В театре «Гранат» страсти накалились, как масляные лампы.

– У вас моя сережка? – вопросила Люси Леви. Рабочий сцены лишь недоуменно посмотрел на нее и не ответил.

Мисс Леви поворчала и пошла дальше. Она обошла всех сотрудников закулисья, пригибаясь под балками и огибая тележки с костюмами, хлопая сумрачными серыми веками и кривя розовые, капризные губы. Но от серьги не осталось и следа.

Это был последний прогон «Мисс Смерти» перед премьерой, поэтому атмосфера была натянута, как рояльная струна. Мисс Леви (вторая главная женская роль) в последние две недели боролась с собой, чтобы сохранить самообладание по мере приближения ответственного момента. А серьга так и не находилась.

Люси вышла из-за кулис и направилась к центральной сцене, стуча каблуками по голому дереву: «Делла, если ты подрезала мою сережку…»

– Берегись! – раздался голос из-за кулис. Это был Бенджамин Тизел. Люси чуть не провалилась головой в открытый люк. Она остановилась в последний момент, занеся ногу над воздухом.

– Да, это чуть не закончилось неприятностью, – сказал второй голос. Двое мужчин вышли из-за кулис на противоположной стороне сцены, Тизел был в зеленом норфолкском костюме[1] (охотничий костюм, отличительный знак солидного английского джентльмена – здесь и далее прим. пер.), который он носил, чтобы утвердить свой авторитет. Другой мужчина был старше и одет – возмутительно – в черный плащ, подбитый малиновым шелком.

Мисс Леви едва перевела дыхание. Она посмотрела на Тизела, затем повернулась к другому мужчине:

– Вы кто?

– Люси, не груби, – укорил ее Тизел. Ему нравилось строить из себя школьного учителя. – Это Джозеф Спектор, – он произнес его имя так, словно она уже должна была знать, кто этот старик.

– Очень приятно. – Спектор улыбнулся. Улыбка у него была как у мертвеца. Казалось, он принадлежал к давно ушедшей эпохе; его костюм – из черного бархата – носил отпечаток увядшего блеска зажиточных 1890-х годов, а лицо было измято, как скомканная бумага. При этом его глубоко посаженные глаза были такого бледно-голубого цвета, который она едва ли когда-либо видела.

Хотя его походка и одежда выдавали в нем очень пожилого человека, голос у него был нежным и каким-то невинным. Он показался Люси человеком, которому может сойти с рук почти любое преступление.

Он объяснил:

– Мы как раз дорабатываем иллюзию для третьего акта. Будьте добры, покиньте сцену.

И Люси Леви, все еще запыхавшаяся и без серьги, ушла, не сказав ни слова. Но уходя, она услышала перешептывания.

– Боже мой, – тихо прорычал Тизел, – клянусь, когда-нибудь я убью ее.

– Боевой дух – вот что это такое. К тому же если вы оставите ее на произвол судьбы, она может погибнуть и без вашей помощи, – сказал Спектор, стоя на коленях возле открытого люка. – Все готовы? – спросил он.

– Да-да, сэр! – последовал ответ.

Спектор слегка улыбнулся, затем подмигнул Тизелу:

– Так давайте взглянем.

Возникла короткая пауза, а затем из люка бесшумно появилась жуткая восковая фигура. Ее уродливое лицо смотрело в пустой зал, а руки были скрючены, словно желая схватить кого-то.

– Превосходно, – одобрил Спектор, – хотя можно и побыстрее.

– По мне, так все в порядке, – заметил Тизел.

– Все должно произойти за долю секунды, Бенджамин. Я хочу, чтобы зрители визжали. Может быть, добавить смазки в механизм?

– Нет времени. Нам нужно отрепетировать монолог Деллы из второго акта. Где она?

Джозеф Спектор направился за кулисы. Из внутреннего кармана он достал портсигар с десятью узкими черными сигарами, вставил одну из них между зубов и прикурил, выдохнув в затхлый воздух шлейф ароматного дыма. Люси Леви наблюдала за ним из маленького затененного укромного уголка, расположенного в лабиринте закулисных коридоров. Она незаметно изучала этого «Джозефа Спектора».

Его возраст было трудно определить. В зависимости от освещения он выглядел то на пятьдесят, то на восемьдесят. Как и все фокусники, он мастерски создавал всевозможные иллюзии. Она не знала, что Джозеф Спектор не настоящее его имя, а псевдоним из другой жизни, из жизни фокусника в мюзик-холле. Но хотя он больше десяти лет как не выступал, он приложил все усилия, чтобы сохранить свою знаменитую ловкость рук.

Сейчас он направился к служебному входу, где швейцар улыбнулся и, звякнув ключами, выпустил его в переулок. Люси последовала за ним, но не сразу выскочила за дверь, как это сделал он. Вместо этого она посмотрела на швейцара и, прижав палец к губам, приотворила дверь и выглянула наружу. Там она увидела Деллу Куксон в нелепой позе на мусорном ящике и в полном облачении.

– Делла, – заговорил Спектор, – что ты здесь делаешь?

Звезда улыбнулась ему:

– Ну, мне же надо где-то быть, не так ли?

Даже Люси была вынуждена признать, что выглядела Делла Куксон сенсационно. От дугообразных черных бровей до затененной ямочки на подбородке малейшее движение мышц ее лица могло вызвать вихрь эмоций. А копна золотисто-каштановых волос делала ее похожей на фотомодель. Назвать ее величественной было бы неправильно: она была миниатюрной, но во всех ее жестах и выражениях чувствовалась почти сверхъестественные экспансивность и живость.

Однако как и многие творческие люди, она была подвержена периодическим приступам меланхолии, которые выводили ее из строя иногда на несколько недель подряд и испортили ей репутацию. Сегодня она выглядела мрачно, с бледной кожей и пунцовыми губами чахоточной больной при смерти.

– Еще и премьеры не было, – пожаловалась она, – а нас уже распинают. – Она взяла в руки газету. Заголовок из двух слов гласил: «БЕЗВКУСНАЯ СТРАШИЛКА».

– Никогда не думал, что ты из тех, кто принимает такие вещи близко к сердцу, Делла, – заметил Спектор.

– Тебе легко говорить. Это ведь не ты у них под прицелом.

– Тебе стоит знать, – продолжал старик, – что это шоу построено на моих трюках и иллюзиях. Они для меня как дети. Я лелеял их много-много лет.

Делла грустно улыбнулась и сменила тему:

– Сколько тебе лет, Джозеф? Мне любопытно.

– О, не меньше пятисот. Я отчетливо помню испанскую Армаду. Она испортила мне десятый день рождения.

Делла вежливо рассмеялась:

– Фокусники. Вы просто не в состоянии дать прямой ответ, не так ли?

– Нет, конечно. Именно поэтому Тизел и нанял меня. Прямые ответы его не устраивают. Признаться, «Мисс Смерть» – это зловещая история. И поэтому она требует самого сложного антуража. Вот что делает ее идеальной для этого зала. Он недавно отремонтирован. Все это великолепное пространство, которое нужно заполнить. Если Бенджамин не сможет собрать полный зал на такое шоу, никто не сможет.

– Старый добрый Бенджамин Тизел, – произнесла Делла с плохо скрываемым ядом в голосе. – Зачем он вообще послал тебя сюда? Я думала, ты жизненно необходим для прогона. Для управления всеми этими монстрами, выскакивающими из-под половиц.

– Может быть, два месяца назад я и был жизненно необходим. Но в последние дни я, так сказать, понял, что я лишний.

– Наверное, странно видеть, как другие люди выполняют твои трюки.

– Сюрреалистично – наверное, более подходящее слово. Но все равно испытываю огромное удовольствие. В конце концов, они делают отличные фокусы. А это уже кое-что, не так ли?

Делла сделала глоток из фляжки:

– Хочешь?

Спектор взял у нее флягу:

– Что в ней?

Она пожала плечами:

– Вообще-то, я стараюсь не думать об этом.

Через некоторое время любопытство Спектора взяло верх:

– Почему бы и нет? – Он сделал маленький глоток. Алкоголь обжег ему заднюю стенку горла и прочертил огненную дорожку по пищеводу. Он издал сухое, гулкое покашливание. – Ядреная штука, – сказал он.

Делла рассмеялась:

– Да, Джозеф. Не рассказывай об этом остальным, ладно? О выпивке, я имею в виду. Я просто нервничаю перед премьерой. Я перестану, как только мы войдем в рабочий ритм.

Спектор улыбнулся, но ничего не ответил. Он быстро попрощался и ускользнул, оставив театр позади. До премьеры осталось недолго, всего несколько часов, и они прекрасно справятся и без него. Он бросил последний взгляд на рекламный щит над входом в театр (ДЕЛЛА КУКСОН В СПЕКТАКЛЕ «МИСС СМЕРТЬ»), прежде чем исчезнуть в тумане бродячих душ на Стрэнде. Просто еще одно серое пятнышко с воротником, поднятым против злющего осеннего воздуха, бредущее в сторону Сент-Мартин-ин-те-Филдс.

С хищной улыбкой Люси Леви закрыла дверь черного хода.

Небо за окном дома в Доллис-Хилл приобрело чудовищный фиолетовый оттенок. Ранний вечер нависал над Лондоном. Доктор Ансельм Рис сидел за своим столом и делал заметки, а пациент А лежал на кожаном диване в дальнем конце комнаты, устремив взгляд в потолок с лепниной. Он рассказывал историю:

– И я не могу пошевелиться, лежу бездыханный и парализованный, как вдруг из темноты на меня смотрит пара глаз. Я озираюсь по сторонам, пытаясь разглядеть, кто там, как вдруг дверь распахивается и эта темная фигура проскальзывает в комнату и встает там, у изножья моей кровати.

– Фигура кого? – Доктор Рис говорил с легким акцентом.

– Отца. – Рис кивнул: все было так, как он и ожидал. – Но он выглядел иначе, каким-то другим. Словно призрак.

– Ваш отец – я имею в виду вашего настоящего отца – он жив?

– Да. Я не видел его и не разговаривал с ним несколько месяцев, но он жив и здоров, все в порядке.

– У вас нет никаких страхов или тревог относительно его здоровья?

– Ничего такого. Но во сне он стоит у изножья моей кровати и смотрит на меня немигающими глазами. На нем что-то вроде халата, что-то, похожее на монашескую рясу. Я чувствую себя так, словно лежу на жертвенном алтаре, как будто меня собираются принести в жертву какому-то языческому богу.

– А потом?

– А потом он поднимает руки и разрывает халат, обнажая голую грудь. И я… – Пациент А сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями. Это была очень трудная для него история: – И я впервые вижу, что с ним произошло.

Доктор Рис выжидающе смотрел на пациента, занеся ручку над страницей. Молодой человек продолжил:

– Его грудная клетка стала… ртом. Грудь у него открывается, как пара челюстей, и я вижу ряд сверкающих, острых, как бритва, зубов. А в глубине груди, там, где должно быть сердце, я вижу… язык.

Пациент А прекратил свой монолог, и на его глаза навернулись слезы.

– Это конец сна? – спросил Рис.

– Нет. Нет, это не конец. Но не думаю, что смогу рассказывать дальше.

– Понимаю. Давайте на этом закончим сеанс. Но у меня есть несколько теорий о символической природе этого сна.

– Отец!

Пациент А вскочил на ноги.

– Кто это? – вскрикнул он. – Кто это зовет?

– Это всего лишь моя дочь, Лидия, – пояснил доктор Рис. – Она наверху. – Он подошел к двери и распахнул ее, а затем крикнул в коридор: – Что случилось, Лидия?

– Маркус приехал, – прозвучало в ответ. – Его машина только что завернула за угол.

– Ах, – вздохнул доктор, повернувшись к пациенту. – Тогда, пожалуйста, позвоните мне завтра, и мы продолжим беседу. А пока я выпишу вам еще один рецепт на «Веронал».

– Я не знаком с вашей дочерью, – рассеянно проговорил пациент А.

– Да. В настоящее время она не принимает пациентов. Но у нее потрясающее психиатрическое чутье, и она работает над серией статей для New Statesman, – сказал Рис, наклоняясь над столом и небрежно записывая рецепт в блокноте. Он оторвал лист и протянул его молодому человеку.

– Если вас не затруднит, – предложил пациент А, – я выйду через французское окно.

– Конечно. Как я понимаю, вы хотите, чтобы наши встречи были конфиденциальными. Сейчас, позвольте мне, – и с этими словами пожилой доктор подошел к французскому окну и достал ключ из домашней куртки. Он открыл окно и выпустил своего пациента в сад, где в это время года были пустые клумбы с засохшей землей, огороженные серым камнем.

Пациент А был не так молод, как выглядел. В его бледных глазах чувствовалась какая-то усталость от мира. Он был чисто выбрит и небрежно одет: плохо сидящий твидовый костюм, который обтягивал живот. По профессии он был музыкантом, одним из лучших скрипачей филармонии. А по-настоящему его звали (ибо в конце концов его придется упомянуть) Флойд Стенхаус. Флойд забрал свои тревожные сны и рецепт с собой и, пройдя через сад и заднюю калитку, скрылся.

В его походке, когда он удалялся по Доллис-Хилл-роуд, было что-то не то. Конечно, любой, кто увидел бы его, принял бы его за одного из этих восхитительных английских эксцентриков с характером в лице и интеллектом в близко посаженных глазах. Но истинной причиной его пошатывающейся походки было то, что оттягивало карман его плаща. Засунув руку в карман, он почувствовал холодную рукоятку. Это был военный сувенир, подарок его дяди. Револьвер.

Сам Доллис-Хилл был богатым пригородом с широкими, извилистыми улицами, застроенными эдвардианскими домами, и пышными живыми изгородями. Дом Рисов был построен из прочного красного кирпича, его итальянский фасад украшали три ряда белых окон со створчатыми рамами, а углы были отделаны декоративным камнем. К парадной двери нужно было подниматься по каменным ступеням с улицы. Он был вполне похож на дом, который доктор Рис оставил в Вене.

Ансельм Рис открыл здесь, на северо-западе Лондона, свой кабинет, как только приехал сюда пять месяцев назад. Всю свою жизнь до этого момента он провел в Вене, но по личным и политическим причинам принял мучительное решение эмигрировать. Сейчас он был уже пожилым человеком с пульсирующей зубной болью и слабеющим зрением. Но его ум оставался острым, а его знаменитый стиль – непринужденно шикарным. Ему не потребовалось много времени, чтобы найти свою нишу в лондонском высшем обществе. Когда в конце февраля он сошел с борта корабля «Великолепный» в доках Саутгемптона, на нем были цилиндр и фрак. Он спустился по сходням, держа под руку единственное существо на земле, которое он ценил выше себя, – свою дочь Лидию.

В тот день, когда отец и дочь сошли на английскую землю, их встретили вспышки фотокамер. Лидия была очень фотогенична с игривой короткой стрижкой иссиня-черных волос и в модной одежде: ее шея была увешана бусами, а склонность к мужским твидам компенсировалась любовью к мехам. Кожа лица была гладкой, а черты лица – соблазнительными, как у Луизы Брукс. Говорила она мягко и с акцентом, томно перекатывая во рту слоги.

Рис и сам был не промах, когда надо было кого-то очаровать. Он ясно дал понять, что не намерен принимать новых пациентов. Не прошло и месяца, как он отказался от этого обещания. Он взял аж трех пациентов: двух мужчин и одну женщину. Их личности держались в строжайшем секрете: за эту информацию таблоиды заплатили бы большие деньги. В своих записных книжках он называл их только пациентами А, В и С. Но, конечно, Лидия знала, кто они такие, даже если и не встречалась с ними. И важно отметить, что она никому ничего не сказала о них.

Доктор Рис закрыл и запер окно. Если не считать слабого запаха пота пациента, вызванного ужасом, создавалось впечатление, что к нему никто не приходил. Отвернувшись от стекла, он с удивлением увидел Лидию, которая стояла в дверях, уперев руки в боки.

Кабинет находился в самой задней части дома; это была огромная квадратная комната с высокими потолками, освещенная хрустальными люстрами, устланная турецкими коврами и заставленная полками с томами в кожаных переплетах: классика на разных языках и специализированные медицинские книги, все в идеальном состоянии. Комната была строгой, но в то же время в ней чувствовалась затхлая домашность, как будто в ней и жили, и не жили одновременно. Ее украшали лакированный письменный стол в стиле «бидермейер», диван, заваленный бархатными подушками (для пациентов), и камин из серого камня. В дальнем углу стоял большой сундук из тика. Куда бы вы ни смотрели, этот сундук постоянно присутствовал на периферии вашего зрения. Вырисовывался там, похожий на гроб и слегка зловещий.

– Ты не одет, – заметила Лидия.

– Одет.

– Ну точно не для театра.

Ансельм Рис вздохнул:

– Я совсем забыл.

– Что ж, тебе лучше поторопиться. Маркус здесь, и мы отправляемся через пятнадцать минут – с тобой или без тебя.

Это было непросто, но они успели. Ансельм Рис спустился по лестнице в вечернем костюме, поправляя галстук-бабочку, всего за минуту до назначенного времени.

– Доброго вам вечера, сэр, – приветствовал Маркус Боуман.

Ансельм Рис оглядел молодого человека с ног до головы. Парень был высоким и тщедушным, похожим на паука в костюме в полоску и аляповатом красном галстуке-бабочке. У него были усы, как у кинозвезды, и гладкие, блестящие черные волосы. Глаза были увлажненными и без признаков интеллекта, как у собаки.

Эта странная троица двинулась к машине Боумана – Austin Landaulet желтого цвета «шмель» – и отправилась в «Гранат».

Пока они ехали, доктор Рис изучал парочку, сидящую рядом с ним. Они не подходили друг другу. Лидия, конечно, была очень красива, но она была дерзкой интеллектуалкой. Маркус Боуман происходил из старинного рода финансистов и окончил одну из лучших частных школ, но был таким же пустым и бессодержательным, как наполовину накачанный воздушный шар. Он водил машину, как сорвиголова, а одевался, как какой-нибудь плейбой. Доктору Рису не мог смотреть на этого парня иначе как с презрением.

Лидия довольно быстро адаптировалась к новому окружению. К своим двадцати шести годам она уже защитила диссертацию по психологии. Однако ее теории расходились с отцовскими в самых значимых моментах. Можно даже сказать, что между ними существовало профессиональное соперничество. Но Лидия умела и хорошо проводить время. Она смело и без сопровождения ходила в самые модные ночные клубы Лондона, где ее красота и загадочная манера поведения девушки с континента привлекали внимание. Одним из ее любимых клубов был «Пальмира» в Сохо, где выпивка была дешевой, а джаз – почти невыносимо лихим.

Именно там она впервые встретила Маркуса Боумана, человека, который вскоре стал ее женихом.

Маркус Боуман был представителем золотой молодежи, с чуть неправильным прикусом, мощными коренными зубами и выпуклым адамовым яблоком, придававшим ему комичный вид недорисованной карикатуры из журнала «Панч» (британский еженедельный журнал сатиры и юмора). Он одевался как бонвиван, которым и являлся, носил бриджи и, как правило, сумку для гольфа через плечо. Не говоря уже об усах, которые однажды стали предметом статьи в Top-Storey Chap о мужском груминге и, казалось, лениво развалились у него на верхней губе, так же как он сам предпочитал разваливаться на мебели, вместо того чтобы на ней сидеть. Он говорил на малопонятном жаргоне вырождающихся английских буржуа, сопровождая каждое предложение словами «что-что» или «послушайте!» И все же Маркус, казалось, делал Лидию счастливой…

Маркус припарковал машину, и троица вылезла наружу. Улицы гудели от предвкушения праздника, когда зрители собирались у «Граната» на премьеру. Ансельм со вздохом прочитал название пьесы «Мисс Смерть» на рекламном щите. Двери театра были широко распахнуты. Фойе было заполнено оживленной толпой, звенящими бокалами и шелестящими программками. Ансельм не был настроен на общение и угрюмо направился к своему месту. Лидия пошла с ним, а Маркус отправился купить сигареты в киоске.

– Что такое, папа? Ты не в духе.

– О, я в порядке, – сказал старик. – Просто устал.

– От чего? – спросила его дочь.

– Кажется, это доктор Джонсон сказал: «Человек, который устал от Лондона, устал от жизни». Я ответил на вопрос? – Он слегка улыбнулся в ответ на ее полуулыбку.

В этот момент пожилой человек в плаще с шелковой подкладкой, похожий на злодея из дешевой страшилки, извинился и проскользнул мимо них вдоль ряда кресел. Рис с минуту изучал его, прежде чем снова обратить внимание на сцену. Он сверился с часами. До начала оставалось около пяти минут.

– Так кто же эта Хелен Куксон? – спросил Маркус, вернувшись с сигаретами.

– Делла Куксон, – поправила его Лидия. – Она одна из величайших актрис эпохи. Не будь таким ограниченным, Маркус.

В этот момент занавес поднялся.

Первый акт прошел и закончился. Люси Леви отличалась живостью, а Делла с первого своего появления приковала к себе восторженные взгляды зрителей. Даже угрюмый старый доктор Рис подался вперед, когда она появилась на сцене. Короткий антракт перед вторым актом, а затем все пошло по новой. Еще больше потрясений и смеха, а парень в плаще рядом с ними приходил в полный восторг от некоторых эффектов на сцене.

Антракт между вторым и третьим актами был более продолжительным, поэтому Рис отважился выйти в бар. Не успел он встать, как сзади раздался голос, назвавший его по имени:

– Извините, что лезу не в свое дело, но вы доктор Ансельм Рис?

Рис повернулся:

– Да. Чем могу быть полезен?

– Меня зовут Тизел. Бенджамин Тизел. Я продюсер и режиссер этого маленького Гран-Гиньоля[2]. – Импресарио был в черном галстуке и сжимал в чуть дрожащей руке мартини.

– Тогда я должен вас поздравить. Ваша работа оказывает глубокое воздействие на зрителей.

– Очень любезно, спасибо. – Мужчина склонил голову с наигранной скромностью. – Надеюсь, я не помешаю, но я хотел бы передать приглашение вам и вашей дочери.

– Вот как?

– На завтрашний вечер. Вечеринка у меня дома в Хэмпстеде. Я решил подождать, пока выйдут рецензии, – вот почему я устраиваю вечеринку завтра вечером, – объяснил он.

– Значит, вы настроены оптимистично?

Тизел усмехнулся:

– Просто оглянитесь вокруг, доктор! Посмотрите на это море улыбающихся, болтающих людей. Это, друг мой, зрители шоу, которое будет идти и идти. Но я хочу подождать, пока об этом не напишут в рецензиях. Тогда я смогу наслаждаться напитками и музыкой без дамоклова меча завтрашних газет.

– Понятно. Интересное предложение, но, боюсь, у меня есть планы на завтрашний вечер.

– Правда? Какая жалость. Я бы с удовольствием послушал интерпретацию этой дьявольской маленькой драмы от психиатра. Что ж, возьмите мою визитку, если вдруг передумаете. О, Эдгар! Эдгар Симмонс! – Внимание Тизела привлек другой гость. – Эдгар, где вы прятались последние несколько месяцев? – и продюсер растворился в море поклонников.

Рис был не против вечеринок время от времени: в конце концов, это улей потенциальных пациентов. Но что-то в Тизеле ему не понравилось. Вокруг него витал запах грязного шоу-бизнеса. Рис слегка вздрогнул и вернулся в зал на свое место как раз к началу третьего акта.

– С кем это ты разговаривал? – спросила Лидия.

– Бенджамин Тизел. Он режиссер этой… феерии. Хочет, чтобы я пришел к нему на вечеринку завтра вечером.

– Боже правый. От них никуда не деться.

При упоминании имени Тизела человек в плаще навострил уши. Казалось, он вот-вот вмешается в семейную беседу Рисов. Но тут поднялся занавес.

В третьем акте все разрозненные элементы пьесы наконец-то сплелись воедино. Был особенно жуткий трюк с люком, который заставил вздрогнуть даже доктора. Зрители ахнули. Опустился занавес, и сразу зазвучали восторженные аплодисменты. Некоторые даже вскочили на ноги, когда Делла Куксон вышла на поклон.

Делла прошла вперед под светом прожекторов, поклонилась и получила роскошный букет от поклонника в первом ряду. Она стояла со слезами на глазах, наслаждаясь восхищением публики. Она умела создавать впечатление, что смотрит в глаза каждому зрителю в отдельности. Но впечатление не соответствовало действительности: на самом деле в тот вечер она смотрела только на одного человека, чье лицо сразу же узнала в толпе. На доктора Ансельма Риса.

Когда он выходил из зала, капельдинер передал ему записку. Окружавшие его зрители возвращались в фойе и бар, обмениваясь впечатлениями о вечернем спектакле. Рис остановился и развернул бумажку.

– Идите без меня, – кинул он Маркусу и Лидии.

– Но как ты доберешься домой?

– Возьму такси. Не беспокойтесь обо мне, – и он проскользнул сквозь толпу.

Капельдинерша проводила его через бар за кулисы.

– Сюда, сэр, – Она открыла перед ним дверь.

Рис шагнул и оказался в другом мире. Рабочие сцены праздновали премьеру, а помощник режиссера перелистывал потрепанную копию сценария, внося быстрые и безжалостные правки огрызком карандаша. Рис проследовал за капельдинершей по длинному коридору к гримерке звезды спектакля. Они постучали в дверь.

– Минутку, – раздался голос изнутри.

Рис подождал.

Затем дверь открыла звезда шоу, Делла Куксон. И только для доктора Риса она была пациенткой В.

Она вся сияла и светилась, приветствуя его, и даже ласково чмокнула его в щеку. Актриса пригласила его сесть в кресло перед зеркалом для макияжа, а затем захлопнула дверь перед лицом капельдинерши.

– Как вам понравилось шоу, доктор?

– Моя дочь – поклонница триллеров, – ответил он, встретившись с ней взглядом в зеркале. – Кажется, вы что-то уронили, Делла.

– Где?

Рис указал на что-то блестящее на ковре:

– Вот. Что это?

Он наклонился, чтобы поднять предмет.

– Просто украшение.

Он передал его Делле, которая сунула его в карман своего кимоно. Это была золотая сережка.

Делла села и начала снимать макияж.

– Почему вы пригласили меня сюда сегодня, Делла?

Пациентка В вздохнула и посмотрела на себя в зеркало. Затем медленно повернулась к нему.

– Потому что, доктор, я совершила кое-что ужасное.

Как и нищие художники в революционном Париже, Клод Уивер писал свои романы на чердаке.

Чердак, о котором идет речь, располагался над его двухэтажным домом в Хэмпстеде; он был переделан таким образом, чтобы в нем можно было разместить книжные полки и письменный стол. Его жена часто грешила преувеличением, что он редко спускается с чердака и предпочитает его обществу жены. Это было не вполне правдой. Он выходил часто, просто хотел, чтобы она этого не замечала.

По своей природе Уивер был человеком незаметным, таким, мимо которого можно было пройти на улице, не обратив на него ни малейшего внимания. Если бы вы познакомились с ним, то сочли бы его тихим, сдержанным, даже застенчивым. Он никогда не давал интервью. Он никогда не показывался на литературных обедах или благотворительных вечерах.

Учитывая это, его жена Розмари теперь казалась полна решимости вытащить его из уютного кокона на свет божий. Она была женщиной умной и часто непостижимой. Но она не понимала, что его одиночество было жизненно важным компонентом его творчества. С этого и начались все проблемы.

И сейчас, утром 12 сентября, он, как обычно, сидел за письменным столом на чердаке, а перед ним стояла пишущая машинка и лежала стопка чистой белой бумаги. Но что-то было не так. Сегодня слова не приходили. У него была назначена встреча перед обедом, но до этого он решил провести пару часов за писательством.

Это оказалось труднее, чем предполагалось. Что-то отвлекало его. Он встал, размял ноющие конечности и зашагал по чердаку. Там было небольшое круглое окно, через которое на письменный стол падал узкий луч света. А еще из него открывался неплохой вид на улицу. Он подошел к окну. Почти прижавшись носом к стеклу, выглянул наружу. И тут он увидел человека в черном пальто.

Как давно это началось? Возможно, с неделю. Неделя прошла с тех пор, как Уивер впервые осознал это неясное присутствие. Что-то преследует его. Теперь часы бодрствования были поглощены почти сверхъестественным чувством нависшего ужаса. Он вспомнил рассказ Мопассана «Орля» и впервые задумался о том, не сходит ли он с ума. Его паранойя так разыгралась, что Розмари начала ее замечать. А этого он не мог допустить. До сих пор ему удавалось себя контролировать. Но утром двенадцатого числа он случайно выглянул из окна чердака и впервые заметил человека в черном пальто.

Об этом человеке мало что можно было сказать, кроме того, что это мужчина. Он неподвижно стоял на тротуаре напротив, глядя в окно. Но на нем было длинное пальто, а верхняя половина лица скрывалась под тенью от широкополой шляпы. Все, что Уивер смог разобрать, так это то, что мужчина был чисто выбрит.

Уивер с грохотом спустился на два лестничных пролета и распахнул входную дверь. Он не знал, что будет делать, если этот человек окажется там, не думал об этом заранее. Он понимал, что ему придется столкнуться с этим человеком, противостоять своему страху. Но улица была пуста. Мужчины не было.

Клод Уивер осторожно закрыл дверь, к которой прилипли серые листья, принесенные осенним ветром.

В Доллис-Хилл день начался с телефонного звонка. Ансельм Рис, который встал поздно, был у своего стола и взял трубку.

– Доктор Рис?

Он узнал голос в трубке. Голос принадлежал пациенту С, который был каким-то писателем. Настоящее имя этого человека было Клод Уивер. Рис специально не читал его произведений.

– Мистер Уивер. – В голосе Риса сквозило нетерпение. – Похоже, вы пропустили утренний сеанс.

– Я сожалею. Кое-что произошло. Я не смогу прийти. Я, конечно, заплачу за сеанс. Но не смогу прийти к вам сегодня.

– Для этого есть какая-то причина?

– Мне очень жаль, – и с этими словами пациент С положил трубку. Рис, покачивая головой и бормоча про себя, достал свой журнал с расписанием и пролистал его до сегодняшней даты. Нашел там запись «ПАЦИЕНТ С» и зачеркнул авторучкой.

– Миссис Тернер, – позвал он, – утренний прием отменили. – Чем мне занять свое время?

В кабинет вошла экономка с подносом, уставленным чайными принадлежностями. Олив Тернер работала экономкой в доме Рисов с того дня, как они впервые переступили порог. Она была дотошной женщиной, которую некоторые считали лишенной чувства юмора. Однако доктор Рис отметил в ней сдержанность и остроумие, которые очаровали его. Излишне говорить, что она также была очень искусна в своем деле. Дом содержался в идеальном порядке, а еда всегда была приготовлена безупречно.

– Статьей, – сказала она с притворной строгостью. Речь шла о статье, которую он якобы писал для одного уважаемого психиатрического журнала. Даже сам автор считал ее тупой, как нож для масла. Ему было трудно сосредоточиться на ней, когда три его пациента сами по себе были столь интересными объектами для изучения.

Рис усмехнулся Олив:

– Вы знаете, что я ценю вашу лапидарность, миссис Тернер. Именно поэтому я нанял вас. Никакого лишнего словоблудия.

Олив Тернер одарила его сдержанной улыбкой.

В этот момент снова зазвонил телефон. Миссис Тернер ставила все для чай на маленький столик со стеклянной столешницей в центре комнаты, пока доктор отвечал на звонок:

– Рис слушает. Кто это?

За звоном посуды Олив смогла разобрать неясный голос на другом конце линии. И все.

– Понятно, – сказал Рис в трубку. – Можете рассказать мне больше?

Снова тот же нечеткий голос. Олив, уже не скрывая любопытства, выпрямилась, чтобы послушать.

– Понимаю… – повторил доктор, глядя в сторону французского окна. – Звучит… проблематично. – Еще одна, более продолжительная пауза. – Да, я буду ждать, – и положил трубку.

Олив Тернер вспоминала этот второй телефонный разговор позже вечером и сожалела, что не могла расспросить о нем доктора. Как и многие другие подслушанные и полузабытые разговоры, второй звонок оказался решающим.

Лидия Рис вскрикнула. Переворачивая страницы «Эликсиров сатаны» в кожаном переплете, она порезала уголком большой палец, из которого кровь закапала на страницу. Она попыталась высосать кровь, изо всех сил стараясь не замечать боли и сосредоточиться на тексте. Но было слишком поздно. Она больше не могла читать.

Со стоном она захлопнула книгу и поставила обратно на полку. Она работала в своей комнате на втором этаже. Сегодня был день, который она выделила для учебы. Вскоре ей предстояло открыть собственную психиатрическую практику, и уже сейчас она всерьез задумалась о составлении списка желательных пациентов.

Она сознательно искала общества лондонских аристократов. Исключительно в качестве наблюдателя, как вы понимаете. В ее глазах феномен английского высшего класса представлял собой увлекательную культурную дихотомию. Старейшины этого сословия, как в каком-нибудь племени времен Палеолита, были образцами деспотичной социальной благопристойности. Но жестокая война расколола общество. Границы между классами систематически разрушались. Разрушалась и эта оболочка благопристойности.

Независимо от класса молодое поколение (те, кто достиг совершеннолетия во время или после Первой мировой) проявляло склонность к анархизму. Не только в политике – социалистическое движение была на подъеме, – но также и в отношении к искусству, к музыке, ко всему.

Именно по этому пути развивались теории Лидии. Она уже набросала конспект статьи под условным названием «Теория англичан». Не слишком ли это громкое и помпезное название? Она сможет это понять, когда начнет работать со своим первым пациентом, первым настоящим пациентом.

Ее фантазии резко прервал стук в дверь спальни.

– Войдите, – сказала она, продолжая сосать большой палец.

Это была Олив Тернер:

– Вас к телефону внизу, мисс Рис.

– Странно, – удивилась Лидия, – я не слышала, как он звонил.

– Он не умолкает все утро, мисс. – Несмотря на многочисленные просьбы, экономка никак не могла заставить себя называть молодую хозяйку «Лидия».

– И кто же это?

– Мистер Маркус Боуман.

Лидия вздохнула:

– Скажи ему, что я не могу с ним разговаривать. А еще лучше, скажи ему, что меня нет дома.

– Я думаю, он звонит, чтобы уточнить, когда заехать за вами сегодня вечером. Вы же собираетесь на встречу с ним?

Маркусу удалось забронировать для них столик в «Савое». Он давно обещал угостить Лидию лучшими блюдами лондонской кухни, но частые игры в гольф мешали его планам. Теперь столик наконец был заказан, и дата была назначена.

– О да. Думаю, что пойду с ним сегодня вечером. Скажите ему, что я пойду с ним. Он может заехать за мной в восемь. Пожалуйста, скажите ему, чтобы он не опаздывал.

Лидия слегка улыбнулась. Эту улыбку Олив Тернер вспомнит на следующий день и будет гадать, что она означала.

– Маркус, – приветствовала Лидия своего кавалера с улыбкой, одновременно привлекательной и плотоядной.

– Эй там, на палубе, – отозвался он, переступая порог и целомудренно чмокая ее в щеку. Был ранний вечер, часы еще не пробили восемь, но сумерки уже сгустились, и атмосфера была гнетущей. Лидия была одета в атласное вечернее платье, на шее висело рубиновое ожерелье. Драгоценный камень уютно расположился у нее между ключицами и сверкал в свете уличных фонарей.

– Я бы пригласила тебя в дом, – сказала Лидия, – но миссис Тернер убирается. Не думаю, что ей это понравится.

Это была ложь: Олив Тернер закончила уборку несколько часов назад. Сейчас она была на кухне и усердно готовила ужин для доктора.

Лидия вышла на улицу и уже собиралась захлопнуть за собой дверь, когда в прихожей появился Ансельм Рис.

– Добрый вечер, Маркус, – произнес он.

– Добрый вечер, сэр.

– Мы опоздаем к ужину, отец, – проговорила Лидия с принужденной беспечностью. – Маркус собирается отвезти нас в город.

– Вообще-то, – возразил Маркус, – я думал, что мы можем взять такси. Оставлю машину здесь. Так мы сможем повеселиться по-настоящему.

– Как хочешь, дорогой! – Она взяла Маркуса под руку и позволила ему отвести ее на тротуар. Свободной рукой он подозвал проезжающее мимо такси. Ансельм Рис стоял в дверях и смотрел, как молодая пара забралась в машину, и та с ревом умчалась в ночь.

Как только они скрылись из виду, доктор Рис вернулся в столовую, где в одиночестве сел за стол, потягивая херес.

– Как-то странно она себя ведет, как вы считаете? – заметила Олив, ставя перед ним блюдо с тушеной говядиной.

– Она моя дочь, – ответил Рис, – какого еще поведения от нее ждать? – Он сказал это как бы шутя, но в каждой шутке есть и доля правды.

Ровно в девять вечера Олив принесла ему ужин. К тому времени он удалился в кабинет, и когда экономка постучала в дверь, попросил:

– Подождите минутку.

Она услышала, как он поднялся с кресла и зашаркал в ее сторону, затем повернул ключ в замке и открыл тяжелую дверь из красного дерева. Он слегка нахмурил брови, словно был недоволен, но кроме этого в его поведении не было ничего такого, что могло бы ее обеспокоить.

Она передала ему тарелку с нарезкой сыров (он стоял в дверях и явно не хотел, чтобы она входила), и он поблагодарил ее. Затем сказал ей, что у него есть просьба:

– Олив, сегодня вечером ко мне придет гость. Скорее всего, он подойдет к парадной двери, поэтому не беспокойтесь, когда он придет. Просто впустите его и направьте в кабинет.

– Вы не хотите, чтобы я сама проводила его в кабинет, сэр?

– Нет. – Это было твердое указание, одно из немногих, которые Ансельм Рис когда-либо давал ей. – Просто впустите его и скажите, где меня найти. А потом ложитесь спать.

Олив открыла рот, чтобы задать еще один вопрос, но Рис отступил с тарелкой в руках и захлопнул дверь у нее перед носом. Замок с треском защелкнулся. Слегка обидевшись, она вернулась на кухню.

Два часа спустя – ровно в одиннадцать – в окно начал стучать унылый мелкий осенний дождь. Олив все еще сидела на кухне, кутаясь в халат и потягивая какао из кружки, читая газету при свете газовой лампы. Вечер тянулся медленно.

Вскоре после того, как часы пробили четверть двенадцатого, раздался стук в парадную дверь, который вывел Олив из дремоты. Поднявшись на ноги, она вышла из кухни в прихожую, где увидела силуэт на фоне матового стекла. Почувствовав внезапный страх, она навесила на дверь цепочку и слегка приоткрыла ее, чтобы рассмотреть посетителя.

– Да? – произнесла она едва ли не шепотом.

– Могу я войти? – сказал мужчина. На нем была низко надвинутая на лоб фетровая шляпа, а шея и подбородок были замотаны толстым шарфом, заглушавшим речь. Больше Олив почти ничего не смогла различить.

– Кто там?

– Я пришел к доктору Рису.

Стиснув зубы, Олив вспомнила наставления доктора. С неохотой она сняла цепочку с двери и впустила его в прихожую.

– Взять ваши шляпу и пальто, сэр?

– Нет, спасибо, – ответил мужчина низким и хриплым голосом. Он сразу же направился к лестнице.

– Сэр! – возмутилась Олив. – Если вы ищете доктора Риса, его кабинет дальше по коридору, крайняя дверь справа.

Незнакомец остановился и бросил нетерпеливый взгляд в ее сторону, после чего зашагал в указанном ею направлении. Олив стояла и смотрела, как незнакомец дошел до двери кабинета, без колебаний постучал и сразу же был впущен.

Олив не смогла противиться любопытству. Она прокралась по коридору к кабинету. Конечно, он был заперт, а ключ был в замочной скважине, но она не смогла удержаться и на несколько секунд прижалась ухом к дереву.

– Непохоже, что вы удивлены нашей встречей, – произнес незнакомец.

– Вовсе нет, – ответил доктор, и его голос звучал тихо, очевидно, приглушенный деревом. – Я ждал вас.

– Правда? – последовала короткая, но тревожная пауза. Если кто и говорил что-то, это было невозможно услышать за биением сердца Олив.

Затем незнакомец заговорил снова:

– Ваша экономка нас подслушивает.

Олив почувствовала, что может умереть прямо там, в коридоре: всплеск адреналина и ужас в груди вполне могли оказаться смертельными. Закрыв рот рукой, она бросилась прочь.

Чтобы успокоиться, ей потребовалась рюмка бренди. Сердце у нее все еще колотилось, когда она сидела одна на кухне. В этом незнакомце было что-то очень пугающее. Тем временем дождь, не прекращаясь, бил по стеклу, создавая стремительный ритм, как барабаны аборигенов.

Олив навострила уши, услышав звук отпираемой двери кабинета и шаги уходящего незнакомца. С момента его прихода прошло около получаса. Приоткрыв дверь на кухню, она наблюдала через щель, как незнакомец – снова одетый в шапку, шарф и пальто – направился к входной двери. Она хотела было выйти вслед за ним и сказать: «Я провожу вас, сэр», но не смогла заставить себя.

Она прокралась по коридору и увидела, как незнакомец открыл входную дверь и вышел на улицу. Дверь за ним захлопнулась. Она смотрела, как силуэт удаляется и исчезает из виду. Только тогда она вышла из своего укрытия и заперла входную дверь на двойной засов.

Затем она направилась к кабинету доктора. Постучала в дверь:

– Все в порядке, сэр?

– В порядке, в порядке, – последовал ответ. На взгляд Олив, он прозвучал слишком поспешно.

– Вы уверены, сэр? Принести вам что-нибудь? Стаканчик на ночь?

– Нет, спасибо. На сегодня все.

Олив на мгновение замерла. Затем все же не удержалась:

– Могу я поинтересоваться, кто приходил к вам сегодня вечером, сэр?

Последовала пауза. Олив слышала дыхание по ту сторону двери.

– Просто старый друг, – пояснил он едва ли не шепотом. – Спокойной ночи.

Олив повернулась, чтобы уйти. Теперь, решила она, нужно действительно лечь спать. Но когда она направилась к лестнице, призрачную тишину дома и мерный стук дождя нарушило дребезжание телефона. Олив испуганно вскрикнула и остановилась как вкопанная. Она направилась к тому, который висел на стене в коридоре, но дошла до него слишком поздно. Телефон замолчал.

Она услышала, как доктор поднял трубку у себя в кабинете и едва различимо промычал:

– Что случилось?

Снова пауза.

– Понимаю. – Его тон смягчился. – А потом что?

Олив вновь заняла позицию у двери кабинета, прижав ухо к холодному дереву. Она услышала знакомое царапанье ручки по блокноту. Доктор делал быстрые записи. У нее возникло искушение поднять трубку и подслушать разговор. Но, конечно, такое поведение было бы просто недопустимо.

– Хорошо, это хорошо, – сказал доктор. – Но теперь вам лучше поспать. Действительно, уже слишком поздно обсуждать это. Приходите ко мне завтра. В десять часов. Тогда мы сможем поговорить более подробно. Хорошо. Спокойной ночи.

И он положил трубку.

Олив снова направилась к лестнице. Поднявшись на первую ступеньку, она вспомнила, что забыла книгу на кухонном столе. Вздохнув, она повернула назад.

В конце концов с книгой в руках она в последний раз прошла по коридору к лестнице.

– О господи! – воскликнула она, испугавшись, и выпустила книгу из рук. Книга шлепнулась на кафельный пол.

В матовом стекле виднелся силуэт, осторожно стучавший во входную дверь. Еще один посетитель?

– Кто это? – спросила она.

– Впустите меня! – прозвучало в ответ. Голос был женский.

– Кто это? – настаивала Олив.

– Дождь идет! Пожалуйста, впустите меня!

Олив подкралась к двери и дрожащей рукой отодвинула засов. Затем распахнула дверь, и в дом влетела женщина. Это была актриса Делла Куксон.

– Слава богу, – выдохнула Делла. – Мисс Куксон! Что вам нужно в такой час?

– Мне нужно увидеть доктора Риса. Пожалуйста, это срочно.

Олив на мгновение замерла, уперев руки в боки и постукивая ногой:

– Хорошо, я посмотрю, что можно сделать. Но ничего не обещаю. Я знаю, что доктор все еще работает у себя в кабинете. Но обычно он не принимает пациентов так поздно. Вам лучше пройти в дом.

Она направилась к кабинету, остановилась у двери и собралась постучать. И трижды настойчиво постучала.

Они ждали.

– Доктор Рис! – позвала Олив. – К вам посетитель!

Плечи Деллы Куксон вздымались от судорожных вдохов. Кроме дождя это был единственный звук в доме. Олив снова прижала ухо к дереву.

– Доктор Рис? – повторила она.

– Пожалуйста, – сказала Делла, – я должна его увидеть. Это крайне необходимо.

Олив громко постучала в дверь. Затем встала на колени и заглянула в замочную скважину, но, конечно, обзор загораживал этот дурацкий ключ. Она наклонилась вперед, почти касаясь носом кафельного пола, и попыталась заглянуть под дверь. Все, что она смогла разглядеть, – это тонкую полоску света.

– Что-то не так, – задумчиво проговорила она.

Олив оставила Деллу одну в коридоре и побежала на кухню. Через полминуты она вернулась с карандашом и пачкой бумаги. Это был старый трюк, настолько избитый, что вряд ли нуждается в пояснении на этих страницах. Она подсунула бумагу под дверь, а карандаш вставила в замочную скважину. Затем услышала стук, с которым ключ выскочил с другой стороны, вынула бумагу из-под двери и достала ключ. Маленький ловкий трюк, хорошо знакомый ей по бульварным романам.

Она с трудом поднялась на ноги, открыла дверь и вошла внутрь, а Делла последовала за ней. Начнем с того, что в комнате не было ничего необычного. Свет горел, стол был завален бумагами. Кресло доктора было развернуто к окну, а сам он развалился на нем.

Олив шагнула к нему. Посмотрела на его лицо. Ее сердце стучало так громко, что она едва услышала крик Деллы.

Доктор Ансельм Рис, мертвый, лежал в кресле, его лицо напоминало белую маску, а на горле была страшная багровая рана. Пятно крови образовало слюнявчик у него на груди. Глаза были полуприкрыты и выглядели сонно, а руки были смиренно сложены на коленях.

– Закройте дверь, – попросила Олив.

– Что? – заикаясь, спросила Делла.

– Дверь! Я не хочу, чтобы его дочь пришла домой и увидела его в таком состоянии.

Делла сделала, как ей было сказано, – захлопнула дверь кабинета. Олив уже держала в руке телефонную трубку.

– Два три один, Доллис Хилл, – произнесла она. – Доктора Ансельма Риса убили. – Пока она сообщала скудные подробности, то оглядела комнату и кое-что заметила. – Окна заперты, – сообщила она, положив трубку.

– Что? – Делла всполошилась.

– Окна. Они заперты изнутри. – Чтобы доказать это, она взялась за одну из ручек и подергала за нее. Ручка не сдвинулась с места. Из замка торчал ключ.

– И что?

– Тогда как убийца смог уйти?

– В смысле?

– Он не мог выйти через коридор. Я все время была там. И меньше пяти минут назад – пяти минут – я могу с уверенностью сказать, что доктор был жив и здоров в этой комнате, потому что я слышала, как он говорил по телефону.

Делла задумалась над этим:

– Окно не может быть заперто. – Она протянула руку и подергала ручку. Но створки не сдвинулись с места.

– Заперто изнутри, – сказала Олив, – так же, как и дверь.

Делла повернулась и с содроганием посмотрела на труп, а потом увидела в дальнем углу комнаты деревянный сундук… Олив поймала взгляд Деллы и кивнула в его сторону. Делла недоверчиво нахмурилась. Олив пожала плечами, как бы говоря:

– А где же ему еще быть?

Обе женщины осторожно прошли по мягкому плюшевому ковру к сундуку. Олив посмотрела на Деллу и прижала палец к губам. Она взяла кочергу из камина и подняла ее над головой. Затем быстро кивнула Делле.

Делла наклонилась вперед и открыла сундук.

Олив издала яростный боевой клич и замахнулась кочергой, как теннисной ракеткой, но ударила в пустоту. Обе женщины заглянули в сундук. Он был абсолютно пуст.

– И где же убийца? – спросила Делла.

Олив выпустила кочергу из рук, и та упала на ковер.

– Я не знаю, – ответила она.

– Мне нужно выпить, – заявила Делла. Олив не ответила. – Нет, я серьезно. Мне действительно нужно выпить.

– На бюро стоит херес, – рассеянно предложила Олив.

– А ничего покрепче нет?

– На кухне есть бренди.

– Проводите меня, – попросила Делла. – Мне нужно выйти из этой комнаты.

Олив уступила:

– Может, вы и правы. Здесь нам делать нечего.

Обе женщины вышли из комнаты, и Олив направилась на кухню, но не раньше, чем захлопнула за собой дверь кабинета, снова закрыв там покойного доктора Риса.

После бокала бренди им обеим стало немного лучше. Их ужас не уменьшился, но они теперь были готовы к решению практических вопросов.

– Чего я не понимаю, – начала Делла, – так это куда мог деться убийца.

– Никуда, – решила Олив. – Ему некуда было идти.

К тому времени, когда инспектор Джордж Флинт прибыл в дом Рисов, дождь утих. Его провели в комнату, где было совершено убийство. Ансельм Рис все еще сидел в кресле с перерезанным горлом.

– Ну и кошмар, – сказал Флинт, ни к кому конкретно не обращаясь. Так и было: голова Риса оказалась почти отрублена одним ударом. Но выражение спокойствия на его мертвом лице поразило даже такого стреляного воробья, как Флинт.

Отношение Флинта к преступности было философским; будучи в целом противником правонарушений, он все же видел в них общественную необходимость. Возьмем, к примеру, убийство. Большинство убийств – это грязные дела на задворках, в них нет никакой тайны или магии. Обычно преступником становится тот, кто был ближе всего к жертве. Но в последние несколько лет он все чаще замечал, что в городе, словно туман, появляется новый жанр преступлений. Это были загадочные преступления: как правило, они происходили в высшем обществе, когда людей в запертых комнатах убивали при маловероятных обстоятельствах, или когда, например, человека находили задушенным в заснеженном поле, а к трупу вел лишь один след.

Нельзя было позволять себе эмоционально вовлекаться ни в одно дело. Нужно было сохранять дистанцию. Чтобы раскрыть преступление такого рода, нужен особый склад ума, которым Флинт просто не обладал.

– Есть следы оружия?

– Нет, – ответил Джером Хук. Это был напарник Флинта, долговязый молодой человек.

– Значит, убийца забрал его с собой. Или же спрятал его где-то в этой комнате. Есть успехи в поисках таинственного посетителя, который приходил сюда ранее вечером? Того, кто нагнал страху на миссис Тернер?

– Пока нет. Мы подключили к делу ищеек.

– Хорошо. Дайте мне знать, как только что-нибудь выведаете. А что насчет этой комнаты? Только не говорите мне, что мы имеем дело со всей этой ерундой про «герметично закрытое помещение».

– Боюсь, что да, сэр. И Олив Тернер, и Делла Куксон подтвердили, что дверь кабинета была заперта изнутри. И как вы сами видите, окно тоже заперто изнутри.

– Но убийца должен был выбраться этим путем. Если бы он прошел через дверь в холл, Олив увидела бы его. Это значит, что он должен был пройти через окно, а затем с помощью какой-то хитрости запереть его изнутри.

– Боюсь, это невозможно, сэр. Видите ли, к моменту убийства уже давно шел дождь. А прямо за окном находится клумба, следом за которой виднелась лужайка. Так что никто не мог уйти этим путем, не оставив следов. А их, как видите, нет.

В саду были отпечатки мужской обуви, но они не вели ни к дому, ни к окну. Значит, кто-то был в саду той ночью, во время ливня. Но кто бы это ни был, невозможно было сказать, произошло ли это до, во время или после убийства. Это мог быть даже неуклюжий констебль. Случались и более странные вещи.

– Понятно. – Флинт рассматривал труп, сцепив пальцы. – Итак, у нас есть убийца, который исчез, как призрак. Мы абсолютно уверены, что Рис был жив, когда таинственный человек ушел?

– Да. Он говорил с Олив через дверь. И было слышно, как он отвечал на телефонный звонок.

– Значит, убийство произошло в течение нескольких минут между уходом посетителя и приходом Деллы Куксон. Мы же это предполагаем?

– Похоже на то, сэр.

– А мы знаем, почему мисс Куксон нанесла ему визит так поздно?

Хук пожал плечами:

– Она в гостиной, сэр. Ждет, допроса. Экономка с ней.

Делла красовалась на старинной кушетке. Она выглядела как на афише к одной из пьес с ее участием. Флинт, хотя и был на мгновение потрясен, сумел вернуть себе привычное бесстрастное выражение лица.

– Вы были пациенткой доктора Риса, верно?

Она стиснула зубы:

– Да, я посещала его около месяца.

– По какой причине?

– Я не понимаю, почему должна отвечать на этот вопрос. Это не имеет никакого отношения к тому, что произошло здесь сегодня вечером, это я вам могу сказать точно.

Флинт примирительно склонил голову:

– Это ваша прерогатива. Но, пожалуйста, помните, что у нас будет полный доступ к записям врача, так что вы вполне можете все нам рассказать.

Но она хранила молчание.

Олив Тернер сидела у окна и смотрела на улицу, при этом ее лицо ее было белым, как мел. Она слегка вздрогнула, когда Флинт подошел к ней:

– Извините, – сказала она, – я глубоко потрясена случившимся.

– Все в порядке, это вполне понятно. Я просто хотел задать вам пару вопросов, пока события сегодняшнего вечера еще свежи в вашей памяти.

Экономка неопределенно махнула рукой:

– Задавайте.

– Этот посетитель – мужчина, который приходил к доктору Рису до визита мисс Куксон. Вы полностью уверены, что вы никогда его раньше не видели?

– Да. Это незнакомец. Все в нем, его лицо, голос… Было похоже, что он замаскировался. Как будто он пытался скрыть, кто он такой на самом деле.

– Как вы думаете, почему?

Олив посмотрела на него остекленевшим взглядом:

– Откуда мне знать?

– Вы сказали, что доктор Рис ожидал его. Доктор как-то намекал вам, о чем пойдет речь?

– Нет. Но я предположила, что он, должно быть, его пациент. Доктор держал список своих пациентов в секрете.

– И он регулярно принимал пациентов по вечерам?

– Нет. Он строго придерживался дневных часов. Вот почему у меня возникли подозрения.

– И что-то в поведении этого человека вас насторожило?’

Она задумалась на мгновение:

– Он был немного похож на раненое животное. Было в нем было что-то дерганое и неуравновешенное, и было непонятно, что он будет делать дальше. Кроме того, он был здесь в первый раз.

– Почему вы так думаете?

– Когда я сказала ему, что доктор ждет его в кабинете, он направился к лестнице. Посетитель, который уже был в доме, должен знать, что кабинет находится на первом этаже. Это логично.

– Хм! – Флинт постучал по подбородку мозолистым указательным пальцем. – Это очень полезное наблюдение, спасибо, миссис Тернер.

Флинт оставил женщин и снова направился в кабинет. Его коллега Джером Хук сопровождал его, делая пометки в блокноте.

– Итак, – начал Флинт, – давайте повторим действия доктора. Он работал над своими записями. Мы знаем, что он писал?

– Он печатал статью для The Alienist Review. Его записи неполные: фактически они обрываются на середине предложения, как будто его прервали.

– Можно предположить, что он работал над этой статьей, когда Олив принесла ему ужин. И именно тогда он дал ей странное указание: «Не провожайте его, просто направьте и дайте ему самому найти дорогу в кабинет». Почему он так поступил? Давайте предположим.

Хук обдумал вопрос:

– Он не хотел, чтобы Олив услышала их разговор. Даже малую его часть. Может быть, она любила подслушивать.

– Возможно. Мы знаем, что она подслушивала у двери кабинета, по крайней мере один раз. Верно. Итак, она ставит тарелку с сыром и уходит. Затем в четверть одиннадцатого, она слышит, как посетитель стучит в дверь. Мы не знаем, что делал доктор Рис в это время, но можем предположить, что он ужинал и работал над статьей. Итак, посетитель приходит. Рис впускает его в кабинет, запирая дверь. Они что-то тайно обсуждают, а затем посетитель уходит. Свидетелем его ухода становится Олив. Она идет проведать доктора, но ее не пускают в кабинет. Однако мы знаем, что тогда он еще жив, потому что он разговаривает с ней через дверь. Что дальше? Олив поднимается по лестнице и слышит, как в дверь стучит Делла…

– Нет, не так, – вмешался Хук. – Ты забываешь о телефонном звонке.

– Действительно, забываю. Телефон звонит в одиннадцать сорок пять. Мы уже отследили звонок?

– Отследили, – кивнул Хук и заглянул в свой блокнот. – Потребовалось некоторое время, но я сам поговорил с телефонисткой. Звонок был сделан из квартиры в Дюфрейн-Корт. Эта квартира зарегистрирована на Флойда Стенхауса, музыканта. Он был одним из пациентов доктора.

Флинт хмыкнул. Музыкального слуха у него не было, и музыка его не интересовала.

– Стенхаус. Я поговорю с ним. Так, что дальше? Олив – да благословит Бог ее любознательную душу – слушает разговор. Затем она возвращается на кухню, чтобы забрать книгу. И когда снова выходит в коридор, то видит на пороге Деллу Куксон. Следовательно, убийство должно было произойти в течение двух минут между окончанием телефонного разговора и появлением Деллы Куксон. Похоже на правду?

– Да, сэр.

Флинт улыбнулся:

– Но в то же время это совершенно невозможно.

Пока он произносил эти слова, домой вернулись Лидия Рис и Маркус Боуман. Услышав суматоху в прихожей, Флинт вышел им навстречу. Маркус что-то бормотал и чувствовал себя неловко в присутствии суровых полицейских, но Лидия оставалась совершенно спокойной.

– Что-то случилось? – спросила она.

– Боюсь, что да, – сказал инспектор. – Вы Лидия Рис?

– Да.

Флинт сдержанно кивнул:

– Тогда, боюсь, у меня для вас плохие новости. Мы можем где-нибудь поговорить?

Лидия казалась невозмутимой, пока вела Флинта вверх по лестнице в свою спальню. Флинт встал рядом с ней, когда она села за туалетный столик и начала снимать украшения.

– Ваш отец умер, мисс Рис.

– Вот как.

– Мне жаль, но он был убит. У себя кабинете.

– Это сделал один из его пациентов?

Флинт был немного удивлен таким вопросом:

– Его пациенты были жестокими?

– Ну, а что еще это может быть? Ограбление?

– Полагаю, мисс Рис, мне нужно спросить вас: знаете ли вы, почему кто-то мог желать зла вашему отцу?

Лидия уставилась на свое отражение в зеркале. Впервые Флинт заметил, что глаза у нее наполнились слезами.

– Как он умер? – Ее голос был холодным и четким.

– Ему перерезали горло.

– И у вас есть подозреваемые?

– Пока нет. Вот почему я хочу спросить вас: есть ли какая-нибудь причина, по которой кто-то мог хотеть причинить ему вред? – Она медленно покачала головой. – Вы не заметили ничего необычного в его поведении? Он не выглядел обеспокоенным или испуганным?

– Мой отец никогда ничего не боялся.

– Кого он ждал сегодня вечером?

Она обдумала вопрос:

– Никого. Насколько я знаю, никого.

– У него не было назначено никаких встреч, насколько вам известно?

– Если бы были, я бы вам сказала.

Флинт задумчиво выдохнул:

– Но сегодня вечером у него было два посетителя.

Лидия отвернулась от своего отражения, чтобы посмотреть на инспектора:

– Кто?

– Мужчина в плаще. Миссис Тернер впустила его.

– И кто это был?

– Она не знает. Этого мужчину она никогда раньше не видела. Может, у вас есть идеи, кто это мог быть?

– Если бы я могла, я бы вам сказала. Поверьте мне.

– Он провел некоторое время с вашим отцом в кабинете. Миссис Тернер не знает, о чем они говорили. Доктор Рис, кажется, хотел сохранить обстоятельства их встречи в тайне.

Лидия передернула плечами:

– Вот как. Нет, мой отец ничего не упоминал об этом. Вы думаете, что этот человек и был убийцей?

– Было бы удобно думать так, но у нас есть основания полагать, что ваш отец был еще жив, когда этот человек ушел. Но, естественно, нам нужно поговорить с ним, кем бы он ни был.

– А кто был вторым посетителем?

– Простите?

– Вы упомянули, что у моего отца было два посетителя сегодня вечером.

– А. Второй была его пациентка Делла Куксон.

Лидия сжала челюсть:

– Делла. Да, она посещала его несколько месяцев.

– Она пришла очень поздно и очень взволнованная. Очень хотела увидеть вашего отца. Ей нужно было о чем-то с ним поговорить. У вас есть идеи, что это могло быть? Леди ведет себя уклончиво.

Она покачала головой:

– Хотела бы я знать. Делла – интересный случай.

– Ваш отец обсуждал с вами своих пациентов?

– Конечно. С сугубо профессиональной точки зрения.

– Почему она хотела поговорить с ним? Вы можете сказать хотя бы в общем?

Последовала долгая пауза, во время которой Флинт смог украдкой оглядеть комнату боковым зрением. Здесь были полки, уставленные книгами, большой шкаф, а также роскошная кровать с балдахином. Но все это создавало ощущение какой-то пустоты и бездушности, даже несмотря на то, что здесь жила женщина.

– Вы думаете, она убила моего отца?

– Мы считаем, что убийство должно было произойти в какой-то момент между уходом неизвестного мужчины и приходом Деллы.

– Тогда я не могу вам сказать. Мой отец никогда бы не допустил нарушения врачебной тайны. Даже если бы это помогло раскрыть его убийство.

– Мы будем просматривать его записи, Лидия. Мы увидим все, что там есть.

– Я уверена, что увидите. Но я дорожу своими принципами. Отец никогда бы не позволил мне забыть о них, чтобы дать вам не относящуюся к делу информацию.

Флинт кивнул:

– Справедливо. И если быть откровенным, меня больше интересует мужчина. Пока мы его не опознаем, у нас не будет шансов поймать убийцу. Так что если вы вспомните что-нибудь, что угодно, чем вы сможете поделиться с нами, любую крупицу информации, неважно, насколько незначительную, я буду очень благодарен. – Он встал. – Я оставлю вас одну, мисс Рис. – И направился к двери. Затем почти в последнюю минуту обернулся. – И последнее. В кабинет вашего отца нет какого-то тайного входа?

– Что вы имеете в виду?

– Кроме двери в холл и французского окна, есть ли еще какой-нибудь способ попасть в комнату или выйти из нее?

– Нет. Ничего подобного.

Флинт кивнул. Этого ответа он и ждал.

– Спасибо, мисс.

И он оставил ее одну.

Спускаясь по лестнице, инспектор Флинт услышал, как Маркус Боуман забрасывает сержанта Хука вопросами:

– Что случилось? Что вам нужно? Куда вы дели Лидию? Где она?

– С ней все в полном порядке, мистер Боуман, – ответил инспектор. – У нее просто шок, вот и все.

Боуман направился к лестнице:

– Тогда позвольте мне увидеть ее, мне нужно с ней поговорить…

Флинт уперся ладонью в грудь молодого человека, удерживая его:

– Не сейчас, сэр. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

– В чем дело? Что случилось?

– Доктор Ансельм Рис мертв, сэр. Убит. Его убили в течение последнего часа. – Это заставило Маркуса замолчать.

– Я должен спросить, где вы были сегодня вечером.

– Я… я был с Лидией. Все время. Она вам расскажет. Боже мой, вы же не хотите сказать, что думаете, будто я…

– Где вы были?

– В «Савое». Мы… мы ужинали там.

– А потом?

Последовало неловкое молчание:

– В клубе. В Сохо.

– В каком клубе?

– В «Пальмире».

– И во сколько вы ушли?

– Только что. То есть всего несколько минут назад. Мы приехали сюда на такси. Я… я сказал, что провожу ее домой.

– Очень по-рыцарски с вашей стороны, сэр.

Боуман смотрел на него пустым взглядом:

– Ну, я… оставил здесь свою машину, видите ли.

Флинт отвел сержанта Хука в сторону:

– Я хочу, чтобы его допросили. Я хочу, чтобы дом обыскали. Малейшие детали. Следы. Отпечатки пальца в пыли. Пусть ничто не ускользнет от вашего внимания. Я возвращаюсь в участок. – Тут он сделал паузу. – А потом мне нужно будет кое-кого навестить.

– Да, сэр. Кого, сэр?

Несколько часов спустя, около десяти утра Лондон дремал под моросящим дождем, а инспектор Флинт вышел из полицейской машины в Патни. Перед ним вырисовывался паб «Черная свинья» во всем своем ветхом великолепии. Почистив скребком ботинки от грязи, он направился внутрь.

Барменша жестом указала на отдельную комнату (она знала Флинта и кто ему нужен). Он прошел через низкий дверной проем в соседнее помещение, где на половицах перед незажженным камином были искусно расставлены старые кресла. Изъеденная молью голова оленя глазела со стены над камином.

Джозеф Спектор сидел в одиночестве, рассеянно перебирая колоду карт. Флинт сел напротив него.

– Выглядите изможденным, – сказал старый фокусник, не поднимая глаз. – Похоже, утром вы не брились.

– Я работаю с полуночи.

Взгляд Спектора метнулся вверх:

– Кого-то убили, не так ли? Кто-нибудь, кого я знаю?

– Психиатра. Доктора Ансельма Риса.

– Рис мертв? И кто его убил?

Флинт сложил пальцы домиком. Так он делал, чтобы показать, что настроен серьезно:

– Как вы думаете, почему я сижу перед вами?

– Понятно… – Спектор откинулся назад, вытянув руки над головой. Костяшки его корявых пальцев хрустнули, как сучья. Он зевнул. – Рассказывайте.

Флинт подробно изложил события предыдущего вечера. Он нарисовал детальные образы главных действующих лиц: Лидия Рис и Маркус Боуман, экономка Олив Тернер и актриса Делла Куксон.

Когда они впервые встретились несколько лет тому назад, инспектор Флинт отнесся к Спектору с настороженностью, которую он проявлял к ловким мошенникам. В конце концов, Спектор был известным приверженцем темной стороны жизни и мог похвастаться одной из самых полных библиотек по преступному и сверхъестественному. Но именно эта «инаковость», окружавшая Спектора, делала его идеальным партнером в случаях «невозможных» преступлений. Полезный элемент знакомства с фокусником – это изучение того, как делаются фокусы.

Он никогда бы не назвал себя затворником, но в эти дни Спектор, как правило, ограничивался всего лишь несколькими злачными местами. Сколько себя помнил, он жил в любопытном, приземистом домике на Джубили-Корт – куче кирпичей, слегка отдававшей готикой, которая, когда в ее окнах горел свет, казалась похожей на череп с подсветкой. Но чаще всего его можно было встретить здесь, в закутке «Черной свиньи», плохо освещенного паба с низкими балками, навесами на окнах, не говоря уже о медных кранах и бурчащем старом пивном насосе за баром. Кто-то назвал бы его мрачным, но как известно любому фокуснику, отсутствие света – лучший союзник.

– Хорошо, – кивнул Джозеф Спектор. – Итак, экономка Олив Тернер, мы ей доверяем?

– Да. Доверяем.

– Почему?

– По нескольким причинам. Первая: она ничего не выигрывала от убийства доктора Риса. В его завещании для нее нашлась лишь символическая сумма. Вряд ли из-за этого стоило убивать. Второе: она работала в доме всего пять месяцев. Я не думаю, что этого времени достаточно, чтобы зародить смертельную неприязнь. Мы твердо установили, что она и доктор Рис никогда не встречались до того, как Рис обосновался в Англии этой весной. И третье, – продолжал Флинт, – и для меня это решающий момент: Делла Куксон приехала в дом после убийства. И Олив впустила ее. Если бы она только что убила своего работодателя, как вы думаете, стала бы она делать что-то подобное?

– Справедливо. Первые два пункта бессмысленны, а вот третий имеет некоторый вес. А что насчет этой запертой комнаты? Давайте подробности.

– Туда можно попасть двумя способами. Через дверь и через французское окно. Оба были заперты изнутри.

– И все?

– Да. Поверьте мне, мы осматривали эту комнату несколько раз.

– Никаких следов оружия?

– Никаких.

– И двери никак не могли быть заперты снаружи?

– Никак. В обоих случаях ключ был в замке.

– Есть вероятность того, что с окном произвели какие-то манипуляции?

– Нет. Насколько я понимаю, Ансельму Рису перерезали горло в идеально закрытой комнате.

Джозеф Спектор улыбнулся:

– Мой любимый вид преступлений. Есть еще какие-нибудь примечательные особенности комнаты, о которых я должен знать?

– Ничего необычного. Стол. Книжные полки. О, и сундук.

– Что за сундук?

– Большой деревянный. Но его обыскали. Он был абсолютно пуст.

– Понятно. Мне нужно осмотреть его самому. Но, пожалуйста, продолжайте.

– Мы нашли два типа следов в заднем саду дома. Но к самому дому они не подходят, поэтому не получается установить связь между ними и убийством.

– Что-нибудь еще?

– Мы пытались выведать подробности у Деллы Куксон, но она молчит как рыба. Может, вы попробуете?

– Ну, я могу дать ей алиби. Большую часть вечера она была дома у продюсера Бенджамина Тизела. Примерно до одиннадцати часов. Мы все поехали туда после спектакля.

– Какая-то вечеринка?

– Да. Тизел – любитель такого рода мероприятий. Он любит музыку, танцы, выпивку, сигаретный дым.

– Вам же такое не нравится?

Спектор улыбнулся, разделил колоду карт на две части, а затем снова сложил их вместе.:

– Вы удивитесь, что можно вытерпеть ради внимательной публики.

– И как долго она пробыла на вечеринке?

– Точно не могу сказать, но знаю, что она была там в десять тридцать, но к одиннадцати уже уехала.

– На такси?

– Полагаю, что да. Дом Тизела, должен заметить, находится в Хэмпстеде.

Флинт кивнул:

– Значит, чтобы добраться до дома в Доллис-Хилл, ей потребовалось бы не менее двадцати минут. И она приехала сразу после телефонного звонка.

– Телефонный звонок, – повторил Спектор, – да, мы к этому еще вернемся. Сейчас меня больше интересует Делла Куксон. Ее обыскивали?

– Мы осмотрели ее сумочку. Против ее воли, понятное дело. Но там не было ничего интересного. А что? Вы же не думаете, что это ее рук дело? Я имею в виду, она никак не могла попасть в кабинет, чтобы убить доктора. И даже если бы она это сделала, зачем потом идти к входной двери?..

– Позвольте вас прервать, – перебил его Спектор. – Хотя я признаю, что маловероятно, что она могла убить Риса при описанных вами обстоятельствах, я думаю, что мы не должны недооценивать ее роль в этом деле. Флинт открыл рот, но промолчал.

– Я имею в виду следующее, – продолжил Спектор. – У вас была возможность узнать истинную причину ее визита прошлой ночью? – Теперь Флинт медленно покачал головой.

– А знаете ли вы, почему она вообще стала пациенткой доктора? Позавчера вечером была премьера ее новой пьесы «Мисс Смерть», которая идет в «Гранате», и мне довелось работать над постановкой. Похоже, это будет хит. Вчера вечером, после второго показа продюсер устроил вечеринку в своем особняке. Там были актеры, драматург, режиссер и разные известные персоны из этого круга. Я хочу сказать следующее: на этой вечеринке произошло нечто такое, инспектор Флинт, что может представить убийство в новом свете.

– Так вы собираетесь рассказать мне или нет?

Спектор усмехнулся:

– Бенджамин Тизел – продюсер. Будет ли идти постановка для него вопрос жизни и смерти. И я знаю, что сегодня утром Тизел говорил об отмене вечернего представления. Надеюсь, это дает вам представление о том, насколько все серьезно.

– Серьезнее, чем убийство?

– Для Бенджамина – да. Во время вечеринки его ограбили.

– И какое отношение это имеет к Делле Куксон?

– Так вы еще не читали врачебные записи?

Флинт покачал головой.

– Она клептоманка. Компульсивная воровка. Это секрет Полишинеля в «Гранате», и проблема стала настолько серьезной, что она обратилась за помощью к доктору Рису. Это совершенно не для протокола, как вы понимаете, – отметил он в скобках, – но вчера вечером – до того, как она посетила доктора, – Делла украла нечто бесценное.

– Расскажите мне, – попросил Флинт.

И Спектор рассказал. Он начал пересказывать все, что видел сам, наряду с рассказами других присутствующих.

Вечеринка у Бенджамина Тизела представляла собой кульминацию декаданса. Ее центральным украшением была пирамида из бокалов с шампанским, а в дальнем конце комнаты трубило джазовое трио, в то время как молодая труппа и обслуживающий персонал кружились в вихре.

Сам Тизел обожал выступать в роли хозяина и для этого случая облачился в ярко-красную домашнюю куртку, чтобы точно не затеряться в толпе. Как правило, он нависал над самыми популярными членами труппы, опутывая их такой паутиной разговора, из которой они никак не могли выпутаться. Естественно, сегодня его внимание было сосредоточено на Делле Куксон.

Спектор тем временем устроился в дальнем углу бальной залы, куря свои сигариллы и угощаясь ликером Тизела. Хотя Спектор гордился своей почти сверхъестественной наблюдательностью, он должен был признать, что этот вечер не был его звездным часом. Он сосредоточил все свое внимание на том, чтобы развлечь гостей старыми карточными и монетными фокусами, и не заметил Тизела и Деллу, когда они прошли мимо.

В какой-то момент, в этом Спектор был уверен, Бенджамин Тизел и Делла Куксон ушли с вечеринки и поднялись наверх. Их не было около десяти минут. Затем, когда они вернулись, Делла поспешно попрощалась и покинула вечеринку. Это было в одиннадцать часов или около того. Тизел, казалось, был немного ошеломлен внезапным бегством главной актрисы. Но не настолько, как час спустя, в полночь, когда кража была обнаружена.

Он вышел в зал и резким взмахом руки заставил замолчать джазовое трио.

– Дамы и господа! – проревел он, перекрывая ропот, прокатившийся по толпе. – Всем оставаться на месте. Произошло ограбление.

– Так что она взяла? – хотел знать Флинт.

– Только один предмет. Это была картина El Nacimiento – «Рождение» – «безумного испанца» Манолито Эспины.

– Почему вы так уверены, что ее взяла именно Делла?

– Это единственное логичное предположение. Только она покинула вечеринку раньше, и поэтому только ее не обыскали.

– Не мог ли грабитель проникнуть в дом снаружи?

– Все окна и двери были наглухо заперты. Кроме разве что входной двери. Но Тизел поставил туда двух горничных, чтобы впускать опоздавших. И они говорят, что никаких злоумышленников не было.

– Ну и ну. Это действительно очень странно.

– Кстати, я разговаривал по телефону с Бенджамином Тизелом до того, как вы приехали сюда сегодня утром. Он очень хочет вернуть свою собственность.

– Что он вам сказал?

– Он хочет, чтобы я занялся этим делом.

Флинт с недоверием откинулся в кресле:

– С какой стати?

Спектор пожал плечами:

– Он доверяет мне. Знает, что у меня есть определенный талант к таким делам.

– Он сказал вам что-нибудь еще?

– Да. Он изложил мне свою версию событий прошлой ночи.

– Пойдемте со мной. Я хочу вам кое-что показать.

С подвыпившей Деллой Куксон под руку Бенджамин Тизел вышел из бальный залы, где празднование было в самом разгаре. Он провел ее по винтовой лестнице в небольшую боковую комнату. На шнурке у него на шее висела пара ключей – один большой и один маленький. Большим ключом он отпер дверь.

– Зачем ты привел меня сюда, Бенни? – игриво прошептала Делла в темноте.

– Я хочу вам кое-что показать. Кое-что, что, я уверен, вы оцените. В конце концов, вы культурный и чувствительный человек.

Через единственное окно в скудно обставленную спальню струился лунный свет. С болезненным стоном Тизел опустился на колени возле узкой односпальной кровати и вытащил из-под нее большой деревянный сундук. С помощью маленького ключа на шее он открыл его и поднял крышку.

– Пожалуйста, – сказал он, жестом приглашая Деллу подойти.

И там, под бит и взрывы джаза и танцы на первом этаже, она в первый и последний раз взглянула на сокровище Бенджамина Тизела. Внутри бархатной обивки сундука лежала прямоугольная картина в золоченой раме.

– Боже мой! – воскликнула Делла.

– Ага. – Тизел сиял от гордости. – Разве она не прекрасна?

Пытаться описать такое произведение – занятие неизбежно тщетное. На картине была изображена молодая женщина, держащая на руках младенца. Лицо женщины было гладким, как фарфор, кожа пронизана розоватым сиянием радости и блаженной невинности. Ребенок, с закрытыми глазами и кричащим ртом, был изображен идеально. Его крик практически можно было услышать.

– El Nacimiento Манолито Эспины, – объявил Тизел. – Разве она не божественна? – Делла уставилась на картину.

– Простите старому дураку потуги на грандиозность, но я не мог устоять перед возможностью поделиться этой картиной с тем, кто ее по-настоящему оценит.

– Где вы ее взяли? – спросила Делла.

– В путешествии, – последовал ответ, – купил у человека, который не имел ни малейшего представления об истинной ее ценности. Ну, Делла? Что скажете?

– Это… ослепительно. – Она не отрывала глаз от полотна. – Что вы собираетесь с ней делать?

– Делать? Делла, она моя. Я не должен ничего с ней делать.

– Вы не собираетесь разделить ее с другими, выставить на всеобщее обозрение или что-то в этом роде?

– Я бы никогда не выставил что-то подобное на показ, это было бы слишком вульгарно. Когда я любуюсь картиной в одиночестве, я испытываю нечто сродни религиозному экстазу. Это очень личное переживание. А что касается желания разделить… я делюсь ею с вами сейчас.

– И вы собираетесь хранить ее здесь, под кроватью?

– Вы можете не знать этого, Делла, дорогая, – начал Тизел, – но эта картина живая. Она дышит. Вот почему я храню ее в этой комнате, в этом сундуке. Это единственная комната в доме, где достаточно воздуха. Картина старинная, ей противопоказаны солнечный свет или перепады температуры. От них она потрескается и покоробится. Но при лунном свете она выглядит потрясающе.

Делла была вынуждена согласиться. Золоченая рама цвета мутного золота не оставляла места для сомнений: это был настоящий шедевр.

Уголки рта у Тизела скривились словно от удовлетворения. Он достиг желаемого эффекта:

– Каков ваш честный вердикт?

– Я… – начала Делла. Затем она отступила в сторону, задев Тизела локтем. Он захлопнул сундук, вставив ключ в замочную скважину. Быстрым движением запястья закрыл в нем El Nacimiento. Затем повесил два ключа на шею и обратил свое внимание на приму.

– Моя дорогая! В чем дело?

– Ни в чем, – тихо произнесла она, – абсолютно ни в чем. – Ее взгляд был прикован к сундуку.

Тизел отвел ее вниз по лестнице назад на вечеринку. Но не раньше, чем закрыл за собой дверь спальни на ключ.

– Думаю, мне пора домой! – громко проговорила Делла, перекрикивая звуки оркестра.

– Как хочешь, дорогая, – кивнул ей Тизел. Она обняла его невысокую плотную фигуру и поцеловала в щеку.

Джозеф Спектор догнал ее на пути к двери:

– Что-то случилось, Делла?

– Мне нужно кое с кем встретиться, – ответила она.

– Все в порядке?

Но ее уже не было. Дверь за ней с грохотом захлопнулась. Дождя еще не было, и на улицах было тихо. Спектор слышал стук ее каблуков, отдающийся эхом по камню, пока она уходила.

Манолито Эспина, умерший около 1820 года, прославился как своим безобразным безумием в последнее десятилетие жизни, так и полотнами, которые его пережили. Его самая известная работа, «Двор на краю света», в настоящее время находится в Национальной галерее. Даже сейчас она вызывает возмущение в консервативных слоях общества. Как можно было поместить произведение такого рода в столь прославленное окружение!

Эпитет, который он приобрел при жизни и который до сих пор омрачает его наследие, – El Desquiciato – «Невменяемый». Люди склонны забывать, что Эспина был не просто шизофреником, и образ его как сумасшедшего с пеной у рта трудно развеять. Но El Nacimiento – продукт более счастливых и юных дней. До того, как на его жизнь опустилась тьма. Черты лица женщины на картине настолько мягкие и нежные, что, кажется, можно протянуть руку и прикоснуться к ней.

Большинство людей представляют себе Манолито Эспину как безумного отшельника, которым он в конце концов стал, покрывая холсты мраком и развратом. Но приобретение Тизела было работой молодого, более чувствительного художника. Ревущий ребенок на руках у матери, настоящее чувство материнской привязанности в глазах молодой женщины, которое каким-то образом выходило за рамки простого материала и красок. В наши дни люди ассоциируют Эспину с избитой, раздавленной плотью и библейскими пытками, ужасами инквизиции, а то и вихрем темных, злых духов. Но думать так – значит пренебрегать его талантом запечатлевать более безобидные человеческие слабости. Эмоции и привязанность. Настоящую любовь, сердечные тревоги. Персонажи El Nacimiento остались неизвестными, что только подчеркивало их неземную сущность и заставляло задуматься, действительно ли безумный испанец был таким уж безумным.

Было точно установлено всего два факта: до вчерашнего вечера картина была у Тизела, а теперь ее нет. Она была заперта в ящике, в темной комнате. От комнаты и от шкатулки было по одному ключу, и оба они висели на цепочке у Тизела на шее. Они сверкали под люстрами, когда он танцевал со своими гостями. А потом, словно по волшебству, и ключи, и картина исчезли.

Вечеринку прервали. Вызвали полицию. Всех гостей, всех до единого, обыскали. Это вызвало большое возмущение. Даже Спектору пришлось вытерпеть это унижение. Но картина исчезла. И единственным гостем, которого не оказалось на месте, была Делла Куксон.

Когда Спектор закончил описывать инспектору все эти события, Флинт некоторое время сидел, задумчиво рассматривая голову оленя над камином.

– А что насчет рамы? – спросил Флинт.

– Да все исчезло. Ни следа ни картины, ни рамы, – почти с ликованием произнес Спектор. – Окно заколочено изнутри, но, конечно, оно чересчур мало, чтобы вытащить картину через него. В целом, с учетом золоченой рамы El Nacimiento – два фута в высоту и один в ширину. А квадратное окно в спальне не больше восьми дюймов. Что же остается? Остается предположить, что картину должны были спустить по одной из двух лестниц. Если бы ее спустили по лестнице для слуг, ее пришлось бы нести через бальный зал к парадной двери. И мне трудно поверить, что даже самый отчаянный гуляка мог такое пропустить. Остается только главная лестница, выходящая в холл. Но у подножия этой лестницы всегда стояла по крайней мере одна служанка. И конечно, вид гостя, выносящего большую и ценную картину, несомненно, привлек бы ее внимание. В результате возникает довольно щекотливая проблема, согласны?

– Мне нужно будет допросить Тизела, – решил Флинт.

– Я бы не советовал этого делать.

– Почему?

– Потому что он будет отмалчиваться. Не забывайте, что он мог получить картину не вполне легальным путем. Он даже не хотел, чтобы люди знали, что картина вообще у него. Так что если инспектор полиции появится у него на пороге, бормоча что-то об убийстве, я могу гарантировать, что он с воплями бросится к ближайшему адвокату.

Флинт хмыкнул:

– Возможно, вы правы. Судя по тому, что вы говорите, похоже, что он не успел застраховать полотно. Но какое отношение все это имеет к смерти Риса?

– Я не знаю. Возможно, никакого. Но что неоспоримо, так это то, что Делла Куксон была на месте не одного, а двух крупных преступлений прошлой ночью. Кража произведения искусства и «невозможное» убийство. Поэтому я уверен, ей будет что нам рассказать.

Спектор достал из-за уха сигариллу, которую просунул между узкими губами и прикурил от спички.

– Но я думаю, нам лучше не торопиться. Я знаю Деллу: она похожа на оленя или другое подобное лесное существо. Если мы подойдем слишком близко или нажмем слишком сильно, она убежит.

– Какие вы все, театралы, нервные, – резюмировал Флинт с кривой полуулыбкой.

– Что ж, – сказал Спектор, – нам пора ехать, верно?

– Куда?

Спектор поднял свою колоду карт, пошевелил пальцами, и они исчезли.

– В Доллис-Хилл, ясное дело, – ответил он.

Дом Риса кишел полицейскими. Тела там уже не было, но ковер в кабинете покойного доктора теперь хрустел от засохшей крови, а в воздухе витал запах. Флинт и Спектор – в накидке и с серебряной тростью – обследовали комнату при свете дня. Но, разумеется, вывод напрашивался только один. Когда доктор умер, дверь была заперта. Как и окна. Они были непроницаемы. Спектор даже изучил пустой деревянный сундук. Но смотреть было не на что.

– Где дочь доктора? – спросил он.

– В гостиной.

– Могу я с ней поговорить?

– Пожалуйста.

Флинт вышел из кабинета и прошел в соседнюю гостиную. Лидия Рис выглядела подавленной и стояла неподвижно, ее силуэт выделялся на фоне залитого дождем эркерного окна.

– Кто вы? – спросила она.

– Я Джозеф Спектор, – ответил старик. – И я очень сожалею о вашей потере.

– Спасибо за заботу. Мы уже виделись, не так ли? В театре два дня назад? – Она открыто отвечала на вопросы Спектора, демонстрируя абсолютно сухие глаза и почти клинический анализ событий.

– Если я правильно понимаю ситуацию, – произнесла Лидия ледяным тоном, – то мой отец был убит при невозможных обстоятельствах. Он стал жертвой чего-то очень зловещего. Убит призраком, можно сказать.

– Что ж, – проговорил Спектор любезно и четко, – именно это мы и должны выяснить.

– Мы с Маркусом были вместе весь вечер. Поужинали, а потом выпили в «Пальмире».

– Понятно. Итак, ужин. Где он был?

– В «Савое». Мы приехали в восемь – наша бронь записана у них в журнале, и я не думаю, что в свидетелях будет недостаток. Мы были там примерно до десяти; метрдотель сможет дать вам более конкретное представление о времени. Выйдя из «Савоя», мы сразу же сели в такси. Боюсь, номер я не запомнила, но, возможно, портье сможет подсказать.

– А оттуда – прямо в «Пальмиру»?

– Верно. Десять минут езды, и швейцары в «Пальмире», несомненно, подтвердят наш приезд.

– Как долго вы там были?

– По крайней мере, до полуночи. Боюсь, точно я не помню. Но Маркус обеспечит мне алиби, как и я ему. Мы вместе вернулись домой. Остальное вы знаете.

– Понятно. Что вы можете рассказать нам о пациентах своего отца?

– Их было трое – всего трое. Мой отец часто обсуждает… – она запнулась, – обсуждал их случаи со мной. У меня был доступ к его записям. Исключительно для профессионального ознакомления, как вы понимаете. Я не знала никого из них лично.

– Но вы встречались с ними, не так ли?

– Я никогда не присутствовала на консультациях.

– Так кто же был первым пациентом?

– Пациент А – так мой отец называет его в записях – Флойд Стенхаус, концертный музыкант. Он первый, кто обратился к моему отцу, когда мы приехали в эту страну. Пациент В – Делла Куксон, которую вы знаете. Пациент С – писатель Клод Уивер. Его направила к нам его жена, обеспокоенная его психическим состоянием.

– А можете ли вы рассказать мне какие-нибудь подробности о лечении, которое предлагал ваш отец?

– Он вел тщательные записи. В них есть все подробности. Я не могу сказать вам ничего сверх этого.

– Вы не можете добавить ничего личного, никаких мелких замечаний?

– Простите меня, – сказала Лидия. – У меня все сейчас как тумане.

– Вообще ничего? Ни враждебности, ни отягчающих обстоятельств, ни склонности к насилию?

Она пристально посмотрела на Спектора:

– Прочтите записи. Если ответ где-то и есть, то там.

– Простите меня, – не отступал Спектор, – но вы очень спокойны и собранны в сложившихся обстоятельствах.

Она изучала его, не мигая:

– Печальная правда заключается в том, что мой отец давно умер. Та его часть, которая могла думать и чувствовать, упала замертво за много лет до того, как мы покинули Вену. Его телесная смерть была лишь неизбежным следствием.

– Что вы имеете в виду?

Она вздохнула и собралась с силами, чтобы затронуть, очевидно, тяжелую тему:

– Венские газеты называли его Der Schlangenmann. «Человек-змея».

– Кого?

– Одного из пациентов моего отца. Очень тяжелый случай. Это было много лет назад, конечно. Мне было всего десять.

– Простите, – прервал ее Флинт, – но это имеет отношение к убийству вашего отца?

– Я уверена в этом. Человек-змея был одержим повторяющимся сном, в котором его мучила огромная змея. Мой отец поставил ему правильный диагноз: он страдал от родительской паранойи. Змея символизировала его ребенка, дочь. А сон указывал на нездоровую скрытую связь между ними. Все это является достоянием общественности – мой отец опубликовал обширные записи по этому вопросу.

– И вы думаете, что Человек-змея стал причиной убийства прошлой ночью?

Лидия моргнула и пожевала губу:

– В течение нескольких месяцев Человек-змея был пациентом клиники моего отца под Веной. Лечение было интенсивным. Но оно не помогло. Это была единственная неудача моего отца.

– Значит… он не смог вылечить Змею?

– Однажды утром отец навестил Человека-змею в его палате и обнаружил его в постели с перерезанным горлом. В правой руке было хажато лезвие бритвы. Ужас от этого случая мучал отца до конца его жизни. Дело было не столько в смерти Человека-змеи, сколько в ощущении, что он поставил неверный диагноз. Более компетентный врач, говорил он иногда, смог бы предотвратить смерть этого человека. Он не мог смириться с тем, что не довел лечение до конца.

– А что вы можете рассказать мне о самом Человеке-змее?

– Лечение проходило в течение одиннадцати недель осенью 1921 года в его клинике в долине Вахау, но история болезни была опубликована только в 1925 году. И то с неохотой. Как и все труды моего отца, она вызвала сенсацию. Но вопрос о личности Змеи так и остался без ответа.

– А вы знаете, кто это был? – спросил Спектор.

Лидия покачала головой:

– Это секрет, который мой отец хранил всю жизнь. Я узнала об обстоятельствах смерти Человека-змеи только несколько лет назад, когда готовилась защищать диссертацию. Думаю, отец считал это определенным этапом взросления для меня. А еще – грозным предупреждением.

– Какого рода предупреждением?

– Что нельзя играть в Бога. Пытаться навязать свою волю другому. Нужно знать, какова природа власти психиатра на самом деле.

– Но почему вы думаете, что смерть вашего отца как-то связана с этим человеком?

– Насколько я могу судить, я единственный живой человек, которому отец рассказал об обстоятельствах смерти бедняги. Кроме властей, конечно. А теперь эти обстоятельства повторяются…

– Слишком большое совпадение, – резюмировал Спектор.

– Как я уже сказала, все это является достоянием общественности. У меня где-то есть копия записей. – Она пробежала взглядом по полкам и в конце концов достала томик в кожаном переплете. Затем передала его Спектору, который открыл его и прочитал на титульном листе: «Примеры из практики Ансельма Риса».

– Могу я одолжить книгу?

– Конечно. Возможно, прочитав ее, вы поймете, почему я не могу избавиться от мысли, что смерть моего отца на самом деле самоубийство.

Флинт и Спектор посмотрели друг на друга. Затем Флинт осторожно вмешался в разговор:

– Должен сказать вам, что самоубийство кажется нам крайне маловероятным. Начнем с того, что в кабинете не было найдено никакого оружия. Вообще ничего, чем ваш отец мог бы воспользоваться, чтобы нанести себе эту рану. И, конечно, эта версия не дает нам возможности установить личность человека, который приходил к нему вечером.

Слабая улыбка мелькнула у Лидии в уголках губ:

– Я думаю, что вы недооцениваете, насколько умен был мой отец.

– Вы так думаете?

– Ну… а вы не рассматривали возможность того, что посетителем мог быть… сам мой отец?

Флинт невольно фыркнул:

– Что навело вас на эту мысль, мисс?

– Его причины сложно понять. Но я думаю, что отец использовал бедную Олив как безвольную марионетку для какого-то дьявольского замысла.

– Но зачем ему такое сделать? – удивился Спектор. – Зачем убеждать ее, что он принял посетителя, если на самом деле посетителем был он сам?

– Для него самоубийство – глубоко постыдный поступок. Унизительный. Такому человеку, как мой отец, было бы трудно смириться с такой перспективой. Возможно, он придумал исчезнувшего убийцу, чтобы правда о его печальной смерти не стала достоянием общественности.

– А он был способен на что-то подобное?

Она вздохнула:

– Это в равной степени вопрос как психологии, так и патологии. Вы должны принять во внимание, что мой отец был интеллектуальным виртуозом. И каждая мысль, проносящаяся у вас голове, скорее всего, уже была обдумана им. Вы следуете именно по тому пути, который он для вас наметил.

Флинт откинулся в кресле:

– Вы думаете, это был своего рода двойной блеф? Он создал невозможное преступление, чтобы скрыть тот факт, что это вообще не было преступлением?

Она пожала плечами:

– Детектив здесь вы. Все, что я могу вам сказать, это то, что мой отец мертв. Но случай Человека-змеи имеет определенную симметрию с нынешними обстоятельствами, вы не находите? Он перерезал себе горло, инспектор. Одиночная поперечная рана, нанесенная лезвием бритвы, но жестокость, дикость этого удара была достаточной, чтобы почти обезглавить его. Можете ли вы представить, какие муки могли бы побудить кого-то совершить над собой такую мерзость?

– Нет, – сказал Флинт с нарочитой торжественностью. – Боюсь, что не могу.

– А вот мой отец мог, – ответила Лидия. – Возможно, вам стоит подумать об этом.

Вскоре они оставили Лидию в покое. Очевидно, ей больше нечего было им сказать.

– Я хочу поговорить с экономкой, – тихо сообщил Спектор Флинту, когда они вышли из кабинета.

Они нашли ее на кухне. Она изо всех сил старалась сделать вид, что события предыдущей ночи прошли как страшный сон. Суетилась, вытирала пыль, кипятила чайник и вообще пыталась выглядеть занятой.

Лицо Олив Тернер можно было назвать мягким: темные, глубоко посаженные глаза и слегка изогнутая верхняя губа придавали ей вид почти библейского спокойствия. Ей было около пятидесяти, она была бездетной вдовой и носила бесформенные платья и шерстяные кардиганы, а волосы у нее были уложены в тугие локоны. В ее внешности и повадках чувствовалась скромность, с которой резко контрастировал акцент Восточного Лондона, известный среди ее друзей под ласковым названием «говор торгашки рыбой».

Наконец убедив ее сесть за кухонный стол. Спектор осторожно начал допрос:

– Вам нравится хозяйка?

– Мисс Рис? Конечно, она милая и умная молодая леди.

– Она сказала нам, что вчера вечером встречалась со своим молодым человеком, это правда?

– Да. Он звонил днем.

– По телефону?

– Да.

– И вы с ним разговаривали?

– Да. Мисс Рис не захотела с ним говорить, поэтому я передала ему сообщение от нее.

Спектор нахмурился:

– Вам не показалось это странным?

– Ну да, раз уж вы об этом заговорили. Но ведь она странная девушка. Ее трудно понять, понимаете, о чем я?

– Она не выглядела сердитой?

– Немного. Но она всегда выглядит слегка раздраженной. У нее такая натура. Сами знаете этих европейцев, прости их господи.

– Но она не подала никаких признаков плохого настроения, когда он приехал за ней?

– Меня не было рядом, сэр. Я была на кухне, готовила обед для доктора.

– Что он ел?

– Говядину, сэр. С картошкой.

– Все съел?

– Да, сэр. И сыр, который я принесла ему на ужин.

– Теперь, миссис Тернер, я собираюсь задать вам вопрос. И я не хочу вас тревожить, но мне нужно, чтобы вы были честны и ответили как можно подробнее.

Миссис Тернер сглотнула:

– Все что угодно, чтобы помочь.

– Мне нужно, чтобы вы рассказали мне о человеке, который приходил в дом вчера вечером.

Глаза миссис Тернер потемнели, как грозовое небо:

– Все, что я могу сказать вам, сэр, это то, что я надеюсь, что пока жива, никогда больше не увижу его.

Спектор и Флинт спешно покинули Доллис-Хилл. Спектор утверждал, что увидел все, что ему было нужно. Но в то же время он не выглядел удовлетворенным.

– Ну, и что мы будем делать дальше? – спросил Флинт, когда они вернулись в машину.

Спектор обдумал вопрос:

– Вы упоминали что-то о телефонном звонке?

– Вы имеете в виду Флойда Стенхауса? Пациента А? Он звонил Рису домой и говорил с доктором по телефону за минуту или две до убийства.

Спектор кивнул:

– Хорошо. Его мы и посетим следующим.

И они уехали.

Флойд Стенхаус жил (когда не гастролировал по миру с прославленным филармоническим оркестром) в элегантной квартире в стиле ар-деко в жилом комплексе Дюфрейн-Корт, недалеко от Крэнли-Гарденс. Фасад здания напоминал мрачные строения из фильмов Мурнау[3].

Дюфрейн-Корт представлял собой шестиэтажное здание из шестидесяти квартир. Его изогнутый фасад выходил на площадь Квотерхаус и был выполнен в современном стиле ар-деко. Здание было построено из бежевого кирпича и украшено двухарочными окнами в стиле брутализма. Роскошная резиденция, где человек мог потеряться или спрятаться от мира. Стенхаус жил на четвертом этаже. Спектор стоял на тротуаре у входа, смотрел вверх и пытался определить, где находится его окно. Тщетная попытка, поскольку оказалось, что квартира Стенхауса выходила на мощеный двор в задней части здания и не была видна с улицы.

Спектор и Флинт вошли в облицованное мрамором фойе. Флинт целеустремленно направился к стойке дежурного, где тот рассматривал двоих мужчин, не отрываясь от своего журнала.

– Могу я вам помочь, господа? – спросил он.

– Можете, – сказал Флинт, кладя на стойку полицейское удостоверение. – Мы здесь, чтобы поговорить с Флойдом Стенхаусом.

– Он ожидает вас, сэр? – Парень был невозмутим.

Флинт наклонился вперед, и его локти смяли листы журнала:

– Не дурите. Где он?

– Квартира 408. Четвертый этаж.

Спектор тоже наклонился поближе:

– А как вас зовут, сэр?

Портье сделал такую комичную паузу, как будто ему впервые задали такой вопрос:

– Ройс. Зовут меня Ройс.

Спектор щелкнул пальцами и достал визитную карточку прямо из воздуха:

– Число, Ройс. От одного до десяти. Называйте быстрее.

Ошеломленный парень сказал:

– Семь.

– Ах, – обрадовался Спектор. – Я так и думал, – и перевернул карточку пальцами, обнаружив на ее нижней стороне цифру семь, написанную от руки. И отдал ее портье. – Оставьте себе, Ройс, как сувенир на память об этом дне. – И тут он удалился.

– Что это было? – спросил Флинт, пока они шли к лифту.

– Элементарно, простите мне такое клише. Пятнышко графита под ногтем большого пальца.

– Нет. Я имею в виду, почему вас интересует портье?

– Надменность. Это болезнь, распространенная среди портье в элитных многоквартирных домах. Время от времени я сбиваю с них спесь.

Флинт начал замечать кое-что интересное в Джозефе Спекторе. «Старик», казалось, становился старше или моложе в зависимости от того, с кем он разговаривал. В зависимости от того, что в данный момент давало набольшее преимущество. Это была тонкая, почти незаметная трансформация, но чертовски эффективная. Его плечи откидывались назад, позвоночник выпрямлялся. Он вырастал на три дюйма или около того в высоту. Но что еще более тревожно – даже его лицо становилось моложе. Складки исчезали, а бледные глаза становились глубже. Трость с серебряным наконечником превращалась в не более чем стильный аксессуар.

А иной раз он сморщивался и усыхал, и его физическая слабость становилась еще более выраженной. В его голосе могла даже появиться неприятная дрожащая нотка. Поистине поразительно. Он мог постареть на десятилетия на ваших глазах. Во многих отношениях это был самый захватывающий его трюк, который Флинт когда-либо видел.

Мальчишка-лифтер выглядел так, будто сбежал из дорогого американского отеля. На нем была красная униформа с золотой отделкой, а на голове – маленькая шляпа-таблетка, закрепленная на подбородке ремешком. Ему было лет шестнадцать, и он весело покачивался на носочках, впуская двух джентльменов в свои владения.

– У вас здесь живут друзья? – дружелюбно спросил он, когда они направились наверх.

Флинт посмотрел на мальчика и сжал челюсть. Спектор же был куда более разговорчив:

– Мы пришли навестить джентльмена, который живет на четвертом этаже. Мистера Стенхауса.

– Ааа, – сказал мальчик. – Ну, это все объясняет.

– Что объясняет? – резко спросил Флинт.

– Вы пришли забрать его, да? Я всегда говорил, что он чокнутый.

– Почему вы так говорите?

– Он… как это называется? Затворник. Боится мира и всего, что в нем есть. Как такой человек выживает в Лондоне, мне невдомек.

– Как вас зовут, молодой человек?

– Пит Хоббс, сэр.

– И как долго вы здесь работаете?

– Около года, сэр.

– А есть что-нибудь конкретное, что вы можете сказать нам о его поведении?

Пит Хоббс прищурил глаза и посмотрел вдаль, изображая глубокую задумчивость:

– Он очень закостенел в привычках. Например, на прошлой неделе мы пригласили ребят для ремонта лифта. Черт возьми, можно было подумать, что это конец света. Мистер Стенхаус был в ярости и громко жаловался на стойке дежурного на неудобства.

– Что-нибудь еще?

– Скупой, не любит давать чаевые. Играет на своей чертовой скрипке в любое время суток, простите мне мой французский.

Флинт и Спектор обменялись шутливыми взглядами.

– И это все? – уточнил Флинт.

– При всем уважении, сэр, я думаю, этого вполне достаточно.

Лифт с грохотом достиг места назначения. Пит открыл дверцу и стоял в ожидании, пока его пассажиры выйдут. Уже собираясь уходить, Спектор протянул ему полкроны.

– Очень мило с вашей стороны, сэр, – сказал парнишка. – Благослови вас Господь.

– Ну, что вы думаете? – тихо спросил Спектор у Флинта, пока двое мужчин шли бок о бок по коридору.

– Я думаю, что этот Стенхаус – подходящий кандидат на лечение у Риса.

Они постучали в дверь квартиры 408.

– Кто это? – спросили изнутри.

– Инспектор Флинт, сэр. Скотланд-Ярд.

Дверь приоткрылась. Человек, который их встретил, пациент А, оказался совсем не таким, как ожидал Спектор. Во-первых, он был высоким. Все эти разговоры об эмоциональной хрупкости навеяли Спектору образ крошечной фигуры, шмыгающей среди теней. Но парень оказался выше шести футов ростом, слегка сутулым и угловат. Он был таким же мрачным, как и здание, где он обитал.

Его лицо, круглое, как обеденная тарелка, было довольно красивым, но без изюминки. Такое лицо мог бы нарисовать маленький ребенок, если бы ему поручили изобразить супергероя или кинозвезду. Но ему не хватало четкости и выразительности, а близко посаженные темные глаза слишком часто моргали.

– Полиция? Что вам нужно?

– Полагаю, вы были пациентом доктора Ансельма Риса?

Стенхаус резко вдохнул.

– Были…’ – повторил он.

– Да, боюсь, что с доктором Рисом кое-что случилось. Его убили.

Какой бы реакции Спектор ни ожидал, она не последовала. Стенхаус просто посторонился, чтобы пропустить их в квартиру.

– Мне жаль сообщать вам эту новость, сэр, – продолжил Флинт. – Это случилось прошлой ночью.

– Убили, – повторил Стенхаус, произнося это слово с почти осязаемым наслаждением.

– И поэтому естественно, нам нужно опросить всех пациентов покойного доктора. Чтобы получить представление о том, кто мог хотеть ему зла.

И тут плотину прорвало: Стенхаус испустил поток неудержимого многословия:

– Джентльмены, вы должны меня извинить, я не привык принимать посетителей в такой час, и новости, которые вы принесли, не только шокируют, но и сильно беспокоят меня, это ужасное преступление, чудовищное, и я хочу, чтобы вы знали, что я сделаю все возможное, чтобы помочь вам поймать этого мерзавца, что угодно, только попросите; понимаете, доктор Рис был для меня героем, кумиром, единственным человеком, которому я мог доверить свои мечты, секреты и ужасы своего несчастного мозга…

Флинт прервал его:

– Это случилось вчера ночью, около полуночи. Где вы были в это время?

Стенхаус замер.

– Около полуночи, – повторил он. Это повторение звучало как тревожный тик. – Я был здесь в полночь. В постели.

– Есть кто-нибудь, кто мог бы это подтвердить?

У Стенхауса дернулось веко:

– Что вы хотите этим сказать? Я говорю вам правду. Я был здесь, в постели. На самом деле, я… – Тут он запнулся.

– Да? – Спектор внимательно посмотрел на него.

– Незадолго до двенадцати я… позвонил по телефону.

– Что вы можете рассказать нам об этом звонке?

– Меня уже долгое время мучают кошмары. Но не обычные. Я боюсь сумерек. А доктор Рис помогал мне справиться со страхом. Вчера вечером я лег спать около одиннадцати. Мне приснился особенно тревожный сон, от которого я проснулся около половины двенадцатого. Меня так это расстроило, что я сразу же позвонил самому доктору. Признаюсь, это было импульсивно с моей стороны. Но мне нужно было с кем-то поговорить.

– Итак, вы говорили с доктором в половине двенадцатого. И как он вам показался?

– Совершенно нормальным. Он был немного возмущен тем, что я позвонил ему так поздно, что, признаюсь, вполне объяснимо.

– Итак, еще раз, – сказал инспектор, – у вас нет способа доказать, что вы были здесь один весь вечер?

Стенхаус был оскорблен:

– Вы можете спросить у лифтера Питера. Он скажет вам, что я вообще никуда не выходил.

– Ну, он скажет нам, что вы не ездили на лифте. Но, конечно, в таком большом современном здании, как это, есть и лифт, и лестница?

Стенхаус произнес сквозь зубы:

– Тогда поговорите со швейцарами. Или с ночным дежурным. Они скажут вам, что я никуда не выходил. Что я был здесь всю ночь. И кроме того, у вас должна быть запись телефонного звонка.

Флинт кивнул.

– Пожалуйста, не поймите неправильно, – произнес он неожиданно примирительным тоном, – нам просто нужно установить все факты. Я не хотел вас обидеть.

– Вам следует быть осторожным в том, как вы разговариваете с людьми. Из всех людей на свете я бы никогда не сделал ничего, что могло бы навредить доктору Рису. Воистину, он был единственным, кто мог бы мне помочь. Он был благородным человеком, как и все жители Вены. Я был там однажды с оркестром. Чудесный город.

– Ваш телефонный разговор, – перебил Спектор, возвращая разговор в нужное русло, – можете ли вы рассказать нам что-нибудь конкретное из того, что сказал вам доктор? Что-нибудь необычное или выделяющееся?

Стенхаус погрузился в размышления:

– Он укорил меня за столь поздний звонок. Но согласился, что сам сон интересен. Записал его, чтобы мы обсудили эту тему позже. И пригласил меня зайти завтра – то есть сегодня.

– И что это был за сон?

– Какое это имеет отношение к чему бы то ни было?

Спектор смущенно улыбнулся:

– Просто праздное любопытство. Я уверен, что это не имеет никакого отношения к делу.

– Этот сон касается только меня и доктора Риса. Я не хочу обсуждать его с вами. И вы не можете принудить меня к этому без ордера.

– Даже с ордером, – добавил Флинт, – я думаю, нам будет трудно.

– Хорошо. А теперь, пожалуйста, оставьте меня в покое. Я неважно себя чувствую.

– Вы недавно делали ремонт, мистер Стенхаус? – спросил Спектор, оглядывая квартиру. Его взгляд привлек маленький круглый будильник у окна. Любопытное место для него, подумал он. Стенхаус склонен засыпать у окна?

– Ремонт? С какой стати?

– Мне показалось, что я чувствую запах краски.

– Обонятельная галлюцинация, – ответил Стенхаус. – Здесь вам может помочь психиатр.

Флинт и Спектор вскоре покинули квартиру, как раз когда Стенхаус угощался скотчем с подноса на шкафчике рядом. Стенхаус выпил его одним залпом, и когда он поставил стакан на место, тот не зазвенел, а тихо приземлился на мягкое резиновое покрытие.

Когда они выходили из Дюфрейн-Корт, Флинт заглянул на стойку дежурного.

– Вчера вечером была ваша смена? – спросил он портье.

– Моя, – ответил Ройс.

– А вы видели Флойда Стенхауса в течение вечера?

– Мистера Стенхауса? Не было такого.

– Он вообще не спускался в холл?

– Я не видел. Насколько я помню, в тот вечер он выступал на концерте. Он вернулся домой около десяти часов.

– Он сразу поднялся к себе?

– Да, сэр.

– И больше не спускался?

– Нет, сэр.

– Есть ли другой способ, которым он мог бы незаметно выйти из здания?

– Я бы сказал, что нет. Он должен был бы пройти через кухню либо через прачечную. Там бы его заметили. Я знаю, что в этих двух комнатах всю ночь работал персонал.

Флинт удовлетворенно кивнул. Они вышли из здания.

– Итак, что у нас есть? – задал вопрос инспектор.

– Несколько разрозненных нитей. Например, картина Бенджамина Тизела, которую, очевидно, украла Делла Куксон, хотя мы понятия не имеем, как именно она утащила ее у всех из-под носа.

– Ммм. А что насчет всей этой ерунды с Человеком-змеей?

– Трудно сказать. Сходство между двумя смертями трудно игнорировать, даже если их разделяют страны и десятилетия. Но пока мы не узнаем больше о деле Змеи, будет трудно что-то понять. Например, вы не думали о том, что у этого человека могли остаться родственники, которые могли винить Риса в самоубийстве бедняги?

– А как насчет того, что сказала Лидия? Как вы думаете, ее отец был достаточно умен или безумен, чтобы осуществить подобный план самоубийства?

– Честно говоря, нет. Но я и раньше ошибался. – Спектор зашагал дальше.

– Тогда что дальше? – спросил Флинт через некоторое время. – Делла Куксон?

– Пока нет. Мы встретились с пациентом А. Мы оба виделись с пациенткой В. Пришло время встретиться с пациентом С, как вы считаете?

– Печальная правда заключается в том, – начала Розмари Уивер, – что мой муж в последнее время просто сам не свой.

Они сидели у нее в гостиной с оливково-зеленой отделкой и сырой и затхлой атмосферой, и Джозеф Спектор подумал, что он едва ли видел более уродливую комнату в своей жизни. Уиверы жили в Хэмпстеде, по случайному совпадению всего в паре улиц от Бенджамина Тизела.

Розмари Уивер, улыбаясь, разлила чай. После унылого утра день выдался солнечным и бодрящим. Прошедший ночью дождь оставил в воздухе прохладную свежесть.

– В каком смысле «сам не свой»? – спросил Спектор.

– Тихий. Подавленный. А в последнее время он признался мне в том, что испытывает странный страх.

– Это какой?

Она наклонилась вперед. И понизила голос до шепота:

– Что он может потерять рассудок.

Спектор и Флинт переглянулись.

– Могу вас заверить, – упорствовала Розмари, – что я сама никогда в это не верила. Клод всегда был подвержен тревоге. А в последнее время у него столько забот.

– И поэтому он начал консультироваться с доктором Рисом?

– Это предложила я. Я занимаюсь делами мужа. И я организовала их знакомство. И внимательно слежу за его успехами.

– Ваш муж когда-нибудь проявлял то, что можно было бы назвать склонностью к насилию?

Миссис Уивер откровенно рассмеялась:

– Джентльмены! Мой муж – самый доброжелательный человек на свете. Пусть эти его романы не вводят вас в заблуждение. Он ловко умеет нагнетать ужас и страх, но в реальной жизни это хорошо воспитанный английский джентльмен. Довольно застенчивый и непритязательный. Он не любит быть в центре внимания.

– И где он сейчас, позвольте спросить?

– В саду. Но скоро вернется.

– Понятно. А пока у меня есть еще один вопрос.

– Конечно, какой?

– Вы знаете, где был ваш муж вчера вечером?

Улыбка на ее лице растягивалась, пока не превратилась в маску:

– На встрече со своим издателем. Но, конечно, вы не имеете в виду, что подозреваете моего мужа в причастности к смерти доктора? – Поймав взгляд Флинта, она пояснила: – Мы с мужем прочли новость в утренних газетах.

– Мы обязаны провести расследование по всем направлениям, мадам, – произнес Флинт с привычной для него напыщенностью. – И кто же этот издатель?

– Твиди его фамилия. Мне он никогда не нравился. Довольно вульгарен, как обычно бывает с этими нуворишами.

В этот момент, к всеобщему облегчению, в комнату вошел Клод Уивер. В отличие от Флойда Стенхауса он был более спокоен и сдержан. Пиджака на нем не было, а изо рта свисала сигарета. Он был лысоват и костляв, но лицо было не лишено некоторой румяной привлекательности. Он не выглядел испуганным присутствием двух незнакомцев.

– О, – произнес он.

Знакомство состоялось, и писатель быстро вник в ситуацию. Он сидел рядом с женой, медленно кивал и стряхивал пепел с сигареты в пустую чашку.

– Ваша жена сообщила нам, что вчера вечером вы были на встрече с издателем, – подсказал Флинт.

– Верно. С Твиди.

– Понятно. – Флинт сделал пометки в своем блокноте. – И вы уже некоторое время посещали сеансы психотерапии доктора Риса?

Уивер прочистил горло и впервые напрягся:

– Ну, да. Но это не то, что мне хотелось бы обсуждать.

– Я могу гарантировать вам абсолютную конфиденциальность. Наша единственная задача – поймать убийцу доктора. Во время ваших бесед с доктором вы узнавали какие-либо подробности его личной жизни?

– Никаких. Он был профессионалом. Занимался только делом.

– Я знаю, что это маловероятно, но не говорил ли он вам когда-либо что-нибудь вроде того, что он опасается за свою жизнь или что у него есть враги?

– Разве это возможно? Он едва ступил на английскую почву. Я рискну предположить, что единственными людьми, с которыми он сталкивался, были его пациенты и члены его семьи.

– Вы когда-нибудь встречали его дочь?

– Да. Однажды столкнулся с ней в коридоре. Она очаровательная молодая женщина, – сказал он, решительно отводя взгляд от жены, а затем добавил: – Хотя и немного взбалмошная.

– Она показалась вам человеком, способным на насилие?

– Послушайте, – заговорил Уивер, наклоняясь вперед и опираясь локтями на колени, – если я что-то и понял из сеансов с бедным доктором Рисом, так это то, что кто угодно способен на что угодно.

В этот момент вмешалась миссис Уивер:

– Моему мужу в последнее время приходится непросто. Его психическое здоровье не на высоте.

Уивер прочистил горло:

– Жена считает необходимым защищать меня. Но правда в том, что я смирился со своими ограничениями. Я человек, склонный к одиночеству. Это может создавать трудности на таком карьерном пути, как мой. Но с другой стороны, это может и давать большие преимущества. Доктор Рис показал мне, что я могу достичь приемлемого компромисса с самим собой.

– Но речь не только о мизантропии, – вклинилась миссис Уивер. – Скажи им, Клод.

Уивер вздохнул. Минуту он сидел, собираясь с мыслями:

– Вы когда-нибудь слышали о «диссоциативной фуге»?

Флинт медленно покачал головой. Спектор уточнил:

– Вы имеете в виду провалы в памяти?

– Именно. – Он взял себя в руки и продолжил: – Это то, что я испытываю в течение последнего года. И нет нужды говорить, что это очень тревожит.

– Хотя это не редкость, – заметил Спектор, – особенно среди писателей. Без сомнения, вы помните миссис Кристи, которая исчезла на одиннадцать дней и вернулась без памяти? Это было, кажется, в 1926 году. Примерно в то время, когда она опубликовала «Убийство Роджера Акройда». Ходили предположения, что это рекламный трюк для продвижения книги.

– Акройд? – переспросил Флинт. – Да, я читал эту книгу. Подумал, что это полное надувательство.

– Правда? – рассеянно промолвил Спектор. – А я склонен считать ее шедевром.

– Мы знакомы с миссис Кристи, – заговорила Розмари. – Они с моим мужем занимают довольно высокое положение в Детективном клубе.

– Как проявляется эта ваша фуга? – спросил Спектор, наклонившись вперед и как будто впервые заинтересовавшись разговором.

– Это началось в январе прошлого года, – объяснил Уивер. – Я оказался в Бермондси, не понимая, как я туда попал. Я должен был встретиться с Твиди, но, очевидно, так и не доехал до него. Когда я пришел в себя, то обнаружил в кармане билет на поезд, а также спичечный коробок из «Робинсона». Ну, знаете, мужской клуб. Естественно, я был обеспокоен этим и попытался проследить свои перемещения. Но мне это не удалось. Я не смог найти никого, кто бы меня встречал или разговаривал со мной. Эти несколько часов потерялись. Просто исчезли.

– И такое повторялось?

– Несколько раз. Это всегда было совершенно безобидно. Скорее, как если бы я выпил и проснулся на следующее утро с раскалывающейся от боли головой. Но я не пью. Так что эти состояния фуги нанесли большой ущерб моему душевному спокойствию. Не говоря уже о беспокойстве, которое они причиняли моей жене. Я не мог писать. Не мог думать. Не мог далеко уехать или что-то планировать из страха снова забыть, что я делал.

Флинт прочистил горло:

– Для полной ясности, сэр, вы знаете, где находились, когда был убит доктор, я полагаю?

Уивер вернулся к легкому и шутливому тону, которое было для него самым обычным:

– Думаю, это я могу гарантировать, инспектор. Моя добросовестность исключительна. Но вы же в любом случае все проверите.

Флинт осторожно улыбнулся ему в ответ:

– Можете не сомневаться, сэр.

– Все это так запутанно, – покачал головой Флинт, когда они выходили из дома Уиверов, – что я почти склонен поверить в версию о самоубийстве.

Джозеф Спектор откровенно рассмеялся:

– Ах да, версия о самоубийстве. Это, конечно, теория с фантазией, надо отдать ей должное. Но не очень практичная. Вы заметили, что Лидия не смогла объяснить исчезновение орудия убийства? Или то, как мужчина-«посетитель», очевидно, вышел из дома и не вернулся? Если посетителем был сам Риис, то как он вернулся в комнату? Он не мог сделать это через французское окно; ливень был еще в разгаре, и он оставил бы следы на грязи.

Инспектор надулся:

– Не ругайте меня, старина. Это не моя теория. Но я должен сказать, что она лучше, чем все, что мы с вами придумали до сих пор.

– Кое-что интересное в ней есть, – задумчиво добавил Спектор, – насчет этого Человека-змеи. Между этими случаями есть определенная симметрия – по крайней мере, на первый взгляд. Мне нужно будет почитать об этом.

– Вот, – Флинт протянул ему книгу в кожаном переплете, которую им одолжила Лидия. – Возьмите. У меня нет ни малейшего намерения это читать. – Спектор взял книгу и сунул ее в карман пиджака. – Еще одна загадка, – продолжал Флинт, – какого черта Лидия Рис нашла в Маркусе Боумане. Этот человек – полный тупица.

– Что ж, я не думаю, что мы когда-нибудь поймем человеческое сердце. Я фокусник, но ни одна из моих загадок не была столь долговечной и неразрешимой, как эта.

– Дело не в его чековой книжке, это я могу сказать вам точно. Боуман унаследовал большое состояние, но он расточителен и малообразован. Он учился в Оксфорде, но, судя по моему опыту, образование – это нечто большее, чем просто ежедневное посещение занятий. Боуманы – старинный род. И их трастовый фонд помог ему преодолеть множество проблем в последнее время.

– Какого рода проблем?

– Он склонен к транжирству. Вы видели его большую желтую машину? Наверное, вас не удивит и то, что он азартный игрок. Играет в покер. Вернее, проигрывает. Он не выигрывал значительных сумм уже около шести месяцев. А его проигрыши все увеличиваются.

– Хм, в таком случае его внезапное желание жениться на богатой дебютантке имеет какой-то смысл. – Спектор задумался.

– Но это все равно не объясняет его привлекательность для нее. Что он может предложить такой женщине, как Лидия Рис?

– Бросить вызов ее отцу, я полагаю. Он – вульгарный продукт загнивающего высшего класса. Без имени он был бы никем. У него нет ни образования, ни навыков, ни ума. Он полная противоположность ее политическим убеждениям и интеллекту. Известно ли нам, как разделено имущество покойного доктора Риса в его завещании?

– Оно не разделено. Все достается Лидии. Все. Дом, деньги. Книги.

Спектор задумался:

– Итак, если мы предположим, что его убили из-за денег, то у нас остается один подозреваемый.

– Но у Лидии не было долгов. Она ни в чем не нуждалась.

– Если только, – предположил Флинт, – долги Маркуса Боумана не находятся в худшем состоянии, чем мы думали. Возможно, он хочет ускорить брак, чтобы получить наследство Лидии.

– Сомневаюсь, что она бы повелась на такой трюк, Флинт.

– Возможно, и нет. Но Маркус очень высокого мнения о себе. Я не сомневаюсь, что он также склонен переоценивать свои возможности. Возможно, он думал, что сможет убедить ее в том, что убийство ее отца – лучший вариант для них обоих.

– Что-то вроде двойного помешательства. Что ж, случались и более странные вещи. А как насчет алиби?

– Насколько я могу судить, каждый из них обеспечивает алиби другого. Найти в них слабое место не составит труда.

Полицейская машина доставила обоих мужчин в Скотланд-Ярд. По дороге Флинт был тих и угрюм и смотрел в окно. Спектор погрузился в книгу.

Эта серия подробных историй болезни была краеугольным камнем психологического реноме Ансельма Риса. Впервые на английском языке она вышла примерно в 1925 году в роскошных кожаных переплетах и стала обязательным чтением в салонах Парижа, Лондона и других культурных столиц. Помимо теоретических изысканий там было много сплетен о сексуальной жизни анонимных пациентов. Ведь было широко известно, что все пациенты доктора – люди высокородные и образованные. Люди с репутацией, а иногда и с большой властью. Но кто они такие, было неизвестно. Рис без стеснения делился самыми интимными подробностями их детства и сексуальной жизни, но никогда бы не раскрыл их личности. Поэтому им были даны неофициальные кодовые имена, обычно связанные с природой их неврозов. В английском переводе рассказывается о «мисс Маффет», чья арахнофобия возникла из-за неприятного случая в детстве. Также упоминается «портновский манекен» – взрослый мужчина, которого никак не могли уговорить явиться на дебютантский бал из-за случая в юности, когда его застали за примеркой корсетов матери.

А потом появился Человек-змея.

– Я не понимаю, какое отношение этот человек может иметь к убийству, – размышлял Флинт. Возможно, он разговаривал сам с собой. – Мы ведь говорим о человеке, который умер много лет назад, не так ли? Он даже не был англичанином. И кроме того, откуда Лидии так много о нем известно? Ей было всего десять лет, когда все это случилось.

– Вы забываете, что Лидия была ученицей доктора Риса, а не только его дочерью. Она изучала его неудачи наряду с его триумфами, так что можно сказать, что она знает их так же хорошо, как и сам покойный доктор.

– Но кроме причины смерти которая, я должен признать, является чем-то из ряда вон выходящим, ничто больше не связывает эти две смерти. Это другая страна. И все это произошло так давно.

– Да, вы правы. Но мы имеем дело с одержимыми, инспектор. Вы должны помнить об этом. А для них время ничего не значит.

К тому моменту, как они добрались до Скотланд-Ярда, Джозеф Спектор уже закончил чтение. Пока они поднимались по лестнице, он изложил инспектору суть дела:

– Покойный доктор Рис был превосходным писателем. За несколько абзацев он может заставить вас почувствовать себя так, как будто вы сами сидите у него в кабинете. Теперь я знаю о Человеке-змее гораздо больше, чем бедняга знал о себе сам. Но и не знаю его имени. А это единственная информация, которая нам нужна, если мы хотим связать эти два дела воедино.

– Значит, вы думаете, что связь есть?

– Либо так, либо кто-то хочет, чтобы мы поверили в существование такой связи. Но в любом случае, чем больше мы знаем о Человеке-змее, тем лучше.

– Мне кажется, что мы ищем какого-то необычного человека. Кого-то, кто не совсем вписывается в обычную жизнь. Вы абсолютно уверены насчет Деллы Куксон?

– Я могу гарантировать, что она была у Бенджамина Тизела примерно до одиннадцати. Но дом Тизела находится в Хэмпстеде, поэтому ей потребовалось бы полчаса, чтобы добраться до Доллис-Хилл на такси.

– М-м-м, – Флинт был озадачен. – Затем она отправилась прямо с шикарной коктейльной вечеринки к своему психиатру. Предположительно, сделав небольшой крюк, чтобы спрятать украденную картину в какое-то тайное место. Как вы думаете, почему она появилась в Доллис-Хилл?

– Понятия не имею. Вы спрашивали ее?

– Конечно, мы ее спрашивали. Но я спрашиваю, что думаете вы. Вы обладаете определенной проницательностью в этих вопросах.

Спектор улыбнулся:

– Очень любезно с вашей стороны. И неважно, виновна она или нет, украденная картина – это совершенно другая проблема. А что касается ее визита к Рису, может быть, это была заранее назначенная встреча?

Флинт покачал головой:

– В записных книжках доктора нет ничего, что указывало бы на это. Хотя мы знаем, что он кого-то ждал.

– Верно. Вы предположили, что тот таинственный незнакомец все это время был тем самым предполагаемым посетителем доктора. Хотя на самом деле, возможно, его визит был неожиданным, а вот Деллу он ждал с самого начала.

– Но, конечно, Риз сказал бы Олив Тернер, если бы Делла была его посетителем?

Спектор пожал плечами:

– Возможно. А может и нет.

И на этом, похоже, разговор был окончен.

– Я тут подумал, – начал Флинт, – и мне пришло в голову, что единственный, кто действительно странно выглядит во всей этой истории, это Маркус Боуман.

– Да, я понимаю, что вы имеете в виду.

– Он финансист, что в переводе означает, что он ничего особенного не делает. Щеголь. Проводит большую часть времени за выпивкой и игрой в гольф. Его отношения с Лидией Рис довольно загадочны, но меня также приводит в недоумение, зачем ему вообще лезть в дела психиатров, художников и прочей богемы.

– Ну, я согласен, что трудно понять, чем он привлекает Лидию Рис. Разве что это юношеская блажь. Полагаю, разумнее всего предположить, что он абсолютная противоположность ее отцу. Полный антипод чопорному интеллектуалу.

– Точно. – Флинт помахал пальцем, как будто его помощник наконец-то высказал полезную мысль. – Может быть, в этом что-то есть, как думаете?

– Трудно сказать. Я не буду знать наверняка, пока не встречусь с самим Боуманом.

– Что ж, вам повезло, – сказал Флинт, – потому что он ждет нас у меня в кабинете.

Встреча была назначена накануне вечером. Маркусу Боуману, который был твердо убежден, что не может оставаться в доме в Доллис-Хилл под одной крышей с трупом, разрешили уйти при условии, что он явится в Скотланд-Ярд для дачи полных показаний на следующее утро. Само собой разумеется, его не устраивала встреча, назначенная на девять утра, и ему удалось выторговать отсрочку до 12 часов дня. Было 12:30, когда он наконец приехал.

Он расположился в кабинете Флинта, развалившись на стуле, словно это место принадлежало ему. Флинт встал, сложив руки на груди, как хозяин своих владений. А Спектор незаметно сел в углу, перебирая колоду карт, но впитывая каждое слово.

– Вы когда-нибудь встречались с пациентами доктора Риса? – спросил Флинт.

– Не имел удовольствия. Но я уверен, что они любопытные ребята. – В его тоне прозвучал намек на шутку.

– Вы никогда не сталкивались ни с кем из них, когда приходили или уходили из дома?

– Не знаю, откуда у вас такие идеи, но я редко «приходил и уходил» из Доллис-Хилл. По правде говоря, я не думаю, что старый Ансельм особенно меня любил.

– Вот как? Но вы заезжали к ним домой после помолвки с Лидией?

Боуман пожал плечами:

– В основном чтобы забрать ее. Ужин и выпивка, все в таком духе, понимаете.

– Вы когда-нибудь встречали Деллу Куксон?

– Деллу…?

– Куксон.

– Актрису, что ли? Не думаю. Хотя, раз уж вы об этом заговорили, видел ее в спектакле недавно.

– Она была пациенткой покойного доктора. Вы хотите сказать, что никогда не встречали ее в доме во время своих визитов?

Боуман снова мягко пожал плечами:

– По правде говоря, старина, мне трудно вам ответить. У меня, видите ли, нет памяти на лица.

Флинт внимательно и без сочувствия изучал его:

– А как насчет Флойда Стенхауса?

– Нет. Почти уверен, что запомнил бы любого с таким имечком.

– А Клода Уивера?

– Это который писатель? Кажется, я помню, как Лидия болтала об одной из его книг. Триллеры и кровавые убийства, это в его вкусе. Может быть, вам стоит спросить его, кто убил бедного старика?

– Но вы никогда не встречались с ним?

– Боюсь, я не очень интересуюсь литературой. Никогда не любил читать. Думаю, это началось еще во времена учебы в школе. Они пытаются вбить любовь к книгам палкой. А это только отталкивает, вы не находите?

– Не мне говорить, сэр, – ответил Флинт. Но по правде говоря, в этом вопросе он мог посочувствовать Боуману. – Может быть, вы расскажете мне вот что, сэр: как вы вообще познакомились с Лидией Рис?

Боуман откинулся на спинку кресла, погружаясь в историю, которой он был более чем счастлив поделиться:

– Это было в клубе «Пальмира» в Сохо, возможно, вы его знаете? Оживленное местечко. Прекрасная музыка.

– Вас познакомили?

– Скорее, мы просто столкнулись друг с другом. Буквально, как мне кажется, хотя память у меня не очень хорошая.

– И вы собираетесь пожениться?

– В новом году, если все будет хорошо.

– Поздравляю. – Флинт перехватил взгляд Спектора и подмигнул ему. – А теперь расскажите мне, как вы провели вчерашний вечер?

– Мы ездили в «Савой». Там был чудесный ужин. Палтус.

– А потом?

Боуман скорчил гримасу, делая вид, что вспоминает:

– После этого мы поехали в «Пальмиру». Теперь мы там завсегдатаи. Много счастливых воспоминаний.

– Ага, – поддакнул Флинт. – И как долго вы там были?

– Пока не вернулись домой. Во сколько это было, я не могу сказать точно.

– И вы были вместе все это время?

– Конечно, были. На что вы намекаете?

Флинт упорствовал:

– И вы нигде не останавливались по пути?

– Нет. Не останавливались. Мы взяли такси от «Савоя» до «Пальмиры». А потом на другом такси из «Пальмиры» вернулись в Доллис-Хилл, чтобы отвезти Лидию домой и забрать мою машину.

– Полагаю, вы не помните номер такси, которое привезло вас обратно в Доллис-Хилл?

– Послушайте, что все это значит? Кто-то кокнул старика. И это все очень печально и все такое, но стоит ли оно всей этой шумихи?

– Я не уверен, что ваша невеста одобрила бы такой взгляд на этот вопрос, мистер Боуман.

– Это правда, она может и не одобрить, – согласился молодой человек. А затем добавил более тихим голосом, как будто говоря с самим собой: – А может, и одобрить.

Бармен в клубе «Пальмира» был на удивление приветлив, когда Флинт и Спектор вошли в дверь. А ведь за свою долгую историю существования клуб не раз становился свидетелем полицейских рейдов. Но парень быстро снабдил их выпивкой (разумеется, за счет заведения) и опознал фотографии Лидии Рис и Маркуса Боумана:

– Да, они были здесь, определенно.

– Во сколько они приехали?

– Не могу сказать точно, но я обслужил их около десяти.

– После этого вы их видели?

– Конечно. Они пробыли здесь некоторое время, тут не ошибешься. Немного потанцевали и навели шороху на танцполе.

– Что за шорох?

– Да ничего такого. Немного подурачились, выпивши. Катались по полу в пролитом шампанском, как это обычно делают молодые люди.

Флинт бросил на Спектора косой взгляд:

– Это не похоже на Лидию.

– Нет, зато похоже на Маркуса Боумана.

К этому времени уже стемнело.

– Пойдемте, – сказал Флинт. – Мне нужно вернуться в Скотланд-Ярд и разобраться со всей этой чепухой. Вам нужно куда-нибудь?

– Домой, я полагаю, – ответил Спектор. – Мне нужно кое-что почитать.

В тот вечер, устроившись в кресле у камина в своем низеньком домике на Джубили-Корт, Спектор начал перечитывать записи, оставленные доктором Ансельмом Рисом.

Это были неопубликованные истории болезни, которые он уже с интересом просмотрел. Здесь не было змей. Это были рукописные записи, которые доктор вел с момента своего приезда в Лондон. Они касались пациентов А, В и С, и, расшифровав докторские каракули, он прочел следующее:

«Пациент А – человек с выдающимся музыкальным талантом – также обременен сильным чувством вины. Откуда берется это чувство? Я не могу найти ничего явного в его недавней личной истории, что могло бы возложить на него это психологическое бремя. Возможно, это груз его огромного музыкального мастерства (должен признаться, я сам являюсь его поклонником и приобрел несколько граммофонных записей его работ еще до встречи с ним). Насколько я понимаю, его родители были ничем не примечательны. Это делает его роль вундеркинда еще более удивительной. Но он социально неловок, затворник, не имеет особых романтических интересов (как я понимаю, у него была невеста, которая умерла несколько лет назад, но он не хочет об этом говорить).

Причиной, по которой он впервые пришел ко мне, были его кошмары – или, как он их называет, его «ночные демоны». Я убежден, что ключ к его травме лежит в этих снах. В центре внимания, по-видимому, находится его отец, который часто появляется как персонаж в картинах сна. Но сами ситуации настолько возмутительны, настолько причудливы, что, кажется, они почти не поддаются объяснению.

Почему этот молодой человек настолько иной? Его мозг – колыбель символов и идей. Они переплетаются и взаимосвязаны, но в то же время не имеют ни начала, ни конца. Возможно, изложение этих снов в письменном виде откроет их смысл».

– Клотильда, – позвал Спектор, – подойди сюда.

Его горничная подчинилась и терпеливо стояла, пока он искал в блокноте определенный отрывок.

– Послушайте вот это. – Он прочистил горло и начал читать вслух: – «Во сне я сижу у озера. Передо мной мольберт и наполовину законченный холст. Я пишу картину. Раннее утро, на поверхности воды легкий туман. И вдруг, словно удар кулаком в грудь, я ощущаю внезапный ужас. Я смотрю на свой холст и понимаю, что на нем изображено вовсе не озеро, а фигура в капюшоне, несущая фонарь. Фигура наблюдает за мной с холста. Я поднимаю глаза и вижу, что озеро неуловимо меняется. Над ним собираются облака, и они выглядят мрачно. Из воды медленно поднимается фигура. Она держит фонарь, который горит, но не дает света. Я не вижу ее лица. Но знаю, что она смотрит на меня. И в моем сердце так много страха».

Спектор закончил чтение вслух и захлопнул блокнот:

– Ну, Клотильда, что ты думаешь об этом?

Лицо служанки выглядело мягким в отблесках огня, но его выражение было своенравным. Эта девушка прислуживала Спектору, казалось, уже целую жизнь и все эти годы отличалась редкой молчаливостью.

– Это, – объяснил Спектор, – без фантазии названный «Первый сон» из записной книжки доктора Риса. Он приписывает его «пациенту А», он же Флойд Стенхаус. Что вы думаете об этом?

Но Клотильда промолчала, что, возможно, было мудрым решением.

В следующем разделе блокнота Спектор прочел:

«Пациентка В – это своего рода получеловек. Ее манера поведения при общении в социуме полностью фальшива, как будто у нее нет собственных импульсов или подлинных реакций. Ее единственный истинный инстинкт – это инстинкт выживания. В этом отношении можно сказать, что она рождена быть актрисой, что она играет всегда. Но за сыгранными эмоциями внутри остается чувство пустоты. Это чувство проявляется буквально: в то время как она наслаждается жизнью в комфортных условиях и даже в роскоши, она испытывает непреодолимую тягу к воровству. Она призналась, что впервые эта склонность проявилась в детстве. Она вспоминает, как стащила блестящую авторучку со стола школьной учительницы и с трудом скрывала свое ликование, когда несчастная учительница обыскивала парты всех учеников. Но наша пациентка В была очень хитрой даже в столь юном возрасте. Когда учительница отвлеклась, она выбросила ручку в открытое окно. Дерзость этого преступления вызвала извращенное восхищение у ее сверстников, и ее так и не призвали к ответу. У нее много подобных историй о происшествиях в подростковом и раннем взрослом возрасте. Действительно, похоже, что ее поверхностное обаяние спасло ее от многих неприятностей в жизни, и не стоит говорить, что именно оно послужило бесценным фундаментом для ее карьеры на сцене.

В последнее время наши разговоры склоняются к теме глубокой тоски, от которой она никак не может избавиться. Я понимаю (хотя она не говорила об этом конкретно), что в настоящее время в ее жизни есть мужчина. Самым ярким доказательством этого было одно неосторожное местоимение «мы» в разговоре вместо «я». Во время наших сеансов я стал раскладывать по кабинету небольшие предметы, не столько для того, чтобы заманить ее в ловушку, сколько для того, чтобы помочь ей осознать темную сторону своей натуры. На последнем сеансе я налил стакан воды ей (и себе) и, когда ставил стакан перед ней, заметил, что ее рука зависла над золотой зажигалкой, которую я оставил на журнальном столике со стеклянной столешницей. Когда она поняла, что ее поймали, она замерла. Я спросил, что у нее на уме. Она посмотрела на меня пустыми глазами и просто ответила: «Ничего». Затем убрала руку. Когда сеанс закончился, я заметил, что зажигалка исчезла. Я не знаю, когда она ее взяла. В последнее время я пытался разобраться в ее прошлом, в ее семье, чтобы получить более полное представление о ее личных отношениях. Должен признаться, что в этой области у меня мало успехов. Но я хотел бы отметить случай, который произошел во время моего последнего сеанса с ней и который позволил сделать импровизированный снимок ее психики.

Сам сеанс был закончен. Пациентка В, которая ценит свою частную жизнь, но не чересчур, собиралась выйти из моего дома на улицу. По пути она столкнулась (и я имею в виду физически столкнулась) с посетителем-мужчиной, который заходил в дом. Этот парень здесь частый гость, он ухажер моей дочери, и после того, как он принес свои извинения, он посмотрел ей прямо в лицо, и его осенило. «О, [пациентка В]!» – воскликнул он, прежде чем пробормотать список театральных постановок, в которых она участвовала. Этот парень не имеет представления о такте, и такое выступление могло бы легко превратить менее уравновешенного пациента в желе. Но пациентка В весьма рассеянно – и даже холодно – одобрила такое поведение. Она вежливо, но без особого энтузиазма поблагодарила его, после чего извинилась и вызвала такси. Пока ухажер моей дочери стоял в недоумении, пациентка В незаметно удалилась.

Но что мне показалось интересным в этой маленькой встрече, так это то, что у мужчины к жилету были прикреплены золотые часы с брелоком – показное жеманство, гарантированно привлекающее внимание. Однако когда пациентка В села в такси, я увидел, что мой гость по-прежнему с часами. Это поднимает интересные вопросы о границах любви пациентки В к золоту. Почему она взяла зажигалку (когда ее уже почти поймали на воровстве), а не часы? Возможно, это связано с явным восхищением парня и его познаниях в области ее выступлений на лондонской сцене? Какова связь между ее карьерой и воровством? Этот вопрос требует дальнейшего изучения».

Но, конечно, Рис не дожил до того, чтобы его изучить.

Было уже поздно. Спектор на мгновение закрыл глаза и прислушался к потрескиванию камина. Ему предстояло еще многое прочитать: он даже не добрался до «Пациента С». Но ему почему-то казалось, что он лишь ходит вокруг да около. Что разгадка убийства доктора лежит в другой плоскости. Он решил, что сон – лучший выход для него в данный момент. Утром доктор все равно будет мертв. Картина также не будет обнаружена. А тайны запертого кабинета останутся такими же непроницаемыми, как и прежде.

По пути к Спектору на следующее утро Флинт заехал в Блумсбери, где находился офис издателя Клода Уивера, Ральфа Твиди. Ему не нужно было назначать встречу: одного упоминания об убийстве было достаточно, чтобы попасть в комнату уважаемого издателя.

Парень оказался моложе, чем ожидал Флинт. Его лицо было гладким. Человек, который не имеет собственных заслуг, подумал Флинт. Избалованный ребенок, как Маркус Боуман.

– Один из ваших авторов – человек по имени Клод Уивер, верно?

Издатель чиркнул спичкой и зажег кончик сигары:

– Верно. Клод – один из лучших в своем деле. Вы знакомы с его творчеством, не так ли?

– Боюсь, что нет. Но не волнуйтесь, мой вопрос не об этом.

– Нет? – Твиди снова сел, зажав сигару между пухлых пальцев.

– Нет. Я хочу спросить вас об ужине с мистером Уивером два дня назад.

– Два дня назад? Двенадцатое, двенадцатое… – пробормотал Твиди. – О таких вещах лучше спрашивать мою секретаршу

– Мы уже спрашивали. В вашем ежедневнике записано, что у вас был ужин с Клодом Уивером. Это верно?

– Если так записано, значит, верно, – кивнул он, посасывая сигару, пока ее кончик не засветился оранжевым светом. – На самом деле… подождите минутку. Да, кажется, теперь я вспомнил. Клод хотел встретиться со мной, чтобы обсудить контракт на его новый роман.

– Вы встретились в восемь?

Он пожал плечами:

– Примерно так.

– Это было у Брауна?

– Мы всегда там встречаемся. Форель у них превосходная.

– И как долго вы пробыли вместе?

– О, довольно долго. – Повисла короткая пауза, пока дым поднимался вверх к неработающему потолочному вентилятору.

– Боюсь, мне понадобятся более конкретные ответы.

Издатель застонал:

– Два часа, может быть, три. Весь этот допрос очень неприятен.

– Мне нужно знать только одно: в котором часу Клод Уивер покинул ресторан?

– В какое время он вам сказал? У Клода память на такие вещи лучше, чем у меня.

Флинт оглядел его полуприкрытыми глазами:

– Если бы я не был уверен в обратном, я бы сказал, что вы пытаетесь что-то скрыть, мистер Твиди.

Издатель рассмеялся:

– Поверьте, это не входит в мои намерения.

Еще одна пауза.

– Вы знали, что Уивер посещает психиатра?

– Нет, я этого не знал, – ответил мужчина, – хотя это меня нисколько не удивляет.

– Почему нет?

– Он странный тип, с ним нелегко найти общий язык. Писатели, знаете ли. Слишком большие интроверты. Не от мира сего.

– И о чем вы говорили?

– За ужином? Да как обычно. Ему скоро нужно было сдавать роман.

– И о чем же он?

Издатель слегка улыбнулся, как бы признавая свое поражение:

– О психиатре, раз уж вы об этом заговорили.

– И вы говорили об этом три часа?

Издатель сидел, задумавшись. Единственными звуками в кабинете были скрип стула и шипение сигары.

– Если быть предельно честным, то нет. В тот вечер Клоду стало плохо.

– Плохо? Я впервые слышу об этом. Что с ним произошло?

– Тошнота во время еды. Он извинился, спотыкаясь, вышел в туалет и… Да, теперь вспомнил. Больше я его не видел.

– То есть за стол он не вернулся?

– Это было не так необычно, как кажется, инспектор. В моем бизнесе привыкаешь ко всякого рода артистическим выходкам.

– В котором часу он ушел?

– Ну, это было в середине ужина, так что, вероятно, около десяти.

– Он жаловался вам на плохое самочувствие?

– Отнюдь. Он говорил о романе, о разбивке на главы – это практически единственная тема, которая его волнует, – и вдруг замер, как будто увидел что-то через мое плечо. Я оглянулся, но там ничего не было.

– Вы ему что-нибудь сказали? Что-нибудь, что могло быть неправильно истолковано?

– Кажется, мы говорили о… – Тут издатель на мгновение задумался. – Точно! Я рассказывал ему о новой теленаборной машине, которую мы установили в цеху. – Не обращая внимания на пустой взгляд Флинта, он продолжил: – Это чертовски хорошая вещь, она поможет нам, если мы когда-нибудь решим заняться выпуском книг в мягкой обложке. Но, конечно, Клода нельзя назвать поклонником «популярной издательской деятельности». Именно об этом мы и говорили. Это не был жаркий спор или что-то в этом роде, просто вполне вежливая дискуссия. Клод пытался убедить меня, что книги в мягкой обложке – просто дешевая подделка под настоящие. Они могут обмануть необразованных людей, но ценители всегда отличат настоящего Клода Уивера от фальшивок.

– И тут ему стало плохо.

Издатель кивнул:

– Именно тогда у него появилось это странное выражение лица. А потом он вышел из ресторана, бормоча что-то о том, как ему плохо, и больше не вернулся.

– И это было в десять часов?

– В десять, или в половине одиннадцатого. Не скажу точно.

– Уивер сказал нам, что он был с вами весь вечер.

Улыбка издателя была издевательской.

– Тогда мистер Уивер ошибается.

К дому Уиверов Флинт подошел пружинистым шагом. Он решил, что Спектор может подождать несколько минут, пока он зайдет в еще один дом. На этот раз он не стал звонить в дверь, а постучал в нее кулаком.

Горничная впустила его, и прежде чем она успела запротестовать, он прошел в гостиную, где застал озадаченного Клода Уивера.

– Мистер Уивер, мы знаем, что вы не были со своим издателем весь вечер в день убийства. Почему вы солгали?

Романист вскочил на ноги:

– О чем вы говорите?

– Он сказал нам, что на середине ужина вам стало плохо. Вы ушли, спотыкаясь, и он не видел, куда вы пошли.

Уивер выглядел пораженным:

– Я ничего такого не помню.

– Мы можем узнать у персонала ресторана…

– Нет! Нет, я не сомневаюсь в ваших словах, инспектор. Я имею в виду, что не помню об этом.

Флинт внимательно изучал его:

– Что вы пытаетесь мне сказать, мистер Уивер?

– Я помню ресторан. Помню еду. Потом помню, как приехал домой…

– В котором часу это было?

– Не знаю. Я сразу лег спать.

– Итак, позвольте мне прояснить ситуацию. Вы не помните свои передвижения в вечер смерти Ансельма Риса?

– Полагаю, что нет.

– А не заезжали ли вы к Ансельму Рису в тот вечер?

– Не думаю.

– Но вы не можете сказать наверняка?

Уивер сжал челюсть и сел прямо:

– Нет. Я не могу сказать наверняка.

Флинт никак не мог этого знать, но Спектор в то утро тоже сделал небольшой крюк. Он заехал к Бенджамину Тизелу, чтобы разобраться с проблемой пропавшей картины. Самого Тизела не было дома, но две горничные, которые стояли у двери весь вечер, когда произошла кража, были на месте. Их звали Хильда и Полетт, и они представляли собой комичную пару. В своей одинаковой униформе и фартуках с рюшами они напоминали солонку и перечницу. В них не было ни капли тех неброских достоинства и грации, которыми обладала горничная самого Спектора, Клотильда.

– Дамы, – обратился к ним Спектор. Обе горничные посмотрели друг на друга с плохо скрываемыми ухмылками. – Я хотел бы, чтобы вы рассказали мне все что сможете о вечеринке мистера Тизела.

– Конечно, сэр, – сказала Хильда, – мы постараемся.

– Хозяин ужасно расстроен, – уточнила Полетт. – Это превращается в крайне неприятное дело.

– Ясно. Тогда вернемся к теме. Вечеринка. Тизел поручил вам принять гостей, верно?

– Верно, сэр, – ответила Хильда. – Мы получили это поручение, потому что у мистера Таунсенда был выходной. – (У Таунсенда, камердинера Тизела, было полное алиби, и поэтому его исключили из расследования.) – Только мистер Тизел не доверял ни одной из нас по одиночке, поэтому мы работали в паре.

– Понятно. И вы все это время были в коридоре?

– Именно так, сэр, – кивнула Полетт. – Мы впускали всех, у кого было приглашение. Всех, кого здесь ждали.

– И вы не видели никого подозрительного?

– Нет, сэр. Никого. Говорю вам, никто не мог украсть эту картину. Мы не впускали грабителя, а они доказали, что это не мог быть кто-то из гостей, правильно?

– Вы уверены, что вор не мог попасть в дом самостоятельно?

– Конечно, нет, сэр. Задняя дверь была заперта. Как и боковая дверь. Все окна тоже были заперты.

– Вы видели, чтобы кто-нибудь из гостей поднимался наверх в течение вечера?

– О да! Все время. Видите ли, им нужно было подняться наверх, чтобы воспользоваться… сами-знаете-чем.

– Туалетом? – Полетт хихикнула и кивнула. – Так что вы не сможете сказать, кто мог пробраться в комнату, чтобы украсть картину.

– Ну, если бы они спустились с ней вниз, мы бы обязательно их увидели, – объяснила Хильда. – Отсюда никто ничего не выносил. Это я могу сказать вам совершенно точно.

– Мог ли кто-нибудь на вечеринке – один из гостей, я имею в виду, – ускользнуть, открыть одно из окон, чтобы впустить грабителя, а затем вернуться на вечеринку?

– Нет, сэр, – ответила Полетт.

– Почему нет?

– Потому что все остальные комнаты были наглухо заперты. Мистер Тизел очень не любит, когда люди бродят по его дому.

– Значит, наверху был не заперт только…

– Сами-знаете-что. Там есть окно, но оно не открывается. И никогда не открывалось, сколько я здесь живу.

– Понятно. Значит, либо лестница, либо ничего.

– Так и есть, сэр.

– А как насчет вот чего: могли ли они вынести картину из дома каким-то другим способом? Есть ли другая дверь, через которую ее можно было бы вынести?

Служанки синхронно покачали головами:

– Нет, сэр. Есть только черный ход для прислуги, и он был крепко заперт. Все ключи на месте.

– Значит, картину должны были вынести через парадную дверь…

– Но никто не проносил ее мимо нас, – заверила его Хильда. – Это я могу сказать точно.

Горничные очень хотели – возможно, даже слишком – показать ему место преступления. Они повели его по винтовой лестнице к двери на самом верху. Хильда толкнула ее.

– Хозяин теперь ее не запирает, – объяснила она. – Он говорит, что теперь, когда картина исчезла, в этом нет особого смысла.

Спектор внимательно осмотрел комнату. Все было так, как он и предполагал. Окно, конечно, слишком маленькое, чтобы картину можно было вынести через него. Естественно, влезть или вылезти тоже бы никто не смог.

На лестничной площадке было большое окно, выходящее на улицу, но оно не открывалось. Не было ни засова, ни защелки. Еще один тупик.

В последней отчаянной попытке разобраться во всем этом Спектор направился в туалет. Там тоже не было ничего особенно примечательного. Никаких необычных деталей, которые он мог бы заметить. И, конечно же, окно было закрыто наглухо. Створку невозможно было сдвинуть с места.

Спектор спустился по лестнице, расстроенный отсутствием улик. Ему бы следовало кипеть идеями к этому моменту. Он рухнул в кресло в гостиной, и Хильда подала ему еще одну чашку чая.

– Вы тоже расследуете смерть того доктора, сэр? – деликатно поинтересовалась Полетт. – Ну и дельце.

– Вы правы, юная леди. Дельце еще то.

В течение следующих нескольких минут обе горничные тщетно пытались вытянуть из него хоть какие-то подробности. Спектору вспомнился Джонатан Харкер из «Дракулы» Стокера, мучимый вампиршами, которые отчаянно жаждали хоть капли крови.

Освеженный чаем, который оказался совсем неплохим, он начал подниматься с кресла; это был медленный и трудоемкий процесс, но в конце концов он смог встать на ноги, поддерживаемый горничными с обеих сторон.

– Я благодарю вас обеих. – Он дотронулся до своей шляпы. – Не старейте, дамы. Сомневаюсь, что это вам понравится.

Улыбаясь и вежливо покачивая головой, они проводили его на улицу. Он слегка вздрогнул и плотнее закутался в плащ.

Было почти время обеда, когда инспектор Флинт нанес второй визит в «Черную свинью» в Патни. Он застал Джозефа Спектора на привычном месте у окна, и на этот раз тот возился с золотым совереном – естественно, поддельным. Он вертел его в своих шишковатых пальцах с поразительной ловкостью. Настолько, что Флинт на мгновение остановился, чтобы понаблюдать за ним и не прерывать демонстрацию.

Затем, улыбнувшись, Спектор сунул монету в карман.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – сказал он.

– У меня есть новости, – заговорил Флинт.

– У меня тоже.

– Я первый. Алиби Уивера разбито вдребезги. Он утверждает, что пережил одну из своих «диссоциативных фуг» во время ужина с издателем. Издатель говорит, что тот выскочил из ресторана, словно в трансе.

Спектор задумчиво грыз ноготь большого пальца:

– Да, я так и подумал.

– Что вы имеете в виду? Да это разваливает все дело! Если Уивер не может доказать, где он был, он легко мог отправиться в Доллис-Хилл, с фугой или без нее.

– Да… но как он попал в кабинет? Флинт открыл рот и снова его закрыл. – Я думаю, пришло время, – продолжил Спектор, – разобраться с проблемой запертой комнаты.

– А что насчет Уивера?

– Уивер подождет. Если он даже не смог придумать внятное алиби, мне трудно поверить, что он мог организовать гениальное исчезновение из комнаты, которая была закрыта изнутри.

Флинт тихо вздохнул:

– Возможно, вы в чем-то правы.

Спектор начал свой рассказ:

– Итак, наш общий друг мистер Джон Диксон Карр провел довольно полное исследование проблемы запертой комнаты в своей книге «Человек-призрак». Сегодня утром я воспользовался возможностью – а также кратким визитом к Бенджамину Тизелу, – чтобы перечитать соответствующий раздел. В нем Карр предлагает нам семь лазеек. Давайте посмотрим…

Во-первых, смерть от несчастного случая. Иными словами: что, если Ансельм Рис перерезал себе горло по неосторожности? Возможно, его рука соскользнула с ножа для писем, когда он просматривал дневную почту. Маловероятно, но не невозможно при соответствующих обстоятельствах. Тем не менее, я думаю, мы можем отбросить эту версию, не так ли?

Во-вторых, жертву могут склонить к самоубийству с помощью какого-то наркотика. Или гипноза. Хотя я не хочу полностью исключать эту возможность, и, конечно, у вас еще нет отчета о вскрытии тела доктора Риса, я думаю, мы можем с уверенностью сказать, что решение лежит в иной плоскости.

В-третьих, что, если в комнате используется какая-то механическая ловушка? Например, лезвие бритвы на пружине. После всестороннего обыска комнаты мы знаем, что можем это исключить. Там нет никаких уловок или скрытых панелей.

В-четвертых, самоубийство, подстроенное так, чтобы выглядеть как убийство. Это решение, предложенное Лидией Рис, поэтому я не буду останавливаться на нем здесь.

В-пятых, убийца выдает себя за жертву после того, как убил ее, создавая путаницу относительно времени смерти. Это возможно, ведь Олив Тернер слышала доктора через дверь после того, как его посетитель покинул дом. Она его не видела. И поэтому возможно, что голос, который она слышала, на самом деле принадлежал убийце. Но это не поможет нам установить личность убийцы или посетителя, а также объяснить, как убийца смог бесследно покинуть комнату.

В-шестых, убийца мог напасть на жертву, не заходя в комнату. Р. Остин Фриман и его доктор Торндайк[4] рассмотрели интересный пример такого стечения обстоятельств. Но я не вижу, как это можно применить к делу Риса. Разве что у убийцы был какой-то лук и стрелы, к которым могло быть прикреплено лезвие?

Седьмое – и последнее: жертва еще жива в тот момент, когда ее обнаруживают. Она просто выглядит мертвой. Ее вырубили или накачали наркотиками. Уже после обнаружения ее убивают. Опять же в нашем случае это невозможно. Рис был наполовину обезглавлен, и поэтому не было никаких сомнений в том, что при обнаружении он наверняка был мертв. Таковы критерии запертой комнаты, изложенные в книге мистера Карра.

– И что же нам остается? – спросил Флинт. Он понятия не имел, кто такой этот Карр, но парень звучал как подходящий подозреваемый в этом грязном деле.

– Пища для размышлений, вот и все, – ответил Спектор. – Нам нужно быть методичными. Насколько я могу судить, есть еще две проблемы, которые нам нужно решить, прежде чем мы продвинемся вперед в разрешении загадки запертой комнаты.

– Всего две?

Спектор кивнул:

– Первая – это проблема абсолютного алиби. Не существует абсолютного алиби, хотя некоторые из наших ключевых игроков довольно близки к нему. Мы знаем, что Флойд Стенхаус был у себя в квартире. Откуда мы это знаем? Потому что персонал может подтвердить, что он не выходил из нее. Еще есть такая мелочь, как телефонный звонок, который он совершил в кабинет доктора прямо перед убийством. Это подтверждается телефонной станцией и фрагментами разговора, который Олив Тернер слышала через дверь.

– Кто следующий? Делла Куксон. Множество свидетелей уверяют нас, что она, несомненно, присутствовала на представлении «Мисс Смерти», а также что оттуда она отправилась на вечеринку к Бенджамину Тизелу, на которой я тоже присутствовал. Есть еще маленький вопрос об украденной картине, который мы обсудим отдельно. Мы знаем, что она ушла с вечеринки около одиннадцати тридцати в состоянии некоторого расстройства. Мы также можем предположить, что оттуда она направилась прямо к дому доктора. Через пятнадцать минут она подъехала к парадной двери дома Рисов, после чего ее приняла Олив Тернер. Это оставляет ей мало времени, чтобы войти в дом и выйти оттуда, совершив ужасное убийство и не оставив ни малейшего следа крови на своем шелковом коктейльном платье.

Наш третий подозреваемый – Лидия Рис. Мы знаем, что она ездила на ужин в «Савой», а оттуда в клуб «Пальмира». Откуда мы это знаем? Потому что Маркус Боуман сказал нам об этом.

Точно так же она обеспечивает его алиби. Но не только это – у нас также есть свидетельства персонала «Савоя», такси, которое доставило пару в «Пальмиру», а также нескольких официанток клуба. Я с опаской отношусь к парам, у которых взаимное алиби, но, возможно, мы можем принять их невиновность как данность, основываясь на свидетельствах очевидцев и на том факте, что и «Савой», и клуб «Пальмира» находятся в нескольких милях от дома Риса.

Итак: мы подошли к Клоду Уиверу, романисту, известному своими диссоциативными фугами. Хотя он очень старался, ему не удалось дать надежное алиби. Издатель не желает его подтверждать, а жена не в состоянии это сделать. Это приводит нас к, казалось бы, неизбежному выводу: только Уивер мог убить Ансельма Риса. Улики сугубо косвенные: ничто не указывает на вражду между ними двумя. Есть только тот факт, что Уивер не может объяснить, где он находился в ночь убийства. Но если он действительно это сделал и учтите, я говорю «если», то это оставляет нам еще одну, казалось бы, неразрешимую загадку. А именно: как он смог войти в дом и выйти из него незамеченным?

Но есть еще один аспект этой загадки, о котором я забыл упомянуть. Это загадочный посетитель, которого видела только Олив Тернер и который явился к доктору на таинственную последнюю консультацию. Что мы знаем об этом посетителе? Только то, что это был человек, с которым Олив никогда раньше не встречалась и который, похоже, стремился скрыть свою личность. Этого человека доктор знал или, по крайней мере, ожидал, потому что он сказал Олив, чтобы она была готова к его приходу в тот вечер. Но мы не знаем, о чем они говорили. Все, что мы знаем, это то, что посетитель ушел до убийства и до телефонного звонка от Стенхауса. Так имеет ли присутствие посетителя отношение к убийству или нет? Кроме Деллы Куксон, ни один из двух других пациентов не был замечен приходящим или уходящим через парадную дверь. Не было замечено и никого другого, кроме незнакомца. Это означает, что убийца, скорее всего, проник в дом через французское окно в кабинете доктора. Но это невозможно по двум совершенно определенным причинам. Первая – ливень. Дождь начался сразу после девяти часов, задолго до убийства, и поэтому на месте убийства была бы аккуратная дорожка следов, указывающая на путь проникновения убийцы. Второе – французское окно было заперто изнутри. Откуда мы это знаем? Потому что Олив Тернер попробовала его открыть, когда вошла в комнату, и Делла Куксон тоже. Кроме того, ключ был в замке изнутри. Значит, убийца не мог войти этим путем, если только у него не было средств стереть свои следы и каким-то образом закрыть замок снаружи. Я правильно все резюмировал?

– Да.

– Хорошо. Давайте перейдем к делу. Убийца не мог уйти через дверь, потому что его увидели бы и Олив, и Делла. Он не мог уйти через окно, потому что его следы в грязи были бы заметны, к тому же окна были заперты изнутри.

Мы определили время убийства коротким пятиминутным промежутком между телефонным звонком от Флойда Стенхауса и временем, когда Олив ворвалась в комнату. Люди, куда более сведущие, чем я, рассуждали об убийстве в закрытой комнате, но для наших целей позвольте мне изложить несколько основных концепций, применимых к нашей конкретной проблеме. Конечно, вся суть в иллюзии. Вопрос в том, чтобы определить, в чем заключается эта иллюзия.

Пункт первый: дверь вовсе не была заперта, а просто казалась таковой благодаря какой-то хитрости. Возможно, она была подперта снаружи. Это проще осуществить с засовом или задвижкой. Например, мы все знаем способ с кубиком льда, который, будучи помещенным между засовом и защелкой, медленно тает, пока засов не опустится на место после того, как убийца покинет комнату. Аналогичным образом струны или проволока могут быть использованы для закрытия засова снаружи и затем либо перерезаются лезвием, либо сжигаются зажигалкой или чем-то еще. В нашем случае это невозможно, потому что засова нет. Это самый обычный ключ в замке. Аналогично с французским окном: ключ был в замке. Так как же это можно было сделать? Возможно, с помощью магнита? Это требует дальнейшего изучения.

Пункт второй: присутствовал обман относительно времени, и убийство на самом деле было совершено либо до, либо после указанного отрезка. Это, конечно, невозможно в нашем случае по двум причинам. Во-первых, мы знаем, что Рис был жив несколькими минутами ранее, потому что мы слышали его телефонный разговор со Стенхаусом. Стенхаус подтверждает это. И конечно, он не мог быть убит после этого, потому что смерть от лезвия бритвы ни с чем не спутаешь. Единственный способ, которым можно было такое провернуть, – это использовать его голос в записи, чтобы дать понять, что Рис жив, в то время как на самом деле он был убит некоторое время назад. Но у нас есть и записи телефонных разговоров, которые устанавливают время и продолжительность звонка, и показания Стенхауса, которые устанавливают, что Рис был жив в указанное время. И кроме этого, нет никаких признаков какого-либо записывающего оборудования в комнате, которое могло бы быть использовано для осуществления такого трюка. Однако все это – повод для размышлений.

Пункт третий: возможно, убийца вообще не выходил из комнаты? Случались и более странные вещи. И мы все знаем о печально известном деревянном сундуке, в который легко поместился бы человек. Вот только сундук открыла Олив, и было установлено, что в нем никого не было. Комната была пуста. Так куда же он делся?

Это подводит нас к четвертому вопросу: что, если его вообще не было в комнате? Известны случаи, когда убийства происходили в запертой комнате из какого-то внешнего места. Обычно это была смерть от огнестрельного оружия, например, когда пистолет приводится в действие на расстоянии. Я думаю, в частности, о рассказе Мелвилла Дэвиссона Поста – возможно, вы знаете его? Но осуществить такое было бы практически невозможно при том способе, который использовали для убийства Риса. Тут нужно было личное присутствие.

Но пятый пункт предлагает нам потенциальное решение: что если жертву каким-то образом подтолкнули к самоубийству? Это можно сделать с помощью хитрости. Если, например, устроить жертве хитроумную ловушку, чтобы ее задушить или пырнуть ножом. Вспомните Уилки Коллинза и его странную кровать[5]. А что, если это было вовсе не убийство, а странный случай самоубийства, который свидетели приняли за убийство? Человек мог перерезать себе горло бритвой. Если бы он был достаточно зол или безумен, он бы даже смог нанести себе такие повреждения, какие нанесли Рису. Но это порождает еще больше загадок. Если Рис покончил с собой, что случилось с оружием? Мы знаем, что оружием была бритва, а бритвы сделаны из металла. И мы не можем избежать того факта, что комнату обыскали и не нашли ни бритвы, ни следов бритвы.

– Ну вот, – вставил Флинт, – вы изложили суть проблемы. Теперь как насчет того, чтобы предложить решение?

– Принцип бритвы Оккама гласит, что решение, требующее наименьшего количества догадок, скорее всего, будет правильным.

– И какое же это решение?

Спектор по-лисьи улыбнулся.

– Давайте продолжим рассматривать задачу методично. – Он разложил три карты лицевой стороной вниз. Затем перевернул первую карту, которая оказалась королевой червей. – Делла Куксон. Ни о каком мотиве речи не идет. Но она присутствовала на месте преступления, и мы знаем, что она пытается что-то скрыть от нас.

Он перевернул следующую карту – бубновый валет:

– Флойд Стенхаус. Мотив не определен. Но у него не было возможности, потому что мы установили алиби на время убийства.

Затем последняя карта – король бубен:

– Клод Уивер. Мотив также неопределенный. Но у него была возможность, и он уже однажды солгал нам о своем местонахождении в ночь убийства. Ах! Но, конечно, – воскликнул он, доставая из нагрудного кармана пару карт, – я кое-что забыл!

Он положил эти две дополнительные карты рядом с остальными, показав, что это пара джокеров:

– У нас есть наши джокеры: Маркус Боуман и Лидия Рис. Они обеспечивают собственное алиби, но в то же время Олив Тернер сразу бы узнала, если бы кто-то из них был в доме той ночью. Кроме того, мы знаем, что они были на другом конце Лондона в то время, когда все это произошло.

– Вы никогда не думали, – перебил его Флинт, – что Олив Тернер может покрывать Лидию?

– Зачем ей это? Мы говорим не о какой-то старой семейной прислуге. Олив проработала в доме Рисов всего несколько месяцев. У нее не было никакой связи с Лидией, по крайней мере, ничего, что могло бы придать смысл защите от обвинения в убийстве. Нет-нет, Флинт, это наши джокеры. Аномалии. И, конечно, последняя, но не по важности… – Тут он засунул руку в карман брюк и достал последнюю карту и положил ее рядом с джокерами. Она была без масти, просто с оттиснутым знаком вопроса. – Перед нами тот самый безликий посетитель, которого никто с тех пор не видел и не смог опознать.

Затем он взял шесть карт и начал их тасовать.

Когда чуть позже они расстались, Флинт был явно удручен результатами лекции Спектора. Но сам Спектор выглядел неожиданно воодушевленным. Он сказал Флинту, что направляется в «Гранат», чтобы попытаться выудить какую-то информацию у Деллы Куксон. Однако это была лишь полуправда: по дороге он заехал к Рисам, чтобы проконсультироваться с Лидией.

Она расположилась в кабинете покойного отца и сидела за его столом, когда Олив Тернер проводила Спектора внутрь. На ней были очки с толстыми стеклами, и она корпела над увесистой книгой.

– Добрый день, мадам, – поприветствовал ее Спектор, незаметно осматривая комнату. Лужа крови, как он заметил, была прикрыта неприметным мохеровым ковром.

– Мистер Спектор, – отозвалась она, с трудом оторвавшись от книги. – Пожалуйста, присядьте.

Спектор устроился на диване и сказал:

– Я хотел бы узнать ваше профессиональное мнение кое о чем, мисс Рис.

– Продолжайте.

– Я бы хотел, чтобы вы рассказали мне о «состояниях фуги».

Этого она явно не ожидала. Она на мгновение задумалась.

– Состояние фуги – это фрагментация памяти. Дистанцирование между собой и своим сознанием. С точки зрения человека он может полностью отключиться, а затем прийти в себя в нужный момент.

– Может ли этот гипотетический человек в состоянии фуги делать вещи, которые он не стал бы делать в обычной жизни?’

– Конечно. Пойти куда угодно. Делать что угодно.

– Может ли он совершить преступление?

– О, легко. Он может сделать что угодно. Все на свете.

– Что еще вы знаете об этом недуге?

– Ну, он довольно загадочен. Обычно он связан с защитным механизмом, идущим из детства. Ребенок, вынужденный страдать, придумывает способ отделить себя от происходящих событий, убедить себя, что эти события происходят с кем-то другим. И в конце концов это становится правдой. Его личность – он сам – расщепляется. Он погружается в состояние, подобное трансу, во время которого он не отдает себе отчет в своих действиях.

– Значит, если бы вашего отца убил человек в состоянии транса, его нельзя было бы привлечь к ответственности?

– Нет. Потому что, видите ли, это был не он. Это был кто-то другой. Некий призрачный незнакомец у него в голове.

Спектор задумался:

– Это пугающая мысль.

– М-м. Но представьте, как это пугает самого человека. Знать, что все эти вещи происходят, что именно ты ответственен за них, но у тебя нет свободы воли, чтобы контролировать их.

– Значит, человек может совершить убийство в одном из приступов этой фуги?

Она пристально посмотрела на него, как будто впервые увидев по-настоящему.

– Человек может сделать все что угодно.

– А что вы можете сказать мне о снах?

– Вы имеете в виду сны Флойда Стенхауса? Я полагаю, вы читали записи моего отца.

– Да, читал. Сон, по словам вашего отца, похож на поэзию. Он придумывает и изобретает свой собственный язык. Он лиричен, неоднозначен. И самое главное, он никогда не доходит до сути. Поэтому сон – это стремление к ясности, разгадывание образов и символов. Учитывая это, что вы думаете о снах Флойда Стенхауса?

– Мой отец разработал критерии для расшифровки снов. Во-первых, он выделил поверхностный, визуальный слой, который он назвал «проходящим по касательной». Он содержит аспекты, связанные с миром бодрствования. Так, например, студент, которому предстоит экзамен, будет видеть сны об этом экзамене перед его сдачей. Но под этим начальным слоем находится второй слой, который он назвал «содержательной частью». Это царство символов. Там, где жизнь и поведение человека значительно расходятся с инстинктивным бессознательным, содержательная часть становится более выраженной. Сны приобретают аллегорический, образный аспект. Так обстоит дело с мистером Стенхаусом.

– А если говорить о его снах предметно? Как вы их интерпретируете?

– Есть только один способ интерпретировать их: символически. Например, лампа означает просвещение, раскрытие тайны. Зубы – это насилие. Вода – это старение, разрушение под действием времени. Поэтому мужчина, отец Стенхауса, с лампой в руках восстающий из неподвижного озера, похоже, представляет собой возрождение фигуры из прошлого. Раскрытие тайны. Челюсти же значат насилие, поедание.

– А что это говорит вам о самом Стенхаусе?

Лидия выглядела предельно серьезной, снимая очки:

– Мистер Спектор, Стенхаус не мой пациент. Не я ставила ему диагноз. Я считаю, что единственный человек, который мог бы ответить на ваш вопрос, – это мой отец.

Спектор обдумал эти слова. После минутного молчания он спросил:

– А как насчет ваших собственных снов, доктор Рис?

– У меня их не бывает.

– Неужели? Но у вас такой активный ум.

Она задумчиво переплела пальцы:

– Допустим, я… не способна видеть сны.

Еще одна долгая пауза воцарилась, пока Лидия и Спектор изучали друг друга, как два дуэлянта.

– Простите мою дерзость, – произнес Спектор, – но любили ли вы своего отца?

– Это все равно что спросить у Земли, любит ли она Солнце.

– Правда?

Она посмотрела на него поверх оправы очков:

– Как и Бог, Ансельм Рис создал меня по своему образу и подобию.

– Вы говорите об этом с горечью.

– Я так же мало способна выражать горечь, как и видеть сны. – Ее лицо при этих словах было совершенно лишено выражения.

Через два дня после начала расследования инспектор Джордж Флинт столкнулся с первой и единственной удачей в этом деле. Он уже смирился с тем, что ему придется долго и упорно копать, чтобы установить личность Человека-змеи. Однако когда он вернулся в Скотланд-Ярд, его встретил необычайно бодрый сержант Хук.

– Я знаю эту ухмылку, Хук. Похоже, вы на что-то наткнулись.

– Так и есть, сэр, – подтвердил сержант. – Дело в том, что когда Ансельм Рис эмигрировал из Вены в Лондон, он перевез с собой свой архив. Этот скрупулезно заполненный каталог рукописных записей в настоящее время находится в Оксфордском университете в ожидании включения в обширную Бодлианскую библиотеку, секцию трудов по психиатрии.

– Я немного волновался, сэр, – сказал Хук, – потому что боялся, что единственным источником сведений будут истории болезни пациентов клиники в долине Вахау. Их и в лучшие времена было бы сложно достать, но оказалось, что большинство записей было уничтожено при пожаре несколько лет назад. А тут выяснилось, что доктор Рис вел свой собственный личный архив. Так что в конце концов потребовалось всего лишь немного перекрестного изучения. Я только что получил телеграмму из Вены с подтверждением записей о смерти.

– И?

– Настоящее имя Человека-змеи – Бруно Танцер.

– Бруно Танцер. – Флинт покатал это имя на языке. – И что мы знаем о Танцере?

– Только то, что я смог узнать от венских властей. У Танцера была жена, но она умерла во время эпидемии гриппа. Однако успела родить ему дочь в 1900 году. Значит, ей…

– Тридцать шесть, – закончил Флинт. – В этом деле есть только одна женщина, которая могла бы подойти на роль дочери Человека-змеи, и это Делла Куксон. – Он улыбнулся сержанту. – Хук, ты снова преуспел. Продолжай работать, посмотрим, что еще ты сможешь выяснить. Я иду в «Гранат».

Придя в «Гранат», Джозеф Спектор застал Бенджамина Тизела одного в баре. Продюсер тоскливо смотрел на стакан с розовым джином. Казалось, он постарел на несколько десятилетий с тех пор, как потерял свою картину, но при виде Спектора резво вскочил на ноги.

– Джозеф! Есть новости, старина?

– Новости?

– Да, новости! Про El Nacimiento! А ты думал, о чем я говорю? Мне нужно, чтобы ты поколдовал для меня, Джозеф.

– Ты знаешь, что я сделаю для тебя все что смогу, Бенджамин. Но нужно помнить, что умер человек. Причем известный. Такие события оживляют воображение публики гораздо больше, чем кража какой-то картины.

– Вот почему я прошу тебя, – проговорил Тизел с принужденной приторной игривостью. Он положил руку Спектору на плечо, покрытое плащом. – Я знаю, что ты, как никто другой, способен уладить оба инцидента одним махом. И ты действительно думаешь, что есть хоть какой-то шанс, что Делла украла картину, не убив при этом своего врача?

– Это… интересная гипотеза, – отреагировал Спектор. – У тебя есть какие-нибудь основания так считать?

– Спектор, у меня ничего нет. Все, что я знаю, это то, что я совершил глупую, дурацкую и совершенно безрассудную ошибку, показав этой злобной женщине мое новейшее приобретение. Она была единственной, кто знал, что картина там, и только она могла сорвать ключи у меня с шеи.

– Бенджамин, – укорил его Спектор, – ни одно из этих утверждений не соответствует действительности. Я бывал на твоих вечеринках и знаю, насколько густым может быть алкогольный туман. Трудно сказать, где заканчивается один гость и начинается другой. Ключи легко могли оказаться у кого угодно.

– Что ж, – произнес Тизел со стальной ноткой в голосе, – тебе придется это выяснить, не так ли?

Вскоре после этого в фойе ворвался инспектор Флинт и поспешил к паре у бара:

– Спектор, мне нужно с вами поговорить.

Спектор извинился и ушел с Флинтом. Они вдвоем прошли за кулисы, пока Флинт подробно рассказывал о разоблачении настоящей личности Человека-змеи.

– Итак, у Змееносца есть дочь, – задумался Спектор, прикуривая сигариллу. – Вы действительно считаете, что это Делла?

Флинт достал свой блокнот и изучил записи.

– Делла Куксон, – прочитал он. – Настоящее имя – Мейбл Норман. Свидетельства о рождении нет, но у нас есть достоверные сведения о том, что она выросла в доме для нежелательных детей «Дубовое дерево». Сирота, иными словами. Достигнув совершеннолетия, она сначала работала горничной в отеле «Плаза». А оттуда перешла в хор «Belmont Follies». Дальнейшее, как говорится, всем известно.

– Значит, она может быть дочерью Человека-змеи?

– Это вероятно. И ближе всего к зацепке в плане мотива.

– Занимаетесь детективной деятельностью, мистер Спектор? – Это был голос Люси Леви, которая прислонилась спиной к кирпичной стене.

Спектор повернулся к ней:

– Да, так получилось. А что? Вы хотите мне что-то рассказать?

Она засмеялась. Это был наигранный, театральный смех:

– В нашем театре много тайн, не так ли? Бедный старый Бенджамин потерял свою картину. Не кто иной как Делла Куксон играет главную роль в этой ужасной маленькой пьесе. А потом, конечно же, Эдгар Симмонс.

– Эдгар Симмонс? – Спектору было знакомо это имя. Он слышал его раньше. Но где? – Кто такой Эдгар Симмонс? Тебе придется просветить меня, Люси.

– Еще одна загадка, которую вам предстоит разгадать, – кинула она, ускользая. Возможно, она хотела, чтобы он последовал за ней, но Спектор был не в настроении. Он стоял и смотрел, как она уходит.

Когда они пришли в гримерную для ведущих актеров, Делла Куксон была уже в полном облачении. Она изучала свое отражение в зеркале и едва обратила внимание на их появление.

– Джентльмены, – заговорила она ледяным тоном. – Что я могу для вас сделать?

– Мы здесь только для того, чтобы пожелать вам удачи, Делла. И задать пару вопросов. – Флинт выступил вперед. – Скажите, пожалуйста, мисс Куксон, слышали ли вы когда-нибудь о Человеке-змее?

Она посмотрела на них, моргая.

– Это мне ни о чем не говорит, – ответила она.

– Подумайте немного. Человек-змея – это псевдоним, данный немецкому пациенту психиатрической клиники по имени Бруно Танцер. – Актриса покачала головой. – Танцер умер от собственной руки. Он покончил с собой осенью 1921 года. Подумайте очень хорошо. Вы уверены, что у вас нет никаких сведений о Бруно Танцере?

– Господа, я понятия не имею, о чем вы говорите.

– Хорошо, – произнес Спектор решительно, – надежда и так была слабой. Какой у вас настрой перед сегодняшним выступлением?

– Прекрасный, спасибо, Джозеф. Вы меня знаете. Когда я на сцене, все прекрасно.

Взяв пример со Спектора, Флинт добавил:

– Должно быть, это отнимает у вас много сил.

Делла вздохнула:

– Актерство. Это такая неустойчивая профессия даже в лучшие времена. Взять хотя бы Эдгара Симмонса – помните его, Джозеф? Только на прошлой неделе мы разговаривали в «Плюще», и он рассказывал мне, как у него наконец-то все налаживается, он устроился в теплое местечко, на постоянный контракт, и вдруг я слышу, что он сбежал, уехал куда-то за границу. В большой спешке, как я понимаю.

– Симмонс? Люси Леви только что упоминала о нем. Кто он такой?

– Эдгар? О, да просто актер средних лет. Они все похожи друг на друга, вы не находите?

– И он исчез?

Она позволила вопросу повиснуть в воздухе:

– Исчез – это такой мелодраматический термин.

– Вы предпочитаете слово «пропал»? Его больше здесь нет, вы это хотите сказать?

Она посмотрела на него с выражением ангельского терпения на лице. В этот момент ей бы подошла роль монахини:

– Да, Джозеф. Именно это я и пытаюсь сказать.

– И когда вы видели его в последний раз?

– О, с неделю назад. Он вечно здесь ошивался. А потом внезапно исчез.

Спектор улыбнулся:

– Думаете, свинтил? У одной из его куколок, должно быть, оказался ревнивый муж.

– Возможно. Но на самом деле, я просто хочу сказать, что у нас, театралов, нет ничего, на что мы могли бы по-настоящему положиться. Ничего осязаемого. Ты можешь быть на пике славы, сходя со сцены, а на следующий день ты уже на свалке. Это может произойти так быстро.

– Вы хотите чем-то поделиться со мной, Делла?

– Нет, – гоготнула она, – я просто становлюсь сентиментальной. Забавно, что убийства так действуют на меня.

– У вас впереди феноменальная карьера и долгие годы на сцене. Вам нечего бояться.

Делла посмотрела на него, улыбаясь, и ничего не ответила.

На туалетном столике Флинт заметил потрепанную книгу. Надпись на корешке гласила: «Кровавый обряд» Клода Уивера.

– Вы знаете Клода Уивера? – спросил он, схватив книгу.

– Мм? Нет, нет. Просто поклонник. А что?

Последовала неловкая пауза, после чего Спектор сказал:

– Клод Уивер тоже был пациентом доктора Риса.

– Что ж, – сказала Делла невозмутимо, – вот это да. Нет, я никогда не встречалась с ним.

– А как насчет Флойда Стенхауса? – произнес Флинт.

Ее взгляд метнулся в их сторону:

– Флойда? А что с ним?

Инспектор нахмурил брови:

– Вы его знаете?

– Мы давно знакомы. Я бы не сказала, что знаю его…

– Но вы встречались с ним раньше? – заговорил Спектор мягким тоном.

– Это было давно…

– Когда? – настаивал Спектор.

– В юности.

– Так вы друзья детства? И каков же он был в юности?

– Я не могу вам сказать. Мы не были близки.

Чувствуя, что исчерпал это направление, Спектор подошел к Делле поближе.

– Я собираюсь научить вас магии, – сказал он с улыбкой, – если позволите.

Делла растерянно посмотрела на него.

– Вот, – продолжил старик. Он достал из навесного шкафа три одинаковые белые кружки и поставил их на столешницу друг за другом.

Он достал из кармана маленький красный резиновый мячик. Бросил его через комнату Делле, которая поймала его своими наманикюренными пальцами.

– Положите мячик под одну из кружек, – проинструктировал он. Она подняла среднюю кружку и положила под нее мяч.

– Теперь, – продолжил он, отвернувшись, – я хочу, чтобы вы меня обманули.

В течение секунд двадцати Делла передвигала кружки. Спектор, повернувшись спиной и закрыв глаза, слышал звук трения фарфора о дерево. Флинт наблюдал за всем этим, не говоря ни слова.

– Все, – сказала Делла.

Спектор повернулся к ней без улыбки и заговорил:

– Я никак не могу знать, под какой кружкой находится шарик? Я не мог этого видеть?

Делла кивнула.

– Тогда приготовьтесь удивляться, – сказал он, подавшись вперед, и поднял кружку слева, показав резиновый шарик под ней. – Возможно, вы думаете, что это обычная удача? Очень хорошо. Давайте повторим эксперимент, ладно?

Они проделали эту процедуру еще дважды, пока Спектор стоял лицом к стене, а Делла меняла кружки местами. Каждый раз Спектор находил шарик.

– Как и все остальные способы чтения мыслей, – объяснил он, – это старое доброе мошенничество. Когда я взял кружки в руки, то заметил, что хотя они совершенно одинаковой формы и вида, каждая из них обладает чем-то, что отличает ее от собратьев. У одной есть небольшой скол на ободке. У другой на ручке трещина с волосок. А нижняя сторона третьей слегка обесцвечена, как будто ее слишком долго держали перевернутой на солнце. Невооруженным глазом этого почти не видно, особенно в тусклом свете гримерки, но если потренироваться, то можно легко замечать такие вещи. И если бы не эти детали, нашлось бы что-то другое.

В любом случае, я расположил их под таким углом, чтобы свести к минимуму вероятность того, что вы заметите изъяны. Я стоял так, чтобы моя тень падала на потускневшую кружку; даже если бы вы заметили обесцвечивание, ваш глаз убедил бы ваш мозг, что во всем виновата тень. К тому же я просто повернул сколотый ободок и треснувшую ручку так, чтобы они смотрели в мою сторону. Когда я попросил вас положить шарик под одну из кружек, врожденное психологическое стремление к симметрии подсказало, что это будет средняя кружка. Если бы оказалось иное, это не имело бы значения. Я всегда точно знал, где находится мячик. Конечно, я не мог полностью исключить возможность того, что вы можете заметить тот или иной из этих незначительных изъянов, когда будете переставлять кружки. Но я художник: я был готов рискнуть. Ну вот и все. Довольны?

– Не совсем, – ответила Делла. – Это такая унылая разгадка. Я надеялась на что-то более захватывающее.

– Но ведь это и есть магия, моя дорогая. Взять обыденное и сделать его чудесным. И все же этот фокус учит нас кое-чему о восприятии. Неважно, насколько хитрой вы себе казались, я всегда был на шаг впереди. Возможно, вы думали, что обманываете меня. Вот только все это время я обманывал вас.

Она улыбнулась ему, но как-то жестко и без юмора. Только губами, но не глазами.

Когда они выходили из «Граната», Флинт остановился, чтобы прошептать Спектору на ухо: – Почему вы подняли такую шумиху вокруг Эдгара Симмонса? Я никогда раньше не слышал его имени.

– Я всегда настороженно отношусь к именам, которые встречаются несколько раз в разных контекстах…

– Не отвлекайтесь, Спектор, – предупредил его Флинт. – Ваша главная цель – Ансельм Рис. Не забывайте об этом. Я не хочу, чтобы вы зашли в тупик, разыскивая какого-то актеришку. Они небось исчезают время от времени?

– О, конечно, исчезают, – поспешил согласиться Спектор, – но обычно, когда это происходит, никто о них не помнит.

Они прошли через сцену, где Люси Леви репетировала реплики. Реплики были не ее, а Деллы. Очевидно она очень хотела заполучить главную роль.

– Мисс Леви. Простите, что прерываю, но у меня вопрос. Вы, кажется, очень хотели, чтобы я заинтересовалась Эдгаром Симмонсом. Вы не хотите мне ничего рассказать?

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами, словно говоря: «Кто – я?»

– Я слышала, что вы любите загадки, вот и все.

– Вы говорите, что он исчез. Делла Куксон сказала то же самое. Когда это произошло?

– О, я не знаю. Он был здесь, а на следующий день… его уже не было.

Спектор повернулся к Флинту:

– Как вы думаете, вы могли бы узнать адрес Эдгара Симмонса?

Флинт посмотрел на него с укоризной:

– Знаю, знаю. «Не отвлекаться». Но кое-кто явно хочет, чтобы я заинтересовался мистером Симмонсом. Это не может быть совпадением, верно?

Флинт открыл было рот, чтобы сказать старому фокуснику, что это, конечно же, может быть совпадением, и на самом деле почти наверняка так и есть, но удержался. Спорить было бесполезно. Вместо этого он просто согласился и записал имя исчезнувшего актера в свой блокнот.

Когда они вернулись в Скотланд-Ярд, Флинт налил два стакана виски у себя кабинете, чтобы спокойно обсудить открытия этого дня.

– Я думаю, – начал Спектор, – что мы, возможно, слишком увлеклись идеей о том, что Делла замешана в этом деле. Я не сомневаюсь, что она нам лжет. Но хочу сказать, что у нас пока нет доказательств, что она дочь Человека-змеи.

– Вы правы, – размышлял Флинт между глотками виски. – Есть у меня одна мыслишка. Наберитесь терпения, потому что она может показаться немного странной. Но что, если Человек-змея вовсе не покончил жизнь самоубийством? Что, если он был убит?

– Ну, отчет о его смерти действительно сделан на коленке. Было бы достаточно легко замаскировать убийство под истерическое самоубийство. Но это ограничивает число подозреваемых, не так ли? Я имею в виду, если мы предположим, что Делла не дочь Танцера, то никто из нынешних пациентов доктора не мог быть причастен к этому.

– Нет. Но… есть возможность того, что Лидия могла быть замешана.

– Но она же была ребенком! Ей же было всего десять лет, когда Человек-змея погиб!

– Некоторые дети, – сказал Флинт с умудренным жизнью видом, – рождаются дурными.

– Итак, давайте разберемся. Вы хотите сказать, что Лидия Рис – в десять лет – пробралась в лечебницу отца и перерезала горло одному из пациентов? Взрослому мужчине?

Надо сказать, что Флинт рассуждал вполне логично:

– Взрослому мужчине, который сидел на мощных успокоительных. Дети совершали гораздо более дикие преступления, чем это.

– Но если то, что вы говорите, правда, тогда зачем Лидии привлекать внимание к этому чудовищному преступлению? Зачем вообще упоминать о нем?

– Вы сами дали ответ, Спектор. Мы имеем дело с аномальной психологией.

– Но у нее есть алиби.

– Боуман? Да он просто шут. Он едва ли знает, какой сегодня день. Он скажет все, что она ему велит.

– Это правда. Но что нам делать со свидетельствами персонала «Савоя»? И всех зевак в «Пальмире»?

– Послушайте, – нахмурился Флинт, теряя терпение, – я не знаю, как она это сделала. Но судя по всему, убийца очень умен. Который не боится подсунуть нам правду под нос, потому что думает, что мы недостаточно умны, чтобы заметить ее.

Спектор откинулся в своем кресле:

– Я с вами согласен, Флинт. Мы говорим о дерзком убийце, который не боится быть пойманным. О ком-то, кто больше не ценит собственную жизнь. А такие люди всегда самые опасные. – Тут он посмотрел инспектору в глаза. – Берегите себя, Флинт. Будьте осторожны.

Они допили свои напитки, и Спектор пожелал Флинту спокойной ночи. На улице было темно, но Флинт наблюдал в окно за стариком, пока тот ловил такси и скрывался в наступающем вечере. В этот момент инспектор заметил, что у него за спиной в дверном проеме офиса кто-то робко маячит.

– Что вам, Хук?

– Плохие новости, сэр. – Он избегал взгляда инспектора.

– Это какие?

– Про дочь Бруно Танцера, сэр. Я случайно подслушал часть вашего разговора и боюсь, что это тупик. Она умерла в 1929 году в Берлине.

Флинт шумно выдохнул:

– Как умерла?

– Самоубийство. Боюсь, она перерезала себе горло.

Флинт закрыл глаза и с яростью потер ладонью лоб:

– Так вот где кончается след.

– Мне жаль, но похоже на то.

– У Танцера не было других родственников или каких-либо связей, которые мы могли бы отследить?

– Мне жаль, что я не могу сообщить вам лучших новостей, сэр. Я знаю, что вы возлагали на эту зацепку большие надежды.

После некоторой паузы Флинт произнес:

– Это не ваша вина, Хук. Я еду домой. Мне нужно хорошо выспаться, чтобы привести мысли в порядок. Я бы посоветовал вам сделать то же самое. Но сначала окажите мне услугу, ладно? По дороге домой загляните к Джозефу Спектору и сообщите ему плохие новости, а?

Джером Хук был пятым в своем роду, кто работал на благо закона и порядка. Это было все, что он умел, и все, что ему предстояло в будущем. Когда (с Божьей помощью) у него родится сын, он, без сомнения, передаст свои навыки и малышу. Он ел, спал и дышал указами и приказами. Но за свои двадцать пять лет он никогда не встречал никого, похожего на Джозефа Спектора.

Горничная Клотильда была угловатой девушкой лет двадцати с бледной фарфоровой кожей и золотисто-каштановыми волосами, причудливо закрученными вокруг головы. С бесстрастным лицом она рассматривала его на пороге.

– Я искал мистера Спектора, – сказал он, топчась на одном месте и не зная, куда девать руки. Горничная промолчала, но слегка кивнула и посторонилась, чтобы пропустить его в дом.

Так вот как выглядел дом фокусника изнутри. Прихожая была достаточно неприметной – отделанная дубовыми панелями и тускло освещенная запыленными газовыми лампами – и не слишком отличалась от дома Риса. Но когда она провела его в кабинет, он словно шагнул в другой мир.

– Ах! – воскликнул Спектор с неподдельным восторгом при виде Хука. – Добро пожаловать в мое святилище.

Комната была потрясающей. Стены были оклеены старыми афишами варьете, на многих из которых значилось: «Великолепный мистер Спектор». Это было море красок, как будто кто-то заглянул в странный стариковский мозг. Полки, конечно, были забиты книгами, но этот кабинет был еще и своего рода музеем или трофейной комнатой, наполненной странными и удивительными обманками. Фиджийская морская дева[6] в высокой стеклянной банке, замаринованная в желтоватой жидкости; ряд съежившихся голов со сшитыми ушами; различные часовые механизмы; волшебный шкаф, завешенный плюшевыми бархатными занавесками. Были там и карты Таро и другие безумные оккультные атрибуты. Как ни странно, здесь также была пара горелок для благовоний, которые придавали комнате затхлый вид, как будто вот-вот должен был состояться какой-то мрачный обряд.

– Аккуратно с костями Мальчика-с-пальчика, – сказал Спектор. Озадаченный этими словами, Хук едва не налетел на крошечный скелет, висевший на проволочной раме рядом с дверью, как скребок для сапог.

Мужчины уселись у огня. В свете камина Спектор выглядел как-то странно, словно восковая фигура, а не живой человек. Должно быть, он знал, что ему идет такой вид.

– Чаю, сержант? Или вы соблазнитесь более авантюрным напитком?

– Чай будет в самый раз, – ответил Хук. Он изо всех сил старался говорить солидным тоном. Ему это почти удавалось.

– Клотильда, – позвал Спектор. Он посмотрел на молчаливую служанку. Она снова качнула головой и вышла из комнаты. – Чем могу помочь? – обратился он к Хуку. – Должно быть, дело срочное, если инспектор послал вас ко мне.

– Плохие новости, сэр. Делла Куксон не дочь Человека-змеи.

– Откуда вы знаете?

– Потому что его дочь покончила с собой в 1929 году.

Спектор задумался над этим:

– Понятно. Что ж, полагаю, это логично. Наверное, инспектор весьма удручен. Я, однако, нет. Видите ли, у этого дела много граней. Может быть, слишком много. Возьмем, к примеру, вот эту.

Он повернулся в кресле и включил граммофон. Из него донеслись звуки одинокой скрипки: игривые, полные надежды, парящие, как голубь, над сценами ужаса и резни.

– Флойд Стенхаус, – пояснил Спектор. – Разве он не великолепен?

– Он очень талантлив, – признал Хук, смущенно покашливая.

– Конечно, всем известно, что гений и безумие идут рука об руку. Об этом говорит история. И я понял из записей Риса, что мистер Стенхаус – человек, которого мучает его бессознательное. Он видит сны – отвратительные сны. Чудовищные, способные соперничать с самыми мрачными фантазиями Эдгара Аллана По. Послушайте вот это.

Он протянул руку и снял иглу с граммофона. Музыка умолкла с резким скрипом, не смягчаясь. Затем он обратил свое внимание на блокнот:

– Вот запись, сделанная две недели назад: «Во сне пациент А лежит в постели, как обычно, корчась от лихорадки. Пот сочится с его тела, и он бьется в конвульсиях от скручивающей боли в кишках. Постепенно к нему приходит осознание того, что он не один. В лунном свете за окном спальни он видит фигуру, одетую в черное. И знает, что эта фигура, кем бы она ни была, является причиной его мучений. Под действием инстинкта он хочет нанести удар по человеку, ответственному за эту боль. Он берет что-то со столика рядом с кроватью и бросает в фигуру. В ту же секунду она исчезает в каскаде осколков стекла. А пациент А понимает, что разбил зеркало».

– Я ничего в этом не понимаю, сэр.

– Вот как? То есть вы не находите это интересным? Ни в малейшей степени?

– Это похоже на вуайеризм. Сны человека – это его личное дело.

– Я уверен, что вы правы. И все же мистер Стенхаус, кажется, очень хочет поделиться своими снами. Он делится ими настолько охотно, что позвонил доктору Рису посреди ночи, чтобы описать свой последний кошмар, пока он еще свеж в его памяти. Очевидно, сам доктор Рис находил большой интерес в ночных кошмарах этого беспокойного музыканта. Возможно, он предвидел, что скоро опубликует очередной бестселлер.

– К чему вы клоните, сэр?

– Ответьте мне на один вопрос, Хук. Как среагировал доктор Рис, когда Стенхаус начал пересказывать содержание своего сна?

– Он начал записывать его. Олив Тернер слышала, как перо царапает бумагу.

– Верно! Он сразу же начал делать записи. А теперь ответьте: что случилось с этими записями?

Хук был в замешательстве:

– Последние записи в тетради были сделаны перед тем, как Олив отнесла ему ужин. Мы не нашли ничего более позднего.

– И какой можно сделать вывод? Что убийца, возможно, вырвал соответствующую страницу из блокнота? Что, возможно, на этой странице было что-то еще, чего он не хотел, чтобы мы видели?

– Но почему?

Спектор усмехнулся:

– Похоже, что мы наконец-то начали задавать правильные вопросы.

Придя домой, инспектор Джордж Флинт почувствовал, что несколько рассеян. Жена поставила перед ним миску рагу, которое он с ворчанием поглощал. Джулия Флинт была терпеливой женщиной и знала, что не стоит ожидать от мужа слишком многого, когда он так погружен в дело. Но даже она была слегка обескуражена его пустым, стеклянным взором, когда он сидел у камина в тускло освещенной гостиной.

Вскоре он задремал в кресле, сцепив пальцы на животе. Джулия вошла в комнату с кофейником, но, увидев его спящим, что-то пробурчала и отправилась спать одна.

Флинт, откинувшись в кресле и бессознательно повторяя позу, в которой обнаружил Ансельма Риса, начал похрапывать. Но его кажущийся мирным сон вовсе не был таковым.

Он был в комнате без окон, без дверей. Без входа, без выхода. Место было знакомым и в то же время каким-то пугающим. Чувствовалась в нем какая-то необъяснимая угроза.

Он огляделся вокруг. Осмотрел стены в поисках какой-нибудь хитроумной панели или потайного отсека. В дальнем конце комнаты он заметил деревянный сундук размером с человека. Со страхом он вцепился в ручки кресла и поднялся на ноги.

– Доктор, – произнес голос. Он был женским и одновременно металлическим и неживым, как будто доносился из невидимого граммофона. – Доктор?

«Что такое?» – попытался произнести он, но его горло не издало ни звука.

– Доктор…

Он медленно подошел к сундуку.

– Доктор. К вам посетитель.

Его рука зависла над замком на сундуке. Когда он собрался открыть его, к его удивлению, тот открылся сам по себе. Крышка со скрипом откинулась вверх. Из сундука стала подниматься фигура.

Беззвучно ахнув, Флинт отступил назад. Фигура – скопление бесформенных теней – поднималась вверх, возвышаясь над ним. Он никак не мог сфокусировать на ней взгляд, но различил человека в пальто и шляпе.

– Кто вы? – попытался сказать он.

– Доктор, – повторил бесплотный женский голос, – к вам посетитель.

Флинт почувствовал, как знакомый ужас поднимается у него в груди. Существо протянуло к нему руки в перчатках, и его лицо медленно начало проясняться. Это было не человеческое лицо. Оно сверкало двойным рядом свирепых острых зубов, измазанных кровью и желчью. Глаза были двумя черными бусинами. Это была морда змеи размером с человека.

Флинт проснулся словно от толчка. Огонь в камине догорел, и сквозь занавески в гостиной пробивался утренний солнечный свет. Он сел, задыхаясь, и с ужасом обнаружил, что его рубашка насквозь пропиталась потом. Он поднялся на ноги медленно, как старик. Его колени дрожали, пока он, спотыкаясь, шел на кухню за стаканом воды.

Магазин «Скобяные товары Моррисона» был небольшим заведением в ряду магазинов, расположенных вдоль Портобелло-роуд. Его большая квадратная витрина была заполнена железными изделиями, катками и сушилкой для белья, удочками, швейцарскими армейскими ножами и прочими подобными товарами. Владелец, сам Моррисон, едва успел повернуть табличку на двери «ОТКРЫТО», как с улицы ввалился Клод Уивер. Уивер выглядел поникшим и растрепанным, но, когда он подошел к прилавку, его манеры и речь были абсолютно уравновешенными. Он говорил четко и властно:

– Мне нужно вот это, – и он, указал на предмет в стеклянной витрине на стене за прилавком.

– И вам доброго утра, сэр, – ответил Моррисон.

– И поживей, – сказал Уивер, изучая свои карманные часы.

Не говоря ни слова, пожилой хозяин открыл витрину и начал извлекать оттуда нужную ему вещь. Генри Моррисон не любил невежливости, и времени у него было вдоволь. Он не торопился открывать шкаф, а пока делал это, воспользовался возможностью хорошенько рассмотреть этого довольно необычного человека, ворвавшегося с улицы на рассвете. Он был бледным и лысым, а кожа на шее и щеках свисала, как будто он недавно похудел.

– И зачем же господину нужен этот предмет?

– А вы как думаете? Для защиты! Он нужен мне, чтобы себя защитить.

Лавочник наклонился вперед, наслаждаясь этим неожиданным мелодраматическим моментом.

– У вас есть враги?

– Вы собираетесь продать мне револьвер или нет? – огрызнулся Уивер.

Но мужчина уже пробивал чек на покупку.

16 сентября пролетело в мороке суеты. Все были чем-то заняты, даже Спектор (хотя было бы трудно сказать, чем именно он занимался). На самом деле старик битый час выпивал на брудершафт с актерами в различных пабах и барах вдоль Стрэнда. Им было что рассказать ему о пропавшем актере Эдгаре Симмонсе.

– Он был очень мил, – сказала Мэвис Ле Флей за второй порцией розового джина, – но в последнее время стал весьма самодоволен.

– В каком смысле?

– Ну, когда мы достигаем определенного возраста, дорогой мой, найти работу становится довольно сложно. И очень обидно, когда появляется такой парень, как Эдгар, и тычет нам в нос своим успехом.

Все истории были похожи: Эдгар Симмонс, стареющий актер, внезапно разбогатевший и преисполненный самодовольства. Но больше никому нечего было добавить. К счастью, Флинту удалось выяснить адрес пансиона, где Симмонс жил в последний раз. Когда он исчерпал свои источники (и свою печень) в различных актерских барах в Вест-Энде, Спектор направился туда.

У хозяйки были рыжие волосы, точнее, кроваво-красные, краснее, чем волосы кого бы то ни было на свете. А лицо у нее было необычайно белым. Она напомнила Спектору то, что он читал о королеве Елизавете I: на ее старых костях было больше пудры и парика, чем плоти. У нее был музыкальный шотландский акцент, который он мог бы слушать весь день, но она явно стремилась приступить к делу и поскорее выпроводить этого заплесневелого старика из своего прекрасного дома.

– Симмонс? – переспросила она. – Не произносите это имя при мне.

– Значит, он не был образцовым жильцом?

– Как арендатор, мистер Спектор, он не доставлял никаких хлопот. Всегда тихий и опрятный. Но что меня по-настоящему вывело из себя, так это когда он собрал вещи и съехал, не заплатив за квартиру.

– Когда это было?

– В субботу. С тех пор я его не видела и ничего о нем не слышала.

– И он никогда не делал ничего подобного раньше?

– Никогда. Ни разу. Но вот так бывает, люди внезапно показывают свое истинное лицо, не так ли?

В голове Спектора возник образ затемненной фигуры, стоящей в дверях дома в Доллис-Хилл: человек в длинном пальто, с надвинутой на брови шляпой и шарфом, закрывающим рот. Посетитель доктора, который так обеспокоил Олив Тернер, и чье присутствие на периферии расследования так раздражало. Мог ли это быть Эдгар Симмонс?

Флинт терпеть не мог такие дни. Столько работы, а результатов ноль. Никакой новой информации, никаких зацепок.

Все изменилось почти в семь часов вечера. Флинт уже собирался отправиться домой, когда у него на столе зазвонил телефон.

Он с опаской взял трубку:

– Флинт слушает.

– Мистер Флинт, мне нужна ваша помощь. – Голос принадлежал Флойду Стенхаусу и звучал так, как будто с ним случилось что-то ужасное. – Вы можете приехать прямо сейчас?

– Зачем? Что случилось?

– За мной кто-то охотится.

– Кто?

– Я не знаю. Я никогда в жизни его не видел, но он за мной охотится, это я вам точно могу сказать. Я был в студии. Но он последовал за мной сюда. И теперь я думаю, что он попал в здание.

Флинт щелкнул пальцами, показывая на лежащий перед ним чистый лист бумаги, и сержант подал ему карандаш:

– Где вы сейчас находитесь?

– Я дома, в своей квартире. В Дюфрейн-Корт. Он в здании. Я знаю, что он в здании, мистер Флинт. Приезжайте сюда как можно скорее.

– Оставайтесь там. Никуда не уходите. Я уже еду, – сказал Флинт, прежде чем повесить трубку.

Хука нигде не было. Беглый осмотр помещения отдела позволил заметить и позвать одних из самых дюжих на вид офицеров, которые только нашлись в отделе: это были констебли Брим и Хэрроу. Мужчины с хорошим стажем, не говоря уже о внушительной физической силе. Их-то Флинт и завербовал для поездки в Дюфрейн-Корт.

Они сели в машину. Было тесновато, но Флинт все же нашел место, чтобы набить трубку табаком и разжечь ее.

Они подъехали к огромному зданию в стиле ар-деко через десять минут. Флинт без колебаний провел их в фойе. Там портье Ройс поднял глаза от своего кроссворда.

– Могу я вам помочь, джентльмены?

– Мы пришли к Флойду Стенхаусу. По делам полиции.

Они направились к лифту, но по ряду лампочек над металлической клеткой Флинт увидел, что лифт сейчас на четвертом этаже.

– Нет времени, – сказал он, направляясь к лестнице. – Четыре этажа. Восемь пролетов. Надеюсь, джентльмены, сегодня вечером мы в хорошей физической форме? – И с этими словами он начал подниматься по ступенькам, перепрыгивая по две за раз. Когда они добрались до четвертого этажа – Флинт даже не вспотел, инспектор повел их к квартире Флойда Стенхауса. Он нажал на дверной звонок. Когда на звонок не ответили, он ударил по двери тяжелым кулаком. Ответа по-прежнему не было. Он искоса посмотрел на двух констеблей и уже собирался постучать снова, когда из-за двери послышался тихий звук, похожий на вздох:

– Кто там?

Голос говорившего дрожал.

– Это Флинт.

За дверью послышался звук отодвигаемых засовов и звон цепочек. Раздался последний щелчок поворачивающегося в замке ключа, и Флойд Стенхаус, выглядевший потным и изнуренным, впустил их в квартиру. Когда они оказались внутри, музыкант выглянул в коридор, чтобы убедиться, что они одни. Затем он захлопнул дверь и прижался к ней спиной, словно защищаясь от какой-то силы, пытающейся вторгнуться к нему в дом.

– Итак, – сказал Флинт, – что все это значит?

– Я знаю, как это выглядит. Но я не параноик, мистер Флинт. Поверьте мне, это не так. Он где-то здесь. В этом здании. И хочет убить меня.

Флинт пыхнул трубкой и сказал:

– Почему бы нам не присесть, и вы расскажете мне все с самого начала.

Когда все уселись в мягкие кресла – констебли выглядели явно не в своей тарелке, потому что колени у них оказались в районе ушей, – Флойд Стенхаус начал рассказывать свою историю:

– Я заметил его, когда выходил из студии на Гудж-стрит. Сначала не обратил на него внимание. – Дрожащей рукой он налил себе бренди, пролив янтарную жидкость на деревянную столешницу. – Что-нибудь выпьете, джентльмены?

– Нет, – ответил Флинт, прежде чем полицейские успели открыть рот. – Продолжайте рассказ.

– Я его в жизни не видел. Он был одет в длинное черное пальто и фетровую шляпу с опущенными полями. Выглядел так, словно пытался скрыть лицо. Как будто знал, что я его узнаю или вспомню. Шарф у него на шее почти закрывал рот.

– Значит, вам не удалось разглядеть черты его лица? Тогда почему вы уверены, что не видели его раньше?

Стенхаус облизал губы, прежде чем сделать еще глоток бренди:

– Я знаю, что меня считают каким-то мизантропом, и, возможно, так оно и есть. Я мало с кем общаюсь в Лондоне, а те, с кем поддерживаю общение, – это близкие друзья, люди, которые никогда не стали бы разыгрывать меня подобным образом. В любом случае, сначала я не придал этому значения. Но потом я заметил его в омнибусе, который вез меня на Чаринг-Кросс. И наконец, когда я вернулся сюда, я увидел, как он переходит дорогу вслед за мной, пока я забегал в здание.

– Харроу, – обратился Флинт к одному из офицеров в форме, – спуститесь вниз и поговорите с парнем за стойкой. Узнайте, не видел ли он, чтобы кто-то прятался поблизости. И мы должны попытаться найти того лифтера.

– Пита? – спросил Стенхаус. – А что с ним?

– Мы не видели его, когда приехали.

– Я не доверяю этому парню, – продолжил Стенхаус между глотками бренди.

– Теперь мне нужно, чтобы вы хорошо подумали над моим вопросом, мистер Стенхаус. Вы можете назвать хоть одну причину, по которой кто-то может следить за вами?

– Это была угроза, мистер Флинт. Наверное… Не знаю, наверное, он думает, что я что-то знаю.

– О чем?

– Об убийстве, конечно.

– Позвольте мне прояснить ситуацию. – Флинт выглянул в окно и увидел внизу мощеный двор. – Вы, кажется, предполагаете, что этот человек, который следил за вами до дома, тот же самый, что приходил в Доллис-Хилл в ночь убийства Риса.

– Ну, а кто еще это может быть?

– Множество людей. По моему мнению, это мог быть кто угодно. Что в нем было такого, что убедило вас в его причастности к убийству?

– У него был такой взгляд, мистер Флинт. Из глубины глаз.

Флинт повернулся ко второму полицейскому:

– Брим, я хочу, чтобы вы остались здесь. Не оставляйте мистера Стенхауса одного ни на секунду, поняли? Мы с Харроу допросим портье, а потом обыщем это здание сверху донизу. Посмотрим, что вскроется.

Флинт вышел в пустой коридор и направился к лифту. Его шаги гулко отдавались по кафелю. Несмотря на все, с чем ему пришлось столкнуться за годы работы в Скотланд-Ярде, он чувствовал, как шею щекочет страх. Он пожалел, что у него нет револьвера в руке.

Лифт был пуст. Где же лифтер? Это была первая загадка. Флинт и Харроу вошли внутрь, и Флинт сам нажал кнопку первого этажа.

В фойе мужчины вернулись к стойке администратора:

– Вы не видели, чтобы кто-нибудь подозрительный входил в здание?

Ройс удивился:

– Нет. Кроме вас самих, никто не заходил с тех пор, как мистер Стенхаус вернулся сюда с час назад.

– За ним следили?

– Я ничего об этом не знаю.

Флинт хмыкнул:

– А что насчет Пита Хоббса, мальчишки-лифтера?

– Скорее всего, наслаждается перекуром, сэр. Известно, что такие перекуры у него длятся больше часа, сэр. Я проинформировал начальство.

– Его уже не было, когда мы приехали.

– Как я уже сказал, сэр, его безответственность уже засвидетельствована. Я могу только извиниться.

– Мне не нужны извинения, где он? Лифт был на четвертом этаже, и в нем никого не было.

Ройс не сдавался:

– Я могу только извиниться. Может быть, он на заднем дворе? Я бы сам проводил вас, сэр, но, боюсь, мне запрещено покидать свой пост.

Флинт с констеблем направились к указанной Ройсом двери, которая вела через кухню и прачечную на квадратный мощеный двор. Вечерний воздух был пронизан прохладой, и Флинт вздрогнул, выйдя на улицу. Пита Хоббса нигде не было.

– Оставайтесь здесь! – приказал Флинт констеблю Харроу. Затем он бесшумно ступил во двор. Его взгляд привлек узкий переулок, который, несомненно, вел на улицу с другой стороны. По мере приближения к переулку он обратил внимание на мертвую тишину. Она поглотила его, как кокон. Воздух был неподвижен. Немногочисленные лампы в окнах позади него отбрасывали во двор вялые тени. Но переулок был погружен во тьму.

– Пит! – позвал Флинт. – Пит Хоббс! Ты там?

Тень – быстрая черная фигура – пронеслась в поле его зрения:

– Пит! Это ты?

Фигура стояла и не двигалась. Флинт почувствовал, как на него смотрят злые, невидимые глаза:

– Кто это? Кто там?

Он впервые осознал, насколько уязвим. Он не мог ни видеть, ни опознать этого человека в тени. У него не было ни оружия, ни даже фонарика.

Человек – а это мог быть только человек – неподвижно стоял в глубине переулка. Невозможно было разглядеть ничего в его внешности, даже пальто и шляпы. Флинт углубился в темноту.

В этот момент раздался выстрел.

Часто говорят «выстрел прогремел», но в данном случае это было истиной. Звук был настолько сокрушительным, настолько чудовищно звучным, что разнесся по двору адским эхом. Флинт бросился лицом на землю, но пуля прошла мимо. Послышался звук шагов, удаляющихся по переулку.

Внезапно Харроу оказался рядом и помог ему встать на ноги. Флинт задыхался, не в силах осознать, как близко он подошел к смерти:

– Он… он ушел по переулку. Бегите за ним, Харроу. Но будьте осторожны, ради бога! Он вооружен.

Харроу бросился по переулку вслед за исчезнувшим человеком-тенью. Флинт, прихрамывая, направился к началу переулка. Уличный фонарь в его дальнем конце освещал участок земли тусклым светом. Он мог различить только мусорные баки и пустые ящики. Но пока шел вперед, задел что-то ногой. Он опустился на колени, чтобы рассмотреть это при свете спички. Во внезапно вспыхнувшем оранжевом пламени он увидел, что это револьвер. Из ствола вилась тонкая струйка дыма.

– Кто это был? – произнес низкий, хриплый голос, задыхающийся от ужаса. Флинт обернулся и в отблесках спички разглядел лицо Деллы Куксон.

– Кто стрелял? – повторила она, сведя брови и раскрыв рот. Она выглядела совершенно ошарашенной. Такую свою фотографию она бы не хотела увидеть в желтой прессе.

– Мисс Куксон, – выдохнул Флинт. – И что же привело вас сюда?

Пока Флинт с Харроу приступали к обыску Дюфрейн-Корт, констебль Брим остался с Флойдом Стенхаусом в квартире 408. Хозяин предложил ему сигарету, которую он с благодарностью принял. Но она еще не была прикурена, когда раздался звонок в дверь. Стенхаус, который тщетно пытался зажечь спичку, вздрогнул, как от удара током.

– Что такое? Кто это?

– Не о чем беспокоиться, сэр, – сказал Брим, вынимая незажженную сигарету изо рта и засовывая ее в карман на потом. – Это инспектор, вот кто.

– Просто будь осторожен, парень. Это все, что я хочу сказать.

Констебль Брим направился к двери. Но чем ближе он подходил, тем медленнее становился его шаг. Он обнаружил, что жуткая атмосфера этого места действует и на него. Он задался вопросом, кто же на самом деле ждет его по ту сторону двери. Его рука зависла над дверной ручкой.

– Инспектор? – позвал он. Но ответа не последовало.

Выдохнув, он распахнул дверь.

Перед Бримом расстилался пустой коридор. Выйдя из квартиры, он посмотрел вверх и вниз и увидел, что вокруг пустынно.

– Кто там? – раздался сзади дрожащий голос Стенхауса.

– Здесь никого нет, – ответил он озадаченно.

– Что? – Теперь Стенхаус появился у него за плечом, оглядывая коридор вдоль и поперек. Именно тогда они услышали выстрел.

– Что это было? – закричал Стенхаус. Музыкант явно был в истерике.

– Выстрел, сэр. Где-то внизу. Я лучше пойду.

– Тогда я пойду с вами.

– Сэр, я бы не советовал этого делать.

– О, вы предпочитаете, чтобы я остался здесь один? Бог знает сколько их там. Там может быть целая армия.

– Что ж, – Брим пожал плечами, – дело ваше, мистер Стенхаус.

Мужчины вышли в коридор, Брим направился к лестнице.

– Куда вы идете? – заволновался Стенхаус.

– Вниз.

– Почему бы не воспользоваться лифтом?

– Поверьте мне, сэр. В таких обстоятельствах лучше быть на открытом пространстве, чем в металлической коробке.

Когда они спустились на первый этаж, Брим вышел в фойе. Ройс, казалось, дрожал за своим столом.

– Что такое? – закричал он. – Что происходит? Я бы сам посмотрел, но боюсь, что мне не разрешено…

– Не о чем беспокоиться, – легко солгал Брим, – все под контролем.

Он направился во двор. Флойдом Стенхаусом шел следом за ним. Но на полпути его встретил запыхавшийся инспектор Флинт, в компании, как ни странно, Деллы Куксон.

– Какого черта вы двое здесь делаете? – вскричал инспектор. – Почему вы не наверху? Я велел вам оставаться в квартире.

– Я подумал, что нужно посмотреть, смогу ли я помочь, сэр, – выдавил Брим.

– И вы притащили с собой Стенхауса? Боже мой, думайте головой. Вы все равно ничего не сможете сделать. Там кто-то стрелял, но он сбежал. Харроу побежал за ним, но не смог угнаться. Этот ублюдок застал нас врасплох.

– Где сейчас Харроу?

– Все еще там. Нужно собрать улики. Но давайте сначала проводим мистера Стенхауса в квартиру. У меня есть пара вопросов и к вам, мисс Куксон.

Они направились обратно в фойе, где портье все еще был в панике.

– Что там? Что происходит? – кричал он.

– Просто небольшая стычка во дворе. Все уже закончилось, уверяю вас.

Они сгрудились вокруг стола, пытаясь понять, что только что произошло. Кто стрелял? И кто был мишенью? Вскоре вернулся констебль Харроу, все еще задыхаясь.

Флинт обратил свое внимание на Деллу:

– Вам лучше рассказать нам, что вы здесь делаете, мисс Куксон. И пожалуйста, не лгите.

Она вздохнула:

– Вы загнали меня в угол, не так ли? Я пришла к тебе, Флойд.

– К мистеру Стенхаусу? И зачем?

Она лукаво улыбнулась. Флойд моргнул от смущения, не в силах смотреть никому в глаза.

– Я не знала, что существует закон, запрещающий это. Но как вы, думаю, знаете, мы с ним старые знакомые. Мы до сих пор время от времени переписываемся. Не так ли, Флойд?

– Это правда, инспектор, – вставил Стенхаус. – Мы друзья детства.

Флинт постучал грифелем карандаша по своему блокноту. И посмотрел на Деллу:

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Я пришла сюда, чтобы попросить Флойда об услуге личного характера. И это не имеет отношения к вам, поэтому я не вижу причин, почему я должна рассказывать.

– Я думаю, вы согласитесь, что ситуация неприятная, мисс. Вы уже второй раз вы оказываетесь на месте преступления без исчерпывающего объяснения того, что вы там делаете. Думаю, меня простят за то, что я вижу пугающую взаимосвязь между этими событиями.

– Послушайте, – огрызнулась она, – если вы хотите знать – действительно хотите знать – я пришла к Флойду, чтобы занять денег.

Флинт на мгновение растерялся. Вдруг он заметил Ройса – портье, который подслушивал их разговор.

– Может, продолжим разговор наверху? – предложил он.

Они направились к лифту: Флинт, Делла, Стенхаус и два запыхавшихся констебля. Тесновато, но они справятся. И это лучше, чем вся эта ерунда с разделением группы на части. Автоматические двери со скрипом открылись. Флинт замер.

У его ног лежало то, что сначала показалось ему мешковиной, расстеленной на полу лифта. Только подойдя ближе, он понял, что перед ним – скрюченное тело Пита Хоббса.

– Отойдите, – велел он остальным. И вместе с констеблями подошел поближе к телу, чтобы лучше его рассмотреть.

Делла прикрыла рот рукой и в ужасе отвернулась от этого зрелища. Флинт наклонился над мальчиком и поднес ладонь к его лицу, чуть ниже ноздрей, но дыхания не почувствовал.

– Он мертв, – вынес вердикт Флинт. – Похоже, его задушили.

На горле несчастного лифтера была намотана веревка. Она впилась ему в шею с такой силой, что пошла кровь. Силу тут применили почти дьявольскую.

– Но чего я не понимаю, – продолжал Флинт, не обращаясь ни к кому конкретно, – это как он сюда попал. – Он обратился к Ройсу, который все еще отказывался покинуть стойку у входа: – Лифт вообще двигался с тех пор, как мы с Харроу вышли из него?

– Нет, сэр.

– Тогда как труп попал в него? Вы вообще видели Пита Хоббса? Мог ли кто-то занести его в лифт, пока он был на первом этаже?

– Нет, сэр. Я все время смотрел на двери лифта. Я бы увидел, если бы кто-то подошел к ним. И я могу вам точно сказать, что никто этого не делал.

Флинт посмотрел на потолок лифта, всю площадь которого занимал большой квадратный люк. Но он был закрыт болтами изнутри.

– Итак, – тихо заключил Флинт, – еще одно невозможное преступление.

Они вызвали «скорую помощь», судебного фотографа и нескольких полицейских, чтобы они патрулировали периметр и собирали показания свидетелей. Но Флинт знал, что они ничего не найдут. Он сам все время находился на месте преступления, в том числе в тот самый момент, когда было совершено убийство. И абсолютно ничего не видел.

Флинт сам руководил обыском Дюфрейн-Корт сверху донизу, но пятый этаж действительно оказался незанятым. В квартирах было пусто и голо, без признаков проживания людей. По мере продвижения вниз жильцов будили и допрашивали, но никто ничего не слышал, кроме того самого выстрела, который многие приняли за звук заведенной машины. Все окна были наглухо заперты, и нигде не было никаких следов взлома.

Патологоанатом, осматривавший Пита Хоббса, не высказал особых соображений:

– Я могу сказать, что его убили в течение последнего часа. Буквально только что. Задушен. Ему едва голову веревкой не отрезало.

– Вы можете что-нибудь сказать о веревке?

– Я буду знать больше, когда смогу осмотреть ее отдельно. Но пока это маловероятно. Это обычная веревка. Ее можно найти на фабрике, складе, верфи или в любом другом месте, где привязывают вещи.

– Но вы абсолютно уверены, что он был убит в течение последнего часа?

– Абсолютно.

– Тогда это исключает Стенхауса, – пробормотал Флинт. – Он был с нами все это время. Но это не исключает Деллу. Она была во дворе, когда раздался выстрел, но могла убить мальчика раньше.

– При всем уважении, – сказал патологоанатом, – это не могла быть женщина.

Флинт проигнорировал эти слова:

– У вас есть идеи, как убийца мог проникнуть в сам лифт?

– Это не по моей части. Но вы абсолютно уверены в честности портье?

– Это не имеет значения. Я сам был там почти все время. И я не понимаю, как Хоббс мог попасть в лифт. Он не поднимался с первого этажа с того момента, как я сам вышел из него вместе с констеблем Харроу, и никто не входил и не выходил, пока он находился на первом этаже.

Констебль Брим кивнул:

– Это значит, что он умер, пока мы были во дворе.

– Теперь я понимаю, – продолжал Флинт. – Это все была дымовая завеса. Отвлекающий маневр. Он хотел разделить нас. И это сработало. Однако возникает вопрос, почему лифтера пришлось убить.

– Вероятно, он что-то знал или видел.

– Но, – добавил констебль, – у портье был прекрасный вид на двери лифта в любое время. Он уверен, что никто не входил и не выходил из лифта, пока он находился на первом этаже в течение тех нескольких минут.

– И мы были все вместе с момента выстрела.

– Тогда, возможно, – предположил патологоанатом в довольно резкой манере, – вам стоит позвать на помощь своего друга-мага. Похоже, это больше его сильная сторона, чем моя.

Флинт ушел, не сказав больше ни слова. На ступенях здания собралась толпа репортеров. Их объективы щелкали, а фотолампы искрили, когда Флинт вышел на улицу. Среди шума он разобрал обрывки вопросов:

– Это еще одно невозможное преступление, сэр? Все еще нет идей, кто это делает?…один и тот же человек?…это произошло в лифте, это так, инспектор? Что нужно сделать, чтобы остановить убийцу-призрака, сэр?

Флинт молчал. Он остановился на верхней ступеньке, пока фотографы толкались в поисках наиболее удачного ракурса, и спокойно набивал трубку. Разжег ее и вдохнул теплый шлейф табачного дыма. Затем с решительным видом пошел прочь. Фотографы смотрели ему вслед. Близился рассвет.

Переступив порог «Черной свиньи» в Патни, Флинт ощутил дежа-вю. Джозеф Спектор сидел на своем обычном месте в закутке, на этот раз перед ним была разложена колода карт Таро. Было уже утро шестнадцатого, но пыль от вчерашних происшествий до сих пор не осела.

– Вам погадать? – спросил старик.

– Вы слышали?

– О мальчике-лифтере? Боюсь, что слышал. Плохие новости распространяются быстро.

– И что вы думаете об этом?

– Пока мало что. Но кое-что я знаю.

– И что же?

– Вы помните Ройса, портье?

– Помню ли его? Я допрашивал его последние восемь часов.

– Оказывается, когда я дал ему визитную карточку, это было выгодное вложение. Он позвонил мне сегодня утром. Похоже, он слишком боится вас, инспектор, чтобы рассказать вам всю правду. Но он хотел рассказать кому-нибудь, что знает.

– И что же это?

– Имя человека, который убежал от вас в переулке.

– Да что вы говорите. – Флинт был настроен скептически. – Ну что ж, валяйте.

– Лучше я вам его покажу. – И Спектор позвал: – Билл, зайдите сюда, пожалуйста.

В комнату вошел старик. Это был бродяга, покрытый блохами и грязью. Но в его запавших красноватых глазах блестел ум. Левую руку он носил на перевязи.

– Кто это? – потребовал ответа Флинт.

– Позвольте представить вам Билла Харпера, – ответил Спектор.

Флинт, устало моргая, продолжал:

– И кто же такой Билл Харпер и где он обитает?

– В этом-то все и дело. Нигде. Вот почему он был в переулке прошлой ночью. Вы, наверное, заметили, что с бедным Биллом случилась беда. В него стрелял неизвестный. Но, может быть, вы сами хотите рассказать эту историю, Билл?

Старик опустился в кресло, поморщившись от того, что задел перевязью край стола:

– С тех пор, как меня уволили с завода, я уже давно сплю на улице. Ночи становятся все холоднее, и трудно найти приличное место, где можно преклонить голову. Вот я и шатаюсь по задним дворам.

Флинт наклонился вперед, опираясь на локти, явно испытав интерес:

– В переулке за Дюфрейн-Корт?

– Именно. Этот парень, Ройс, не так уж плох, знаете ли. Он время от времени приносит мне еду, ну, и еще по мелочи. В общем, я был там вчера вечером, когда началась стрельба.

– Вы кого-нибудь видели?

– Только вас, сэр. И леди. Я спал, когда ваш крик разбудил меня. Я встал, чтобы посмотреть, что происходит, и тогда этот ублюдок выстрелил в меня.

– Пуля из револьвера задела ему руку, – объяснил Спектор, – и что вполне естественно для человека, которого только что подстрелили, Билл поспешил скрыться.

Флинт застонал:

– То есть это вы были тем человеком, которого я видел выбегающим из переулка?

Билл угрюмо кивнул:

– Врачи говорят, что ничего серьезного с рукой не случилось, по крайней мере, могло быть и хуже.

– Вы видели, кто стрелял?

– Нет. Я был в переулке, когда почувствовал укус, как от пчелы. А через долю секунды услышал выстрел. Я испугался, сэр. И побежал.

– И куда вы побежали?

– В больницу, сэр. У меня было сильное кровотечение.

Флинт немного смягчился:

– Надеюсь, врачи отнеслись к вам доброжелательно?

– Они были очень любезны, сэр.

– Но вы не знаете, кто нажал на курок.

Нищий покачал головой.

– Насколько известно мистеру Харперу, – добавил Спектор, – во дворе были только вы и Делла Куксон.

– Толку в этом нет. Кто-то же выстрелил.

– Конечно, кто-то выстрелил. Но кто бы это ни был, это точно был не Билл. И никто не проходил через переулок.

– Ну и что же нам остается?

Спектор вздохнул и повернулся к Биллу. Протянул ему фунтовую банкноту:

– Идите и купите себе что-нибудь поесть, старина.

Старик ускользнул так же быстро, как и появился. Словно еще один фокус Спектора. Затем Спектор переключил внимание на Флинта:

– Составить схему последовательности событий, подобных тем, что вы пережили прошлой ночью, – довольно сложная задача. Настолько они размыты и субъективны. Настолько зависят от интерпретации отдельных людей. Но для вас, инспектор Флинт, я попробую.

Со стопкой чистой бумаги и ручкой, полной чернил, старик начал набрасывать хронологию событий.

Флинт с сопровождающими прибыли в Дюфрейн-Корт в семь тридцать вчерашнего вечера. Между восемью и девятью часами вечера Пит Хоббс был убит, а его тело бросили в лифт. Но лифт не останавливался нигде между первым и четвертым этажами и не поднимался выше четвертого этажа. Пятый этаж в любом случае пустует. Набросав место действия, Спектор перешел к самому инциденту:

– Что мы знаем о стрелявшем во дворе?

– Ничего.

– Мы знаем, во что он стрелял?

– Пока нет. Но, скорее всего, в меня.

– Зачем ему это делать? Разве не лучше было бы просто убежать? Стрелять и промахнуться – ненужный риск.

– А вы как думаете?

Спектор не ответил. Вместо этого он сказал:

– Мы знаем, почему Делла Куксон была там?

– Она утверждает, что пришла занять денег у Стенхауса.

Спектор изогнул бровь.

– У Стенхауса? – задумался он. – Возможно, мне стоит поговорить с ней еще раз.

– Если хотите. Если вы думаете, что это поможет. Но Делла не могла спустить курок. Вспомните отпечатки пальцев. Делла не была в перчатках в ту ночь, так что ее отпечатки должны были быть на револьвере, если из него стреляла она.

– Если только… – задумчиво добавил Спектор, – не было какой-то хитрости. Есть один способ, которым Делла могла произвести выстрел. Для этого потребовалось бы использовать два револьвера. Она могла надеть пару перчаток, выстрелить из револьвера на мгновение раньше, используя что-то для подавления звука – подушку, например, – а затем положить оружие на землю в ожидании, когда его обнаружат. Затем она могла снять перчатки, достать второй револьвер и выстрелить из него в воздух – красиво и громко, – и снова положить его в сумочку. Выйдя на улицу и обнаружив дымящийся револьвер, вы, естественно, предположили, что это тот самый, из которого только что стреляли. А отсутствие отпечатков пальцев, казалось бы, оправдывает Деллу.

– Вы же не думаете, что я куплюсь на эту чушь? Конечно, я обыскал ее сумку, и там не было второго револьвера.

Улыбка Спектора была искренней:

– Тогда она могла избавиться от него в другом месте. Нет, инспектор. Я не жду, что вы купитесь на эту чушь. Вот только мое хобби – объяснять необъяснимое.

– Как бы я ни старался, помоги мне Бог, я все еще не могу понять, как мисс Делла Куксон вписывается в это дело.

– И я. Ну что ж, попытаемся распутать еще одну нить в этой запутанной паутине. Кстати, я немного почитал о клептомании, – продолжил Спектор. – Это действительно интересная тема. Как правило, это скорее симптом, чем причина, знаете ли. Считается, что «сопутствующие травмы» являются корнем заболевания. То, что обычно обнаруживают у клептомана, вовсе не является архетипическим наслаждением от воровства. Совсем наоборот. Скорее, вор мучается от этих позывов, это почти физическая необходимость. Когда он сталкивается с неким предметом, он просто обязан его заполучить. Но его будет мучить чувство вины. Пациент словно одержим демонами. Это неконтролируемая компульсия, нарастающее давление в мозгу. И успокоить его можно только воровством.

Есть несколько заблуждений по поводу этого заболевания: клептоман не ворует ради личной выгоды. Он ворует просто потому, что не может не воровать. Также он не крадет из вражды или злобы. Кража для него едва ли является осознанным действием, и единственная эмоция, связанная с ним, – это чувство вины. Обычно предметом кражи становится какая-нибудь бесполезная вещь. Довольно редко похищается что-то действительно ценное. Денежная стоимость предмета не имеет никакого значения.

После этой небольшой лекции Спектор изучал лицо Флинта, как бы пытаясь оценить, насколько инспектор понял его аргументы. Затем он продолжил:

– Во время моих путешествий несколько лет назад я случайно посетил музей в Генте, в Бельгии. Там есть замечательная серия портретов Теодора Жерико. Им уже более ста лет, но они по-прежнему проникновенны. И прекрасны. В намерения Жерико входило создать ряд портретов, изображающих клинические модели различных душевных заболеваний. Он написал десять пациентов психбольницы Сальпетриер, и каким-то образом ему удалось передать душу каждого несчастного. Это большое достижение. Но есть одна особенная картина – «Портрет клептомана», которая преследует меня в последнее время. Это жесткое, непокорное лицо. Измученная тупость в глазах. Он ни на что не смотрит. И все же чувствуется такая мука! Жерико был одним из первых, кто изобразил душевнобольных такими же людьми, как вы или я. За поведенческими особенностями он увидел хрупкость, деликатность. Человечность. Я часто думаю об этом портрете.

– И вы видите ту же «измученную тупость» в глазах Деллы Куксон? – спросил Флинт.

Спектор обдумал вопрос:

– То, что я вижу, когда смотрю в глаза Деллы, это нечто совершенно иное. Что-то более мрачное. Оно заставляет меня задуматься, какие муки она пережила в своей жизни. Можем ли мы поверить, что она взяла «Рождение»? Инстинкт подсказывает, что нет. Записи доктора Риса описывают воровку, которая крадет, потому что может это делать. Безделушки, мелкие предметы, не представляющие особой ценности. Дело в самом предмете, в ощущении его веса в руке. А не в его материальной ценности или чем-то столь же примитивном. «Рождение» не тот предмет, который наша актриса бы выбрала. Слишком большой, громоздкий и тяжелый. И, как мы знаем, его стоимость имеет для нее мало значения.

– Я не думаю, что можно делать такие огульные заявления о ее характере. Даже Рис не смог определить, что ею движет. Помните часы? У нее была прекрасная возможность стащить часы Маркуса Боумана, но она этого не сделала. Не нам говорить, что привлечет ее больной мозг.

– Согласен, – поддержал его Спектор, – но остается вопрос возможности. Насколько мы знаем, все, что она брала, она брала потому, что оно плохо лежало. Но «Рождение», наоборот, было хорошо спрятано. Оно было под замком в сундуке под кроватью Тизела. Вне ее зоны досягаемости. Она не взламывает сейфы и не вскрывает замки. Она всегда была скорее карманницей, чем гением взлома. Подумайте хорошенько. Ответ содержится в записях доктора. Подумайте о той встрече с Маркусом Боуманом. Помимо истории с часами меня заинтересовал рассказ доктора о том, что сказал сам Боуман во время встречи. Согласно записям, Боуман сразу же узнал Деллу. Но когда я был на премьере «Мисс Смерти», я отчетливо помню, как подслушал разговор между Боуманом и Лидией, в ходе которого Боуман притворился, что не знает, кто такая Делла. Он даже назвал ее «Хелен» Куксон. Это само по себе ничего не доказывает, но вызывает вопросы. Почему Маркус Боуман притворился, что никогда раньше не встречал Деллу? И почему именно перед Лидией?

Флинт побарабанил пальцами по столешнице:

– Значит, Боуман знал Деллу. И таким неловким способом он пытался помешать Лидии узнать об этом.

Спектор кивнул:

– Давайте продолжим эту мысль. Боуман весьма публично узнал Деллу в Доллис-Хилл. А потом сделал вид, что не узнал ее в «Гранате». И Делла не взяла часы. Единственная причина, по которой она не воспользовалась этой возможностью, заключается в том, что она тоже узнала Боумана и удивилась. Даже испугалась. Она не ожидала встретить его там. И не хотела его там видеть. Но почему? Напрашивается вывод, что у них были какие-то тайные отношения. Вот такое неприятное совпадение: у нее был роман с будущим зятем ее психиатра. Не так уж маловероятно, как кажется на первый взгляд. Боуман особенно искусен в умении доставать приглашения на светские мероприятия. А Делла как актриса всегда в центре внимания на таких мероприятиях. При подобных обстоятельствах было бы маловероятно, чтобы они не встречались раньше.

И вот еще что: Бенджамина Тизела поразила реакция Деллы на картину, когда он показал ее на вечеринке. Ему показалось, что в том, как она смотрела на полотно, было что-то «необъяснимое». Как вы думаете, что он имел в виду?

– Ну, – протянул Флинт, – есть только один способ выяснить. Придется снова встретиться с Деллой. Я докопаюсь до сути дела любой ценой. Но, пожалуйста, Спектор, сначала окажите мне одну услугу. Закажите мне пива, а?

Они нашли Деллу в одиночестве в гримерной «Граната». У нее слегка дрожала рука, которой она накладывала макияж.

– Ты собираешься играть сегодня? – спросил Флинт.

– Я знаю, что ты считаешь меня черствой. Но мне все равно. Мне нужно зарабатывать на жизнь, а благодаря вчерашним безобразиям мне так и не удалось занять деньги у Флойда Стенхауса.

– Вы так и не ответили на мой вопрос вчера вечером, мисс Куксон: для чего вам нужны деньги? Вас шантажируют?

– Если даже и так, – ответила она, поправляя корсет, – это не ваше дело.

– Мистер Флинт, если позволите… – вмешался Спектор, – у меня к тебе один вопрос, Делла.

Она отвернулась от зеркала, чтобы посмотреть на него, и в глазах у нее читалась тихая тревога:

– Спрашивай, Джозеф.

– Он не о Флойде Стенхаусе. И не о Пите Хоббсе. И даже не о докторе Рисе. Речь идет о «Рождении».

– О чем именно?

– Насколько тебе известно, Бенджамин Тизел показывал картину кому-нибудь еще в день вечеринки?

– Нет. Не показывал. И я знаю это точно, потому что он сам так сказал. Сказал, что я единственная, кому он «дарит этот подарок».

– Когда он показывал картину, в комнате было темно?

– Она была освещена луной. Свет попадал из маленького окна. Он не включил лампы, потому что сказал, что это произведение искусства лучше всего смотреть при естественном освещении, каким бы оно ни было.

– Но вы были там одни?

– Совершенно. По крайней мере… – Тут она замолчала.

– Что такое?

– Нет, ничего. Возможно, ничего.

Флинт, возможно, настоял бы на ответе, но Спектор решил оставить все как есть.

– Ты знаешь что-нибудь о сумасшедшем испанце Манолито Эспине?

– Только то, что он был художником.

– По-моему, ты скромничаешь. Я думаю, ты знаешь о нем больше. Но, возможно, не знаешь, что одним из симптомов его так называемого безумия была абсолютная убежденность в том, что его картины – это предсказания будущего. Его уродливая серия «Пейзажb нижних кругов ада» тем более поразительна, что, когда ее впервые представили, Эспина сопроводил ее оговоркой, что она написана с натуры. Ему повезло, что его не сожгли на костре.

Голос Деллы был ровным:

– К чему ты клонишь, Джозеф?

– К тому, что правдоподобие в искусстве может оказывать странное воздействие на зрителей. Нельзя отрицать, что «Рождение» – произведение поразительного гения. Но я пытался понять, почему оно так повлияло на тебя. – Тут последовала короткая пауза. – Что нарисовано на картине? – спросил Спектор.

– Это имеет значение?

Спектор моргнул.

– Мать и дитя, – вздохнула Делла.

– Это чистое предположение и в суде бы не прошло. Но ты же не будешь подавать в суд, Делла? Если мы примем во внимание все мелкие детали и несколько крупных, то можно прийти к определенному выводу. У вас с Маркусом Боуманом был роман. Это должно было стать для тебя источником мучительных душевных терзаний. Но вид шедевра эпохи Возрождения, изображающего мать и новорожденного ребенка, вызвал чуть ли не физическую реакцию: ты сбежала с вечеринки и помчалась через весь Лондон к своему психиатру.

Делла невесело улыбнулась и заговорила язвительным тоном:

– Ты так тонко намекаешь, но ведь ты давно уже все знал? Разве тебе не было интересно, почему я пропускаю так много репетиций? Все эти врачи. Не только Рис; меня принимает еще один врач на Харли-стрит. И когда я начала замечать определенные… изменения, я пошла к нему провериться.

– И?

Она надменно фыркнула:

– Не то чтобы это твое дело, Джозеф… и упаси тебя Бог кому-нибудь об этом проболтаться… но да. Оказывается, я на втором месяце.

Спектор серьезно кивнул:

– А отец?

– Что отец?

– Он знает?

– Нет, не знает. Зачем ему знать?

– Это Маркус Боуман, не так ли?

– Да, это Маркус. Конечно, я не знала, что он помолвлен с дочерью Риса. Это просто неудачное совпадение. Но я, честно говоря, не уверена, имело бы это значение или нет, даже если бы я знала.

Спектор задумчиво кивнул:

– Что будешь делать?

– Я пыталась забыть об этом. Притвориться, что ничего не происходит. Но от этого никуда не деться, не так ли? Скоро это станет очевидно всем.

– И ты снова начала пить.

– Я не знала, что делать. – Она чуть не плакала. – Мне не с кем было поговорить. Не с кем, кроме доктора Риса, а он отреагировал весьма сдержанно. Я рассказала ему об этом после спектакля в ночь премьеры. Он приходил ко мне в гримерку. Вслух он этого не говорил, но я не могла избавиться от ощущения, что он не одобряет моих действий. Поэтому я пыталась вытеснить эти мысли из головы. Сосредоточиться на игре. Но от этого становилось только хуже. А потом, когда Тизел показал мне эту картину… – Тут слезы потекли по ее лицу.

– Моя дорогая, – Спектор похлопал ее по руке, – я могу только представить твои чувства.

– Это было как… как осколок льда у меня в груди. Я чувствовала, что могу умереть от стыда и страха. Вот это был бы заголовок! – Она хрипло рассмеялась. – Я ушла оттуда, как только смогла. Ушла с вечеринки. И направилась в единственное место, которое пришло мне в голову.

– Домой к Рису.

– Точно. Такси отвезло меня прямо туда. Прошло минут пятнадцать между тем, как я ушла с вечеринки Тизела и приехала в Доллис-Хилл.

Во время этого разговора выражение лица Спектора оставалось непроницаемым:

– Бенджамин совершенно убежден, что именно ты взяла картину.

– Я бы никогда этого не сделала, Джозеф. Ты должен мне верить. Я знаю, что ты знаешь о моем… особом недуге, – она не могла смотреть ему в глаза, произнося это, – но я никогда не смогла бы украсть что-то столь… прекрасное. Совершенное. У меня заболело сердце, когда я увидела полотно.

– В любом случае ты должна признать, что совпадение неудачное.

– О, хуже некуда. Чертовски неудачное. Конечно, мне придется отказаться от участия в постановке в любом случае, как только это, – она посмотрела вниз на свой живот, – больше будет невозможно скрывать. Но я надеялась, что уйду без скандала. Теперь, похоже, он неизбежен.

– Не обязательно. В конце концов, горничные и почти все гости вечеринки могут подтвердить, что, когда ты уходила, у тебя не было с собой большой картины в деревянной раме. Ты не можешь вспомнить кого-нибудь еще на вечеринке, кто мог бы знать, где Тизел хранит «Рождение»?

Она покачала головой:

– Мы с Тизелом были там одни. Я не могу этого доказать, но точно знаю, что мы были одни в той комнате, когда он открыл сундук.

– А все гости вечеринки, похоже, обеспечивают алиби друг другу. Единственным объяснением могло бы быть, если бы кто-то другой – посторонний – проник в дом незамеченным, – Спектор говорил все быстрее, словно на пороге какого-то великого откровения. – Дежурные горничные сказали, что это невозможно. Мы поверили им на слово, потому что они видели, как приходили и уходили все гости.

– К чему вы клоните, Спектор? – резко спросил Флинт.

– У меня появилась любопытная мысль… Помните ли вы рассказ Честертона «Человек-невидимка»? В нем убийце-призраку удается незамеченным покинуть место преступления. Никто не видел, чтобы он входил или выходил из дома, о котором идет речь.

– И что же? Как ему это удалось?

– Проблема оказалась в семантике и в том, что мы подразумеваем под словом «невидимый». Невидимый в смысле «не видимый невооруженным глазом» или в смысле «не воспринимаемый невооруженным глазом». Горничным сказали, что произошла кража со взломом, и поэтому, когда вы спросили их, не видели ли они чего-нибудь подозрительного, незваных гостей и тому подобное, они, естественно, представили себе «взломщика». Сурового на вид крепкого мужчину. Который вызывал бы тревогу. Они использовали свое воображение. Но поскольку они не видели никого, кто бы подходил под это описание, то были рады подтвердить, что никакого нежданного гостя не было.

– Понятно, – кивнул Флинт. – Значит, вы считаете, что вор был кем-то, кто вписывался в обстановку. Кто-то, кто не обязательно был гостем, но выглядел так, как будто мог им быть.

– Именно. Кто-то в вечернем платье. Женского пола. В глазах этих горничных такой человек не мог замышлять ничего плохого. Поэтому, сознательно или нет, они исключили его из показаний, которые дали полиции.

– Но Джозеф, – посмотрела на него Делла, – ты должен подумать вот о чем: кто бы ни взял картину, он должен был сорвать ключи с шеи Тизела. Вот почему он так зациклился на мне. Потому что я была навеселе и поцеловала его перед тем, как уйти с вечеринки.

– Я помню. Но вечеринка была довольно интимной. Мы все плотно набились в помещение. Любой мог умыкнуть ключ.

– И он этого не заметил? Возможно. Но он точно бы заметил, если бы это был кто-то, кого он не приглашал.

– Не обязательно. В конце концов, там была большая пьянка. Но есть одна вещь, которую я могу сказать наверняка. Если бы это сделал мужчина, Бенджамин бы заметил. А вот женщина могла бы легко обхватить его за шею – возможно, во время танца – и сорвать ключи без его ведома.

– Думаешь, это был кто-то из тех, с кем он танцевал? Танцевал, но не узнал? Тогда это должно было произойти уже позже, когда все были слишком пьяны, чтобы думать о том, что происходит.

– Бенджамин был очень категоричен в том, что только ты, Делла, могла снять ключи у него с шеи. Но теперь мне кажется, что я понимаю, почему. Он так отчаянно хотел, чтобы это была ты, потому что искал предлог, чтобы отстранить тебя от участия в постановке. Для него было бы удобнее всего, если бы именно ты оказалась похитителем произведения искусства.

– Но я не крала его! Ты же веришь мне, Джозеф?

– Верю. – Он положил свою руку ей на руку. – Я искренне верю, что ты не крала эту картину. И я думаю, что мы наконец можем приблизиться к пониманию того, кто это сделал.

– И кто это? Как ты думаешь?

– Ну, давайте посмотрим все варианты. Это была женщина, потому что только женщина могла бы обхватить Бенджамина за шею, чтобы забрать ключ. Мы считаем, что это произошло позже вечером – уже после твоего ухода, потому что Бенджамин вряд ли заметил бы кражу, изрядно выпив. Если это был кто-то из списка гостей – что мы опровергли, потому что их всех обыскали и ничего не нашли – то он мог сделать это в любое время. Но если мы исходим из предположения, что это был посторонний человек, то это позволяет нам сузить промежуток времени, в который он мог войти в дом.

Ты ушла в одиннадцать. Допустим, вор уже находился в доме в этот момент, но был незамеченным. Кто-то, кто слился с толпой. Кто-то, кто мог прокрасться по лестнице вслед за вами и подслушать у двери, когда Бенджамин показывал картину.

Он умолк.

Флинт сразу же спросил:

– Вы что-то придумали?

– Да. Спасибо, что уделила мне время, Делла. Я скоро снова с тобой поговорю.

– Что это было? – начал допытываться Флинт, когда двое мужчин зашагали прочь от «Граната». – Вся эта история с таинственным человеком? Я думал, вы хотя бы упомянете об убийстве вчера вечером в Дюфрейн-Корт. И вы знаете, кто украл картину, или нет?

– Ну, скажем так, я знаю, кто не крал картину. Делла была ошеломлена «Рождением». Изображение матери и новорожденного ребенка произвело на нее глубочайшее впечатление. Это объясняет и то, почему она бросилась вон из комнаты и при первой же возможности отправилась к психиатру. Масштаб выпавшего на ее долю испытания наконец-то стал очевиден, и она поняла, что не сможет сама справиться с ситуацией. Это шокировало ее. Вызвало у нее внезапный прилив эмоций. Она одновременно оказалась во власти мечты и агонии. Потому что в лице матери она увидела свое собственное. Вот почему она поспешно извинилась и ушла с вечеринки Тизела. Именно поэтому она помчалась через весь Лондон к Рису. Он был единственным, кому она могла доверить этот секрет. Единственным, на которого она могла положиться. Ей нужна была помощь. Но что она обнаружила, приехав в Доллис-Хилл? Место преступления. Было слишком поздно. Естественно, она замкнулась в себе.

Дальше просто нужно соединить между собой точки. Деньги, которые она хотела одолжить у Стенхауса, были нужны для оплаты незаконной медицинской процедуры. Но я уверен, что даже под страхом смерти вы никогда не заставите ее признаться в этом.

– Если это так, тогда вы считаете, что она не имеет никакого отношения ни к краже, ни к убийству доктора Риса?

– Именно так.

– А кто же имеет?

– Ах. Полагаю, у меня есть пара идей и на этот счет. Но тут нужно вести себя осторожно. И разумно. Мне нужно поговорить с Маркусом Боуманом.

Они нашли Боумана «У Робинсона», в его клубе на Риджент-стрит. Он играл на бильярде и потягивал скотч. После пары слов инспектора он вышел в коридор, чтобы они могли спокойно поговорить.

– В чем дело? У меня есть дела, знаете ли.

– Всего один маленький вопрос, мистер Боуман, – сказал Спектор с вежливой улыбкой. – Скажите, пожалуйста, почему вы солгали нам о том, где были в ночь убийства?

Этого Боуман не ожидал:

– О чем, черт возьми, вы говорите?

– Мы знаем, что вы с Лидией не были вместе весь вечер, как вы первоначально утверждали. По свидетельствам очевидцев, вы устроили настоящий переполох на танцполе в клубе «Пальмира». Но вы ведь не танцевали, не так ли? Вы ссорились. Это был скандал. Я не прав? И она бросила вас там и выбежала из клуба в расстроенных чувствах. А вы попытались ее догнать. Но она оказалась куда расторопнее вас, не так ли? Вы потеряли ее где-то в ночном Лондоне. И вы взяли такси обратно в Доллис-Хилл, верно? В одиночестве. Пожалуйста, остановите меня, если я в чем-то ошибся.

Боуман громко сглотнул:

– Это была безобидная ложь, клянусь. Я не убивал старика, и она тоже.

– Не убивали. Но вы сильно недооценили ее интеллект, не так ли? Она мгновенно раскусила вас. Возможно, ей даже нравилось играть с вами. Конечно, она знала о Делле Куксон. И мы знаем, что она читала записи своего отца и подробно обсуждала их с ним. Значит, она знала и о клептомании Деллы.

Хорошо. Давайте вернемся к ночи убийства. Как начался вечер? Вы повезли Лидию ужинать. Насколько можно судить, там вы вели себя прилично. Но затем вы покинули «Савой» и направились в «Пальмиру». С этого момента проследить за вами сложнее. Но мы знаем, что вы пили. И что вы ссорились. Но, конечно, невозможно подтвердить, что вы были в «Пальмире» всю ночь.

Флинт, чувствуя себя обделенным вниманием, вставил:

– Они не возвращались к Рису…

Спектор ткнул пальцем в воздух:

– Точно! Не возвращались. Но вполне могли поехать к Бенджамину Тизелу. Это всего в нескольких минутах езды от Сохо.

– Зачем им было это делать?’

Спектор повернулся к Флинту:

– Разве так странно представить, что Лидия разоблачила измену жениха? Конечно, он все отрицал, не так ли, мистер Боуман? Но она знала. И поэтому сбежала. Она знала и о вечеринке Тизела, потому что ее отец был на нее приглашен. Скорее всего, она пошла туда пешком. Вечеринку было легко заметить на этой тихой, темной улице: громко играла музыка, и все сияло огнями. Так что она проникла туда без труда, проскочив мимо горничных в вечернем наряде в своей характерной манере – элегантная и высокомерная. Оказавшись внутри, она могла наблюдать за Деллой издали. Она могла последовать за Тизелом и Деллой вверх по лестнице, возможно, подслушивая у двери или даже подглядывая в замочную скважину, пока они смотрели на «Рождение». Сам Тизел не мог вспомнить, с кем именно танцевал в ту ночь и кто мог завладеть ключом. И он полагал, что только Делла смотрела на картину вместе с ним. Он не рассчитывал, что был еще один, скрытый наблюдатель. Но Лидии не потребовалось бы много усилий, чтобы стащить ключ, прокрасться наверх и выкрасть «Рождение» из тайника.

– Но подождите-ка, – нахмурился Флинт. – Как она вынесла картину из дома? Мы же выяснили, что она никак не могла пронести ее мимо горничных.

– Ах, да. Боюсь, это отчасти моя вина. Видите ли, я зациклился на мысли, что, когда картину забрали, она все еще была в раме.

– То есть она вырезала ее из рамы?

– Именно. Я не уверен, что именно она использовала, но это могли быть маленькие ножницы или даже заточенный ноготь. Это неприятная мысль, но я полагаю, что именно так и произошло.

– Но ведь тогда рама должна была остаться в комнате?

– Казалось бы. Но чтобы еще больше запутать ситуацию, она решила украсть и ее.

– Каким образом?

– Лидия не считала раму какой-то особой ценностью. Для нее она была просто препятствием, которое надо было устранить. Ее истинной целью была картина. Поэтому, как только она освободила ее от позолоченной рамы, скорее всего, она разломала раму на четыре части и по одной выкинула их в окно. Они упали на мостовую, но джазовая музыка и звуки веселья, конечно, заглушили шум. Затем Лидия просто закрыла окно и, спрятав свернутую картину в платье, ушла с вечеринки так же быстро, как и пришла, конечно же, не забыв прихватить куски картинной рамы по дороге. Затем она направилась домой, предположительно избавившись от рамы по пути. Должно быть, она была очень довольна собой.

Флинт расхаживал взад и вперед по коридору:

– Все вполне могло произойти именно так. Да, я полагаю, что могло. Тизел считал, что только Делла знала о существовании картины, поэтому, естественно, все его внимание было приковано к ней. А поскольку каждого приглашенного гостя обыскивала полиция, это выглядело как невозможное преступление, хотя на самом деле все было не так.

– Точно! – восхитился Спектор.

– Но это все еще оставляет некоторые вопросы без ответа. Например, это означает, что картина была при Лидии, когда она вернулась в Доллис-Хилл. Так что же она с ней сделала?

Снова повернувшись к Боуману, Спектор потребовал ответа:

– Лидия украла «Рождение», не так ли? А вы ее прикрыли. Из клуба она отправилась к Тизелу, не так ли? Она планировала поговорить с Деллой, вывести ее на чистую воду. Но когда она незаметно проскользнула в дом и последовала за хозяином и его почетной гостьей вверх по лестнице, ей представилась более удачная возможность. Помня историю болезни Деллы, она решила воспользоваться случаем и подставить ее. Поэтому она взяла картину и спрятала ее где-то. И полотно все еще там, не так ли?

Маркус побледнел. Казалось, он вот-вот рухнет в обморок. Даже его усы поникли. Когда он заговорил, его речь была безупречно четкой и ясной. Он оставил всякое жеманство:

– Я взял такси до Доллис-Хилл, как вы и сказали. Если помните, я оставил там свою машину, чтобы мы с Лидией могли поехать на такси. Я сидел в машине и ждал, когда она вернется домой. Я был слишком напуган, чтобы самому зайти в дом. Не хотелось разыгрывать из себя шута перед стариком. Я не знал, куда она пошла и что сделала, но был уверен, что она вернется домой в конце концов, поэтому решил, что проще всего посидеть и подождать ее.

– Когда вы встретились, вы вошли в дом вместе. Словно и не расставались в тот вечер.

Маркус кивнул:

– Я понял, что произошло что-то неладное, когда подъехали полицейские машины. Сначала я подумал, что Лидия могла сделать глупость. Я имею в виду – что-то жестокое. Бросилась на Деллу и поцарапала или что-то в этом роде. Но когда мы вместе вошли в дом, и я узнал, что случилось с ее отцом, нам не нужно было говорить друг другу ни слова. Никто из нас не мог или не захотел бы сделать что-то подобное. Но в то же время ни у кого из нас не было достойного алиби. Поэтому мы сделали то, что сделал бы любой в такой ситуации. Приняли единственное разумное решение. Мы солгали.

– Честно говоря, – промолвил Спектор после паузы, – я не могу с уверенностью утверждать, что повел бы себя иначе. Но это означает, что вы были в своей машине возле дома Риса, когда произошло убийство.

Боуман помолчал с минуту. Он напряженно думал, так что можно было почти услышать, как скрипят шестеренки у него в мозгу:

– Полагаю, что так, да.

– Тогда возможно, вы видели, как убийца выходил из дома.

– Похоже на то…

– Ну так и что?

– Я вполне мог видеть его. Но не могу сказать вам, кто он.

– Дайте угадаю – ничем не примечательный человек в шляпе и пальто?

– Один человек вышел через парадную дверь примерно в одиннадцать сорок пять. А другой обошел дом сбоку примерно через минуту. Они оба ушли в одном и том же направлении.

– Подождите минутку, – сказал Флинт. – Мы знаем о том, который ушел через парадную дверь. Это неизвестный, который приходил к Рису. Но кто тот, кто обошел сбоку?

– Я не смог его разглядеть. Но точно был человек, который выскользнул через боковые ворота дома. Должно быть, он пришел с заднего двора.

Флинт и Спектор посмотрели друг на друга.

– Мне нужно, чтобы вы очень хорошо подумали, прежде чем отвечать, мистер Боуман, – попросил Флинт. – Кто был этот второй мужчина?

Боуман медленно покачал головой:

– Я не могу сказать. Мне жаль. Я знаю, что вы хотели бы, чтобы я сказал. Но я просто не могу сказать, кто это был. Шел дождь, и шляпа была низко надвинута ему на лоб.

– Но он точно пришел с заднего двора Рисов?

– Да. Точно. Похоже, он следовал за парнем, который вышел через парадную дверь.

Флинт и Спектор думали об одном и том же. Этот второй загадочный человек вполне мог прийти с заднего двора – в конце концов, там были следы. Но он никак не мог покинуть кабинет через французское окно. Злополучный ключ запирал его изнутри. А еще были клумбы, по которым убийце пришлось бы пройти, и конечно на них бы остался след. И, конечно, ни один из следов не вел в сторону дома.

– Что произошло потом? – спросил Спектор.

– После того, как они ушли? Я еще некоторое время наблюдал за домом. Я предположил, что один из них, должно быть, отец Лидии. Но, конечно, теперь я знаю, что это не так.

– А потом?

– Потом приехала Делла. Я видел, как она постучала в дверь, и экономка – забыл ее имя – впустила ее.

– И?

– Было тихо, минуту или две. Потом послышался громкий крик. Женский, изнутри. Я выскочил из машины и побежал по дорожке в сторону дома.

– Значит, это вы оставили вторую серию следов, – вставил Флинт.

– Должно быть. Но не успел я пройти и ста ярдов, как сзади меня раздался голос: «Какого черта ты делаешь?» Естественно, я вздрогнул от неожиданности. Но когда обернулся, то увидел, что это была Лидия. Она стояла у ворот. Она только что вышла из такси. Я подбежал к ней, поцеловал ее и попросил прощения. Сказал, что мы должны пойти в дом, укрыться от дождя, но она отказалась: сказала, что пока не в силах встретиться с отцом.

– И что же вы сделали?

Мы вернулись ко мне в машину. Немного посидели бок о бок в салоне. Почти все время молча. Только когда приехала полиция, я понял, что в доме произошло что-то плохое. Поэтому мы зашли внутрь и сделали вид, будто весь вечер были вместе в «Пальмире», только что вышли из такси и приехали вместе.

– Без вопросов?

– О, вопросов было много. Уже на следующий день. Тогда она рассказала мне, где была и что это она взяла картину.

– И что вы ей на это сказали?

– А что я мог сказать? При свете дня поступок не казался таким уж серьезным, учитывая, что ее отец умер и все такое. Я сказал ей, что лучше бы вообще забыл о произошедшем.

– Боюсь, сэр, это невозможно, – покачал головой Флинт.

– Мистер Боуман, – продолжил Спектор, – пожалуйста, скажите мне. Где картина?

– Не знаю. Клянусь вам, я не знаю, что она с ней сделала.

Естественно, вскоре они снова оказались дома у Рисов. Олив открыла дверь.

– Лидия дома? – спросил Флинт.

Олив кивнула:

– В кабинете.

– Миссис Тернер, прежде чем вы нас проводите, я хотел бы, чтобы вы оказали мне одну услугу, – попросил Спектор.

– Какую?

– Посмотрите на эту фотографию. – На снимке, который он ей протянул, был красивый мужчина, уже в годах. В линии его бровей чувствовалась надменность, а в седоватых волосах виднелись две большие залысины. Экономка внимательно рассмотрела его. – Вы знаете этого человека? Когда-нибудь видели его раньше?

Она неторопливо наклонилась поближе, чтобы рассмотреть фотографию.

– Нет, – сказала она наконец. – Не видела. А что? Кто он такой?

– Вы уверены? Пожалуйста, подумайте очень хорошо.

– Уверена. И могу сказать вам точно, что никогда в жизни не видела его.

Спектор забрал у нее фотографию и снова положил в карман:

– Спасибо. – Он не упомянул об этом, но это была фотография из портфолио Эдгара Симмонса, исчезнувшего актера.

Не говоря больше ни слова, Олив провела их в кабинет.

– Доктор Рис.

Лидия сидела за столом и не сразу подняла глаза от бумаг, которые просматривала. Когда она их все же подняла, Спектор заметил, что щеки у нее слегка раскраснелись:

– Раньше, когда я слышала слова «доктор Рис», звали моего отца.

– Должно быть, к этому нужно привыкнуть.

Она задумчиво покачала головой:

– Да, нужно было. Но я уже привыкла. Кабинет отца теперь мой. Завтра я принимаю своего первого пациента. И я сделаю все возможное, чтобы помочь ей.

– Это случайно не Делла Куксон?

– Не могу сказать. Это нарушило бы врачебную тайну, как вы, я уверена, понимаете.

– Я вижу, вы сняли помолвочное кольцо.

– Да вы отличный детектив.

Спектор слегка поклонился. Почтительно, как будто все это его смущало.

– Извините. Это не мое дело. Но мои старые глаза все замечают.

– Я не стыжусь этого. Мой отец был прав насчет Маркуса, как и во всем остальном. И как ни крути, Маркус предал меня. Я полагаю, вы упомянули Деллу, потому что знаете, что Маркус с ней встречался? Он выставил меня дурой. Долгое время я направляла свой гнев на всех, кроме него. Сейчас я делаю все возможное, чтобы это исправить.

– Я понимаю.

Она чуть улыбнулась:

– Нет, не понимаете. Вы думаете, что понимаете. Но это не одно и то же.

– Вы хотите таким образом почтить память своего отца.

– Может быть. Возможно, – сказала она. – Может быть, именно это я и делаю.

– Но есть один аспект всей этой неразберихи, который так и остается нерешенным, – продолжал Спектор. – Такая мелочь, как украденное «Рождение».

– Вы хотите сказать, что еще не нашли его?

– Давайте без ложной скромности. Я знаю, что это вы забрали его у Тизела. Я знаю, что вы пробрались на вечеринку после того, как бросили Маркуса в клубе «Пальмира». Когда вы вернулись в Доллис-Хилл, картина должна была быть у вас. Так что же вы с ней сделали?

Юная доктор улыбнулась:

– Вы знаете все остальное. Кажется странным, что этого вы не знаете.

– Я согласен. Но для вас действительно будет лучше, если вы все расскажете.

Она посмотрела на них обоих и улыбнулась улыбкой сфинкса.

– Мы могли бы арестовать ее, знаешь ли, – сказал Флинт, когда они отъезжали от Доллис-Хилл.

– Могли бы. За кражу. Не за убийство.

– Хорошо, после всех выяснений, кто, по-вашему, стоит за всем этим?

– Я думаю… возможно, сейчас самое время нанести еще один визит Клоду Уиверу.

Когда они добрались до дома Уиверов, горничная проводила их внутрь. Клод был на чердаке, очевидно, усердно работая над своим последним романом. Розмари была в гостиной, поэтому Флинт и Спектор присоединились к ней. Вскоре появился и сам Уивер, узнав, что у него гости.

Флинт обошелся без светской беседы.

– Где вы были вчера вечером? – спросил он Клода.

– Вчера вечером? – Уивер едва успел сесть. – Неужели еще одного несчастного прикончили?

– Ответьте на вопрос, пожалуйста, сэр.

– Я был здесь. Дома. Весь вечер.

– Кто-нибудь может поручиться за вас?

– Моя жена.

– Это правда, инспектор, – кивнула Розмари. – И мне не особо нравится ваш тон.

– Это очень серьезное дело. Боюсь, у меня больше нет ни времени, ни сил на любезности. Мистер Уивер, есть ли еще кто-нибудь, кто может поручиться за ваше местонахождение вчера вечером?

– Нет. Никого.

Флинт напрягся.

– Понятно. Теперь скажите мне, пожалуйста, вы когда-нибудь сталкивались с молодым парнем по имени Пит Хоббс?

– Хоббс? Нет. Это имя ни о чем мне не говорит.

– Возможно, эта фотография освежит вашу память.

Флинт достал фотографию трупа. Несчастное худое мертвое лицо парня. Глаза закрыты.

– Боже правый, – выдохнул Уивер. Розмари не посмотрела на фотографию.

– Скажите мне, пожалуйста. Вы когда-нибудь встречали Хоббса?

– Как… как он умер?

– Его задушили. Веревкой.

– Как ужасно, – произнесла Розмари. Она будто разговаривала сама с собой.

– Нет. Нет, я никогда не встречал его.

– Вы уверены? Он работал лифтером в Дюфрейн-Корт.

– Я никогда не встречал его. Я никогда не был в этом здании. Я не из тех, кто много ходит куда-то.

– Это правда, – поддержала его Розмари. – Он не выходит из дома, если в этом нет необходимости. Он такой с тех пор, как я вышла за него замуж.

– Но мое воображение всегда меня спасает, – сказал Уивер. – Оно приводит меня в удивительные, невозможные места.

– Вы когда-нибудь писали об убийствах? – спросил Флинт, лукаво приподняв бровь.

– Я только о них и пишу. Но поговорите с любым романистом, стремящимся к успеху на лондонской литературной сцене. Воображение публики жаждет крови. Убийство означает деньги.

Тем временем Спектор разглядывал книжные полки Уивера. Названия книг были настолько мрачными, что с корешков едва не капала кровь: «Смертельное восхождение», «Идол, обагренный кровью», «Гибель в Мордлейке», «Невидимый враг». Спектор выбрал том наугад – «Дьяволы из Денби». На обложке в аляповатом вихре цвета была изображена мертвенно бледная девушка, прячущаяся в тени какой-то ожившей горгульи.

– Это моя первая книга, – пояснил Уивер, разглядывая обложку через плечо старика. – Как и всем первенцам, ей не хватает некоторого изящества. Но это с лихвой компенсируется энтузиазмом.

– Я читал ее, – сообщил Спектор, – и счел очень атмосферной. Особенно хорошо прорисованы места действия.

Уивер улыбнулся:

– Очень любезно с вашей стороны. Я пишу их по фотографиям. Мне достаточно посмотреть на картинку, чтобы почувствовать атмосферу.

– Но факт остается фактом, джентльмены, – вступила Розмари, – мой муж был здесь всю ночь. Если вы мне не верите, можете спросить у слуг. Они с радостью подтвердят это.

– Я уверен, что подтвердят. – И Флинт быстро покинул комнату.

– Это уже становится смешным, – проворчал Флинт по дороге назад. – У этого дела слишком много нитей. Я не могу связать их вместе.

– Вы правы. То, с чем мы столкнулись, – признался Спектор, – это головоломка со слишком большим количеством кусочков. Некоторые из наших улик могут быть связаны с другими. Но если взять все в целом, то обнаруживается слишком много несоответствий. Все слишком витиевато и хрупко. – Старый фокусник устало улыбнулся. – Ох, Флинт. Задаете же вы мне задачки. В каком-то смысле это замечательно. Но в другом смысле… – Он потер свои усталые глаза.

Спектор не хотел сразу возвращаться домой, поэтому попросил Флинта высадить его у «Черной свиньи». Он смотрел, как инспектор растворяется в сумерках. Затем вернулся на свое обычное место в закутке и поужинал пирогом с горохом и ветчиной – отличная еда – и выпил несколько стаканов темного пива. Густая, похожая на смолу выпивка подпитывала его мозг, как уголь подпитывает локомотив.

Джозеф Спектор вышел из «Черной свиньи» в восемь часов вечера, явно более веселый, чем когда туда заходил. Далее последовала короткая прогулка по промозглым узким улицам домой на Джубили-Корт.

Подходя к дому, он увидел, что Клотильда оставила для него свет на крыльце. Поднимаясь по каменным ступеням к входной двери, он вдруг услышал гулкое эхо преследующих его шагов – точно не его собственных. Он не остановился, чтобы посмотреть, кто это.

– Извините!

Спектор продолжал идти дальше.

– Извините!

Наконец, не успев еще вставить ключ в замок, Спектор остановился. Повернулся. Позади него на ступеньках стоял Клод Уивер. Он выглядел взъерошенным и взволнованным. Он явно паниковал!

– Мистер Уивер? Что вы здесь делаете? Вы следили за мной?

– Пожалуйста, мистер Спектор. Давайте пройдем внутрь. Мне нужно поговорить с вами. Это срочно.

Спектор отпер дверь и пропустил его в дом. Уивер дергался и нервничал, когда они прошли в гостиную.

– Вы заперли входную дверь? – с тревогой спросил он.

– Да, конечно.

– Значит, никто не может войти?

– Никто. Ну же. Вы собираетесь рассказать мне, что происходит? – Уивер задыхался, его плечи вздымались и опадали. – Присядьте, – попросил Спектор успокаивающим тоном.

Уивер опустился в кресло, все еще задыхаясь. – Давайте я позову Клотильду. Она сделает вам чаю.

– Пожалуйста, можно чего-нибудь покрепче?

Спектор кивнул и достал из буфета графин из граненого стекла, блестевший в свете огня от камина. Он налил немного виски в стакан и протянул его Уиверу. Писатель выпил его залпом и откинулся в кресле. Краска наконец снова прилила к его лицу.

– Я пошел в «Черную свинью». Они дали мне ваш адрес. Мистер Спектор, мне нужна ваша помощь. За мной кто-то охотится.

– Почему вы так говорите?

– Он преследует меня уже некоторое время. Я не знаю, кто он. Или чего хочет. И вы должны понять: я просто не могу рассказать вам все это при жене. Это нужно держать в секрете. Обязательно. Я не знаю, что делать, если об этом станет известно…

– Этот человек сейчас здесь?

Уивер кивнул:

– Но, пожалуйста, не ищите его. Не дайте ему понять, что я знаю о его присутствии.

– Опишите его.

– Я не смог разглядеть его лицо. Он одет в длинное черное пальто и широкополую шляпу.

– И когда вы впервые заметили, что он следит за вами?

– Около недели назад.

– Понятно. – Спектор на мгновение задумался. – Подождите здесь. – Он направился к двери.

– Что вы делаете?

– Пожалуйста, оставайтесь на месте. – Пока писатель с тревогой ждал в гостиной, Спектор прокрался обратно в прихожую. Там он чуть отодвинул занавеску. На улице было тихо. Работали фонарщики, пронзая светом мутный сумрак. Но на дальней стороне улицы стояла одинокая неосвещенная фигура. Ровно такая, как описал Уивер: в длинном пальто и шляпе.

Спектор отошел от окна и потянулся к телефону. Он молча ждал, пока оператор соединит его со Скотланд-Ярдом. Соединение заняло около сорока секунд.

– Спектор. В чем дело? – резко спросил Флинт. В его голосе чувствовались усталость и напряжение.

– Мне нужно, чтобы вы приехали ко мне, – сказал Спектор. – И захватите пару констеблей.

– Зачем? Что такое?

– У меня тут Уивер. И не один. – Подумав, Спектор добавил: – Подойдите к южному входу. Этот парень наблюдает за домом спереди.

– Кто это?

– Мы не знаем. Но он соответствует описанию посетителя в вечер убийства. Может, он как раз тот, кто следил за Стенхаусом вчера вечером.

Флинт не стал дожидаться продолжения. Он повесил трубку.

Спектор тоже положил трубку и вернулся в гостиную. Уивер сидел, выжидательно глядя на него:

– Флинт уже в пути.

– Что! – Уивер вскочил на ноги.

– Не волнуйтесь. Мы разберемся с этим. Он должен быть здесь через десять минут. Все, что нам нужно сделать, это немного подождать.

– Спектор, вы не понимаете. Я не знаю этого человека. Но мне кажется, я знаю, кто он, если вы понимаете, о чем я…

– Вам лучше рассказать мне все.

– Я не могу! Пожалуйста. Я никому не могу рассказать. Никто не должен узнать… – Он был на грани истерики.

Они говорили тревожным сценическим шепотом, как будто тот человек мог услышать их с другой стороны улицы. Когда раздался стук в кухонную дверь, оба вскочили. Спектор проскользнул в заднюю часть дома и тихо впустил инспектора Флинта.

– Мои люди стоят на подходе к Джубили-Корт. Ждут моего сигнала, – доложил инспектор.

– Хорошо, – сказал Спектор. – Проходите сюда.

Он провел Флинта через дом мимо застывшего Клода Уивера и вывел в прихожую. Там он подвел инспектора к занавеске:

– Видите его?

Флинт наклонился так сильно, что уперся носом в стекло:

– Вижу. Нельзя, чтобы этот парень снова ускользнул.

– Вы думаете, это он стрелял в вас в Дюфрейн-Корт?

– Ну, точно сказать нельзя. Отведите меня наверх. Я дам сигнал своим людям.

Спектор провел Флинта по узкой, скрипучей лестнице в комнату для гостей, выходившую на задний двор. Там Флинт достал из кармана зажигалку. Мозолистым пальцем он нажал на колесико, и вспыхнул крохотный оранжевый огонек.

– Давайте обходите дом, – прошептал он.

Спектор бросил взгляд на Джубили-Корт из окна лестничной площадки. Человек в черном все еще был там, его зловещий силуэт выжидал чего-то. Но он не знал, что темнота смыкается вокруг него.

– Я бы посоветовал вам не высовываться. Ситуация может накалиться, – предупредил Флинт, спускаясь по лестнице.

Но Спектор остался на лестничной площадке. Он наблюдал, как офицеры приближаются к человеку в длинном черном пальто. Наконец зябкую тишину пронзил резкий свисток Флинта. И офицеры набросились на мужчину.

Он бросился бежать, но полицейские оказались быстрее. Они повалили его на землю, и один из констеблей, Друитт, сел ему на грудь. Когда он был полностью усмирен, Флинт и Спектор вышли из дома. Клод Уивер последовал за ними с таким видом, словно может упасть в любой момент.

– Эй! Что это такое! – прорычал мужчина. Шляпа слетела, открыв гладкое молодое лицо. Ему было около двадцати лет.

Инспектор Флинт склонился над ним:

– Так-так. Мы долго искали вас, молодой человек, – он посмотрел на констеблей. – Поднимите его, пожалуйста, на ноги, джентльмены.

Они подняли его с земли за обе руки. Это был незнакомец. Ни Флинт, ни Спектор с ним раньше не сталкивались. Он был чисто выбрит и совершенно непримечателен.

– Кто вы? Что вы здесь делаете?

– Я работаю. Я на задании.

– У вас есть документы?

– Меня зовут Уолтер Грейвс. Я частный детектив.

– Вы были у доктора Ансельма Риса вечером двенадцатого числа?

Глаза молодого человека расширились:

– Что? Откуда вы знаете?

– И вы следили за Клодом Уивером?

– Послушайте, вы не имеете права.

– Говорите правду. Кто-то нанял вас, не так ли? Это так? Вам лучше сказать нам все.

– Вы не имеете права задавать мне эти вопросы, даже если вы из полиции. Я знаю свои права. Все законно. У меня есть лицензия.

Флинт повернулся к Клоду Уиверу, который был на грани срыва:

– Полагаю, это тот парень, который следил за вами?

Пораженный Уивер просто кивнул.

– Очень хорошо, – сказал Флинт, снова обращаясь к окруженному со всех сторон детективу. – Итак. Кто вас нанял?

– Я уже говорил вам. Меня зовут Уолтер Грейвс. Я работаю на детективное агентство Уоллеса.

Шагнув к парню с угрожающим видом, Флинт повторил:

– И кто вас нанял?

– Вы не имеете права спрашивать меня об этом. Я не нарушал закон. Это моя работа, так же как у вас есть ваша.

Один из констеблей крепко схватил парня за руку, вывернув ее за спину. Грейвс закричал.

– Констебль! – рявкнул Флинт. – Я не потерплю насилия! Мистер Грейвс абсолютно прав. Мы получим ордер. Все его документы, похоже, в порядке. – Он вернул парню документы. Нахмурившись, тот снова спрятал их в карман. – Если вы не хотите раскрыть личность клиента добровольно, закон заставит вас сделать это. Но есть кое-что, что вы все же можете нам рассказать. Вы можете рассказать нам, что видели в вечер смерти Риса.

– Смерти? Я ничего об этом не знаю. Моей задачей было следить за Клодом Уивером. Так я и делал.

– А что насчет Флойда Стенхауса? Вы были у него дома вчера вечером? В Дюфрейн-Корт? Или, может быть, вам было бы приятнее поговорить об этом в Скотланд-Ярде?

– Послушайте, меня наняли следить за Клодом Уивером. И только за Клодом Уивером. Понятно?

– Я спрошу еще раз. Как вы связаны с Ансельмом Рисом? Это он вас нанял?

– Нет. Никакой доктор меня не нанимал.

– Вы понимаете, что все это грозит вам неприятностями, не так ли?

– Все, чего она от нас хотела, это проследить за ним. Ничего противозаконного. Ничего предосудительного.

– Кто она? Кто ваш клиент?

– Этого я не могу вам сказать, – проговорил он с сожалением.

Спектор протянул вперед раскрытую ладонь. Затем плотно закрыл ее и, снова разжав пальцы, показал сложенную фунтовую банкноту.

– Кто ваш клиент? – мягко повторил он.

Детектив выхватил банкноту и сунул ее во внутренний карман пальто:

– Полиция смотрит не в ту сторону. Тут искать нечего. Его жена хотела, чтобы за ним проследили, вот и все. Она думает, что он ей изменяет.

Спектор посмотрел на Уивера и понял, что именно этого романист и опасался все это время:

– Миссис Уивер наняла вас?

– Я только что вам это сказал.

– И вы следили за ним две недели?

– Да. И могу сказать вам: что бы ни было на уме у мистера Уивера, это точно не убийство.

– Откуда вы знаете?

– Потому что я наблюдал за ним все это время.

– Так вы следили за ним, когда он пошел к Рису?

– Двенадцатого? Да.

– Так он был там в тот вечер?

– Я же только что вам сказал. Когда он вышел из ресторана, туда он первым делом и направился. Я… – Уивер вспотел.

– Когда он приехал туда?

– В четверть двенадцатого. Он позвонил в парадную дверь. Я видел, как он вошел.

Флинт и Спектор посмотрели друг на друга. Четверть двенадцатого. Именно тогда посетитель-призрак появился на пороге. Но это не мог быть Уивер, потому что миссис Тернер узнала бы его. Разве нет? Она ведь много раз встречала Уивера, не так ли?

– Что случилось потом, мистер Грейвс?

– Ну, мне нужно было посмотреть, что происходит в доме. И я прокрался через боковые ворота.

– Подождите. Так вы были в заднем саду у Риса?

– Да. Был. И я мог видеть кабинет через окно.

Уивер едва не падал.

– Насколько близко к дому вы находились?

– Не очень близко.

– Достаточно близко, чтобы оставить следы в шести футах от клумбы?

Детектив покачал головой:

– Я был под деревом в глубине сада, укрываясь от дождя. Но комната была хорошо освещена, так что видел все, что происходило внутри.

– Вы видели доктора Риса?

– Конечно. Я видел, как он впустил Уивера в кабинет, а потом они сидели и болтали несколько минут.

– Что произошло потом?

– Уивер ушел. Я не стал задерживаться, перепрыгнул обратно через стену и снова пошел по следу Уивера.

– Но Рис был жив, когда вы ушли?

– Конечно, был!

Спектор тщательно обдумал эти слова:

– Вы разобрали что-то из того, о чем они говорили?

– Нет. Но разговор был вполне дружелюбным, насколько я мог судить. Они выпивали.

– Выпивали?

– Он налил что-то из стеклянного… как эта штука называется?

– Графин. Кто налил?

– Рис. Доктор. Это было похоже на виски.

– Они оба пили?

Следователь кивнул. И в этот момент Клод Уивер отключился. Он просто упал на бок без предупреждения. Спектор бесстрастно смотрел на романиста.

– Лучше отнести его в дом, – сказал Флинт. Два констебля перетащили его бессознательное тело через порог дома Спектора и скрылись из виду.

– Что ж, – пробормотал Спектор. – Это меняет дело.

– Уж конечно, – ответил Флинт. – До этого я просто ничего не понимал, а теперь полностью ошарашен.

– Правда? – Спектор улыбался. – А я подумал, что это многое проясняет.

Флинт застонал от досады:

– Вы можете идти, мистер Грейвс. Но завтра вам придется сделать официальное заявление.

Когда волнение улеглось и Флинт и Спектор снова остались одни в сумрачном доме на Джубили-Корт, инспектор потребовал ответа:

– И что же, по-вашему, все это значит? Конечно, это доказывает, что убийцей был Клод Уивер.

– Я думаю, это доказывает как раз обратное.

Флинт нахмурился:

– Судя по описанию Грейвса, Уивер был тем самым таинственным посетителем, о котором нам рассказывала Олив Тернер. Она, должно быть, ошиблась, когда сказала, что не узнала его. Очевидно, она не тот непогрешимый свидетель, за которого мы ее принимали. Он был в кабинете доктора с одиннадцати до одиннадцати сорока пяти. Но почему она его не узнала? Он был переодет?

– Я думаю, ответ намного проще, инспектор. Я думаю, она сказала нам, что никогда не видела его раньше, потому что она действительно не видела его раньше.

– Но Клод Уивер был постоянным пациентом. Она встречалась со всеми тремя пациентами много раз.

– Да. – Спектор радостно улыбнулся. – Разве это не чудесный трюк? Я думаю, что при всей своей любви к скрытности и обману Клод Уивер на самом деле довольно несчастный человек. Видите ли, он очень старался вести определенный образ жизни, но не получилось. Это, если уж на то пошло, его единственное преступление. В ночь убийства Риса его постигло несчастье. Забудьте об утверждении издателя, что Уивер увидел что-то, что расстроило его и заставило сбежать из ресторана. Мы знаем, что ему нечего было там видеть. Но что они обсуждали?

Флинт снова пролистал свой блокнот:

– Книги в мягких обложках или какую-то подобную ерунду.

– Верно. И слова, которые нам столь удачно процитировал издатель, были произнесены следующие: «Образованные люди всегда отличат настоящего Клода Уивера от фальшивок».

– И вот от этого он, спотыкаясь, ушел в ночь?

– Эти слова стали для него прозрением.

– Что?

Спектор продолжал:

– Есть кое-что, что все еще беспокоит меня во сне Флойда Стенхауса. Если я смогу понять его, то смогу понять и все остальное. Мне кажется, что в этих снах может быть что-то еще, что-то помимо очевидного символизма. Ответьте мне вот на какой вопрос: когда Флойд Стенхаус позвонил Ансельму Рису вечером двенадцатого, что сделал Рис?

– Отчитал его за столь поздний звонок.

– Да. А потом?

– Все равно выслушал сон.

– Хорошо. И?

– И… – Флинт задумался, – и записал его.

– Вот оно! – Старик щелкнул пальцами. – Олив Тернер слышала царапанье ручки Риса, когда он записывал сон Стенхауса. Что означает…

– Куда делись записи?

– Именно. Если Рис записал то, что рассказал ему Стенхаус, куда делись записи? Предположительно их забрал убийца. Но почему? Может быть, в самом сне было что-то уличающее его? Это кажется странным и совершенно невозможным, но почему бы еще эти страницы исчезли? – Спектор сиял. – Что-то еще исчезло. Подумайте о том, что Олив Тернер рассказала нам о кабинете доктора и о том, что было найдено на столе убитого, когда полиция наконец приехала туда.

– Я думаю.

– Хорошо, я дам вам подсказку. Уолтер Грейвс много чего не видел со своей точки обзора между деревьями. Но одну деталь он все же разглядел. Что это было?

Настала очередь Флинта просиять:

– Выпивка. Они пили.

– Он налил им обоим напиток из стеклянного графина. Но когда приехала полиция, на столе стоял только один стакан. Всего один во всем кабинете. И они искали везде, не так ли? Так куда же делся второй стакан?

Флинт внимательно осмотрел свои ботинки:

– Зачем убийце брать один из стаканов?

– Возможно, по той же причине, по которой он вырвал страницы со сном Стенхауса. Разгадай причину одного, и ты, вероятно, поймешь и второе.

– Вы ведь поняли, не так ли, Спектор? Не хотите дать мне подсказку?

– Пока нет. Но скоро дам, Флинт. Мне нужно сделать кое-какие приготовления.

– Для чего?

Глаза Спектора сверкнули в свете лампы:

– Для грандиозного финала.

Раньше в этой точке повествования читателю бросался вызов. «Перед вами все данные, – сказал бы я, – которые нужны для установления личности убийцы доктора Ансельма Риса и Пита Хоббса, а также средств, с помощью которых эти убийства были совершены».

В наши дни такая практика устарела и вышла из моды. Но кто я такой, чтобы мешать читателю развлекаться? Действительно, все улики налицо, да еще и на виду. Если среди вас есть потенциальные сыщики, сейчас самое время заявить о себе. Приза, материального или иного, не будет, кроме тихого наслаждения победой в том, что один мудрый человек однажды назвал «самой великой игрой в мире».

Джозеф Спектор раздал очень четкие инструкции. В первую очередь он требовал, чтобы Джордж Флинт был доступен с девяти утра. Осоловелый и раздраженный инспектор добрался до дома Рисов в Доллис-Хилл в пять минут десятого. С ним был Джером Хук, а дверь открыл сам Спектор.

– Ах. Джентльмены. Очень рад, что вы смогли прийти, – сказал он шутливо.

– Спектор, что происходит? Что мы здесь делаем?

– Заходите, заходите, быстрее.

Они прошли в коридор:

– Что здесь происходит?

– Скоро прибудут гости. Но сейчас здесь хозяйничаем мы. Лидия Рис провела ночь в отеле «Дорчестер». А Олив Тернер согласилась побыть у сестры. – Он провел их в заднюю часть дома, на кухню. – Будьте добры, подождите здесь. Если я все правильно рассчитал, то Флойд Стенхаус должен прибыть первым.

Флинт и Хук обменялись взглядами. Несмотря ни на что, Флинт не до конца доверял старику.

Стенхаус действительно прибыл первым. Он как всегда нервничал, и Спектор провел его гостиную, где, как ни странно, на маленьком деревянном столике стояла металлическая птичья клетка.

– Мистер Спектор, что все это значит? Я рад сделать все возможное, чтобы помочь найти убийцу доктора, но…

– Это Протей, – пояснил Спектор, указывая на клетку. – Я называю его так, потому что он живет в клетке Протея. И потому что, как и Протей, он славится своей податливостью, гибкостью и способностью приспосабливаться. – Левой рукой он приподнял клетку. Сквозь узкие прутья была видна маленькая, красивая желтая птичка. – Конечно, у него есть подруга – мне была бы невыносима мысль о том, что такое существо сидит в вечном заточении в одиночестве, – но для наших целей одного Протея будет достаточно. Пожалуйста, не стесняйтесь осмотреть его. И клетку, разумеется.

Стенхаус наклонился вперед и посмотрел на птицу, которая надменно ответила на его взгляд, чуть склонив голову набок.

– Гибкостью, вы говорите? – уточнил Стенхаус.

– Конечно. Он может исчезать по желанию. Смотрите. – И по щелчку пальцев старика птица исчезла.

Молодой музыкант выпрямился, а глаза у него расширились и остекленели:

– Что вы с ней сделали?

– Ничего. Как я уже говорил, это полностью в его власти. Он вернется, когда будет готов. – С этими словами Спектор щелкнул пальцами еще раз, и птица вернулась. – Пожалуйста, осмотрите клетку, если хотите.

Стенхаус так и сделал, с недоумением глядя на птичку:

– Но куда он делся?

Спектор слегка усмехнулся, наслаждаясь реакцией молодого человека:

– Восхитительный маленький трюк, не так ли? И довольно запутанный. Но он дьявольски прост, если подвергнуть его хотя бы самому элементарному исследованию. Все дело, конечно, в клетке. Птица не двигается. Но сверху и снизу клетки установлены зеркала. Отвлекая внимание наблюдателя – например, щелчком пальцев, фокусник может просто повернуть ручку на верхней части клетки, переместив зеркала так, чтобы они загораживали птицу, но давали прекрасный обзор шторы, которая находится за ней.

Он пожал плечами, и Стенхаус опустился на свое место:

– Довольно примитивно, согласитесь.

Стенхаус смущенно хихикнул:

– Вы меня совершенно одурачили.

– Я не уверен, что верю вам, – произнес Спектор. – Думаю, вы просто добры к старику. В конце концов, это древний трюк. Ему несколько тысяч лет. Правда, это был особенно красивый пример…

– Не нужно скромничать, Спектор. Мы все должны принимать свои сильные и слабые стороны. Я гениальный музыкант. А вы такой же фокусник.

Теперь Спектор рассмеялся.

– Ну, у меня бывали отзывы и похуже, – сообщил он, – но есть один серьезный момент. Видите ли, я показал лишь один из многих, многих методов, с помощью которых человеческое тело – живое или мертвое – может исчезнуть из запертой комнаты.

Флинт незаметно наблюдал за происходящим через дверной проем гостиной. Пока он не узнал ничего для себя нового.

Вскоре после этого домой вернулась Лидия Рис, а с ней и Олив Тернер. Женщины встретились за утренним кофе в «Дорчестере», после чего пришли на маленькое представление Джозефа Спектора. Они не обрадовались ни птичьей клетке, ни Флойду Стенхаусу.

Следующей прибыла машина Маркуса Боумана: гул мотора был слышен уже на подъезде к Доллис-Хилл. Боумана впустил сержант Хук, и он переступил порог в угрюмом молчании. Когда он вошел в гостиную, Лидия взглянула на него, но потом отвернулась. Он промолчал и сел в дальнем конце комнаты.

– Спасибо, что пришли, мистер Боуман, – сказал Спектор как любезный хозяин. – Мы не задержим вас надолго. Да и кто знает? Возможно, вы узнаете кое-что новое.

Флинт топтался в коридоре, выпуская кольца дыма из трубки. Пока Спектор вживался в роль хозяина, инспектор был занят делом. Его сопровождали два констебля.

Следующей прибыла Делла Куксон. Всех представили друг другу, и пациенты А и В начали знакомиться друг с другом. Их голоса звучали неловко, но Джозеф Спектор вслушивался в каждое слово. Лидия сидела, замерев, как статуя, в прохладном солнечном свете. Маркус Боуман ерзал, как ребенок, почесывая колено, облизывая губы, откидывая прядь волос со лба. Но взгляд его был устремлен в пол, и он не заметил появления новых гостей.

Спектор встал у входа в комнату и прочистил горло:

– Дамы и господа, я рад, что у вас была возможность познакомиться с моим хорошим другом Протеем. Прежде чем приступить к главному мероприятию, я хотел бы продемонстрировать небольшой фокус. – Тут он показал им элегантно разложенную веером колоду карт. – Мисс Куксон, пожалуйста, достаньте любую карту.

Актриса нервно шагнула вперед и исполнила просьбу.

– Теперь покажите ее остальным.

Она показала. Флинт вытянул шею, чтобы посмотреть: это была тройка треф.

– Хорошо, – сказал Спектор. Затем он взял у нее карту и поднял ее. – Теперь смотрите внимательно.

Они внимательно изучали карту у него в руке. На мгновение он поднял ее над головой, словно языческий тотем. Затем – щелк! – она преобразилась у них на глазах.

Собравшаяся компания ахнула. Затем наступило молчание.

Карточка трансформировалась в маленькую квадратную черно-белую фотографию. Это был портрет молодой девушки лет двадцати. Флинт никогда не видел ее раньше.

Спектор, все еще держа фотографию над головой, улыбнулся:

– Кто-нибудь узнает эту молодую леди?

Тишина.

Улыбка медленно сошла с лица Спектора. Когда он заговорил, в его голосе был лед:

– Кто-то узнает.

Он передал фотографию Делле, а та передала остальным. Все они обменялись нервными и растерянными взглядами.

– Ее зовут Фрида Танцер, – объявил Спектор, – и именно из-за нее мы собрались здесь сегодня.

– Кого еще мы ждем, Спектор? – выкрикнул Флинт из коридора.

– Только Уиверов.

– Они уже здесь.

– Отлично. – Спектор, как паук, скользнул к окну и выглянул на улицу. Как раз в этот момент такси остановилось, и из него вышла миссис Уивер. Спектор направился в прихожую.

Не успели они позвонить в звонок, как Спектор открыл входную дверь. Клод Уивер выглядел бледным, очевидно, все еще страдая от последствий вчерашнего приключения. Его лицо застыло, словно маска.

Спектор провел супругов в дом. Сержант Хук придержал для них дверь. Никто этого не знал, но Спектор сейчас нервничал больше, чем когда-либо во время расследования. Насколько он понимал, наступила кульминация этой истории.

Появление пары было подобно удару грома. Все взгляды обратились к ним. Клод Уивер смотрел на каждого по очереди. И тут его взгляд остановился на одном из гостей.

– Что здесь происходит? – воскликнул он. – Это еще один трюк, Спектор?

– Боюсь, что нет, – ответил Спектор. – Все взаправду.

Уивер смотрел на Флойда Стенхауса.

Стенхаус, который, казалось, был прикован к своему месту, не произнес ни слова. Он смотрел на Уивера пристальным взглядом. И был похож на хищника, готового нанести удар.

– Мистер Уивер, опознайте, пожалуйста, этого человека, – попросил Спектор.

– Ну… – Уивер запнулся на полуслове. Его жена Розмари встала рядом с ним и взяла его за руку. Уивер прочистил горло, а затем ясным, твердым голосом сказал:

– Это Ансельм Рис.

Плечи Стенхауса опустились. Прежде чем он успел пошевелиться, сержант Хук оказался в дверном проеме, блокируя все пути отхода. Стенхаус фыркнул:

– Можете не беспокоиться, джентльмены. Я не доставлю вам никаких проблем. – И он позволил надеть на себя наручники.

– Это вполне понятная ошибка, – сказал Спектор. – Особенно учитывая тот факт, что вы двое встречались только один раз – в ночь убийства Риса. Мы знали, что таинственным посетителем были вы, мистер Уивер. Но мы не подумали о том, что человек, которого вы встретили в ту ночь, не был доктором Рисом. Возможно, настоящий доктор Рис лежал без сознания в печально известном сундуке из тикового дерева, а человек, который говорил с вами, был его убийцей.

– Погодите, – сказал Флинт, – в этом нет никакого смысла.

– Он появится, – возразил Спектор. – Если вы позволите, я начну сначала.

– Клод Уивер, как и многие женатые мужчины, имеет любовницу. Но в отличие от многих женатых мужчин он находится в уникальном положении. А именно в положении анонимности. Он известный затворник, что звучит как оксюморон. Многие знают его по имени, но мало кто – в лицо. Это давало ему определенную свободу действий. Но, конечно, жена начала что-то подозревать. Тогда он придумал себе «психическое расстройство» – состояния фуги, в которые он мог впадать всякий раз, когда не мог объяснить свое местонахождение. И тут миссис Уивер невольно сыграла ему на руку. Она уличила его во лжи и назначила ему визит к психиатру.

– Это возмутительно! – воскликнула Розмари Уивер. Но Флинт заметил, что она больше не сжимает руку мужа.

– Вы меня запутали, Спектор. Как она сыграла ему на руку?

– Она договорилась о еженедельных встречах, во время которых Клод должен был находиться вне дома и вдали от ее внимательного взгляда.

– Да, но, конечно, Рис сказал бы ей, если бы Клод не явился. Или даже если бы он опоздал на несколько минут.

– Верно. Но вы забываете, что Клод Уивер очень коварен. Он согласился на визиты к врачу – поддерживая ложь о том, что опасается за свое психическое состояние, а тем временем привел колеса в движение. Воистину, кто угодно мог явиться в Доллис-Хилл на первую встречу. Любой мог представиться пациентом С. И хотите верьте, хотите нет, так оно и было. Клод Уивер воспользовался помощью безработного актера, чтобы тот выдавал себя за него во время визитов к Ансельму Рису, оставляя ему свободу встречаться с любовницей вне поля зрения жены.

– Безработный актер… – повторила Делла Куксон. – Вы говорите об Эдгаре Симмонсе?

– О нем самом. И этот Эдгар Симмонс теперь, кажется, очень поспешно исчез. Уехал из страны, я полагаю. Словно от него откупились, вы не находите?

– Так, подождите, – перебил Флинт. – Всякий раз, когда Ансельм Рис говорил о «пациенте С» или «Клоде Уивере», он имел в виду самозванца, этого Эдгара Симмонса?

– Именно. Чтобы все было складно, актер и Уивер регулярно общались между собой, чтобы убедиться, что Уивер в курсе того, что обсуждалось на сеансах. Это казалось идеальным планом. И так оно и было! В конце концов, он долгое время работал. Но у миссис снова закрались подозрения. Она обнаружила, что одного знания того, что Клод проходит лечение у лучшего психиатра в мире, недостаточно, чтобы развеять ее опасения. И решила предпринять дополнительные шаги. Она обратилась в агентство Уоллеса и договорилась, чтобы за ее мужем следил частный детектив по имени Уолтер Грейвс.

– Только на неделе, когда произошло убийство, Клод Уивер наконец заметил, что Грейвс идет по его следу. Это усилило его паранойю, повергло его в состояние, близкое к психозу. Ведь он не знал, что делать, если его секрет будет раскрыт.

Это также означало, что у доктора Риса был пациент, который представлялся Клодом Уивером и которого домашние принимали за Клода Уивера. Но он не был Клодом Уивером.

– Настоящий Уивер знал, что детектив в конце концов придет допрашивать доктора Риса, и тогда игра будет проиграна. Он откупился от Эдгара Симмонса, чтобы убрать его с дороги. Но чувствовал себя в ловушке, как будто стены смыкались вокруг него. И именно в таком состоянии духа он отправился на ужин со своим издателем вечером двенадцатого.

– В чем вы меня обвиняете? – Лицо Клода Уивера посерело.

– Только в двуличности и неверности, мистер Уивер. Что, как я думаю, вы согласитесь, является меньшим преступлением, чем убийство.

Спектор продолжил:

– В вашем неспокойном душевном состоянии достаточно было обсудить с издателем «фальшивого Уивера», чтобы вы взорвались. Вы вышли из ресторана в состоянии, близком к апоплексическому удару. И решили отправиться в Доллис-Хилл в последней попытке образумить доктора Риса, объяснить ему свою ситуацию и попросить смилостивиться над вами. Может быть, даже откупиться и от него тоже. Итак, вы прибыли сюда в тот вечер, будучи незнакомым ни с доктором Рисом, ни с Олив Тернер, которая была очень обеспокоена вашим скрытным поведением. Но чего вы не знали, когда вошли в кабинет той ночью, так это того, что прервали тщательно продуманный план убийства, который уже находился в процессе реализации. Ведь ваш визит был совершенно незапланированным, не так ли? Рис не ожидал вас. Вернее, он ожидал не вас. Посетителем, которого он ожидал, был ни кто иной, как пациент А, Флойд Стенхаус. Видите ли, когда несколько лет назад он гастролировал в Австрии с филармонией, мистер Стенхаус познакомился там с дочерью Человека-змеи.

– Фрида Танцер, – с трудом вымолвил Стенхаус, – была любовью всей моей жизни. Только после ее к самоубийства я узнал о ее отце и о безрассудном лечении доктора Риса, которое и привело к ее самоубийству. Что я могу сказать? Не все обиды лечит время.

Спектор снова направил разговор в нужное ему русло:

– Итак, первый вопрос: как убийца попал в кабинет? Это самая простая часть дела. Никто не входил через парадную дверь. Мы знаем, что дождь начался около одиннадцати часов, поэтому предположили, что никто не мог войти через окно, потому что мы не нашли следов на мокрой клумбе. Поскольку убийство произошло только в одиннадцать сорок пять, мы предположили, что убийца попал в дом после начала дождя. Но что, если он был там все это время? Рис ожидал посетителя – мы можем предположить, что это был Стенхаус, который назначил встречу в условиях строжайшей секретности. Полагаю, он сказал Рису, что ему известны обстоятельства смерти Человека-змеи и что он намерен использовать их, чтобы опозорить доброго доктора. Что-то в этом роде, что-то очень неприятное. Именно поэтому Рис велел Олив Тернер не провожать посетителя. Он не хотел, чтобы она случайно подслушала их разговор.

Но, конечно, Стенхаус застал Риса врасплох, приехав рано и войдя через сад, а не через парадную дверь. Это было еще до одиннадцати часов, когда начался дождь, поэтому он не оставил следов на клумбе. Рис впустил убийцу в кабинет через окно.

Затем он налил им выпить – виски из графина. В два стакана. Убийце было достаточно просто добавить снотворное в свой стакан, а затем, когда доктор отвлекся, поменять стаканы местами. Вскоре будущая жертва, потягивая виски, почувствовала приближение бессознательного состояния. Конечности доктора Риса оказались парализованы, и он, несомненно, осознавал, какая участь его ожидает. Но, конечно, убийца получал огромное удовольствие, наблюдая за страданиями старика.

К этому моменту, как я полагаю, пошел дождь. Возможно, было уже около одиннадцати сорока пяти. Я представляю, как убийца раскрывает бритву и готовится совершить символический акт мести. Но представьте себе ужас у него в сердце, когда он слышит внезапный стук в дверь. Быстро сунув бритву в карман, он кладет потерявшего сознание Ансельма Риса в большой деревянный сундук. Его посетителем, конечно же, был Клод Уивер. Настоящий Клод Уивер. Который, как мы теперь знаем, никогда не встречался с Ансельмом Рисом, ни разу. И поэтому для Уивера было вполне естественно предположить, что человек в кабинете – это Ансельм Рис.

Я представляю себе их разговор примерно так: «Вы меня не знаете, доктор Рис, но у меня к вам просьба». Убийца почти мгновенно понял две вещи: во-первых, что посетитель принял его за Риса, а во-вторых, что причина визита его компрометирует. Другими словами, хотя он и знал, что его план оказался под угрозой, но все еще придерживался его. Поэтому он провел своего невольного соучастника в кабинет и выслушал его рассказ об обмане и неверности. У него уже созрел план: он решил, что может выставить этого человека виновным в убийстве, которого еще не совершил. Поэтому он налил ему выпить – разумеется, из нетронутого стакана – и выслушал его признание.

Когда их беседа закончилась – не будем забывать, что Уивер искренне верил, что разговаривает с Рисом, Стенхаус выпроводил бедного одураченного Уивера из кабинета в коридор. Уивер, в свою очередь, вышел из дома через парадную дверь, за которой наблюдала Олив Тернер, и исчез в ночи. Таким образом, убийца снова оказался заперт в кабинете наедине со своей жертвой. Он вытащил потерявшего сознание доктора из сундука и снова усадил его в кресло; ему удалось сделать это незаметно, потому что Уолтер Грейвс, наблюдавший за происходящим снаружи, последовал за своим объектом наблюдения в другое место. Тут он уже больше не терял времени. Он взял бритву и зарезал потерявшего сознание Ансельма Риса на месте.

Он мог бы уйти из кабинета в этот момент, и все было бы хорошо. Но тут он вспомнил о той части плана, которую разработал, чтобы обеспечить себе алиби: о телефонном звонке. В этот момент зазвонил телефон на столе. Это был Пит Хоббс, которому Стенхаус заплатил за то, чтобы тот помог ему улизнуть из Дюфрейн-Корт и позвонил по назначенному номеру в назначенное время для установления алиби. Разумеется, парень не должен был знать, что речь идет об убийстве. Поэтому Стенхаус взял трубку телефона, стараясь говорить голосом Риса, и произнес свою половину разговора с самим собой. Для правдоподобия он делал пометки в блокноте, но слишком поздно понял, что его почерк не совпадает с почерком Риса. Поэтому, когда разговор был завершен и он повесил трубку, он вырвал эти страницы.

Теперь он знал, что должен действовать быстро. Он создал себе алиби – если полагаться на молчание лифтёра, но ему ещё нужно было выбраться из комнаты. Он уже собирался выйти через дверь в коридор, когда услышал, как Олив впускает в дом Деллу Куксон и подходит к двери. Он оказался в затруднительном положении: Рис был мертв, и он не мог продолжать выдавать себя за него. А женщины отчаянно хотели попасть в кабинет. Поэтому он направился к французскому окну. Открыв его, он понял, что не сможет убежать этим путем, так как неизбежно оставит следы на клумбе. Однако за окном была узкая каменная ступенька, крошечный альков, где, втиснувшись в затемненный угол, Стенхаус мог спрятаться. Таким образом он оказался снаружи дома, но не ступал на клумбу.

– Тогда как ему удалось оставить окно запертым изнутри?

– А он этого не делал. Это элементарный трюк. Ключ оставался в замке изнутри, и дамы не могли открыть окно, гремя ручкой, поэтому они предположили, что оно заперто. Но на самом деле это было не так. Стенхаус просто взял какой-то шнур – возможно, даже собственный галстук – и скрепил им ручки снаружи, создавая иллюзию, что окна заперты изнутри. Попробовав ручки и убедившись, что окно заперто, дамы обратили свое внимание внутрь, на саму комнату. Стенхаус имел возможность наблюдать через стекло и ждать, когда все будет чисто. Ему оставалось лишь подождать несколько минут, пока Делла и Олив не уйдут на кухню. Затем он смог вернуться в кабинет, закрыв за собой окно, и на цыпочках выйти в холл через незапертую дверь, пока дамы наливали себе бренди. Любые звуки, которые он издавал, естественно, заглушались бы проливным дождем.

– Да будь я проклят, – сказал на это Флинт.

– Но, к сожалению, Флойд Стенхаус ушел не так чисто, как думал. Оставался Пит Хоббс, единственный человек, который мог сложить два плюс два и разрушить его тщательно продуманное алиби. Я думаю, вы с самого начала знали, что вам придется убить Пита, не так ли?

Стенхаус выглядел очень довольным собой:

– Да, думаю, что знал.

– Итак, теперь мы подошли к тому самому грязному делу в Дюфрейн-Корт. К тому времени, когда Ансельм Рис был мертв, Стенхаус, вероятно, уже планировал второе убийство. Как там в «Макбете»? «На мне уже столько крови, что повернуть назад не легче, чем идти вперед».

Но в отличие от первого убийства, для того чтобы провернуть трюк с лифтом, Стенхаусу нужно было подготовить две детали. Первая – дверной звонок, вторая – сам лифт. Возьмем сначала дверной звонок: наш трудолюбивый мистер Стенхаус настроил его так, чтобы он звонил автоматически в назначенное время.

– Ага, – сказал Флинт, торжествуя, – я знал, что в том, что произошло с Бримом, что-то нечисто. Звонок прозвенел, и он пошел посмотреть, кто это, но там никого не было. Это потому, что сам Стенхаус звонил в звонок изнутри квартиры. Верно?

– В некотором роде. Позвольте мне объяснить: когда я сам посетил квартиру, я заметил безобидный на первый взгляд будильник у окна. На самом деле Стенхаус, скорее всего, уже использовал его в разработке своего плана. Как вы знаете – или не знаете, обычный механический будильник накапливает энергию благодаря пружинному механизму. Используя этот же принцип, наш убийца смог настроить дверной звонок. Он отсоединил звонок от проводки, вынул его электрические внутренности и заменил их шестеренками и пружинами будильника. К счастью для него, эти две системы не сильно отличаются друг от друга; хотя дверной звонок явно не имеет циферблата, у него есть хлопушка, которая может быть соединена с пружиной. Как только устройство было установлено, все, что ему нужно было сделать, это снять звонок, завести механизм, установить звонок на место и ждать. Время до звонка определялось тем, насколько туго он заводил пружину. Я предполагаю, что именно поэтому он немного медлил с ответом на ваш стук: прикидывал, сколько времени ему понадобится для осуществления плана, и заводил механизм соответствующим образом. Он дал себе пять минут.

И вот, пока Флинт и Харроу отсутствовали, а внимание констебля Брима было направлено на коридор из-за звонка в дверь, Стенхаус воспользовался возможностью достать свой спрятанный револьвер, завернутый в носовой платок, чтобы не оставить отпечатков пальцев, – и бросить его из окна квартиры во двор внизу. Спусковой крючок был зажат, поэтому при ударе о землю он выпустил пулю. Именно эта пуля, к сожалению, ранила Билла Харпера.

– Зачем он это сделал? – спросила Делла Куксон.

– Чтобы навести панику на полицейских. Он хотел, чтобы, когда они обнаружат труп Пита Хоббса, все было подстроено идеально. Кроме того, это помогло бы ему остаться вне подозрений. В конце концов, у него было идеальное алиби, он сидел у себя в квартире ни много ни мало вдвоем с полицейским.

– Думаю, вам стоит рассказать нам, – заговорил Флинт, – как был убит Пит Хоббс.

Спектор торжественно кивнул:

– Я упомянул два этапа подготовки, и первым был дверной звонок. Вторым был лифт. Кто-нибудь из вас когда-нибудь слышал о «ловушке для вампира»?

– Я слышала, – ответила Делла.

– Я так и подумал. Это театральный термин для очень специфического типа люков. Свое название он получил благодаря тому, что впервые был использован в сценической версии романа Полидори «Вампир»: это люк, удерживаемый на месте пружинными створками, которые расходятся при надавливании и тут же закрываются снова. Этого же эффекта он хотел добиться с потолочным люком лифта: чтобы люк открылся под весом трупа, а затем снова закрылся.

Чтобы добиться этого, он взял лист каучука и прибил его сверху, закрыв и люк, и петлю, на которой тот держался. Это не заняло бы у него много времени, он мог бы сделать это в любой момент, когда Пит был на своем «перекуре», который, по словам портье, мог длиться до часа. Все, что ему нужно было сделать, это закрасить его так, чтобы он не был сразу заметен, а недавний ремонт объяснил бы запах свежей краски. Уверен, мне не нужно напоминать вам, что и резина, и краска были в квартире Стенхауса, когда мы впервые к нему пришли. И это единственный механизм, который ему понадобился, чтобы провернуть трюк с лифтом.

Далее он пригласил Хоббса к себе домой. Во время этой встречи, которая должна была состояться примерно в шесть тридцать, он опоил его чем-то, от чего тот впал в бессознательное состояние. Мы знаем, что пятый этаж многоквартирного дома не занят. Поэтому Стенхаусу оставалось только дождаться, пока в коридоре между его собственной квартирой и лифтом никого не будет. Затем нужно было отнести мальчика к лифту и подняться на пятый этаж. Ему также нужно было убедиться, что люк открыт. Затем он отправил лифт обратно на четвертый этаж, а сам с потерявшим сознание Хоббсом остался на пятом. Открыл клетку и получил доступ к крыше лифта.

Не так уж сложно было накинуть шнур на шею несчастному мальчику и привязать другой конец к клетке лифта. После этого он спустился по лестнице обратно к себе в квартиру, чтобы позвонить инспектору Флинту со своей выдуманной историей о таинственном незнакомце, очевидно, подражая тому, что Олив Тернер рассказала полиции в Доллис-Хилл. С того момента как к нему приехали полицейские, кто-то все время находился рядом со Стенхаусом. По сути это было убийство на расстоянии. Когда Флинт спускался на лифте вниз, шнур на шее мальчика затянулся и прикончил его, оставив его висеть в шахте лифта и создавая иллюзию, что он был убит в то время, когда Стенхаус находился под охраной полиции. Кроме того, шнур уже был достаточно ветхий, чтобы под тяжестью тела Пита он в конце концов оборвался и тот снова упал бы на крышу лифта. В результате тело упало через большой квадратный люк ногами вперед и приземлилось внутри лифта. Это создавало впечатление, что Хоббс был убит на первом этаже, а его тело каким-то образом поместили в лифт.

Единственная аномалия здесь – люк в потолке. Хотя он достаточно велик, чтобы через него могло провалиться тело, это привело бы к тому, что сам люк остался бы открытым. Несомненно, вы бы заметили, как он раскачивается у вас над головой. Поэтому его заклеили каучуком, превратив в ловушку для вампира. Резина удерживала люк на месте, создавая иллюзию, что он закрыт и заперт, но позволяя ему открываться под весом падающего трупа. А когда труп оказался внутри лифта, жесткая и прочная резина вновь обрела свою первоначальную форму и вернула на место тонкий деревянный люк.

Он постарался присутствовать при обнаружении трупа, и пока трое полицейских осматривали его, а Делла Куксон в ужасе отвернулась, он воспользовался возможностью быстро закрыть люк, чтобы при любом осмотре был обнаружен герметично закрытый лифт. Единственным свидетельством его преступления был шнур, привязанный к клетке лифта на пятом этаже, и полоска резины. Я уверен, что и то, и другое теперь уничтожено.

Некоторое время никто не произносил ни слова. В конце концов тишину нарушил Маркус Боуман:

– Ну, это все объясняет, не так ли?

– Не совсем, – возразил Флинт. – Это объясняет два убийства. Но ничего не говорит нам о местонахождении украденной картины, о «Рождении».

– О, это, – протянул Спектор. – Это самый простой аспект всего дела…

Но прежде чем он смог объяснить, кое-что произошло. Стенхаус, который стоял в наручниках на протяжении всего процесса объяснения его изощренных преступлений, незаметно потянулся в карман пиджака. Одним движением руки он достал оттуда бритву.

Это движение было сделано так быстро, что остальным членам компании понадобилось мгновение, чтобы понять, что именно происходит. К тому времени лезвие было уже у пульсирующей яремной вены Деллы Куксон.

– Инспектор Флинт, – произнес он, – мне нужно, чтобы вы вывели своих констеблей из коридора. Мы с мисс Куксон собираемся прокатиться. Я заметил на дороге желтую машину. Кому она принадлежит?

Боуман, который был потрясен зрелищем внезапного насилия, опустил глаза в пол.

– Маркусу, – ответила Лидия, – моему бывшему жениху.

– Дайте мне ключи, мистер Боуман.

Боуман встал, чтобы отдать ему ключи, и когда он их протягивал, Спектор заметил, что руки у него дрожат. Стенхаус взял ключи и подтолкнул Деллу к двери.

– Не делайте глупостей, – посоветовал Флинт.

Спектор наблюдал из окна гостиной, как закованный в наручники Флойд Стенхаус заталкивает Деллу Куксон в желтое авто и забирается следом за ней.

Стенхаус мрачно смотрел им вслед, пока Делла заводила двигатель и отгоняла машину от бордюра. Бритва сверкнула в лучах утреннего солнца.

Когда машина начала набирать скорость, Спектор и гости высыпали на улицу, чтобы посмотреть, как убийца и его пленница с ревом уносятся прочь. Но прежде чем автомобиль доехал до конца Доллис-Хилл-роуд, тихий пригородный воздух пронзил выстрел. Задняя левая шина лопнула, и машина с визгом накренилась, оставляя на дороге дугообразный след из обгоревшей резины. Деллу выбросило из машины. А вот Флойда Стенхауса – нет.

Авто наехало на фонарный столб, и на мгновение единственным звуком было замирающее эхо от хруста металла и осколков стекла. Но затем топливный бак, видимо, загорелся. И гости наблюдали, как авто вспыхнуло.

Когда стало ясно, что для Флойда Стенхауса уже ничего нельзя сделать, все внимание переключилось на стрелка. Клод Уивер, все еще дрожа, добровольно отдал револьвер.

– В чем там дело, Спектор? – спросил Флинт.

Они вернулись в гостиную дома Рисов, где Олив Тернер насыпала сахар в рядком стоящие чайные чашки. Нервы у всех были изрядно потрепаны.

– Я пытался рассказать вам, Флинт. Если бы Стенхаус не прервал нас, я бы все объяснил.

– По поводу картины?

– Именно, по поводу «Рождения». Фокус в том, чтобы внимательно рассмотреть обстоятельства вечера, когда умер доктор Рис, – что в нем отличалось от всех остальных вечеров? Когда я взглянул на это под таким углом, ответ был очевиден.

Пауза.

– Очевиден?

– Да. Видите ли, мы знаем, что Лидия вернулась от Тизела прямо в Доллис-Хилл, поэтому картина должна была быть у нее с собой. Но в ту ночь необычным было то, что шел дождь. Маркус Боуман прокрался к дому, оставив свою машину без присмотра. Машину, которая сейчас превратилась в обугленную головешку. Но я предполагаю, что Боуман в ту ночь поднял верх, хотя бы для того, чтобы укрыть обивку задних сидений от дождя. Всякий раз, когда мы видели эту машину, она была с открытым верхом. А именно в тот вечер оказалась закрыта. Так что Лидии оставалось только аккуратно засунуть картину в отделение для крыши, и она получила идеальный тайник.

После долгого молчания Флинт пробормотал:

– Понятно.

Он смотрел в окно на сгоревшее авто, которое увозили на буксире. И на гениальное творение Манолито Эспины, которое растворялось над Доллис-Хилл в густом столбе черного дыма.