рождалась музыка, и я видела её. Разгорающийся огонь крещендо; густой и тяжёлый, подобный океанским волнам гравэ; мерцающие искры в ночном небе – спиккато; цветные всполохи деташе. Я придумывала новые цвета, формы, каких, наверное, никогда не существовало в реальности, представляла диковинных зверей и невероятно красивых людей. Я ослепла ещё до того, как впитала общепринятые каноны красоты, и тебе мой мир мог бы показаться странным. Он был только моим.
Вот тогда всё и началось.
***
Концерт только начался, зал притих и уподобился лодкам, уносимым набиравшим силу потоком музыки. Я погрузилась в свой любимый мир, но что-то было не так.
Кто-то проталкивался по ряду, где я сидела, шёпотом извиняясь на ходу. Я всегда садилась в последнем ряду у стены, чтобы не мешать пришедшим после меня, и обычно оставалась в одиночестве: эти места нельзя назвать популярными. Но человек двигался прямиком ко мне и сел рядом. Правым боком я ощутила исходящий от него жар и поняла, что это мужчина.
Мыслями я вернулась к концерту, но меня снова прервали.
– Неудобное место, – шепнул мой сосед. – Почти ничего не видно.
Я вздохнула. В темноте зала он, вероятно, не заметил, с кем сидит.
– Зато прекрасно слышно, – грубовато ответила я и тут же устыдилась своего хриплого голоса.
– Жаль, я забыл очки, – сказал сосед и зажужжал замками. – А, вот же они!
Я запыхтела от негодования и попыталась сосредоточиться на музыке. Но темнота перед глазами так и осталась непроницаемой.
Сказать по правде, запахам в своей жизни я отводила незначительную роль. Могла определить, что лежит передо мной на тарелке и заметить запах тления ещё до внешних проявлений порчи. Маму я узнала бы всюду: она пахла перезревшим виноградом и немного кислой капустой. Свой природный запах она прятала под флёром ландыша и бергамота, но к вечеру её естественное амбре всегда брало верх.
Мужчина по правую руку от меня пах совершенно по-другому.
Оглушающий, наглый, мускусный аромат. Немного древесной коры и сосновой хвои. Букет лесных трав. Свежесть ледяного прозрачного ключа. Человек, пахнувший так, не мог быть мягкотелым и суетным, каким показался мне вначале. От него исходила спокойная, жёсткая, не терпящая компромиссов мужественность.
За этой плотной вуалью ароматов я почувствовала запах его кожи: такой же свежий, но приятно сладкий. Без всякой робости он вторгался в мой мир и разрушал его волшебство. Я злилась на него, но больше на себя за то, что не могла сосредоточиться. Концерт прошёл для меня впустую. Мужчина незаметно ушёл, унося с собой всю коллекцию запахов, что без малого два часа не давали мне покоя.
На следующий музыкальный вечер я возлагала большие надежды: на гастроли приехал знаменитый итальянский скрипач. Я неловко пробралась по последнему ряду, запинаясь о свою же трость, и неожиданно наткнулась на чьи-то колени. В нос ударили мускус и хвоя.
– Добрый вечер, – сказал мой сосед, пропуская меня. – Знаете, я начинаю привыкать к этому месту. Оно не так уж отвратительно, как мне казалось.
Я ощутила, как воздух колыхнулся от его улыбки. Он, несомненно, заметил мои трость и очки; почему-то это показалось мне важным.
В этот раз скрипач-виртуоз всё-таки увлёк меня в музыкальную вселенную, но тот вечер навсегда был отмечен ароматом моего уже дважды соседа по ряду.
Нам предстояло сидеть бок о бок ещё много вечеров подряд. Он слушал игру молча, и его присутствие выдавали лишь вежливое: «Добрый вечер» и, конечно, его бьющее в ноздри амбре. В конце концов, я поймала себя на мысли, что жду вечеров уже не ради музыки, а ради того, чтобы узнать: придёт ли незнакомец на этот раз и сядет ли снова рядом, и сама же этой мысли испугалась. Забыла тебе сказать: я с детства страдаю неуёмным любопытством. Едва добравшись до середины книги, обязательно заглядываю в конец, чтобы наперёд знать, что мои страхи за героя напрасны. А ещё я по любому поводу задаю себе вопросы и всегда ищу на них ответы. Этим мы с тобой похожи.
Вот и тогда я спрашивала себя: зачем я жду наших безмолвных встреч?
Мужчины, к слову, не было на привычном месте лишь дважды. Два вечера подряд я в волнении кусала ногти и проводила ладонью по пустующему креслу.
Затем он снова объявился. Его «добрый вечер» меня не удовлетворил. Язык чесался спросить его о причине долгого отсутствия, но кто я ему, чтобы требовать ответа – жена? А, может, он и вправду женат? Почему тогда приходит сюда в одиночестве?
Отгремели аплодисменты – люди потянулись к выходу. Я терпеливо ждала, когда сосед поднимется с кресла. Вместо этого он шепнул: «Жду вас на крыльце». От его дыхания мне стало жарко.
Прокладывая путь тростью, я вышла на крыльцо и задалась другим вопросом: зачем я иду к этому человеку? И сама же ответила: из любопытства.
Я нашла его по запаху.
– Позвольте вас проводить, – попросил он и спрятал мою ладонь в своей.
Кольца на пальце не было.
С минуту я колебалась, раздумывая, могу ли довериться незнакомцу и даже открыть, где я живу. Но он так крепко держал мою руку, будто не собирался отпускать, что сомнений не осталось. Он станет мне либо стеной, либо убийцей.
Я пошла за ним, ведомая его сильной рукой.
– Вы – та самая, – сказал он по пути.
Я вскинула брови.
– Та самая девушка со скрипкой. Я слышал вашу игру. С тех пор прошло пять лет. Вы не изменились, чего не скажешь обо мне.
Помолчав, он добавил:
– Ваша музыка помогла мне.
– В самом деле? – спросила я, смутившись.
На щёки упали первые холодные капли. С громким хлопком он раскрыл надо мной зонт.
– Я был художником без имени, и моя страсть к живописи угасала по мере того, как я скатывался в нищету. А потом я услышал вас. Мне пришла в голову мысль: если
– Мне ещё не приходилось выступать в этой роли, – ответила я.
Я готова была слушать его бесконечно. Нет, не его похвалу – она вгоняла меня в краску, – а голос – сильный, но мягкий баритон.
Чуть позже я узнала, что он почти вдвое старше меня, а его картины спустя годы усердной работы и часто безответного стука в двери агентств, возможных заказчиков и выставочных центров наконец принесли ему славу и деньги. Мы шли к вершине в одно время, но его взгляд был обращен к музе, а мой – к недостижимой мечте стать не тем, кем я себя считала – беспомощным и безнадёжным инвалидом.
Он проводил меня до двери и сказал напоследок:
– Я куплю вам новые очки. Эти вам не идут.
И он купил.
Ты, конечно, уже догадался, кем был тот мужчина.
Наш путь к счастью был неспешен, мой спутник вообще никогда не спешил, поэтому я могла шагать с ним нога в ногу. Я в страхе ждала, когда моя сказка закончится, и он признается лишь в жалости ко мне, но не любви. Прочитай когда-нибудь Цвейга; я напоминала себе его парализованную Эдит в её любви к бравому лейтенанту. Но в моей истории был иной сюжет.
Он никогда не подчеркивал моё особое положение, будто не видел мою слепоту. Для него я была
Одним вечером мы по привычке сидели в последнем ряду, и тут на моём пальце очутился тонкий ободок кольца. Ничего не предвещало такого решительного шага, мы даже за руки держались редко. Я перестала дышать, повернулась к нему и поцеловала, первый раз в жизни.
Он помог перевезти мои вещи из маминого дома.
Возможно, ты не захочешь слушать то, что я скажу дальше. Но когда запись попадёт тебе в руки, ты будешь уже достаточно зрелым, чтобы понять.
В тот вечер я ступила на неизведанную тропу. Все мои чувства обострились до предела. Сказать по правде, я испугалась. Боялась всё испортить и показаться ему жалкой. Но страх был ничем по сравнению с диким желанием ухватиться за спасительно протянутую ладонь, что выведет меня из опостылевшего чулана, дать волю буре, копившейся за годы самоотречения.
Его руки и губы возникали из пустоты, и было невозможно предсказать, где они окажутся в следующий раз. Я даже растерялась от непредсказуемости происходящего и сжалась в комок, невольно оберегая свое непривычное к прикосновениям тело, но, в конце концов, уступила его настойчивости. Иногда я сама не знала, плачу я или смеюсь. Кожа искрилась там, где её касалась мужская щетина, а запахи в душном, пропитанном влагой воздухе сводили с ума.
А потом он завязал себе глаза. Он стал мной, а я поняла, что любви не нужны глаза.
После такого таинства должно было случиться что-то важное. Что-то волшебное.
***
Больше всего я жалею о том, что не могу посмотреть на тебя.
Бывало, среди ночи я подходила к тебе и прислушивалась: дышишь ли? Такой маленький, что страшно взять на руки. Я боялась запнуться и уронить тебя, но с каким-то неведомым звериным чутьём обходила препятствия, и моей ловкости позавидовала бы даже кошка.
Так же, как когда-то себя, я изучала тебя: ощупывала крохотное личико, гладкие пяточки, пухлые пальчики. В голове у меня сложился твой портрет, менявшийся с годами. Ты, должно быть, привык к моим странным прикосновениям; поначалу смеялся, потом перестал замечать.
Те книжки, что я читала, помнишь? В них не было картинок, но ты просил читать ещё и ещё, пока не засыпал: твоё дыхание становилось глубоким и спокойным, как океан в штиле.
Быть родителем без глаз невероятно сложно, но мы справились: я, твой отец, мама, а потом и няня. В этом мире возможно всё. Когда-нибудь даже таким, как я, будут возвращать способность видеть.
Зачем я наговорила тебе всю эту историю?
Каждый день я благодарю небеса за твои глаза, за то, что ты
Затем, чтобы ты понимал меня лучше.
Чтобы был счастлив тем, что имеешь, но всегда тянулся к звёздам.
Чтобы мой голос остался с тобой, даже когда меня не будет рядом.
Я дарю тебе свою историю сегодня, в день твоего совершеннолетия. С днём рождения, сынок.