19

Разрабатывая тему «тоталитаризм», труднее всего оказалось найти такое название книги, которое отражало бы связь и противостояние между тоталитаризмом и учениями о Боге. «Тоталитаризм и христианство», ну а как тогда быть с мусульманством, где налицо и тоталитарные структуры, и давно уже существует тоталитаристское движение «Братьев-мусульман»? А японский националистический синтоизм — религия языческая, на базе которого (а не вопреки, как в случае с христианством) была попытка создания особого имперского тоталитаризма? Пришлось остановиться на несколько неуклюжем, но наиболее отвечающем содержанию нашей книги названии — «Тоталитаризм и вероучение».

Претендуя быть некой универсальной доктриной, стремясь тотально охватить все области общественной и личной жизни, не только внешние проявления человека, но и его внутренний мир, тоталитаризм является своеобразной религией, с заменой трансцендентного Бога земным божком — будь это Ленин, Гитлер или Пол-Пот, — наделяемым богоподобными качествами: всевидением и всеведением, непогрешимостью внедряемых или олицетворяемых им идеологических и экономических доктрин. Поэтому тоталитаризм неизбежно входит в конфликт с теистическими вероучениями,

20

особенно с христианством, которое, с одной стороны, осуждает всякий культ личности и совершенство признает только за Богом, отрицает возможность построения идеального общества на земле и учит о зависимости качества общества от духовного качества личности его составляющих, то есть поскольку люди несовершенны, не может быть и совершенного общества. Иными словами, в основе христианства стоит познающая Бога личность каждого отдельного человека; личность первична, общество, община, государство — вторичны. Тоталитаризм же всегда коллективистичен: человек — часть коллектива, слуга государства; человек для государства, а не государство для человека. До недавнего прошлого под тоталитаризмом имелись в виду в основном три его классических прототипа XX века — коммунизм, нацизм и фашизм. Но вот появились Хомейни в Иране, талибанская диктатура в Афганистане. Тоталитаризм, оказывается, шире и многообразнее, чем названные выше три классических прототипа. Затем возникает вопрос, ограничивается ли тоталитаризм только XX веком. Начнем поэтому с попытки определения того, что такое, собственно говоря, тоталитаризм.

Его часто путают с авторитаризмом традиционных деспотизмов или военных диктатур, а то и с абсолютными монархиями. На самом деле это совершенно разные категории. Абсолютистские режимы и военно-полицейские диктатуры вводят ограничения отрицательного характера в виде запретов — обычно это запреты на оппозиционную политическую деятельность, критику режима; в абсолютистских монархиях обычно существуют государственная религия и те или иные ограничения на деятельность других религий. Иными словами, ограничения и запреты относятся к политическо-гражданским свободам. Но личная жизнь гражданина авторитарное государство не интересует. Он может заниматься любой экономической деятельностью в рамках закона, жить, где хочет, владеть любым имуществом, учиться или учить своих детей, где хочет — в своей стране или за рубежом. Иными словами, в авторитарных государствах гражданин лишается большинства или всех политических свобод, но режим не покушается на личную свободу человека.

21

Тоталитарные же режимы вводят не только запреты, но и требования, диктуют гражданину, что он должен делать, как думать, где жить (ограничительная прописка), где работать, где учиться, что писать и говорить, как воспитывать своих детей. Для этого существуют всякие кодексы коммунизма, семейный кодекс, приказывающий родителям воспитывать детей в духе коммунизма или нацизма. Тоталитарные ограничения на свободу человека носят положительный характер — не ограничение от, а диктат, что, где, когда и как — таким образом лишая его не только политической, но и личной свободы. Кроме того, авторитарные режимы патерналистичны: царь — отец народа, «помазанник Божий», а диктатор обычно выступает как спаситель страны от антинародных сил, временно управляющий страной, пока не будет наведен порядок и можно будет вернуться к исторической традиции власти в данной стране. Иными словами, их легитимизация либо религиозно-мистическая, либо традиционно-историческая, либо смесь того и другого, а в случае отсутствия таковой оправдывается экстремальными условиями. Так что места утопическим построениям в авторитаризме нет. Хотя термин тоталитаризм изобретен немецким политологом XX века Карлом Шмиттом, первое предвидение тоталитаризма принадлежит русскому революционному мыслителю XIX века Александру Герцену, который предрекал, что деспотизм будущего будет гораздо страшнее деспотизма прошлого, ибо это будет «Чингизхан плюс телеграф», то есть, выражаясь современным нам языком, тоталитаризм — это Сталин плюс компьютер. Правда, как все, изобретенное человеком, и компьютер «диалектичен». Он может быть не только «пособником» тоталитаризма, но и противоядием ему. Так, в современном коммунистическом Китае Интернет является единственным неподконтрольным органом свободной мысли, свободного слова, органом связи оппозиции.

Но вернемся к нашей теме тоталитаризма. Поскольку компьютеров, то есть технологии, позволяющей нанизывать на нитку и как рентгеном просвечивать нутро каждого человека, до недавнего времени не существовало, значит, тоталитаризма в смысле тотальности контроля за населением

22

до XX века быть не могло, да и в XX веке был он только приблизительным до появления компьютеров.

Другим характерным фактором тоталитаризма, как мы заметили, является обожествление вождя, идолопоклонство в той или иной форме. Затем можно указать на коллективизм, как следующую характеристику тоталитаризма, подчинение личности коллективу и подавление ее им. И еще одной характерной чертой, как мы видели, оказывается стремление к утопии — идеальному обществу при коллективистской вере в то, что совершенство общества зависит не от несовершенства личностей, его составляющих, а, наоборот, «совершенное» общество силой своей власти преображает людей в некую новую природу.

Но чем же нехороша утопия? Ведь это стремление к самому лучшему, к идеалу! Вот, что говорит по этому поводу наш замечательный религиозный философ Семен Людвигович Франк в превосходном эссе «Ересь утопизма»:

23

Итак, еще одно решительное различие между религией тоталитаризма и, если не всеми религиями, то во всяком случае иудейством и христианством, состоит в отрицании возможности построения утопии на земле. Ведь христианство учит, что общество не может быть лучше личностей, его составляющих, то есть, пока человек грешен, совершенное общественное устройство невозможно. Ученые, занимавшиеся анализом тоталитаризма, выработали несколько его определений.

Наиболее известное — Карла Фридриха и Збигнева Бжезинского, — изложенное в их книге «Тоталитарная диктатура и автократия». Характерными и обязательными чертами тоталитаризма авторы считают следующие факторы:

1. Всеохватывающая идеология.

2. Однопартийность, причем правящая партия преимущественно возглавляется единым вождем.

3. Террористическая полиция, партийно-государственная монополия в области коммуникаций и экономики[1].

Затем авторы анализируют содержание этих факторов в контексте тоталитаризма:

1. Идеология тоталитарных систем обычно детально разработана, охватывает все стороны человеческого бытия. От каждого гражданина требуется полное принятие этой идеологии (по крайней мере, на словах и в официальном поведении). Эта идеология, как правило, нацелена на построение совершенного общества конца исторического развития, иными словами, идеология тоталитаризмов хилиастична. При радикальном отрицании существующих общественных систем она стремится к покорению всего мира, как поется в «Интернационале»: «До основания мы старый мир разрушим, чтобы построить новый мир, иной».

2. Единая партия (что касается стран Восточной Европы, то в большинстве из них при коммунистах продолжали

24

формально существовать другие партии, но это была бутафория — Д. П.), преимущественно возглавляемая единым вождем.

Тут уместно внести поправку в тезис Фридриха—Бжезинского о единоличном диктаторе в тоталитарном государстве. Ведь после смерти Сталина, а тем более после отставки Хрущева, страной правила в основном верхушка партийной олигархии, но в СМИ и в выступлениях партийных бонз сохранялась видимость существования вождя наряду с «коллективным руководством». Эту поправку внес покойный профессор социологии Парижского университета Реймон Арон, который в своей превосходной монографии «Демократия и тоталитаризм», учитывая то, что в ряде стран коммунистические режимы пережили своих диктаторов и превратились в диктатуры партийных комитетов, указывает на то, что монополия власти в тоталитарных режимах сосредотачивается в правящей партии. Однако практика показала, что без единого вождя система буксует и впадает в застой, ибо в командной структуре отсутствует регулярно работающая обратная связь, а командовать может только один командир, признанный непогрешимым вождем; без такового каждый член коллектива боится взять ответственность на себя за какие-либо решения; принципом их поведения становится лозунг «не высовывайся», и государственная машина застопоривается, требуя решительной перестройки, введения саморегулирующейся рыночной экономики и прочих атрибутов открытого общества, высвобождающего инициативу снизу. Членов правящей партии в тоталитарном государстве, как правило, сравнительно немного — до 10% населения, но все они беспрекословно подчиняются руководству, демонстрируя подлинный или фальшивый энтузиазм. Партия по структуре иерархическая и олигархическая. Она стоит над государственным аппаратом или, во всяком случае, тесно переплетена с таковым.

3. Система террора, будь то физического или психического характера, а скорее и того и другого, осуществляется комбинацией партийной дисциплины и тайной полиции, которая, с одной стороны, является прочной опорой партии, но с другой, терроризирует и партийные кадры, служа партийному

25

руководству. Этот террор направлен не только против явных врагов режима, но и против целых категорий (классов) населения, весьма произвольно избираемых в качестве объекта террора. Террор, будь то непосредственно полицейский или более опосредованный, социально-партийный, пользуется последними достижениями науки, особенно методами научно-психологическими.

4. Предельно полная монополия в руках правящей партии и тоталитарного государства в области средств массовой информации: печать, радио, кино, а теперь еще и кибернетика, которые при тотальной монополии и централизации власти могут только способствовать усовершенствованию контроля за гражданами и их деятельностью.

5. Полное подчинение народного хозяйства бюрократическому централизованному планированию.

6. К этим пяти характеристикам следует добавить еще демократическую подоплеку тоталитаризма, о чем наши авторы говорят в тексте, но почему-то не вводят в свое шестичленное определение тоталитаризма. Под демократической подоплекой имеется ввиду, что тоталитарные режимы приходят к власти демократическим волеизъявлением (Гитлер, получивший относительное большинство голосов на выборах 1932 года) или подделкой такового (Ленин и вообще коммунистические режимы во всех случаях, кроме Чехословакии, где компартия получила относительное большинство голосов на выборах 1947 года); после чего они утверждают, что являются народными избранниками. С этой целью проводятся регулярно псевдовыборы, псевдореферендумы, массовые демонстрации лояльности и патриотизма и прочие внешние признаки демократии. Поэтому по своей природе тоталитаризм — это псевдодемократия или, как ее называет Тальмон, тоталитарная демократия, а не модернизированный классический авторитаризм, как думают люди, ошибочно считающие тоталитаризм продолжением традиционных абсолютных монархий или классических диктатур.

Но вернемся к Фридриху и Бжезинскому. Они правильно отмечают «псевдорелигиозное качество» тоталитарных учений и режимов ввиду их утопизма и хилиазма. «На место рассудка тоталитаризм ставит веру, на место познания и критицизма —

26

магические заклинания... Идеология интернализируется, то есть граждане настолько «пропитываются» ею, что многие произвольно, сами этого не сознавая, начинают думать, говорить и действовать в рамках официальной идеологии»[2].

Легитимизация тоталитарного лидера всегда народническая или псевдонародническая, непременно с элементами мифотворчества. Миф Мао и его легитимизация основаны на его руководстве так называемым «Великим походом» остатков компартии после шанхайского разгрома и затем многолетнем его руководстве этой партией и ее борьбой с Чан Кайши. Совсем мифична народно-избранность Кастро, который свалил диктатора Батисту с американской помощью, не имея никакого отношения к компартии, но всеми силами стремясь к распространению культа своей личности. Вскоре он понял, что для укрепления тоталитарного режима ему необходима тоталитарная партийная структура. В результате он прибрал к рукам кубинскую компартию, став ее генсеком.

Следует заметить, что, если фашистский и нацистский режимы во всех известных случаях просуществовали только на протяжении жизни их основателей, коммунизм продолжает существовать и после смерти своих первых диктаторов, например, в СССР, Китае, Северной Корее, Вьетнаме, Югославии, — что свидетельствует о более прочной институционализации партийной системы и ее бюрократической структуры, как указывают наши авторы.

Фашизм и нацизм, будучи идеологически весьма бедными, требуют харизматического лидера для своего существования. История коммунистических режимов показала, что это не так обязательно — главное, чтобы был прочный партаппарат, подчиняющийся лидеру и создающий мифы о нем. Так, ни Ленин, ни Сталин, ни, тем более, Хрущев, Брежнев и прочие не были харизматическими фигурами, но были сделаны таковыми партийными мифотворцами, успешно в отношении первых двух и совсем неуспешно в отношении Брежнева, создание культа которого обернулось издевательскими анекдотами о нем. Что касается Хрущева, то он хитро выехал на

27

антисталинизме и контрасте себя — пария в доску, своего — неприступному, отчужденному Сталину. Мао, по-видимому, был харизматичен, но уже его преемники — никак нет, зато есть аппарат и полицейский террор, умно совмещаемый с экономическими реформами, дающими среднему китайцу надежду разбогатеть или по крайней мере достигнуть минимального достатка на условии политической благонадежности.

Различие между, с одной стороны, нацистской и фашистской партиями, а с другой — коммунистической, авторы видят в том, что, хотя первоначально национал-социализм и фашизм называли себя всенародными движениями, включающими в себя разнородные элементы (Samlungspartei), на практике они приобрели элитарный характер, чему свидетельство — изменения в тексте гитлеровской книги «Моя борьба». В издании 1928 года он говорит: «... на всех уровнях [у нас] принцип германской демократии: [всенародное] избрание лидера, но власть лидера абсолютна» (с. 364). И в издании 1933 года уже иначе: «На всех уровнях движение за принцип абсолютной власти вождя, совмещаемой с высочайшей ответственностью» (с. 378). В отличие от открытого признания нацистами внутренней авторитарности партии коммунистическая партия своей формальной структурой создает ложное впечатление внутрипартийной демократии: комедия выборов руководящего состава и формальное право члена партии критиковать свое руководство согласно партийной программе.

Общее у коммунистических и нацистско-фашистских партий — это нацеленность на молодежь. Гитлерюгенд, пионеры, комсомол... Особый упор на партийное воспитание детей и молодежи вне семьи. Характерны следующие слова Гитлера, произнесенные им в 1935 году: «Германская молодежь должна быть тверда, как сталь с заводов Круппа. Развитие умственных способностей второстепенно».

В 1939 году членство в гитлерюгенде стало обязательным для всех немецких детей. В Италии такой закон вошел в силу двумя годами раньше, но на практике его невозможно было соблюдать, так как по Лютеранскому соглашению Католическая церковь тоже обладала правом иметь свое молодежное движение, и протест папы Римского по поводу закона 1937 года фактически его аннулировал.

28

Идеология, — как писал Джилас, — основа основ компартии, ибо она заставляет членов партии исповедовать единое мировоззрение и единый взгляд на развитие общества[3]. Фридрих и Бжезинский определяют идеологию как «систему идей действия, типичным атрибутом которой являются программы и стратегии реализации таковых. Их основным назначением является объединение организаций, опирающихся на данную идеологию».

Характерной чертой идеологии является наглядная символика — флаги, символические знаки. По ним можно определить и характер партии, например, итальянские фаши символизируют возрождение прошлого — Римской империи, древнего Рима, латинизма как нации; к мистико-языческому прошлому зовет и нацистская свастика. Совсем другое значение имеет серп и молот или звезда, символизирующие построение будущего, труд и свет (звезда-заря). У всех тоталитаризмов обязательны и отрицательные символы, развивающие чувство врага, борьбы. У коммунистов это враждебные классы и капиталистические государства, у нацистов — евреи, у фашистов — «слабый, дегенеративный» буржуй. После провала попыток мировой революции и принятия вынужденной теории социализма в одной стране, «коммунизм, — по словам наших авторов, — стал весьма успешно оправдывать необходимость национальной базы во имя вненациональных целей».

В тоталитарных системах идеология фактически заменяет право, вернее, подчиняет его идеологии и вытекающей из нее политике. Так. Андрей Вышинский, профессор права МГУ и верховный прокурор времен ежовщины, писал (вполне в соответствии со словами Маркса о том, что право есть понятие классовое и исчезнет с исчезновением классового общества):

«Закон есть комбинация правил поведения, выражающих волю правящего класса, который устанавливается

29

законодательной процедурой, а также из обычаев и правил общественной жизни, утвержденных государственной властью, применение которых обеспечивается принудительной властью государства с целью защиты, укрепления и развития отношений и процедур, выгодных и удобных правящему классу».

Тоталитаризм всегда устремлен в будущее, причем с типично тоталитаристской убежденностью в своей правоте, в научности и неизбежности «законов» марксизма-ленинизма, а у нацистов — в правильности и неопровержимости интуиции вождя. Тоталитаризм отвергает современность и ее проблемы во имя величественных схем социальных перестроек и преобразования человека. Перемены, особенно резкие перемены, обычно вызывают сопротивление человека, общества. Поэтому резкие перемены невозможны в демократическом обществе, они вызвали бы резкий и массовый отпор. В тоталитарных обществах сопротивление подавляется организованным террором, поэтому террор неизбежен в тоталитарном государстве. Сначала он избирателен, направлен против тех или иных категорий общества, но в конце концов становится всеохватывающим, ибо социальные группы взаимопереплетены в обществе, их невозможно полностью изолировать друг от друга. Поэтому террор против одной общественной категории вызывает сопротивление или, во всяком случае, недовольство другой, и он в конце концов охватывает всю страну. Из профилактического террор превращается в основополагающий метод достижения целей, поставленных государством, и обеспечения атмосферы перманентной революции, без которой режим теряет свою динамику, а в конце концов и власть над обществом.

У Фридриха и Бжезинского в книге, написанной в 1956 году (пересмотренное и исправленное издание 1965 года), высказано лишь предположение о возможности потерять власть; мы же теперь можем изменить предположение в утверждение.

В такой системе любое разногласие равносильно святотатству, и поэтому оно не должно даже допускаться, для чего и существует превентивный террор. Что касается народовластия, то и тут есть подходящая формула: накануне плебисцита 1929 года Муссолини сказал, что фашисты не сойдут со сцены, даже если большинство народа проголосует против. «Плебисцит может освятить, но не свергнуть революцию» (с. 164).

Нацистский Führerprinzip, то есть принцип вождя (вождизм как идеология) выразился в виде Gleichschaltung'a, то есть координации и подчинения всех организаций, отраслей промышленности и пр. — каждая из них получала своего вождя (или «вожденка»), назначенного правительством. Так, например, вождем всей стальной промышленности был назначен Крупп, вождем и координатором химической промышленности — концерн I.G.Farben и его руководство. Эти отраслевые вожди обладали такой же абсолютной властью над иерархически подопечными предприятиями, как верховный вождь по отношению ко всей Германии, которому безоговорочно подчинялись и отраслевые вожди. Это и было осуществлением программы немецкой версии корпоративизма, к рассмотрению которого мы еще вернемся.

Аналогичной была иерархическая структура Италии, где все организации, деловые корпорации и профсоюзы были органической частью иерархической структуры, во главе которой стоял Муссолини—вождь—дуче. Фридрих и Бжезинский указывают, что в плане этой всеобщей бюрократизации право, а по отношению к центральной бюрократии бесправие, директора завода в нацистской Германии мало отличалось от положения директора советского завода. В обеих системах профессионализм подменяется критерием партийной лояльности,

31

а двойственность государственно-хозяйственных и партийных структур (гауляйтеры в Германии, секретари обкомов — в СССР) создавала неразбериху, параллелизм и неэффективность в народном хозяйстве.

Хотя на практике итальянский фашизм вряд ли можно назвать тоталитаризмом, по своей формальной структуре и по следующим самоопределяющим словам Муссолини он, несомненно, был тоталитарной структурой: в своей статье в «Итальянской энциклопедии» Муссолини писал: «Все в государстве, нет ничего человеческого или духовного, а тем более цепного, за пределами государства. В этом смысле фашизм тоталитарен, и фашистское государство — синтез и единство всех ценностей — толкует, развивает всю жизнь нации и вливает в нее силу. Вне государства нет ни индивидов, ни групп (политических партий, ассоциаций, синдикатов, классов)».

Бюрократизация — это вообще проблема нашего времени, но в демократических странах выборы, свобода критики в печати и строго соблюдаемый принцип профессиональной компетенции обеспечивают ответственность бюрократии перед нацией в целом, в то время как бюрократия тоталитарных государств безответственна — единственный критерий сохранения бюрократом своего места является услужливость и максимальная лояльность по отношению к его начальству, особенно политическому начальству (по партийной иерархии).

32

Воинствующий атеизм марксизма и гонения на религию в СССР и других коммунистических странах достаточно хорошо известны в России, чтобы нам на них тут останавливаться. Что касается фашизма и нацизма, то, по сути дела, эти языческие доктрины глубоко враждебны христианству: внешне Гитлер и, особенно Муссолини, выступая в качестве антиподов марксистов и коммунистов, выдавали себя за защитников христианства. Более откровенным Гитлер был в «Моей борьбе»:

Еще более откровенным Гитлер был в так называемых застольных беседах, например:

К концу 1939 года в Германии было арестовано около 5700 католических священнослужителей, то есть примерно 20% всего германского католического духовенства, половина из них была посажена в концлагеря[4]. Сопротивление германского католического духовенства нацизму наиболее сильно было выражено в декларации съезда баварского католического епископата 22 марта 1942 года в Фульде, которое было широко распечатано и распространено, несмотря на правительственный запрет. В декларации говорилось:

Известно также лютеранское движение сопротивления нацизму. Это так называемая Конфессиональная или Исповедническая церковь, правда, небольшого меньшинства лютеран, олицетворявшаяся такими личностями, как пасторы Нимеллер и Боннхефер — оба были заключены в концлагеря: Боннхефер там и погиб, а Нимеллер пережил войну и был активным религиозным и миротворческим деятелем послевоенной Германии.

Итальянское католическое духовенство было «куплено» Латеранскими соглашениями 1929 года, признавшими

34

Католическую церковь государственной, позволившими ей получать дотации от государства, включавшими обязательное преподавание закона Божьего в программы всех государственных школ и давшими право Католической церкви иметь свое молодежное движение параллельно с фашистской Балилле. Муссолини в своей «Доктрине фашизма» писал:

Ясно, что в этих доктринах и претензиях места христианству и Богу нет. Тоталитаризм не может быть невраждебным вере в Бога, ибо сам является неким новоязыческим культом идола-государства, идола-нации, идола-расы, наконец идола-вождя. Как любая религия, тоталитаризм охватывает всего человека, требует от человека полной самоотдачи себе, наподобие того, как глубоко верующий человек посвящает себя Богу. Разница в том, что Христос ожидает от нас добровольной жертвы, по образу и подобию той жертвы, которую Он принес за нас, пойдя на крест. Христос обращается к свободной личности и говорит: «Познайте истину, и истина сделает вас свободными»; и в другом месте: «Бремя мое легко», потому что оно основывается на любви, любви человека к Богу и, возлюбив Бога, — любви к человеку. А тоталитаризм ведет с противоположного конца: творит свою утопию на основании насильственного подчинения себе личности государственной или партийной системой, лишение человека своего «я». Да, на протяжении истории государства использовали религии для своих политических целей, применяли насилие через религии, в конце концов нельзя забывать и об инквизиции, но все это было искажением христианства, в то время как террор и порабощение народов тоталитарными идеологиями логически следуют из этих идеологий и являются органической их частью. Как черные мессы сатанистов и

35

вся их символика являются оборотнем христианской литургии: крест вверх ногами, ненависть вместо любви, реальная кровь в чаше вместо бескровной жертвы христиан в евхаристии, так и тоталитаризм является оборотнем христианства.

Friedrich, Carl & Brzezinski, Zbigniew Totalitarian Dictatorship and Autocracy. N.Y., Praeger. 1965. c. 22.

Милош, Чеслав Указ, соч., с. 33.

Djilas, Milovan The New Class. Особенно глава «The Party State» («Партийное государство»).

Правда, это почти ничто по сравнению с теми колоссальными потерями, которое понесли духовенство и открыто верующие миряне в Советском Союзе!

53

Продолжая наше исследование корней тоталитаризма, перейдем теперь от французских утопистов к немецкой философии — недаром Маркс говорил, что марксизм произошел от английской политэкономии, французского утопического социализма и немецкой философии. Правда, Маркс все эти учения поставил с ног на голову, особенно английскую политэкономию, которая проповедовала неограниченную свободу рынка, опирающегося на незыблемость частной собственности и частного предпринимательства. Что же касается остальных двух факторов, то, конечно, связь между ними и тоталитаризмом XX века неоспорима, хотя немецкие философы XVIII и XIX столетий ужаснулись бы, увидев прямые или косвенные плоды своих размышлений в исполнении диктаторов XX века.

Итак, рассмотрим теперь немецкую философскую мысль и ее связь с тоталитаризмом в изложении Ральфа Боуэна. В своей книге «Немецкие теории корпоративного государства» он пишет, что органическое мировоззрение, воспринятое нацистами от ряда немецких философов и упрощенное, приравнивало организацию общества к человеческому организму, утверждая аналогичное неравенство членов общества или нации: одни, мол, люди выполняют функции руки, глаза, а то и пальца, без которого человек может жить, а другие — головы

54

или сердца, без которого человек погибает, так и в отношении государства. Без государства в целом, как без сердца или головы, граждане существовать не могут. Следовательно, органическое мышление государство — центрично и, естественно, ведет к первичности служения государству. Боуэн видит тут 3 донацистских корпоративных течения:

1. Социальный католицизм (особенно в энциклике папы Льва XIII 1891 года Rerun novamm);

2. Монархический социализм (проявившийся на практике в эпоху Бисмарка);

3. Германская коллективная экономика (то, что Ленин назовет государственным капитализмом), ограниченная годами Первой и Второй мировых войн и эпохой гражданской войны 1918—1920 годов в Германии.

Пионером католических социальных доктрин нового времени был барон Вильгельм фон Кеттелер (1811-1877), епископ Майнцский, чьи идеи непосредственно повлияли на энциклику папы Льва XIII «Rerum novarum». Кеттелер резко критиковал Манчестерскую школу за ее атомизацию и меркантилизацию общества, обвинял ее в том, что она расщепит рабочий класс на атомы, превратит в крупицы пыли. Только обращение к подлинной политической и социальной мудрости христианства может прекратить разрушающую деятельность правительств. Освобождающей силой в истории является только христианство, провозгласившее абсолютную ценность человеческого достоинства — понятия, которое полностью отсутствовало в религиях и философии античности.

Очень интересно и справедливо его замечание о несовместимости христианства с любой формой государственного абсолютизма (по словам Христа, кесарево — кесарю, Божье — Богу). Подтверждение несовместимости он видел в феодальном корпоративизме теоцентристского Средневековья, с одной стороны, и в росте абсолютизма секулярного нового времени, с другой. Кеттелер считал, что остановить процесс атомизации общества либеральными режимами могут только трудовые организации. В основе их будут профессиональные корпорации, которые, руководствуясь принципами христианского братства, будут стремиться не к борьбе против работодателей, но к миру на справедливых условиях. «Будущее профсоюзного движения, — писал он, — принадлежит христианству». Реализатором идей Кеттелера в рабочей среде стал его последователь, перешедший из протестантизма в католичество священник Адольф Кольпинг. Создаваемое им рабочее движение не приветствовало экономическую борьбу, делая

59

главный упор на взаимопомощь, нравственность и просвещение рабочих (что сравнимо с Зубатовско-Гапоновскими организациями 1898-1905 годов). Рост кольпинговских профсоюзов был очень незначителен, и к 1879 году в германских католических рабочих организациях было менее 965 тысяч членов, что не шло ни в какое сравнение с размерами соц-демократических союзов.

Более классический корпоративизм сохранялся в Австрии. Это были последователи барона Фогельзанга и др. От них пошли австрийский солидаризм и клерико-фашизм.

Самым видным лево-католическим корпоративистом был Франц Хитце (1851—1921), католический священник, автор программы «Корпоративной перестройки». Его книга «Капитал и труд» (1880) резко осуждала индустриализм laissez-faire и индивидуалистическую философию. Перекликаясь с марксовой теорией об отчуждении труда, он осуждает механистический труд индустриального капитализма, единственным смыслом которого является заработок, чем уничтожается понятие труда как призвания (Beruf). «Наша жизнь должна снова стать корпоративной/сословной... Тогда мы достигаем формы социализма, опирающегося на подлинную солидарность, без революций и деспотизма», — пишет Хитце. К 1889 году он признал, что социальная борьба существует, но введенная в рамки организованности она более гуманна и скорее приведет к общественному миру, чем партизанские вылазки. Он призывал и к формированию крестьянских союзов, считая, что земля так священна, что она не может быть абсолютной собственностью отдельного индивида. Кустарей Хитце предлагал объединить принудительно в ремесленное сословие. В будущем корпоративном государстве профсоюзы, считал он, приобретут повое лицо, став интегральной частью общинного, нестяжательского корпоративного хозяйства, в котором производство и распределение будут находиться под общественным контролем. Цены тоже будут устанавливаться гильдиями: «солидаристическому труду будут соответствовать солидаристические цены и наоборот». (Чем не марксистская утопия?)

В это же время появляется более умеренное крыло корпоративизма — солидаризм, который видит эволюцию к лучшему

60

внутри существующей системы. Старый корпоративизм сохраняется только в Австрии. Небольшое число корпоративистов в XX веке (например, иезуит Пеш) создают доктрину солидаризма. Наиболее видным солидаристом был фон Херлинг, отвергавший всякое насилие в проведении корпоративности. В 1880 году Хитце принял установку Херлинга, проповедовавшего приоритет правового государства, основанного на правах личности. Херлинг упрекал Хитце, который до конца отстаивал право и долг государства принудительно проводить в жизнь нравственные постулаты христианства в госсоциализме, и считал всякое усиление государственной власти опасным для личной свободы.

Идеи корпоративизма снова всплывают после революции 1918 года. Связаны они с именем кельнского католического священника д-ра Обердёрфера, который требует, чтобы вся структура нового государства опиралась на профессиональные сословия с парламентом, представляющим профессиональные сословия/гильдии. Его программа получила устное одобрение папы как осуществляющая постулаты «Rerum novarum».

В XX веке разработкой христианского солидаризма занимался упомянутый выше иезуит-экономист д-р Пеш. Согласно его доктрине, годность любой схемы общественного устройства заключается в том, до какой степени она добилась всеобщего благополучия граждан данной страны. Беспредельная конкуренция, дробящая общество, этого экзамена, по мнению Пеша, не выдерживает, ибо она чревата резкими экономическими колебаниями, не обеспечивает экономической стабильности, а, следовательно, и благополучия. Поэтому он придерживался необходимости некоторого общественного регулирования производственного процесса (предшественник Кейнса?!). Общие цели и пределы такого регулирования определяются специальным органом центрального правительства, но исполнителями регулирования должны быть корпоративные организации, каждая из которых имела бы непосредственную юрисдикцию над непосредственно относящейся к ней производственной сферой. Что идеи Пеша не были гласом вопиющего в пустыне, свидетельствует оживление интереса к корпоративизму в католических кругах 1918—1933 годов.

61

Наиболее видными представителями этого течения, направленного на ослабление влияния марксизма путем преодоления вреда, нанесенного обществу индивидуалистическим либерализмом, были Альберт Шеффле (1831—1903), и Адольф Штекер. Самоучка, бросивший Тюбингенский университет на первом курсе, Шеффле сумел написать докторскую диссертацию, защитить ее, преподавать некоторое время в университетах Германии и Австрии и даже был краткое время министром торговли Австрийской империи, пытаясь решить национальные проблемы империи путем предоставления чехам равных прав с немцами и венграми, намереваясь превратить двойственную империю в тройственную. Это ему не удалось, и он остальную часть жизни провел в качестве свободного деятеля, живя на министерскую пенсию. Он исповедовал органическое мировоззрение, считая — не без влияния Герберта Спенсера, — что жизнь общества и организма подчинена тем же самым законам биологии. И та, и другая требуют центрального управляющего аппарата. Учитывая рост, с одной стороны, профсоюзов, с другой — синдикатов предпринимателей, он рассматривал те и другие как корпорации, договаривающиеся между собой на пользу и труду, и капиталу. Он же выдвигал идею соучастия представителей рабочих союзов в управлении предприятием — то, что широко используется в современной Германии. В этом его видение дальнейшего развития промышленного общества и роста благополучия рабочих было гораздо проницательнее «пророчеств» Карла Маркса. Одновременно Шеффле выступал за то, чтобы по меньшей мере одна треть членов парламента избиралась не простым всеобщим голосованием, а являлась бы представителями профессиональных, предпринимательских и прочих корпораций. По крайней мере половина корпоративных представителей должна представлять местные органы управления (земства по-русски). В этом он видел постоянство и оплот монархическо-аристократическому государственному устройству.

Штекер был выдающимся лютеранским пастором. Его карьера включала преподавание в богатых семьях балтийских

62

аристократов, военное и придворное капелланство. Свое социальное учение он назвал христианским социализмом, который он находил наиболее отвечающим «социальной монархии Гогенцоллернов», стремящейся к социальной гармонии. В 1878 году он создает Христианско-социальную рабочую партию, провозгласившую себя борцом за христианскую веру и любовь к императору и отчизне (ср.: «За веру, царя и отечество!»). Цель партии — сужение пропасти между богатыми и бедными, достижение большей материальной обеспеченности рабочих. Конкретными требованиями партии объявлены:

Государственное содействие организации трудящихся, социальной защитой труда, созданием государственных предприятий и налогами;

1. Помощь со стороны духовенства;

2. Помощь со стороны имущих классов;

3. Самопомощь рабочих и наконец

4. Принудительное создание профессиональных ассоциаций, охватывающих всю империю.

198

Как личность Муссолини не представлял собой убежденного и последовательного идеолога. Он прежде всего стремился к власти, к всеобъемлющей власти. Недаром он так любил этот новый термин — тоталитаризм. Этой одержимостью властью он напоминает человека, перед которым он приклонялся в свои социалистические годы, — Ленина, если мы вспомним, как весной 1917 года Ленин грозил своему Центральному комитету, что если тот не одобрит его и Троцкого идею захвата власти, то он уйдет из партии большевиков к кронштадтским матросам-анархистам и с ними придет к власти. Так и Муссолини. Он понимает, что для захвата власти ему нужно создать некий героический культ, мифы, связанные с его персоной.

Но пока что он занят другим: как избежать воинской повинности. В 1901 году он бежит в Швейцарию. Там, не имея постоянной работы, он часто недоедает. В одном из писем домой он сообщает, что не ел 26 часов; позднее в печати это превращается в 48 часов, усиливая образ героя, готового умереть за идею. В это время он выступает как убежденный антимонархист, антимилитарист и воинствующий безбожник. В Швейцарии ему явно не повезло. Приходилось тяжело физически работать за мизерную плату, несколько раз попадал в тюрьму — то за бродяжничество, то за революционные призывы. В 1905 году решил он воспользоваться королевской

199

амнистией дезертирам, вернуться в Италию и отбыть военную службу. Тут, чтобы угодить начальству, он становится патриотом — раньше в редактировавшейся им социалистической газетке «Борьба классов» (Lotto, di Classe) он называл «национальный флаг тряпкой, которой место только в навозной куче». Получив отпуск на похороны своей матери, он пишет своему капитану, что в отличие от множества писем соболезнования, которые отправились в печку, только письмо этого капитана он будет беречь, «как одно из самых дорогих воспоминаний моей жизни[1]. Дальше идут патриотические излияния и обещания расправиться однажды «с варварами Севера», то есть тевтонцами.

Отслужив свои два года в армии, он снова становится социалистом, пацифистом, а затем редактором главного органа ПСИ[2] «Вперед!» (Avanti). Превращение его в националиста и милитариста мы уже обсуждали. При всем при том воевать он не спешил и стал солдатом только, когда его призвали (хотя в последующих официальных биографиях писалось, что на фронт он пошел добровольцем). Солдатом он был исполнительным, смелым и окончил войну ефрейтором, как Гитлер. Был тяжело ранен. Выздоравливал в тыловом госпитале он долго. Вылечившись полностью, в действующую армию, однако, не вернулся в отличие от поэта-патриота и вождя крайних националистов летчика Аннунцио, который, потеряв глаз при падении своего подбитого самолета, продолжал совершать налеты не только на прифронтовые австрийские города, но даже на Вену.

После вступления Америки в войну Муссолини стал поклонником президента Вильсона.

Особенно Муссолини понравилось, что в мае 1918 года Вильсон добился принятия закона, предоставившего ему особые полномочия. Муссолини с энтузиазмом, хотя и ошибочно, истолковал это как превращение президента в диктатора. Историк Ферми указывает, что именно с этого момента Муссолини уделяет в своих статьях много положительного внимания диктатуре.

200

А о Вильсоне он пишет, что это «величайший из императоров... ибо он правит не землями, а душами людей...». Муссолини был обнадежен тем, что Вильсон забыл о своем лозунге восстановления национальных суверенитетов, об обещании положить конец тому, чтобы одни народы правили над другими, что он предоставил немецко-говорящие Эльзас и Лотарингию Франции и опять же немецко-говорящий Южный Тироль — Италии.

На массовом митинге по поводу конца войны в Милане 10 ноября 1918 года присутствовала еще незнакомая публике группа в черных формах, вооруженная до зубов. Назывались они ардити (ребята «сорви голова») и использовались в качестве штурмовиков-смертников в бою, а тем более они годились для беспощадного подавления уличных демонстраций и прочих беспорядков. С ними был Муссолини. Это и было начало военизированной фашистской милиции (скуадристи). Их символом был череп с перекрещенными костями, как у будущего гитлеровского СС. Образование самой фашистской партии, однако, принадлежит уже к 1919 году — году разочарования Муссолини в Вильсоне и в неполучении всех тех территорий, на которые Италия претендовала, и часть которых была ей обещана Лондонским договором. Это был и год голодных бунтов в Италии, о которых бывший коминтерновец и специалист по Коминтерну Боркенау говорит, что, если в то время была где-либо страна, события и состояние в которой больше всего приближались к событиям в России 1917—1921 годов, то это была Италия[3].

23 марта в миланском Клубе промышленных и коммерческих интересов (что весьма симптоматично!) был образован союз Фашей борьбы[4]. В это время Муссолини колебался еще между прямой связью с капиталом и социализмом. Чтобы не

201

порвать окончательно связи с массами, он даже устроил несколько забастовок.

Летом 1919 года стачки, требующие понижения цен или повышения зарплат, захватили всю страну, превратившись в так называемые Итальянские забастовки, то есть в захват заводов и фабрик рабочими. Но либеральное правительство Джьёлотти силы против стачек не применяло, предполагая, что они постепенно сами угаснут, что в конце концов и произошло. Молодая фашистская партия полностью провалилась на первых послевоенных выборах в ноябре 1919 года, получив в Милане неполных 5 тысяч голосов из 270 тысяч, — прошел в парламент лишь один Муссолини. Большинство голосов по всей стране досталось Социалистической партии Италии (ПСИ). Муссолини не унывал: он заявил, что ему нужнее 5 тысяч бунтарей, чем 5 миллионов голосов. Что касается ПСИ, то умеренное крыло партии предлагало создать коалиционное правительство с католиками (вторая по размеру партия) или либералами. Но радикальное большинство в руководстве партии решительно отказалось входить в коалицию с «буржуазными» партиями. А тут московский Коминтерн на II конгрессе в 1920 году принял ленинский устав из 21 пункта, который обязывал каждого коммуниста в мире служить базе мирового коммунизма, то есть Советской России, и исполнять любые поручения главного штаба Коминтерна. Иными словами, каждый коммунист становился потенциальным шпионом в пользу Советской России (с 1922 года — СССР) и не мог быть лояльным гражданином своей страны. Коминтерн предъявил итальянским социалистам (как, впрочем, и всем социалистическим партиям мира) ультиматум подчиниться немедленно ленинской программе Коминтерна. В результате в партии произошел раскол, одна треть приняла требование, порвала с ПСИ и образовала Коммунистическую партию Италии (ПКИ). Этим Ленин сделал огромную услугу Муссолини, который принялся пугать угрозой большевизма и так напуганную беспорядками и стачками буржуазию. В 1920-1921 годах по всей стране распространились подлинные бои между фашистскими скуадристами и социалистами — в пропагандистских целях

202

фашисты всех социалистов называли большевиками, а публику запугивали коминтерновскими постановлениями, призывавшими к мировой революции и ликвидации частной собственности.

Эти постановления на самом деле к основной части ПСИ отношения уже не имели. ПСИ была настолько осторожной, что подавляющее большинство забастовок устраивалось католическими, а не социалистическими профсоюзами. Однако фашисты, пытавшиеся привлечь на свою сторону тот же электорат, что голосовал за социалистов, видя в них своих главных конкурентов, вели борьбу с социалистами и коммунистами. В вооруженных стычках побеждали обычно фашисты, поддерживаемые капиталом и неофициально получавшие оружие от армии. Полиция, как правило, тоже была на стороне фашистов или сохраняла «нейтралитет», не принимая мер против фашистских боевиков. Муссолини превращался в глазах все более широких слоев в защитника прав собственности и спасителя от большевистского террора.

В этой ситуации единственной конструктивной альтернативой фашистам или возможной попытке большевистской революции было бы правительство коалиции двух самых популярных партий страны — Католической и Социалистической, и на уровне социалистических профсоюзов и рядовых социалистов большинство было за такую коалицию. Но она оказалась невозможной из-за запрета папы римского на союз с атеистическими партиями (каковыми считались социалисты) и, как мы уже сказали, из-за отказа большинства в руководстве ПСИ от союза с буржуазными партиями.

Из-за невозможности создать коалиционное правительство премьер-министр Джьёлотти распустил парламент в апреле 1921 года и пригласил фашистов выступать в избирательной кампании в правительственном блоке[5]. Так, несмотря на то, что на этих последних свободных выборах фашисты получили всего 15% голосов как члены правительственного блока, в парламент попало 35 фашистов, в том числе и Муссолини. ПСИ получила 156 мест в парламенте из 530,

203

а католическая Народная партия («Пополари» или 1111) — 104. Джьёлотти надеялся таким образом «приручить» фашистов, заставить их работать в коалиционном правительстве и как часть государственного аппарата присмирить скуадристов. Джьёлотти ошибся: гражданская война продолжалась. В каждом городке, где были социалисты и отставные офицеры, последние образовывали местное фаше, вооружали и тренировали его и вступали в бои с местной секцией ПСИ или коммунистов. Наконец, по предложению Муссолини, забывшему о своих прежних утверждениях, что фашисты не партия, а движение, в ноябре 1921 года была сформирована фашистская партия. Фашей в это время по всей Италии было 2200 с общим числом членов 320 тысяч, но фашистской партии как таковой еще не было. Началось подчинение разрозненных фашей единому центру.

В 1922 году Муссолини воспользовался провалом всеобщей забастовки, неудачно объявленной ПСИ. Пренебрежение со стороны рабочих приказами партии и страх средних классов перед забастовкой и тем, что недавно появившаяся ПКИ превратит ее в большевистский террор, развязали руки фашистским скуадристам, которые штурмом отобрали у социалистов Миланский городской совет под аплодисменты миланских капиталистов и средних классов. Муссолини теперь как член парламента выступал с заявлениями, что только он и его партия в состоянии остановить гражданскую войну и хаос, развязываемые коммунистами. В глазах общественности Муссолини вырастал как единственный сильный вождь, способный наладить мирную жизнь в стране, хотя бы и силовыми методами.

Главой правительства в это время был добрый и наивный Луиджи Факта, преданный королю и доверчивый. Он не принял никаких мер против создания Муссолини в 1922 году уже единой централизованной фашистской военной милиции (собственно частной армии). Алиби этого незаконного формирования была ее присяга: «... во имя Бога и Италии, во имя тех, кто пал во имя величия Италии, посвящаю себя полностью служению Италии». Фашизм в ней не упоминался. И вот 24 октября на фашистском съезде в Неаполе, принимая парад вооруженных до зубов фашистских военизированных

204

частей, Муссолини объявил о предстоящем через четверо суток походе на Рим, чтобы взять власть в свои руки. Что касается «идеологии» или программы будущей фашистской власти, то тут Муссолини был откровенен до полного цинизма: «Наша программа проста, — заявил он. — Мы хотим управлять Италией». Накануне похода, 27 октября, появилась прокламация об этом фашистского Квадрумвирата, в которой были и следующие слова:

Состав этого «тайного» Квадрумвирата интересен тем, что он свидетельствует о разношерстности итальянского фашизма.

205

«Вторым воплощением» Муссолини был генсек партии Микеле Бьянки. Однолетка и сподвижник Муссолини с первых шагов газеты «Народ Италии», журналист, синдикалист плебейского происхождения, как и его вождь. Самым старшим по возрасту был 58-летний генерал Эмилио де Боно. Во время Первой мировой войны он занимал высокие посты в армии. Примкнув к фашизму, он возглавил его милицию, все еще будучи кадровым офицером регулярной армии. Тот факт, что он не был наказан за такое нарушение дисциплины, свидетельствует, что армия сочувствовала фашизму. Капитан Чезаре де Векки — пьемонтанский помещик, герой войны и кавалер многих орденов, организатор фашистского движения в Пьемонте (подножье Альп). По убеждениям это был монархист с почти средневековыми феодальными взглядами. Четвертым был 26-летний типичный представитель молодых ветеранов войны Итало Бальбо, возненавидевший социализм за то, что социалисты после войны оскорбляли военных: дело в том, что ПСИ была единственной социалистической партией воюющей Европы (за исключением русских большевиков), которая последовательно и бесповоротно придерживалась пацифизма и была против участия Италии в войне. Бальбо был типичным представителем тех, кто ненавидел то, что знал, и не знал, чего хотел[8] и потому пошел за вождем, обещавшим новую Италию. Это был своего рода партизан. Провозгласив себя фашистским генералом и возглавив «армию» из 60 с лишним тысяч боевиков, он совершил перевороты в родной Ферраре и Болонье. Именно Бальбо настоял на неучастии Муссолини в походе на Рим. Муссолини был мифом, «сверхчеловеком», необходимым для сохранения единства такой разношерстной партии, но он был ни к чему в конкретных действиях и руководстве ими. По словам Ферми, «без аудитории Муссолини был такой же пустышкой, как и его слова без его голоса»[9]. Поход на Рим 20 тысяч чернорубашечников проходил без него: Муссолини в это время отсиживался в Милане, поближе к швейцарской границе, на случай неудачи похода. В Милане он вел переговоры о совместном

206

коалиционном правительстве. В Риме преувеличивали силы чернорубашечников, не зная о приказе Муссолини не оказывать вооруженное сопротивление армии, если она выступит против фашистов. Король, опасаясь Гражданской войны и пролития крови, отменил чрезвычайное положение, объявленное было премьер-министром с разрешения того же короля. Новоназначенный премьер Саландра первоначально предложил Муссолини вступить в коалиционное правительство одним из министров. Но тот самый Муссолини, который всего пятью сутками раньше в Неаполе говорил лишь о своем и других фашистов участии в коалиционном правительстве, теперь категорически потребовал премьерство для себя. 30 октября он прибыл в Рим, явился к королю и получил из рук последнего пост премьер-министра. Так началась фашистская эра Италии, хотя в первом кабинете Муссолини из 14 министров только трое помимо Муссолини были членами фашистской партии.

Что же все-таки представлял собой итальянский фашизм? Начнем с сокращенного текста Программы 23 марта 1919 года, когда фашистам надо было завоевать популярность и выглядеть в глазах общества вполне уважаемой и цивилизованной партией.

1. Национальное учредительное собрание — итальянское отделение международного учредительного собрания, которое приступит к перестройке политических и хозяйственных основ общественной жизни.

2. Провозглашение итальянской республики на основах автономии и самоуправления областей и муниципалитетов. Суверенитет граждан, осуществляемый всеобщим правом голоса, референдумов и вето.

3. Отмена политической полиции. Выборные муниципальные советы независимы от исполнительных органов.

4. Отмена всех дворянских степеней и титулов.

5. Отмена всеобщей обязательной воинской повинности.

6. Свобода убеждений, вероисповедания, совести, собраний и печати.

207

7. Доступная всем система образования — всеобщего и профессионального.

8. Доступное для всех медицинское обслуживание.

9. Ликвидация компаний ограниченной ответственности, акционерных обществ, спекуляции, банков и бирж.

10. Учет и налогообложение частных богатств. Конфискация непроизводственных доходов.

11. Запрет на детский труд до 16 лет; 8-часовой рабочий день.

12. Предприятия реорганизуются в кооперативы при участии всех трудящихся в доходах.

13. Запрет на тайную дипломатию.

14. Внешняя политика вдохновляется международной солидарностью и независимостью стран, входящих в конфедерацию государств.

Fermi, Laura Mussolini. The University of Chicago Press, 1961, p. 47.

PSI — Партия социалистов Италии.

Borkenau, Franz World Communism. The University of Michigan Press. 1971, p. 169-170, 208-213, 223, 227,271.

Фаши — это пучки палок, связанные лентой, — бывший дисциплинарный символ римских легионов.

В Италии правительство имело право создавать свою правительственную партию, которая в выборах выступала наравне с общественными политическими партиями.

Это атеист-то Муссолини! Не напоминает ли это читателю нынешнего главу КПРФ Зюганова с его обращением к Православной церкви накануне парламентских выборов 1999 года, в котором сей главный атеист страны изготовил некий салат из Сталина с Сергием Радонежским и Нилом Сорским! См.: Ситников, Михаил «Из истории коммунистического богословия», в Русская мысль, № 4288, с. 19.

Ферми, Лаура Указ, соч., с. 190.

См. главу 10.

Ферми, Лаура Указ, соч., с. 193

Итальянский политолог Alberto Aquarone писал по поводу этого фашистского самоопределения: «Фашистское государство постоянно провозглашало себя ... тоталитарным, но на самом деле до конца своих дней оно оставалось династическим и католическим государством, а не тоталитарным, согласно определению этого термина фашистами». См.: Cassels, Alan Fascism. N.Y., Thomas Crowell, 1975, p. 67.

215

Как Ленин помог прийти к власти Муссолини, так Сталин косвенно содействовал победе Гитлера. VI съезд Коминтерна в 1928 году отменил политику единых фронтов с иными социалистическими и рабочими партиями. И вот, когда назрела победа нацистов и германские социал-демократы хотели действовать и выступать на выборах единым фронтом с коммунистами, немецким коммунистам было отвечено от имени Коминтерна через советское посольство в Берлине, что о сотрудничестве коммунистов с «социал-фашистами», как Москва обзывала социал-демократов, не может быть и речи. А Сталин изрек «гениальные» слова: «Путь к коммунизму в Германии лежит через Гитлера». Более того, коммунисты участвовали на стороне нацистов в большой прусской забастовке, которая способствовала провалу и отставке тамошнего социал-демократического правительства, незадолго до прихода Гитлера к власти, а на нарукавном знаке забастовщиков была изображена связка серпа и молота со свастикой!

После провала мюнхенской попытки путча 1922 года, Гитлер решил прийти к власти «строго легитимным» путем, применяя некие натяжки, допускаемые конституцией. 31 января 1933 года, на другой день после того, как дряхлеющий Гинденбург

216

назначил его канцлером, Гитлер обратился с воззванием к германскому народу, в котором он отзывался о Веймарской республике как о национальной катастрофе. И вот он и германские патриотические деятели, объединившись под главенством Гинденбурга, формируют национальное правительство, назначение которого — национальная революция, которая объединит весь германский народ и его национальную волю для восстановления народного хозяйства и подлинной национальной свободы. Интересно отметить, что бывший канцлер, а в первом гитлеровском правительстве заместитель канцлера, националист, но не нацист, фон Па-пен и другие ненацисты гитлеровского кабинета согласились на мартовские выборы при условии, «что это будут последние выборы и что они не должны привести к восстановлению парламентской системы»[1]. Таковы были настроения германской элиты!

Приемлемость Гитлера элите, да и германской общественности в целом придавало, во-первых, то, что Гитлер свой первый кабинет наполнил представителями традиционно консервативных кругов — только трое из одиннадцати были нацистами — и, таким образом, правительство выглядело «национально-представительным» и респектабельным, а, во-вторых, поджог здания Рейхстага (федерального парламента) якобы неким психопатом — голландским коммунистом Ван дэр Люббе[2]. Пользуясь поджогом как предлогом, Гитлер убедил Гинденбурга применить 48-ю статью конституции — ввести в действие Закон «О защите нации и государства», что заложило основы для превращения Германии в полицейское государство и дало Гитлеру возможность, распустив парламент, в течение 5 недель управлять страной фактически в качестве диктатора.

В этой обстановке Геринг — бывший летчик-герой Первой мировой войны, затем ближайший сотрудник Гитлера — стал министром внутренних дел Пруссии. Это дало ему власть над

217

двумя третями германских полицейских сил. В феврале 1933 года он «очистил» прусский аппарат госслужащих от ненацистов, затем соединил военизированную националистическую организацию ветеранов «Стальной шлем» со штурмовиками СА и приказал прусской полиции не мешать действиям этой организации, которая приступила к терроризированию антинацистов накануне предстоявших в марте выборов, во время которых они же терроризировали избирателей, нападали на избирательные участки и т.д. Неудивительно, что выборы в марте 1933 года, проходившие в такой обстановке, увенчались окончательной победой Гитлера в коалиции с Германской национально-народной партией — 52% голосов, из коих 44% голосов отдано нацизму, 8% — ГННП. Учитывая, однако, условия, в которых проходили выборы, можно смело сказать, что результаты свидетельствуют о реальном уменьшении пронацистских голосов по сравнению с выборами предыдущего года. Под предлогом угрозы коммунистического переворота, используя упомянутый закон. Гитлер запретил коммунистическую печать и узаконил полицейское преследование и насильственный разгон коммунистических собраний.

Первый гитлеровский парламент был открыт в храме берлинского гарнизона. Возложены были венки президентом Гинденбургом и канцлером Гитлером на королевские могилы. Затем, стоя рядом на трибуне, они принимали парад войск, военизированных частей и полиции. Гитлер был во фраке и цилиндре. Весь этот маскарад имел целью еще раз убедить нацию в традиционализме и консерватизме нового правительства, которого, мол, нечего опасаться.

Пользуясь все тем же поджогом, в марте 1932 года Гитлер изгнал из парламента коммунистов и запретил партию. В том же марте был создан в Дахау первый концлагерь для политзаключенных. Благодаря достигнутому абсолютному большинству голосов в парламенте Гитлер 22 июня 1933 года запретил социал-демократическую партию и исключил ее депутатов из Рейхстага под предлогом того, что часть руководителей партии эмигрировала и из-за границы вела пропаганду против Германского государства. Запрету социал-демократов аплодировали в Рейхстаге националисты, но 26 июня Гитлер

218

ликвидировал и их партию. За этим последовала ликвидация еще двух партий, — либеральной и католической; после чего 14 июля был утвержден Закон об однопартийности Германского национал-социалистического государства. После этого уже без всяких проблем Гитлер «провернул» некий «Допускающий закон», который предоставлял ему неограниченные диктаторские полномочия на 4 года, ввиду «чрезвычайного положения», оправдание которого было «пришито» к поджогу Рейхстага. Закон этот прошел 441 голосом против 94 благодаря поддержке партии католических центристов, которые считали, что стране необходимо сильное правительство. Как пишет Шпильфогель, «парламентская демократия была разрушена парламентским путем»[3]. Через 4 года «Допускающий закон» был продлен еще на 4 года без всяких проблем поскольку к тому времени все оппоненты были либо за рубежом, либо в концлагерях, либо «пущены в расход». Так, в дураках остались очень неглупые консервативные политические деятели, которые рассчитывали, что управлять будут они, а Гитлер как демагог-народник будет их марионеткой, необходимой для получения поддержки масс. Эту победу Гитлера Шпильфогель верно объясняет тем, что «Гитлер был исключительно лукавым политиком, который точно знал, к чему стремиться, и обладал при этом неограниченной жестокостью»[4]. У русского читателя при этом должен возникнуть по ассоциации образ Ленина: лукавство, обман, нравственный нигилизм и неограниченная жестокость — именно этими качествами Ленин победил и белых, и зеленых, и крестьянские восстания 1922 года. Но вернемся к Гитлеру.

Подобно Муссолини, но гораздо быстрее и решительнее, уже в первый год своей диктатуры Гитлер ликвидировал независимые профсоюзы: провозгласив Первомай государственным праздником и проведя в этот день по стране совместные парады-демонстрации рабочих, СА и СС, на следующий же день СА и СС разгромили присутственные места профсоюзов по всей Германии, избив и отправив в концлагеря их деятелей. Вместо профсоюзов был создан Трудовой фронт под

219

руководством нацистского «интеллектуала»-алкоголика д-ра Лея. Разочарованные неспособностью старых профсоюзов защитить их права во время Великой депрессии, рабочие отнеслись вполне спокойно к этой ликвидации. Раньше вопросы труда и трудящихся находились в компетенции вождя левого крыла партии — Штрассера. Ликвидация профсоюзов и передача социально-трудовых вопросов Лею была почти смертельным ударом по Штрассеру и вообще идеологически-ортодоксальному крылу партии.

Со смертью Гинденбурга в 1934 году в лице Гитлера уже формально объединились функции президента и премьера. Чтобы придать этому акту законообразность, были проведены еще одни «выборы», уже совершенно подложные — по образу и подобию Советского Союза, — на которых Гитлер получил 90% голосов. Гитлер предпочел титул фюрера, то есть вождя вместо уж очень «канцеляристского» президента.

То, что Сталин сделал с компартией между 1934 и 1938 годами, Гитлеру удалось проделать в одну ночь — 30 июня 1934 года[5].

Как мы видели уже в ударе Гитлера по Штрассеру, в партии назревал конфликт между прагматиком-Гитлером и ортодоксальными нацистами, принимавшими всерьез лево-социалистическую

220

программу нацистской партии. Эти левые считали, что теперь, после окончательного укрепления нацистов у власти, настала пора покончить с реверансами в сторону капиталистов и правых консерваторов и приступить к подлинной национальной революции — ударить по капиталистам, большим универмагам и помещикам, передать часть земель последних в пользу бедных крестьян, оказать поддержку малым предприятиям и ремесленникам за счет сокращения капиталистических концернов. Гитлер же уже в июле 1933 года, выступая перед государственными служащими, завил, что революция окончена. Наступило время эволюции, время образования и воспитания нации в духе национал-социализма.

К числу левых, не желавших складывать оружие на достигнутом, были и кадры СА, численность которых к 1934 году превысила полтора миллиона (против 100 тысяч регулярных войск), особенно руководство, в том числе и глава СА Эрнст Рем. В классовом отношении с этим течением связано трение СА с регулярными войсками. Не без основания СА считало, что оно своими террористическими действиями обеспечило Гитлеру победу, в то время как регулярная армия соблюдала нейтралитет; теперь же в почете армия, а не СА. Назревала опасность восстания СА. Рем предлагал Гитлеру одно из двух: либо вторую революцию во имя выполнения первоначальной программы, либо зачисления СА в регулярную армию[6] и введения в СА той же системы чинов, что и в армии. Последнее было невозможно: армия презирала СА как свору хулиганов и категорически отказывалась признать ее чины равноправными армейским.

Трения достигли такой остроты, что Рем заявил командирам СА, что Гитлер — свинья, которая предаст их в любой момент. Но очевидно это было воспринято как обыкновенная риторика, ибо никаких мер собственной безопасности СА не предприняла. И вот Гитлер нашел «гениальное» решение: начальство СА было созвано в баварский альпийский курорт

221

Висзээ. Там оно кутило и развратничало. Под утро 30 июня 1934 года на эту публику напали вооруженные до зубов части СС во главе с самим Гитлером, который лично ворвался в номер Рема, набросился на спящего и начал его душить[7]. Все видные вожди СА, в том числе и Рем, были расстреляны в эту ночь. Заодно были убиты Грегор Штрассер, которому Гитлер не простил выход из партии в 1932 году в знак протеста против гитлеровской измены идеологической программе, а также генерал фон Шлейхер с супругой и бывший баварский комиссар фон Каар, которые подавили мюнхенский мятеж Гитлера в 1922 году, и еще несколько консервативных деятелей. Официально было заявлено, что убито 100 человек, но, вероятно, это число сильно приуменьшено. В Рейхстаге Гитлер заявил, что радикалы готовили государственный переворот, от которого Гитлер и его СС спасли Германию. Это не только сошло с рук безнаказанно, но главнокомандующий германской армией генерал Бломберг и даже президент Гинденбург публично поблагодарили Гитлера от имени вооруженных сил и германского народа за спасение Германии от предателей. Несомненно, признательны Гитлеру были и его новые гвардейцы — СС. В отличие от анархистских и распущенных СА, СС были высоко-дисциплинированными преторианцами, присягавшими на верность лично Гитлеру. Правда, после смерти Гинденбурга в августе 1934 года все государственные чиновники и военнослужащие должны были присягать на верность Гитлеру как «фюреру германского рейха и народа».

Сформировал СС Генрих Гиммлер, первоначально как вооруженных телохранителей Гитлера. В апреле 1934 года Гитлер назначил Гиммлера рейхсфюрером СС и начальником всех полицейских служб Германии, в том числе и гестапо — тайной или политической полиции (сравни с НКВД). Личность Гиммлера интересна тем, что, происходя из строго католической баварской семьи среднего класса, Гиммлер не только отрекся от христианства, но в 1920-х годах примкнул к неоязыческому культу, учившему, что крестьянство является священной закваской германского народа, для которого

222

должны быть отвоеваны и колонизованы немцами земли на востоке Европы. Помешанный на расизме, Гиммлер не только подбирал в СС «чистых» арийцев — голубоглазых блондинов, но уже в 1931 году разработал правила брака для эсэсовцев с обязательной проверкой расовой чистоты и физического здоровья невесты. Он же был автором системы Лебенсборн («Источник жизни»). Это были дома замужних и незамужних матерей, родивших детей от эсэсовцев и иных «расово чистых» германцев. В октябре 1939 года он обнародовал особый указ для всех эсэсовцев о долге физически и расово здоровых германских женщин зачинать детей от военнослужащих, отправляющихся на фронт.

В замке Вевельсбург в Вестфалии он создал что-то вроде эсэсовского монастыря с Круглым столом[8] и 13 стульями для него и 12 его ближайших эсэсовских сотрудников — как бы его «апостолов». Все это он окружил ритуалом прославления саксонского короля Генриха-Птицелова, считая себя перевоплощением этого короля, призванного, как и последний, совершить завоевания на Востоке. Наряду с этим фантазированием он был помешан на расизме, считал необходимым ликвидацию евреев как изначальных врагов и смесителей германской крови. До «Ночи длинных ножей», как стало называться кровавое действо 30 июня, СС было автономным подразделением СА. После этой ночи они были выделены в отдельное отборное и особо преданное Гитлеру военное подразделение, носившее черную форму и череп с костями, изображенный на околыше. Численность их возрастала от тысячи в 1927 году до 100 тысяч к концу 1933 года. Гитлер называл Гиммлера нацистским Игнатием Лойолой (основатель ордена иезуитов) и назначил его начальником всех органов безопасности страны, прежде всего гестапо и СС.

Придя к власти под видом возрождения и утверждения подлинно германских традиций и при помощи традиционных националистов-консерваторов — в отличие от коммунистов, которые, только появившись на свет, обещали

223

«до основания старый мир разрушить», — Гитлер был вынужден хотя бы внешне оказывать уважение германским государственным учреждениям и структурам, но, чтобы обходить их и иметь предельно абсолютную власть, он параллельно с ними создал сеть своих партийных учреждений. Эта нацификация Германии шла под названием Gleichschaltung, что можно перевести как согласование, то есть согласование всех сторон жизни с нацизмом. Так, параллельно старой системе местных властных управлений еще в 1920-е годы началась отстройка местных органов партийной власти под названием гауэ во главе с гауляйтером. После прихода нацистов к власти эти гауэ стали параллельными структурами областной и краевой власти на подобие того, как в СССР параллельно областным советам существовали обкомы, с двумя различиями, однако: во-первых, в СССР и советы, и обкомы были большевистским новообразованием, поэтому партруководство могло командовать советами так же, как обкомами, и советы самостоятельной власти фактически не имели; в Германии, во-первых, нацистам приходилось все же считаться с традиционными властными структурами, укорененными в истории и сознании народа, во-вторых, в отличие от СССР, где географические границы Советов и обкомов совпадали, у нацистов это было необязательно. В некоторых случаях один гауэ мог охватывать более одной области и, наоборот, что только осложняло систему управления, вводило бюрократический хаос. А во главе, так сказать, краев (бывших автономных княжеств и королевств Германской империи) с апреля 1933 года были назначены губернаторы (Reichstaathaelter в мн. числе), которыми во многих случаях по совместительству были те же гауляйтеры, по партийной линии подчинявшиеся непосредственно Гитлеру через его ближайших сотрудников — Гесса, Бормана и Лея — хотя официально, по государственно-административной линии, начальством гауляйтеров были так называемые рейхсляйтеры. В непосредственном подчинении у гауляйтеров были районные партначальники — крайсляйтеры, а под их началом были партийные волостные старосты — целленляйтеры и еще ниже — «квартальные» партнадзиратели — блокляйтеры, главной функцией которых было следить за политическим поведением и разговорами подопечных

224

им 40—60 семей и писать соответствующие отчеты и доносы начальству.

Параллельно старым судебным структурам было создано два типа нацистских судов, специализировавшихся на политических преступлениях. Это, во-первых, так называемые Особые суды, рассматривавшие политические преступления, подпадавшие под Закон против злобной клеветы на государство и партию, принятый в декабре 1934 года. Судьями в этих судах были проверенные нацисты, и их приговоры не подлежали обжалованию. Несмотря на зловещее название, напоминающее ОСО НКВД, приговоры этих судов покажутся человеку, жившему при советской власти, до смешного мягкими: так, мюнхенский Особый суд рассмотрел между 1933 и 1939 годами 5400 дел, по которым 1900 человек было привлечено к судебной ответственности, из них 1,5 тысячи были приговорены к срокам от 1 до 6 месяцев. Типичными причинами наказания были такие высказывания, как: «В концлагере Дахау избивают заключенных», «Гитлеръюгенд калечит детей», «Гитлер — негодяй»[9]. Гораздо более зловещим был так называемый Народный суд. Созданный в апреле 1933 года, этот суд изъял из-под юрисдикции Верховного суда дела, связанные с изменой родине. Этот суд уже непосредственно напоминал «тройки» ОСО НКВД: судьями в них были два профессиональных юриста и три деятеля нацистской партии без каких-либо юридических квалификаций. Его приговоры мотивировались политикой, а не правом, не подлежали обжалованию и в большинстве случаев оканчивались расстрелом или отправкой в концлагерь на длительный срок или пожизненно. Этот суд, кстати, судил участников заговора против Гитлера в июле 1944 года, приговорив к расстрелу или повешению несколько тысяч человек (в основном офицеров). Поскольку нацисты в отличие от большевиков не меняли германского уголовного и процессуального кодексов, «судьи» в этих особых судах должны были действовать не согласно закону, а в соответствии с партийными директивами, аналогично пресловутому советскому «телефонному праву» (к сожалению, все еще действующему в России). Параллелизм разных

225

категорий судов был неэффективен и дорог, но он давал возможность иногда и лицам, преследуемым по политическим мотивам, избежать нацистского судилища и, сумев попасть в руки традиционного суда и получив какой-то символический срок или даже условный, выскочить из еще незащелкнувшегося капкана гестапо и замести свой след.

Что касается расовых вопросов, то тут политика Гитлера не только совпадала с тем, что он писал в «Моей борьбе» и что теоретически «обосновывал» Розенберг в «Мифе ХХ века», но и значительно их превзошел. По Розенбергу источником расы является почва; соединение почвы и крови рождает душу народа — Volksseele по-немецки. Поэтому расово смешанные браки не должны допускаться. И уже в июле 1933 года были опубликованы «Евгенические законы», по которым немцам были запрещены браки без тщательного расового исследования жениха и невесты. Как мы видели, это правило соблюдалось особенно строго в отношении членов корпуса СС. Затем был учрежден особый Суд по наследственности, с правами присуждения насильственной стерилизации умственно и физически неполноценных, особенно, если медицинская экспертиза признавала, что эти недостатки и недуги могут передаваться по наследству. И наоборот, как уже говорилось, всячески поощрялось рождение детей здоровыми родителями. Многодетным предоставлялись всевозможные субсидии и льготы, а рожденный одной матерью 12-й ребенок становился крестником фюрера[10].

Германия считалась естественной родиной для гражданина любой страны, если он был немецкого происхождения, и таковых призывали «вернуться» на их историческую родину. Для этого были созданы специальные организации, которые не только оказывали помощь немцам, переселявшимся в Германию, но и агитировали в нацистском духе немецкие меньшинства, особенно в таких странах, как: Польша, Чехословакия, Югославия, Венгрия и Румыния, где эти меньшинства становились нацистскими филиалами.

В «Моей борьбе» Гитлер, с одной стороны, называет евреев «вечными паразитами», а с другой, говорит, что массы можно

226

держать в состоянии национальной мобилизации и подчинении вождю только если их внимание сосредоточить на одном определенном враге. Именно для этого ему нужны были евреи, которых он упрекал во всех смертных грехах: евреи (в лице Ратенау) нанесли Германии в 1918 году удар в спину (подписание Версальского договора, когда немцы, якобы, могли продолжать войну); революция в Германии 1918 года — дело рук евреев; евреи верховодят советским коммунизмом; власть посредством демократического большинства, либерализм и масонство — еврейские затеи; евреи манипулируют биржей...

Уже в апреле 1933 года начался неофициальный бойкот еврейских предприятий и учреждений. Началась проверка на расовую чистоту всего коренного населения Германии, и те, у кого были обнаружены еврейские дедушка или бабушка, превращались из граждан в жителей Германии, им запрещались браки с расово «чистыми» гражданами Германии. Эти немцы с еврейской «четвертушкой» не могли быть государственными чиновниками, работать юристами, состоять в Трудовом фронте и любых других официальных организациях согласно Нюрнбергским евгеническим законам и Национальным актам 1935 года. Эмиграция евреев из страны осложнялась особым налогом, который вначале был небольшим, но к концу 1930-х годов достиг 100% стоимости имущества эмигранта. Это заставило многих евреев остаться в Германии, ибо при всем гитлеровском антисемитизме никто не предвидел массового геноцида, хотя так называемая «Хрустальная ночь»[11] осенью 1938 года могла бы послужить предупреждением о будущем поголовном уничтожении евреев. Речь идет об убийстве в Париже чиновника немецкого посольства евреем — эмигрантом из Германии. В наказание евреи в Германии должны были уплатить германскому правительству один миллиард марок, и с благословения нацистского руководства по всей стране прокатились погромы синагог и еврейских деловых заведений с избиениями и убийствами евреев.

227

Последовавшее за этим законодательство запретило евреям посещать театры, концерты, кино и прочие общественные представления. Евреев заставляли продавать свои предприятия и акции по смехотворно низким ценам, им запрещали покупать золото и драгоценные камни, появляться на некоторых улицах, они должны были переменить свои немецкие имена на библейско-иудейские, носить на одежде желтую 6-конечную звезду Давида. Им были выданы особые паспорта, а в некоторых городах еще до начала войны евреев переселяли в особые гетто. Что касается отправки евреев в концлагеря, то это началось лишь с завоеванием «восточных областей», то есть с 1941 года.

Достаточно успешной политика согласования оказалась в рабочем вопросе, хотя, составляя более 50% населения страны, «пролетарская прослойка» в нацистской партии была всего лишь чуть больше 30%. Но и это было большим достижением, учитывая, что до прихода к власти Гитлера подавляющее большинство рабочих примыкало к социал-демократам или коммунистам — непосредственно или через посредство профсоюзов. Ухаживая за рабочими, помимо уже упомянутого Первомая, Гитлер увеличил число платных выходных дней до 12 в году. Гитлеровская Германия впервые создала систему предоплаченных дешевых групповых путешествий для сравнительно малообеспеченных слоев трудящихся — дешевые плавания в Скандинавию или по Средиземному морю, а для более бедных — недлинные экскурсии внутри страны. По требованию Гитлера был создан «Фольксваген», то есть народный автомобиль, который должен был стать доступным каждой немецкой семье. Первые машины были выпущены в 1938 году. Рабочим предлагалось записываться на очередь, с вычетом небольшой суммы из их зарплаты до тех пор, пока уплаченная сумма не будет равняться стоимости автомобиля. Но через год началась война, и вычитаемые деньги пошли на строительство танков, а не народного автомобиля.

К ликвидации «своей» социал-демократической партии и традиционных профсоюзов рабочий класс отнесся весьма

228

спокойно. Как мы уже говорили, ввиду Великой депрессии и катастрофической безработицы немецкий рабочий класс потерял доверие к профсоюзам. Дело в том, что приход Гитлера к власти, с одной стороны, совпал с началом некоторого экономического оживления, и безработица к 1932 году сократилась по сравнению с 1930 на 2 миллиона. С другой, Гитлер с первого же года нахождения у власти начал готовиться к войне: заработали сталелитейные и прочие концерны тяжелой промышленности, началось массированное строительство дорог, производство оружия. Безработица резко сокращалась. Если в 1933 году было еще более 6 миллионов безработных, то через год их оставалось всего 2,6 миллиона, а к 1938 году уже была достигнута полная занятость. Национал-социалистическая секция социальной защиты бесплатно кормила безработных немцев еще и до прихода к власти. Наконец система Трудового фронта (ТФ), построенная не по профессиональному принципу, а по отраслевому, дала впервые немецкому рабочему чувство некоего демократического равенства с начальством и вышестоящими профессионалами.

Германия по традиции была весьма стратифицированным обществом. Формально обращаются в Германии не по имени, даже не по фамилии, а по его/ее профессии или рангу. Так сказать, «каждый сверчок знал свой шесток». А тут, в «Трудовом фронте», все стали товарищами — инженер и директор завода пьют пиво вместе с разнорабочими, вместе песни поют, вместе отправляются на однодневную маевку... Всем слоям населения внушается, что они — единая германская семья. Трудовой фронт создал две внутренних организации: Красота труда и Сила в радости. Через первую ТФ убеждал работодателей улучшать условия труда, украшать рабочие места музыкой и цветами, обеспечивать их чистыми туалетами и душами, хорошим освещением, спортплощадками, а то и плавательными бассейнами. «Сила в радости» заботилась о здоровом и приятном досуге рабочих, о чем мы говорили выше. Все это имело колоссальное психологически положительное значение для немецкого рабочего. И он с готовностью прощал нацистский запрет на забастовки, мирился с тем, что «Трудовой фронт» вместо борьбы за облегчение труда и

229

повышения зарплат взял на себя дисциплинарные функции, подстегивает рабочих более интенсивно работать и больше производить не только без соответствующего повышения ставок зарплаты, но при реальном их понижении, во всяком случае, в пропорции к национальному доходу. Так, если фонд зарплаты в 1932 году, несмотря на колоссальную безработицу, составлял 57% от национального дохода, в 1938 году при почти полной занятости он не превышал 54% национального дохода. Новая психология труда и упор на патриотизм, на единство всех немцев вне зависимости от классов и состояния, очевидно, ободрял и возмещал такие «мелочи», как уменьшение доходов и отсутствие прав на коллективный протест. Ведь все теперь делалось во имя величия Германии после унижения 1918-1923 годов!

Гитлеризм не был бы системой тоталитарной, если бы его щупальца не охватывали и внутреннюю жизнь семьи. Сразу же началась нацификация школы и школьных учебников. Как и в СССР, больше всего пострадала историография, которая переписывалась под нацизм. Вводились такие предметы, как геополитика. Физкультура превратилась в уроки военного искусства (сравни с ДОСААФ в СССР). Как и в СССР, скаутизм (юное разведчество), построенный на воспитании в духе христианских ценностей и международного братства, был запрещен и заменен гитлеръюгендом для мальчиков и Союзом немецких девушек (СНД) для девочек, через которые проводилась программа интенсивной нацификации молодежи и фанатичной преданности фюреру. В качестве добровольной юношеской организации гитлеръюгенд существовал с 1926 года. Его руководителем с 1931 года и до падения нацизма был юный баварский аристократ Бальдур фон Ширах. До 1932 года гитлеръюгенд был юношеской частью СА. Затем он был подчинен МВД, но в 1936 году по рекомендации Шираха, гитлеръюгенд стал самостоятельной организацией, официально подчинявшейся непосредственно Гитлеру. Тогда же были запрещены любые иные детские и юношеские организации, в том числе и католические, чем Гитлер нарушил конкордат с Ватиканом (см. ниже), и чего не смог себе позволить Муссолини. На 1936 год в гитлеръюгенде и в СНД состояло 63% всей немецкой молодежи в возрасте 10—18 лет[12]. А с 1939 года

230

членство в гитлеръюгенде стало принудительным. Эта организация воспитывала фанатиков нацизма (если не было противоядия этому в семье).

Гляйхшальтунг, конечно, опирался на другого «слона» нацизма — Führerprinzip — Принцип вождя, то есть все и вся выравнивалось, согласовывалось под вождем — все германцы равны перед лицом фюрера. А отсюда отстраивалось все общество иерархически по принципу вождя. Иными словами, под Гитлером в каждой области общественной, культурной, экономической жизни и даже религиозной жизни ставились вожди на данном уровне. Так, был вождь всех театров Германии. Вождем тяжелой промышленности, например, был Крупп, владелец самых больших сталелитейных заводов Рурской области. Что касается народного хозяйства, то нацизм не замахнулся на большой капитал и, противореча полностью своей программе, шел навстречу именно большим предприятиям, нередко заставляя малые фирмы сливаться с большими концернами и растворяться в них. В 1939 году правительство начало принудительно закрывать мелкие и малопроизводительные предприятия, то есть фактически восстанавливалась система государственного капитализма, введенная Ратенау во время Первой мировой войны, того самого еврея Ратенау, которого в 1922 году убили нацисты. В 1935 году были созданы большие отраслевые промышленные картели, и все предприятия должны были входить в соответствующие картели, которые получили фактически диктаторские права: они давали разрешения или запрещали создавать новые предприятия. До введения в 1934 году 4-летних планов экономического развития картели диктовали и цены на продукцию. Новый закон об акционерстве предоставлял исключительные права советам директоров картелей и решительно сократил права индивидуальных держателей акций. В принципе сохранялись рынок, биржа, конкуренция, но при иерархическом вождизме, конечно, не могло быть по-настоящему свободного рынка — ведь вождь каждой области народного хозяйства диктовал правила игры другим

231

предприятиям в его юрисдикции. Это и была гитлеровская версия корпоративизма.

Но германские капиталисты привыкли работать в условиях государственного дирижизма со времен Бисмарка, и система работала. А вождь всей экономики Хьямар Шахт оказался гениальным финансистом и экономистом-прагматиком. Он разработал систему развития в рамках 4-годичных планов, вывел Германию из кризиса раньше и полнее ее соседей, восстановил военное производство по последнему слову техники, вернул Германии ведущую роль в Европе в качестве промышленной державы, несмотря на официальную нацистскую экономическую доктрину, которая явно им не соблюдалась.

Как мы уже упоминали, нацистские экономические теории были взяты из доиндустрального прошлого. Экономическое благополучие определялось обилием производства сельскохозяйственной продукции и экономической независимостью от внешнего мира (автаркия) — последнее, конечно, объяснялось гитлеровской направленностью всего хозяйства и общества на будущую войну. В условиях войны автаркия необходима, если она достижима. Что же касается сельского хозяйства как определителя национальной экономики, то XX век показал всю несостоятельность этой теории. Из принципов нацистской экономики, естественно, следовал вывод, что Германия перенаселена и нуждается в завоевании плодородных земель у восточных соседей для заселения их «избыточным» немецким населением, так и для предоставления площадей для экстенсивного земледелия.

Одержимый устарелыми автаркическими теориями и готовя свою страну к войне, Гитлер дал задание ученым и промышленникам разработать синтетические материалы, в том числе синтетические бензин и резину, поскольку на территории Германии этих видов сырья не было. Задание выполнялось, но ценой варварского уничтожения природных ресурсов страны. Гитлер с этим не считался, рассчитывая на компенсацию через завоевание территорий с залежами нефти и прочих минералов и плодородными почвами. Шахт не стерпел такого варварского пренебрежения Гитлером и его окружением законами экономики и в 1937 году ушел в отставку, после чего система 4-годичных планов стала почти столь

232

же дутой, как советские пятилетки[13]. История с Шахтом является одним из наглядных контраргументов против ошибочного, но широко распространенного мифа об эффективности диктаторских экономических систем. Всюду в гитлеровской администрации царило дорогостоящее дублирование, бюрократическая волокита и коррупция, подхлестываемая нарастающим террором. Просто то тут, то там проявляли себя выдающиеся хозяйственники, созданные еще свободным обществом, такие как Шахт в экономике и финансах, Шпеер в деле вооружения.

Они своими достижениями создавали миф эффективности системы. Быстрый выход Германии из депрессии — ведь народу в целом не было известно, какой ценой это было достигнуто и что весь подъем вызван производством на войну, — придавал Гитлеру такую популярность, что плебисцит 1935 года в Заарской области — главном угольном бассейне континентальной Западной Европы, — которым, по Версальскому миру, должен был решиться вопрос о принадлежности ее Германии или Франции — дал 90% голосов в пользу Германии. Это воодушевило немцев, популярность Гитлера возрастала.

Гитлеровская внешняя политика отличалась авантюризмом, наглыми нарушениями договоров, после чего следовали успокаивающие заявления, вроде того, что вот теперь все претензии Германии удовлетворены и наступил вечный мир. Европейские демократии были истощены и утомлены как Первой мировой войной, так и Депрессией, и поэтому

233

рады были слышать каждое обещание Гитлера, лишь бы не война...

Первой зарубежной вылазкой Гитлера можно считать попытку захвата власти в Австрии в 1934 году руководимыми Берлином австрийскими нацистами. При этом ими был убит мягкоавторитарный диктатор Австрии Дольфус. Попытка не удалась — к власти пришел католический клирико-фашист Курт фон Шушнигг, запретивший нацистскую партию и установивший довольно жесткий режим в стране. Гитлер не решился на прямое вмешательство, поскольку Австрия входила в оборонный союз с Италией. Муссолини, опасаясь, что Гитлер посягнет на Южный Тироль, двинул свои войска к австрийской границе, а Гитлер, имея всего 100 тысяч штыков, не решился на войну с Италией.

Когда в 1935 году Гитлер объявил о восстановлении воинской повинности и многократном увеличении армии, Италия, Великобритания и Франция собрались в итальянском городе Стреза и договорились о совместном противодействии любым нарушениям существующих договоров, угрожающих миру в Европе. Этот договор стал известен под именем Фронт Стрезы. Он же подтвердил решения конференции 1925 года в Локарно, которые, однако, были значительной уступкой Германии по сравнению с первоначальным Версальским миром. В Локарно от Германии добились лишь гарантий неприкосновенности западных границ, — о восточных было умолчано. Одновременно в Локарно было признано право консолидации всех немцев в едином суверенном государстве. Такую установку можно толковать и как разрешение Германии присоединять к себе территории компактного проживания немцев за пределами Германии, например, в Польше, Чехословакии, Венгрии и пр. Более того, конференция объявила впредь считать агрессором любую страну, начавшую военные действия. Таким образом, поскольку странам на восток от Германии территориальных гарантий дано не было, а у Франции были оборонные союзы с этими странами, следовательно, если в ответ на нападение Германии на Чехословакию Франция вступила бы в войну на стороне последней, то агрессором считалась бы Франция, а не Германия. Как бы там ни было, Фронт Стрезы оказался пустышкой после нападения Италии на Эфиопию.

234

Хотя логически ни соглашения в Локарно, ни соглашения в Стрезе этим действием нарушены не были, Италия была исключена из Лиги Наций и подверглась экономической блокаде. В 1936 году Гитлер официально признал итальянскую империю в Африке. В том же году обе страны оказывали помощь Франко в гражданской войне в Испании. Затем последовало создание оси Берлин—Токио—Рим. В 1937 году Муссолини предал Австрию, признал право Германии на ее присоединение в ответ на гарантию Гитлера, что Южный Тироль останется за Италией. Фронт Стрезы был ответом на нарушение Гитлером Версальского договора, когда он объявил о введении обязательной воинской повинности и увеличении вооруженных сил в несколько раз.

Поскольку единственным реальным последствием этого нарушения было заключение Францией оборонного союза с Советским Союзом, Гитлер решил, что у него «зеленая улица». В 1936 году он нарушил требование Версальского договора о демилитаризации Рейнской области — ввел туда войска. То, что это не встретило вооруженного противодействия Франции, еще больше увеличило авторитет Гитлера в глазах германского народа. На словесные протесты союзников Гитлер ответил заверением, что теперь национальные интересы Германии полностью удовлетворены, что он признает за Францией право владеть Эльзасом-Лотарингией и гарантирует вечный мир. Англия, испытывая, с одной стороны, «угрызения совести» в отношении Германии в связи с чрезмерно жесткими версальскими условиями, а с другой, — неуверенность в том, кто является большей угрозой миру, — Советский Союз или Германия, — уговорила Францию поверить Гитлеру.

По Версальскому миру гарантами демилитаризации Рейнской области были Соединенные Штаты и Великобритания, следовательно, нарушение этого условия Гитлером должно было вызвать англо-франко-американское вооруженное противодействие, но, поскольку Америка в Лигу Наций не вступила и приняла политику изоляционизма, Англия полагала, что этим отменялся соответствующий пункт Версальского договора, и отговорила Францию от каких-либо действий, хотя до 1939 года германские вооруженные силы были еще

235

настолько слабы, что Франция запросто бы их одолела[14]. Вообще тут интересен некий двойной стандарт, который повторно характеризовал политику западных союзников в XX веке. Например, когда в начале Депрессии в 1929 году более-менее демократические правительства Австрии и Германии запросили у Лиги Наций разрешения на германо-австрийский таможенный союз, чтобы облегчить тяжелое экономическое состояние обеих стран, им в этом было отказано: западные союзники усмотрели в этом угрозу возрождения мощной реваншистской Германии. Когда же Гитлер в 1935 году заявил об аннулировании им версальских ограничений германских вооруженных сил, а в 1936 году, не спрашивая ничьего разрешения, ввел войска в Рейнскую область, затем через 2 года присоединил к Германии Австрию, — западные союзники все это проглотили. В глазах же немцев и австрийцев Гитлер от этого только значительно выиграл в популярности. Тем временем Гитлер подписал 10-летний союзный договор с Польшей, признающий нерушимость границ друг друга. Это усыпило бдительность Польши и привело ее к совершенной неготовности к немецкой агрессии в 1939 году.

В отношении СССР Гитлер показал себя полным оппортунистом: жестоко преследуя коммунистов в Германии, он продолжал торговать с СССР также активно, как во времена Веймарской республики. В 1936 году он даже заявил в Рейхстаге, что он борется с коммунистической агрессией, но ничуть не против сотрудничества с Советским Союзом. Одновременно он обращается к Великобритании и иным западным странам поддержать его усилия по сохранению европейской культуры «от проникновения разрушительной азиатской идеологии».

Тактика присоединения Австрии в 1938 году явилась генеральной репетицией для дальнейших агрессивных действий Гитлера, как и установления коммунистических режимов Советским Союзом в 1945—1947 годах в Восточной Европе. Во-первых, он заставил австрийское правительство предоставить несколько министерских постов нацистам, в том числе

236

и портфель министра внутренних дел. Затем австрийские нацисты под командой немецких товарищей начинают псевдогражданскую войну; нацистский министр внутренних дел обращается за помощью в Берлин, который не заставляет себя долго ждать.

Аналогичная история происходит с Чехословакией. Началось с того, что нацистские вожди судетских немцев, инструктируемые Гитлером, потребовали от чешского правительства предоставить Судетам полную автономию и прекратить антигерманскую политику, то есть разорвать договор с Францией. При этом Гитлер предупредил вождя судетских немцев Хенляйна не подписывать никаких договоров с чехословацким правительством, в то время как Хенляйн саботировал все предложения компромисса. Между тем Геббельс повел громкую пропагандистскую кампанию, лживо обвиняя чехов в гонениях на судетских немцев, а Гитлер объявил, что он не потерпит сдачу немцев под продиктованную Версалем иностранную власть, и если Судеты не могут сами защититься, то эту задачу за них выполнит он. Чемберлен предлагал Гитлеру провести плебисцит в Судетах, а президента Бенеша уговаривал уступить Германии те районы Судет, где немцы составляли более 50 % населения. Гитлер отказался от плебисцита, требуя немедленного присоединения Судет к Германии с изгнанием оттуда всех чехов и конфискацией их имущества в пользу немецкого населения. Бенеш отказался и начал мобилизацию. Франция делала то же. Советский Союз предложил помощь Чехословакии, но Польша и Румыния отказались пропустить советские войска через свою территорию. Начало военных действий было предотвращено созывом в Мюнхене конференции четырех стран — Англии, Франции, Италии и Германии — по инициативе Муссолини, которая закончилась союзническим ультиматумом чехословацкому правительству отдать Германии Судетские земли на условиях, выставленных Гитлером. Иначе, если возникнет война, виновником будет считаться Чехословакия, и Запад ей не поможет, ибо Гитлер гарантирует мир и неприкосновенность остальной Чехословакии. Бенеш согласился. Но уже в марте 1939 года немецкие войска вступали в Прагу под предлогом того, что к Гитлеру за помощью обратились словаки и

237

карпаторосы, желающие независимости от Чехии. Запад возмущался, но и пальцем не пошевелил в защиту Чехословакии. А Польша даже воспользовалась предложением Гитлера и присоединила к себе Тешин с окраинами в Чешской Силезии.

Шестью сутками позже Гитлер присоединил к Восточной Пруссии литовский порт Клайпеду с окрестностями. Затем Гитлер начал требовать, чтобы Польша отдала Германии Гданьск и так называемый Польский коридор, соединяющий Восточную Пруссию с остальной Германией; в то время как Геббельс завел свою пропагандистскую катушку, обвиняя поляков в зверствах по отношению к немецкому меньшинству. Заранее заключив с советским правительством тайный договор о разделе Польши, 1 сентября Германия напала на Польшу. Через два дня Великобритания и Франция объявили Гитлеру войну. Так началась Вторая мировая война. Неожиданно для Гитлера. Он рвал и метал из-за вступления в войну Великобритании и Франции, он не мог понять, почему западные союзники, так спокойно перенося оккупацию Австрии и Чехословакии, вдруг вступились за Польшу. Ведь стратегически Чехословакия гораздо более лакомый кусок, чем Польша. В 1939 году новая мировая война не входила в его планы — он знал, что Германия к этому не готова. Но и тут союзники ему услужили: Советский Союз в течение последующих 20 месяцев снабжал Германию стратегически необходимым сырьем, а западные союзники сидели за линией Мажино, предоставляя Гитлеру инициативу первому на них напасть тогда, когда его войска и военная техника будут к этому готовы!

По сути, фашизм и нацизм, как и любая форма тоталитаризма, являются своего рода языческими культами. Язычество это прежде всего обожествление преходящих ценностей, будь это золотой телец у евреев, ведомых из Египта Моисеем, либо марксистское обожествление материи, либо обожествление вождей: идолопоклонство перед византийским императором, Сталиным, Мао или Гитлером. Однако Гитлер и Муссолини, выступая в качестве антиподов безбожному марксизму

238

и коммунизму, должны были выдавать себя за защитников христианства, хотя в «Моей борьбе» Гитлер пишет:

Еще боле откровенным Гитлер был в личных собеседованиях, например:

В гитлеровской религиозной политике можно определить несколько направлений, например:

1. Стремление подчинить протестантизм и римско-католичество государственному контролю.

2. Вести идеологическую борьбу против христианства с целью заменить его нацистским культом (в это входили и прямые попытки возрождения германских дохристианских языческих культов).

3. Развернуть кампанию выталкивания Церкви на задворки общественной жизни, одновременно отпугивая население от религий путем ужесточения гонений на духовенство и видных верующих. Фюрер-принцип Гитлер пытался навязать и христианским религиям. Так, на пост вождя всех протестантов Германии под прямым давлением Гитлера был избран военный духовник из Восточной Пруссии — нацист Людвиг Мюллер. В Германской евангелическо-лютеранской церкви были сильны национально-патриотические консервативные круги, которые сначала сочувствовали Гитлеру за восстановление им национального достоинства. Мюллер возглавлял пронацистское движение так называемых Германских христиан, которое и захватило руководство Церковью. В ответ на это образовалась Пасторская чрезвычайная лига, из которой позднее возникло движение

239

Исповеднической церкви, которая решительно боролась против нацификации Церкви. Из 17 тысяч немецких лютеранских пасторов к этому движению присоединилось 4 тысячи. Его возглавляли пастор Мартин Нимёллер, в прошлом офицер и герой Первой мировой войны, патриот, первоначально сочувствовавший национал-социалистам. Среди других деятелей этого движения был знаменитый лютеранский богослов Карл Барт, пастор Боннхефер, погибший в концлагере. В концлагерь Бухенвальд в 1937 году было отправлено 700 лютеранских пасторов, в том числе и Нимёллер, но он войну пережил и после ее окончания был выдающимся проповедником и пацифистом.

Католическая церковь резко критиковала нацизм до 1933 года, когда, следуя примеру Муссолини, Гитлер заключил с Ватиканом конкордат, по которому Церковь согласилась признать законной власть Гитлера и ликвидировать все свои политические и общественные организации на территории Германии. За это Гитлер обещал Ватикану свободу религии, защиту церковных учреждений, признавал за Ватиканом право распространения в Германии посланий и булл папы Римского и неприкосновенность католических учебных заведений всех уровней.

Нацисты не сдержали своего обещания. Как мы уже говорили, в 1936 году были запрещены католические детские и молодежные организации. К концу 1939 года было арестовано около 5700 католических священнослужителей — более 20 % всего католического духовенства Германии. Половина из них попала в концлагеря. В 1937 году на нацистские притеснения ответил папа Римский энцикликой Mit brennender Sorge («С горящей заботой»), которая решительно осудила нарушение нацистами конкордата и обожествление ими государства и расы. В энциклике избегалось прямое осуждение реальной политики Гитлера. Эта осторожность, однако, не остановила, а лишь ужесточила и активизировала гитлеровскую антихристианскую политику. Ватикан более-менее умолк, но заговорили сами немецкие католики. Сопротивление немецкого католического духовенства нацизму было наиболее сильно выражено в декларации съезда в городе Фульда баварского католического епископата 22 марта 1942 года, которое,

240

несмотря на правительственный запрет, было распечатано и широко распространено. Вот выдержки из нее:

Духовенство, особенно католическое в Баварии, выступало против убийства нацистами психически больных и умственно неполноценных. В той же Баварии в оппозиционном нацизму движении было не только духовенство, но и королевская семья Виттельсбахов, за что часть ее отсидела в концлагерях до конца войны. В Мюнхенском университете было антинацистское студенческое движение «Белая роза», возглавлявшиеся двумя студентами — Хансом Шоллем и его сестрой Софией. В 1942 году они и несколько их друзей, а также один из молодых университетских профессоров, начали распространять антигитлеровские листовки, сначала в стенах университета, а к 1943 году и на улице — прохожим. В листовках нацизм назывался духовным рабством, война — безумием. Осуждалась антихиристианская суть нацизма, население призывалось к пассивному неповиновению. Заговорщики развили сотрудничество с единомышленниками в университетах Гамбурга, Берлина и Вены. В 1943 году брат и сестра и несколько их соратников-студентов были казнены, еще 14 арестованы. Этим все и окончилось[16].

Торжество офицерства по поводу чистки и укрощения СА было недолгим. Пришла пора распространения Глейхшальтунга

J. Spielovogel Hitler and Nazi Germany, p. 69.

Он был обнаружен на месте преступления, но до сих пор неизвестно, был ли он поджигателем или его подставили, чтобы получить алиби для запрета компартии.

J. Spielovogel Hitler and Nazi Gennany, p. 73.

Там же, с. 69.

Существует вполне правдоподобное предположение, что сталинская кировская чистка 1934 года (и дальнейшее ее развитие в 1937-1938 годах) была «вдохновлена» гитлеровской «ночью длинных ножей». На Сталина, мол, произвело колоссальное впечатление то, как быстро и решительно Гитлер расправился со своей внутрипартийной оппозицией. Это внушило ему и уважение к Гитлеру, что сказалось на будущем их союзе 1939—1941 годов и том, что нападение нацистов на СССР было названо Сталиным вероломным — значит, была вера в Гитлера! Естественно, Сталин видел в Гитлере своего двойника, с которым можно договориться и «разделить мир». Это не то, что всякие там президенты, которые должны считаться с избирателями, и поэтому сотрудничество с ними ненадежно, невозможно. Именно так скорее всего размышлял Сталин.

Кроме всего прочего, такое расширение армии нарушало условия Версальского мира, разрешавшие Германии армию в объеме не более 100 тысяч штыков. В 1933-1934 годах Гитлер не мог еще позволить себе так дерзко нарушить Версальское соглашение.

Согласно дневнику Розенберга. См.: Шпильфогель Указ, соч., с. 79.

Легендарного короля Артура. Тут интересна связь антихристианского мистицизма с тоталитаризмом — образ тоталитаризма как антицеркви, то есть сатанинского культа.

Шпильфогель Указ, соч., с. 109-110.

Что сравнимо со званием «Мать-героиня» в СССР, — женщина, родившая 10 детей.

Ироническое название в связи с количеством разбитого стекла на улицах из подвергшихся погрому еврейских домов и магазинов.

Spielovogel, Jackson J. Hitler and Nazi Germany. A History. P. 167— 169.

Это было строго научное планирование с точными расчетами и их выполнением, а не сталинские пятилетки, которые были пропагандистским трюком, а не планированием: ни одна из пятилеток не была выполнена — первоначальные произвольные показатели снижались в ходе пятилетки по несколько раз и окончательные показатели выполнения к тому же строились на дутой отчетности на всех уровнях. У Шахта при наличии частной промышленности и, следовательно, личной заинтересованности и ответственности производителей такой туфты не могло быть.

Свидетельство германских военачальников на Нюрнбергском процессе.

Можно ли такое представить себе в СССР, да еще во время войны! А тут никого из авторов послания не расстреляли, а в концлагерях все-таки большинство священников дожило до освобождения.

Cassels, Alan Fascism, p. 321.

Cassels, Alan Fascism, p. 319—322.

Cassels, Alan Fascism, p. 318-321; Spielovogel, Jackson J. Hitler and Nazi Germany. A History, p. 256—264.

270

Положение в Восточной Европе осложнялось целым рядом факторов, которых или не было в Европе Западной, или они там не играли такой большой роли. Во-первых, большинство восточноевропейских стран были полностью или частично выкроены из бывших империй — Российской, Австро-Венгерской и Германской. Они либо не имели никакого опыта самостоятельного существования (Словакия, Латвия, Эстония и Финляндия) в качестве независимых государств, либо их исторический опыт независимости окончился от полутора столетий (Польша) до полутысячи лет назад (Сербия, Болгария). Будучи выкроенными из империй с этнически перемешанным населением, у каждого из этих новых или обновленных государств были колоссальные нацменьшинства, многие из которых были совсем недовольны своим новым статусом, не испытывая никаких родственных чувств к тем государствам, в составе которых они оказались не по своей воле, а по воле президента Вильсона и его советников. Новые государства не обладали тем опытом управления многонациональным населением, которым обладали рухнувшие империи. Кроме того, новообретенная независимость вскружила титульным национальностям этих государств головы. Большинство из них начало проводить узко-националистическую внутреннюю политику, будто они состояли лишь из титульной национальности, а в отношении меньшинств они вели политику

271

полупринудительной ассимиляции: официальными и неофициальными ограничениями прав меньшинств и их религий и всевозможными подачками тем представителям меньшинств которые соглашались менять свою религию на веру правящего большинства, соглашались в графе национальность писать «поляк», вместо «украинец», например. Естественно, такая национальная политика раздражала меньшинства, нередко толкала в подпольные партии террористического направления, как то КП Западной Украины и Западной Беларуси, петлюровцы-бендеровцы в Польше, хорватские нацисты — усташи в Югославии и т. д.

В экономической политике новые государства вводили жесткие тарифы на международную торговлю как знак своей независимости и в надежде сиюминутного развития собственных производств в целях экономически неоправданной автаркии. Не лишены были острого национализма и стремления к автаркии и западно-европейские государства, которые, в частности, боялись дешевого восточно-европейского сырья. Эти автаркические замашки сыграли не последнюю роль в обвале 1929—1930 годов и наступлении Великой депрессии. Полностью фашистская диктатура, хотя и в относительно мягкой форме, установилась в Австрии. Близкими к фашизму были режимы Венгрии и Румынии. Об остальных странах Восточной Европы, кроме Чехословакии, где демократический строй просуществовал до гитлеровского нашествия, можно лишь говорить о большей или меньшей степени влияния фашистских идей или тенденций на их режимы, которые в 1930-х годах обрели определенные черты традиционного национального авторитаризма. Не больше того.

Поэтому, говоря о фашизме в Восточной Европе, мы остановимся подробнее только на Австрии, Венгрии и Румынии.

Капитуляция Австро-Венгрии закончилась мирным договором в Сен-Жермене в 1920 году, расколовшим империю на ряд независимых государств, самым маленьким из которых оказалась Австрия, которая была обречена на независимость

272

благодаря тому, что Сен-Жерменский мир запретил ей присоединиться к Германии. А ведь Австрия была местом рождения германского объединительного движения начала XIX века, но также и первой партии, назвавшей себя национал-социалистической (в 1904 году), части которой после развала империи стали главными партиями германских национальных меньшинств в Чехословакии, Австрии, Польше, Румынии, Венгрии и Югославии, став в последствии «пятыми колонами» Гитлера. Появление партий крайнего национализма именно в Австро-Венгрии характерно для ситуации, в которой германский элемент был меньшинством, угрожаемым со стороны возрастающего агрессивного национализма венгерского и славянского большинства. Свежеиспеченная Австрийская республика была преимущественно страной традиционных католиков, по темпераменту напоминающих скорее Балканы, чем Германию. Поэтому австрийский корпоративный клерико-фашизм диктатора Дольфуса был ближе к фашистским течениям Испании, чем к режиму Муссолини, а тем более Гитлера.

В 1926 году самостоятельная австрийская национал-социалистическая партия перестала существовать, слившись с нацистами Германии, после чего несогласные с этим — в основном члены националистической организации ветеранов Хеймвер («Защита Родины») — создали свою австрийскую клерико-фашистскую партию.

Австрия была неким аграрным придатком к высокоиндустриальной Вене, в которой проживало 25% населения страны. В столице был сосредоточен пролетариат страны и превалировали социал-демократы и коммунисты, распространения которых так боялась остальная Австрия, бывшая глубоко консервативной и традиционно-католической. Промышленность Вены, которая раньше работала на всю империю, в 1920—1930-е годы находилась в состоянии застоя, не имея рынка сбыта из-за тарифных барьеров окружавших ее государств — бывших частей Австро-Венгрии. Значение «Хеймвера» выросло с 1927 года, когда правительство использовало его для вооруженного подавления социалистической забастовки в Вене. Муссолини тоже дотировал Хеймвер оружием и деньгами, за обещание защиты итальянской границы от немецкой

273

угрозы и за признание Южного Тироля итальянской территорией. В 1930 году «Хеймвер» принес присягу фашизму и был переименован в Государственно-политическую организацию (ГПО). Искусственность австрийского национализма подтвердилась в 1930 году, когда часть «Хеймвера» присоединилась к Нацистской партии. Это уже было время Депрессии, ударившей очень больно по Австрии и Германии, особенно когда им было отказано Англией и Францией в праве заключить между собой таможенный союз. Все это вызвало значительный рост нацистов в Австрии с 1932 года.

В 1932 году канцлер Дольфус — богомольный католик крестьянского происхождения — попытался спасти Австрию как от нацизма, так и от марксистского социализма, разогнав парламент, введя цензуру и провозгласив единственной законной партией страны Отечественный фронт, сформированный из слияния «Хеймвера» и Социал-христианской партии. После четырехдневной гражданской войны в 1934 году, вызванной неудачной попыткой социал-демократического переворота, Дольфус провозгласил корпоративистскую конституцию. Не будучи фашистом, Дольфус утверждал, что его конституция является реализацией римско-католических социальных концепций социально-экономической справедливости без классовой борьбы. Тремя месяцами позднее австрийские нацисты убили Дольфуса. Их переворот провалился, однако, из-за отсутствия прямой поддержки со стороны Гитлера, испуганного, по-видимому, частичной мобилизацией итальянских вооруженных сил и подхода их к австрийской границе в исполнение итало-австрийских соглашений о защите Австрии от внешнего агрессора. Корпоративное австрийское государство возглавил доктор Шушнигг, продержавшийся до германской аннексии Австрии в марте 1938 года, затем одобренной подавляющим большинством голосов в общеавстрийском плебисците. Интересно, что Римско-католическая церковь Австрии призвала тогда австрийцев поддержать в плебисците соединение Австрии с Германией в единый германский народ (Volk).

274

В Венгрии появление фашизма было прямой реакцией на коммунизм. В марте 1919 года местные большевики — в основном бывшие военнопленные в России, распропагандированные военнопленным венгерским коммунистом Бела Куном, — провозгласили Венгрию советской республикой. Освобожденный ими из тюрьмы еврей Бела Кун был фактически вождем этого коммунистического правительства, сразу же приступившего к ликвидации имущих классов и вообще к красному террору по образу и подобию «Военного коммунизма» в РСФСР. Террор Бела Куна, который позднее зальет кровью Крым после ухода оттуда Белой армии, как происходивший почти в центре Европы, произвел шоковое впечатление на европейцев. Румынские войска по распоряжению союзников вступили в Венгрию, выгнали коммунистов и дали возможность венграм организовать национальное правительство в Сегетс — первом венгерском городе, освобожденном от коммунистов. Однако на большевистскую резню правые ответили тем же. Не говоря уж о венгерских коммунистах, вырезаны были тысячи венгерских либералов и евреев, поскольку Бела Кун и большинство в его окружении были евреями.

Первым и весьма кровавым вождем этого временного правительства был венгерский генерал немецкого происхождения, ярый антисемит Юлий Гёмбош, называвший себя венгерским нацистом. Городская буржуазия в Венгрии была весьма малочисленна и в основном состояла из немцев и евреев. Поэтому режим Гёмбоша должен был опереться на традиционные венгерские правящие классы — преимущественно помещиков, — которым радикализм Гёмбоша был не по вкусу, и этот вождь вскоре стушевался. Страна формально оставалась королевством, но наследника Габсбургов к себе не пустила. Уже в 1920 году правителем ее стал адмирал Хорти[1], покончивший с эксцессами Гёмбоша и установивший умеренно-авторитарный режим, опиравшийся на консервативное дворянство. Премьер-министром у Хорти был граф Бетлен, глава правительственной консервативной Объединенной партии.

275

Фашистом он не был, но из опасения традиционно-враждебного славяно-румынского окружения Венгрии Бетлен заключил оборонительный союз с фашистскими Италией и Австрией. При нем был ручной парламент, в котором абсолютное большинство составляли члены правящей партии. Таково было положение до начала в 1929 года Великой депрессии, когда рухнувшие цены на зерно — основной экспорт Венгрии — заставили Бетлена уйти в отставку. К власти вернулся Гёмбош сначала в качестве министра обороны, а с 1932 года и до своей смерти в 1936 году он был премьер-министром. В эти годы он был значительно умереннее, чем в начале своей карьеры, в 1919 году, и его симпатии были на стороне Муссолини, а не Гитлера: он провозгласил корпоративистские принципы и не преследовал евреев. Однако под давлением нацистской пропаганды против правительства Хорти—Гёмбоша последний был вынужден, скрывая это от Хорти, подписать тайное соглашение с Герингом о поддержке национал-социалистической пропаганды в Венгрии. На практике это соглашение оставалось мертвой буквой до тех пор, пока у власти был Хорти. Мудро и осторожно сдерживая растущий поток фашистских группировок в стране, — речь идет особенно о воинственно антисемитском Стрельчатом кресте Салаши, который успешно привлекал в партию, с одной стороны, молодых офицеров, с другой — рабочий класс, делая им небольшие уступки в области социальных реформ, Хорти сдерживал их влияние тем, что содержал самого Салаши в тюрьме до 1940 года. Благодаря этим полумерам Хорти удавалось сдерживать расовые эксцессы при помощи исторически традиционных консервативных классов, которые оставались реальной опорой режима умеренного авторитаризма. Не будучи по характеру естественным вождем масс, адмирал Хорти, понимая роль масс в XX веке, использовал для их мобилизации существовавшие в Венгрии фашистские и нацистские группировки, подыгрывая им и держа их под контролем на достаточно безопасном расстоянии от реальной власти.

Что касается «Стрельчатого креста», то это была чисто нацистская партия туранского расизма и животного антисемитизма, что как бы опровергает теорию Кассельса о распространении фашизма, а не нацизма в странах, находящихся

276

на ранней стадии промышленного развития фашизма. Венгрия была особым случаем. Во-первых, как равноправная половина Австро-Венгрии, Венгрия разделила с нею и Германией национальное унижение поражения. Во-вторых, исторически Венгрия была чужеродным угро-финским вкраплением в район проживания славян и валахов и в течение тысячелетия находилась с ними во враждебных отношениях. Владея некоторыми из них — Словакией, Трансильванией, Хорватией и частью Сербии, — она проводила там политику принудительно-агрессивной мадьяризации. Для оправдания такой политики в век расово-националистического романтизма появилась доктрина о венграх-туранцах как высшей расе Ближнего Востока, с утверждением, что Христос в земной жизни был не евреем, а туранцем. Это развязывало руки антисемитизму, подкрепление которому давал непропорционально большой процент евреев в левых партиях, особенно в коммунистической.

Салаши сам был фигурой харизматической. Программа его была не только антисемитской, но, как и программа немецких нацистов, обещала многочисленные реформы социалистического типа: национализацию банков и части промышленности, замену парламента Советом корпораций... Характерно, что подпольная компартия призывала своих членов голосовать за партию Салаши как идеологически наиболее близкую коммунистам. Однако даже после того, как Германия заставила Хорти выпустить Салаши из тюрьмы в 1940 году, он сумел держать Салаши на достаточно безопасном расстоянии от государственной политики до тех пор, пока немецкая армия не оккупировала Венгрию в 1944 году и не арестовала Хорти, поставив на его место Салаши, который оставался на этом посту чуть меньше года, до конца войны. За это время он сумел уничтожить полмиллиона евреев, то есть 70% всего еврейского населения Венгрии.

Положение Румынии решительно отличалось от Венгрии уже тем, что она как союзница Антанты была среди победителей, хотя вступила в войну только в 1916 году и воевала из

277

рук вон плохо. Только русский Экспедиционный корпус спас ее от полного разгрома в 1917 году, даже заставив австрийцев несколько отступить. Тем не менее ее территория была более чем удвоена за счет Венгрии (Трансильвания), Австрии (Буковина) и России (Бессарабия и северная часть Молдавии). В результате Румыния вдруг превратилась в многонациональное и многоконфессиональное государство: на 9 с лишним миллионов основного румынского населения приходилось 3 миллиона венгров, более миллиона немцев, около миллиона русских, украинцев, поляков, несколько сот тысяч греков, болгар, гагаузов, цыган, около миллиона иудеев и два миллиона бессарабов, которые, хотя и говорили на том же молдавском диалекте румынского языка, что и их южные собратья, были в значительной степени русифицированы или вообще ославянены. Кроме того, собственно бессарабы или молдаване составляли лишь небольшое большинство в конгломерате разноплеменных славян и греков, а по культуре Бессарабия была скорее русской, чем румынской. В религиозном отношении в увеличенной Румынии было 13 миллионов православных, 2 миллиона венгерских и германских протестантов и около 3 миллионов католиков и униатов.

Румыния буквально не знала, что с таким конгломератом наций и религий делать. Надо сказать, что на православное население в бывшей Австро-Венгрии оказывалось давление, чтобы они переходили в униатство или кальвинизм (религия значительной части восточных венгров), а в венгерской части империи к религиозному давлению примешивалась политика мадьяризации румын. Естественно, трансильванские румыны теперь были сторонниками крайнего румынского национализма и румынизации меньшинств и ожидали они именно такой политики от румынского правительства. В Бессарабии правительственная политика румынизации была направлена на вытравливание русской культуры, языка и влияния. К тому же подобно Испании накануне Гражданской войны правительство Румынии 1920-х годов отличалось неэффективной и совершенно коррумпированной парламентской системой. Не менее коррумпированной, но и до такой степени жестокой и безответственной была полиция, что в отношении ее без особого преувеличения можно говорить

278

о полицейском терроре. Ответом на страх Советского Союза был рост национализма, нетерпимость по отношению к нацменьшинствам и фанатический антисемитизм, поскольку евреи ассоциировались с коммунизмом и с СССР, где в то время численность евреев в партийном и госаппарате была значительно выше пропорции еврейского населения.

В 1923 году права полного румынского гражданства получили евреи, хотя не менее половину из них составляли бессарабские и трансильванские евреи, не владевшие румынским языком. Предоставление по крайней мере на бумаге евреям прав, равных правам коренного румынского населения, вызвало бурю протеста со стороны антисемитов. Тут-то и появляется на сцене Союз архангела Михаила, основанный Корнелием Кодреану, которому якобы в видениях является архангел Михаил. Скорее всего неслучайно было совпадение названия организации Кодреану с одноименной организацией русских черносотенцев под руководством почти земляка Кодреану — бессарабского помещика Пуришкевича[2]. Вообще интересно, что вождями крайних шовинистов часто становятся «полукровки»: в Венгрии Гёмбош был немецкого, а Салаши — словацкого происхождения, Кодреану был полуполяк, полунемец, чьи родители приняли православие и воспитали сына в духе крайнего румынского национализма, привили ему любовь к национальным легендам и традициям. В университете его националистическим воспитателем был грек, профессор Куза. Список «полукровок» среди фашистских и нацистских вождей можно продолжать. Назовем только еще одного, Гитлера — австрийца с чешской примесью, а возможно, и с еврейской. Характерно, крайними националистами становятся, так сказать, пограничные элементы, которые, чувствуя неполную принадлежность к коренной национальности страны своего проживания, пытаются быть «более католиками, чем папа Римский».

С развитием и ростом румынского фашизма «Союз архангела Михаила» стал некой интеллектуально-идеологической сердцевиной массовой организации Железная гвардия, созданной

279

Кодреану в 1930 году как его ответ на Великую депрессию. Деятельность «Железной гвардии» была смесью насилий и убийств, — особенно евреев, коммунистов и якобы сочувствующих коммунизму, — с неким спартанским пуританизмом. С другой стороны, отряды железногвардейцев оказывали бесплатную помощь крестьянам в полевых работах, строили и ремонтировали дороги, мосты и храмы. По вечерам они собирались с крестьянами у костров, пели с ними народные песни, рассказывали крестьянам народные былины и легенды, внушая им чувство национальной гордости. В результате на фоне государственной коррупции и ухудшавшихся экономических условий железногвардейцы пользовались все возраставшей популярностью у крестьян и бедняков.

Поскольку все правительства межвоенной Румынии были тесно связаны с помещиками и капиталистами, а национальная румынская городская буржуазия была лишь в зачаточном состоянии, румынские капиталисты были в основном евреями, которых терроризировали железногвардейцы, то, естественно, Кодреану и его партия подвергались преследованиям со стороны правительства, что, в свою очередь, вызывало к ним сочувствие низших классов и молодой радикальной интеллигенции.

Пожалуй, единственным корпоративистским экономистом, пользовавшимся международным уважением, был в то время румын — профессор Михаил Манолеску. Он считал, что в отсталых странах парламентаризм неизбежно становится коррумпированным и потому он не может быть проводником модернизации. Поэтому, писал Манолеску, только сильная диктатура с корпоративно-профессиональным и деловым представительством может вывести отсталую страну на путь модернизации и индустриализации. И вот движение Кодреану официально берет на вооружение идеи Манолеску, приобретая этим некую респектабельность. Тут и король Карл II, боровшийся с коррупцией, попав под влияние общеевропейского увлечения фашизмом, сменил гнев на милость по отношению к «Железной гвардии» в надежде на то, что удастся ее приручить и использовать для своих целей. Партия была легализована и на выборах 1937 года получила 16 % голосов, став третьей по размеру парламентской партией.

280

Королю это не понравилось: партия оказалась слишком большой и независимой, чтобы быть приводным ремнем в руках правительства. К тому же воинственный антисемитизм и призывы к союзу с нацистской Германией никак не входили в планы короля, который хотел сохранить добрые отношения с Францией и Великобританией. В результате в 1938 году он разогнал парламент и установил личную диктатуру. Кодреану был арестован и приговорен к 10-летнему заключению. «Железная гвардия» ответила убийствами евреев, социалистов и либералов; в числе убитых были университетские профессора и журналисты. По приказу короля Кодреану и ряд других арестованных железногвардейцев были казнены. Ответом последних была волна убийств государственных деятелей, в том числе премьер-министра. Король приказал за это казнить трех железногвардейцев в каждом районе страны. Затем он создал свою «домашнюю» партию — националистическую, с элементами фашизма, но без идеологического радикализма, — назвав ее Фронтом национального возрождения, и при нем молодежное отделение под названием «Дозор». Большинство инструкторов «Дозора» были тайными членами подпольной «Железной гвардии» или ее Рабочего корпуса легионеров — сектора кодреановских организаций для промышленных рабочих. Немецкие нацисты их защищали и поддерживали, — как тех, что были в румынском подполье, так и бежавших в Германию.

В 1940 году СССР присоединил Бессарабию, превратив ее в союзную республику. Молдавия. Немцы заставили Румынию передать Венгрии половину Трансильвании, а Болгарии кусочек Добру джи. Карл II отрекся от престола в пользу сына Михаила. Новый премьер-министр Антонеску провозгласил Румынию корпоративным «легионерным» государством, надел на себя зеленую форму румынского фашиста, легализовал «Железную гвардию», но под своим непосредственным руководством, став ее главой. В душе Антонеску был не фашистом, а традиционным националистом-консерватором. Вскоре он рассорился с «Железной гвардией» и ее новым лидером — вернувшимся из Германии Хорией Сима — из-за учиненных им еврейских погромов. В результате в 1941 году произошла четырехдневная гражданская война. Легион был

281

разгромлен, а Сима снова бежал в Германию. Гитлер, по-видимому, увидел в радикализме «Железной гвардии» аналог собственных радикалов, которых он уничтожил в 1934 году, и поддержал Антонеску. Надо отдать должное Антонеску, он делал все возможное, чтобы не допустить преследования евреев в Румынии. Однако ему не удалось предотвратить избиение 100 тысяч евреев в Бессарабии сразу после ее присоединения к Румынии в 1941 году. Погромщики оправдывали себя тем, что евреи были настроены просоветски, что частично соответствовало действительности.

В 1944 году король Михаил арестовал Антонеску и заключил мир с Советским Союзом, который превратился в советскую оккупацию страны. В 1946 году руками советского премьер-министра Молотова был совершен коммунистический переворот в Румынии, короля и его семью выслали в Западную Европу. Румыния стала одной из «народных демократий» советского блока с одним из наиболее жестоких режимов из всех коммунистических стран Европы, вплоть до развала коммунистического режима в результате кратковременной гражданской войны и убийства последнего румынского коммунистического диктатора Чаушеску в 1989 году.

В двух последних главах мы кратко проанализировали те режимы в межвоенной Европе, которые ближе всего были к полному фашизму или нацизму. Остается без ответа, однако, вопрос: можно ли эти режимы называть тоталитарными? А если нет, то каких «ингредиентов» для этого в них не хватает? Во-первых, как мы видели, во всех перечисленных странах сохранялось частное предпринимательство и частная собственность на землю и средства производства. Это уже настолько ограничивает государственные возможности тотального контроля граждан, что о тоталитаризме говорить не приходится. На примере Испании XX века и на примере кальвинистской Женевы XVI века мы показали, как частное предпринимательство и международная торговля (без которой торгово-промышленное развитие невозможно), разрушают

282

барьеры и границы между странами и делают тотальный контроль невозможным. Во-вторых, в каждом из них наблюдается широкая веротерпимость, во всяком случае, по отношению к традиционным религиям этих стран и даже относительная веротерпимость к «иностранным» религиям. Тоталитаризм, как мы уже говорили, это псевдорелигия, требующая признания за вождем или, во всяком случае, за руководящей партией, непогрешимости. При наличии веры в трансцендентного Бога уже идет раздвоение, и каждый верующий открыто признает непогрешимость и абсолютность во всех отношениях только за Богом. Если речь идет о христианстве, то оно вообще не допускает культа личности, существования земного «бога» и возможности построения земного рая — утопии посредством какого-либо политического или историософского учения.

Собственно говоря, ни в одном из обсужденных в этих двух главах государств не давалось обещаний построить утопию. Последнее характерно только для марксизма и гитлеровского нацизма. Ближе всего к этому подходит венгерский нацизм, пытавшийся «приручить» Христа, сделав его своим «соплеменником» через мифических предков венгров, однако не забывая, что речь идет только о земной жизни Христа — это уже ограничение тоталитаризма. Без подмены веры в Бога верой в вождя и в земной рай тоталитаризм невозможен.

Итак, во всех вышеупомянутых странах был жесткий авторитаризм, который временами мог быть и весьма кровавым. Он был с потугами на тоталитаризм, власть имущие мечтали о достижении тоталитарности, тотального контроля, но все это были лишь дорогостоящие гражданам мечты, а не их осуществление.

Аномалия тогдашней Венгрии — монархия без монарха, управляемая адмиралом в стране без выхода к морю.

Как указывалось выше, некоторые историки считают русских черносотенцев одним из ранних движений фашизма.

285

Всемирный экономический спад, начавшийся в 1929 году и известный под названием Великой депрессии, подорвал доверие к либерализму с почти полностью свободным рынком.

Поскольку в это же время в СССР и Италии были тоталитарные диктатуры и в основном благодаря дутой пропаганде большинство верило в сталинское чудо и якобы в успех фашизма в Италии, широко распространилось мнение, что либерализму пришел конец и надо выбирать лишь между разными формами централизованных диктатур. К тому же в 1933 году к власти приходит Гитлер, и катастрофическая безработица в Германии начинает резко сокращаться. (Мало, кто знал, что это достигалось тайным наращиванием военной промышленности, строительством стратегических дорог и развитием синтетики за счет варварского уничтожения естественных ресурсов страны.)

Все это привело к быстрому росту тоталитарных партий и в Восточной, и в Западной Европе. Во Франции, как мы сейчас увидим, фашистские партии появились задолго до 1929 года, но в 1930-е годы они растут и множатся. Небольшая, но активная фашистская партия появляется в Англии под руководством члена парламента Мосли, которая сначала имитирует Муссолини, но в 1930-е годы приближается к гитлеровскому нацизму, включая расизм, в частности, антисемитизм. Аналогичные партии появляются в Бельгии, Голландии, Люксембурге и Скандинавии. Но рассматривать их мы не будем,  

286

к «власти» их приводит Гитлер, оккупировав эти страны. Не будь немецкой оккупации, их роль была бы не более значительной, чем роль нацистов в Англии. Другое дело Франция, о которой мы сейчас поговорим.

«Праматерью» европейских фашизма и нацизма следует считать Францию. В 1899 году влиятельный французский поэт радикал-националист и монархист Шарль Моррас (Charles Maurras) создал движение под названием Французское действие, при котором тут же образовалась частная «армия» под названием Королевские охотники. Это были предшественники нацистской СА, итальянских скуадристов и прочих тому подобных террористических военизированных формирований радикальных партий XX века. «Французское действие» было реакцией националистов на пресловутую коррумпированность правящих кругов Третьей Французской Республики, с одной стороны, и на дело Дрейфуса, с другой. Дрейфус был молодым французским офицером. Но его несчастьем было то, что он был евреем, да еще эльзасским, а Эльзас в результате войны 1870—1871 годов был присоединен к Германии. В результате жители Эльзаса не пользовались доверием ни Германии, подозревавшей в них тайных франкофилов, ни Франции, не доверявшей тем эльзасцам, которые предпочли Францию Германии. В 1894 году Дрейфус был ложно обвинен в шпионаже в пользу Германии и приговорен к пожизненной каторге. Под давлением либеральной интеллигенции и непосредственно писателя Золя в 1899 году Дрейфус был амнистирован после того, как был пойман подлинный шпион, передававший военные секреты немцам. А в 1906 году повторный суд полностью оправдал Дрейфуса, восстановив его во всех правах и чинах. Дело чуть не дошло до гражданской войны. Правые настаивали не на виновности офицера, а на том, что амнистия, а тем более полная реабилитация подрывала авторитет военного суда и вообще вооруженных сил страны; они обвиняли либералов и республиканцев в отсутствии патриотизма. Так страна разделилась на тех, кто отдавал приоритет правам человеческой личности, и тех, кто ставил государство, армию как символ нации выше личности. На этом фоне и

287

появилось «Французское действие». Дело Дрейфуса выдвинуло на передний план вопрос антисемитизма, всколыхнуло антисемитские эмоции в лагере националистов. Так, «Французское действие», обвинявшее революцию 1789 года в подрыве французских национальных устоев и традиций, утверждало, что выгадали от нее только евреи, так как она содействовала развитию городского капитализма, который наряду с урбанизацией и централизацией государственной структуры Моррас считал несчастьем для Франции.

Моррас мечтал о децентрализованном государстве, опирающемся на национальные традиции, церковь, аристократию и монархию, с широким местным самоуправлением и самостоятельными сельскими общинами. В сельской местности общины, а в городах гильдии или цеховые организации должны регулировать экономику. Он осуждал классовую борьбу и капиталистическую конкуренцию, предлагая взамен интегральный национализм (то есть нацизм), основанный на смеси социального элитизма и чувства общинности, гармонии и общественной стабильности. Осуждая анархию капиталистической демократии, Моррас сам использовал анархические идеи местных самоуправлений и предельной децентрализации.

За полной реабилитацией Дрейфуса последовала дикая кампания республиканцев против правых, особенно против офицерства. Под сурдинку в 1906 году был отменен наполеоновский конкордат 1802 года с Католической церковью, которая лишилась права преподавать Закон Божий в государственных школах и иметь богословские факультеты в государственных университетах, духовенство стало военнообязанным наряду со всеми гражданами и лишилось права занимать какие-либо должности на государственной службе, в том числе и права преподавать в университетах и прочих государственных учебных заведениях, даже если речь шла о предметах, никакого отношения к религии не имевших. Эти притеснения способствовали зарождению многочисленных протофашистских или просто крайне правых монархических и клерикальных группировок.

Оздоровила обстановку Первая мировая война: республиканская власть провозгласила национальный Священный союз

288

и заняла крайне националистическую позицию на мирных переговорах в Версале, чем обезоружила националистов.

«Французское действие» стало анахронизмом. Один из его главных деятелей, синдикалист Валуа, вышел из партии Морраса и создал в 1925 году партию Фэссо, то есть фашистов, по модели Муссолини. С этого и начинается история подлинного французского национал-социализма с вооруженными соединениями и терактами в стиле немецкого СА. Валуа был в прошлом радикальным революционером-социалистом, отсюда его относительный успех среди промышленных рабочих. Но самой многочисленной была возникшая в 1928 году партия полковника де ля Рока, которую финансировал знаменитый французский парфюмер Коти. Партия называлась Огненный крест, и к 1938 году в ней состояло якобы 3 миллиона человек (явное преувеличение). Фашизм или нацизм не восторжествовал во Франции прежде всего из-за французского индивидуализма: там, где у Гитлера и Муссолини было по одной партии, во Франции их были десятки, конкурирующих друг с другом. Другой причиной был тот факт, что нацизм отождествлялся с немцами — слишком недавними врагами. А фашизм ассоциировался с Муссолини, который в 1936 году вошел в союз с Германией и официально заявил о намерении присоединить к Италии часть Французской Ривьеры, Корсику и Тунис. Помимо общеевропейской болезни 1930-х годов — депрессии, — сильным толчком к росту нацистских и фашистских групп и их популярности был приход к власти во Франции в 1936 году правительства Народного фронта, которое возглавил еврей-социалист Леон Блюм. Несмотря на то, что коммунисты на время избирательной кампании вошли в коалицию с социалистами, в правительство, сформированное Блюмом, они войти отказались и в парламенте занялись обструкцией правительству, а вне парламента — организацией забастовок. Реакцией консерваторов и далеко не одних лишь фашистов стал лозунг «Лучше Гитлер, чем Сталин; лучше Гитлер, чем Блюм!». Бывший коммунист, рабочий-металлург, мэр рабочего пригорода Парижа Сен-Дени, Жак Дорио в 1934 году создал Народную партию Франции с фашистско-нацистской программой, две трети членов которой были промышленные рабочие. Но в 1939

289

году партия была уже в упадке из-за протеста рабочих против финансирования ее крупным бизнесом. Интересной и достаточно уникальной чертой Франции было то, что и в ее компартии, и в нацистско-фашистских партиях было много видных представителей творческой интеллигенции, благодаря чему французский нацизм и фашизм отдавали больше мечтательным романтизмом, чем деловым реализмом. Вероятно, это было одной из причин, почему к власти они пришли только после того, как Франция была оккупирована нацистской Германией.

Итак, французские фашисты пришли к власти только после поражения англо-французских войск в 1940 году и создания полунезависимого правительства Виши в южной Франции во главе с маршалом Петеном и премьер-министром Лавалем. Тут, несомненно, свою роль сыграла и надежда, что чем идеологически ближе будет французское правительство германскому нацизму, тем больше шансов, что немцы оставят его в покое (надежды эти не оправдались). Тем не менее, вероятно, с большой долей искренности речи Петена этого периода были очень близки программе Морраса: он говорил о национальной почве, духовных ценностях традиционной Франции, о разделении Франции на традиционные самоуправляющиеся провинции вместо республиканской нейтралистской системы департаментов, о воссоздании средневековой корпоративной структуры. Такую Францию он называл общинно-соборной (société communautaire). По словам одного из ведущих интеллектуалов французского фашизма Дрио ла Рошеля, это было попыткой опрокинуть наследие рационализма XVIII века. От немецких нацистов и итальянских фашистов, равно как и от полуфашистской диктатуры Франко, французских фашистов и национал-социалистов отличало то, что они делали упор на местное и цеховое самоуправление, общины и корпорации. Осуществление этих идеалов французского фашизма породило бы умеренно-авторитарный, но не тоталитарный режим. Однако в первоначальных своих программах и нацизм, и итальянский фашизм говорили о возрождении самоуправляющихся общин и цехов.

Так что нельзя сравнивать теоретические намерения одних с практической политикой других.

290

Поскольку немцы не сдержали обещанного нейтралитета по отношению к «свободной» части Франции, Моррас и другие французские фашисты-патриоты быстро разочаровались в правительстве Петена и перестали с ним сотрудничать. С Петеном остались только чуждые ему французские нацисты-германофилы. Более идейные из них предполагали, что в той будущей единой Европе, мастером которой будет Гитлер, найдется место и для Франции, «очищенной» от евреев. Остальные, в том числе и сам Лаваль, были просто оппортунистами. Лишаясь искренних сторонников по мере все более полного подчинения немцам, режим Виши должен был все больше подражать немецкому полицейскому режиму. В 1944 году режим Петена—Лаваля пал перед лицом наступавших союзников и сил Свободной (Сражающейся) Франции во главе с генералом де Голлем. Обоих руководителей Виши, как и многих их сотрудников, суд свободной Франции приговорил к смертной казни. В отношении Лаваля она была приведена в исполнение, но Петену, — бывшему своему учителю и герою Первой мировой войны, — де Голль заменил смертную казнь пожизненным заключением. До сих пор во Франции идут споры о том, был Петей спасителем или предателем.

Как мы уже сказали, тенденция к фашизму и тоталитаризму была характерна для всей Европы 1930-х годов. Что касается Западной Европы, то партии нацистского типа пришли к власти только в тех странах, которые были оккупированы Гитлером, и только после оккупации этих стран. Но Гитлер был слишком узко-фанатичным националистом, чтобы создать некий нацистский интернационал даже в расово близких Германии странах. Нацистских вождей Голландии, Бельгии, Норвегии[1] он использовал как простых проводников в жизнь приказов германских нацистов.

291

В Западной Европе единственными исключениями были Испания и Португалия, в которых режимы Франко и Салазара были смесью фашизма с консервативным авторитаризмом. Режим Салазара в Португалии отличался от режима Франко разве только тем, что был более реакционен, и те реформы, которые проводились в Испании еще при Франко, в Португалии должны были ждать смерти Салазара. Португальский крайне реакционный национализм, опиравшийся на традиционные правящие классы Португалии, назывался Лузитанским интегрализмом. Монархия в Португалии была свергнута в 1910 году, а в 1926 неким генералом Кармоной был совершен переворот и установлена обыкновенная военная диктатура. Кармона пригласил профессора экономики Салазара на пост министра финансов. Салазар потребовал для себя чрезвычайных полномочий, привел финансы в порядок. В 1932 году он стал премьер-министром, а в 1933 провозгласил первую корпоративную конституцию (на год раньше Италии). Кроме правильного бухгалтерского учета, Салазар никаких положительных реформ не проводил, но установил очень жесткий полицейский террор с пытками и прочими «прелестями». К моменту смерти Салазара Португалия отличалась самой высокой пропорцией неграмотных — более 60% и одним из самых низких уровней жизни в Европе.

Испания не принимала прямого участия в Первой мировой войне, но война все же ее коснулась. Она посеяла раскол в нации: ее вооруженные силы, аристократия, помещики и церковь симпатизировали Германии; либералы, интеллигенция, деловой мир, левые партии и король Альфонс XIII были на стороне Антанты. Англии участие Испании в войне было бы невыгодно, ибо в качестве компенсации она должна была бы вернуть ей Гибралтар. Германии участие Испании в войне на ее стороне было тоже нежелательно: из-за внутреннего разделения на про-и антигерманские лагеря вступление Испании в войну могло вызвать гражданскую войну, и Германии

292

пришлось бы распылять свои силы, «спасая» Испанию. Кроме того, Испания была в промышленном смысле отсталой страной, поэтому она мало пользы принесла бы союзникам в качестве страны воюющей. Нейтральная же Испания была отличным полем для германского шпионажа, поскольку она была важной сырьевой базой, а в Барселоне находились оружейные заводы, снабжавшие Антанту. В связи с этим Испания стала полем интенсивного немецкого шпионажа и саботажа, чему содействовали ее консервативные прогерманские круги.

Не способствовал единству Испании и ее король — человек поверхностного воспитания в духе французских салонов, который говорил, что на стороне Антанты только он и каналии, имея ввиду капиталистов, буржуазию, либеральную интеллигенцию и их политические партии. Такие эпитеты вряд ли способствовали популярности короля и монархии среди названных кругов.

В отличие от своего северного соседа Испания не сумела интегрировать свои различные районы, каждый со своим говором. Речь идет не только о диалектах, среди которых некоторые ближе к португальскому, чем к кастильскому классическому языку, но и о таких совершенно отдельных языках, как баскский и каталонский. Конфликт между централистами и федералистами продолжался почти весь XIX и значительную часть XX столетий. К этому следует добавить огромные экономические контрасты, например, между бедной крестьянско-помещичьей Андалузией и промышленно-развитой и благополучной Каталонией. В XIX веке Испания прошла через две кровавые гражданские войны — 1833-1840 и 1870-1876 годов. Карлисты, названные так по имени своего претендента на престол, Дона Карлоса, оспаривали законность правящей королевской ветви и в своей борьбе были беспощадны: всех пленных убивали и использовали жен и дочерей противника в качестве живого щита. Их поддерживали Католическая церковь и крестьяне Северной Испании. Карлисты воевали за восстановление инквизиции, уничтожение либералов и масонов. В своей борьбе против века машин они разрушали железные дороги и газовые фонари, как Дон Кихот, боровшийся с ветряными мельницами. Свое движение они

293

характерно называли не партией, а коммунионом, труднопереводимое слово, которое можно перевести и как община, и как причастие, и как приобщение.

В самом конце XIX и начале XX столетий модернизованный карлизм выступал за децентрализацию и ограничение абсолютизма в стиле просвещенного деспотизма, но и с намеками на корпоративность. По их схеме власть короля должна быть ограничена Советом, состав которого назначается королем, но однажды, приняв его рекомендации, король обязан им следовать. Помимо Совета, который должен был исполнять как бы функцию верхней палаты, карлисты предлагали вместо парламента создать ассамблею сословий, деловых интересов и регионов, которые должны обсуждать законопроекты по корпорациям, втайне друг от друга, пока каждая корпоративная группа не вынесет своего решения, после чего, вероятно, должна была бы быть выбрана согласительная комиссия для выработки окончательного решения. Члены ассамблеи должны были предлагаться соответствующими местными учреждениями с соблюдением принципов федерализма и автономии.

«Руководящим принципом нации должно быть абсолютное подчинение папе Римскому и абсолютная преданность королю»[2]. Эту идею можно назвать протофашистской, обогнавшей даже Муссолини, с той лишь разницей, что фашизм последнего был абсолютно секулярным. Клерикализм и проповедь широкого местного самоуправления отличают карлистов и от всех форм современного тоталитаризма.

Историки говорят, что Испания вступила в XX век прямо из позднего Средневековья, даже Ренессанс в Испании ограничился почти исключительно областью искусств. Коротко говоря, представьте себе Московию XVII века без Петра Великого, вошедшую прямо в век XX. Именно так было с Испанией — у нее не было своего Петра, и она вошла в XX век прямо из XVI. Сравнения можно продолжить. Бердяев говорил, что в России политические идеи приобретают религиозно-догматический характер. То же самое английский историк

294

Бренан говорит об Испании первой половины XX века, которую он называет модернизованным средневековым государством: каждое ее общественное и политическое движение приобретало религиозные черты, даже в виде непримиримой борьбы испанских анархистов против церкви (как антирелигиозный фронт в СССР). Не пройдя через петровскую секуляризацию, Испания развивалась как церковно-подчиненное в основном эгалитарное общество, которое относилось с пренебрежением к материальному богатству и личной карьере в жизни, с сильным чувством общности и очень слабыми понятиями об индивидуальных правах и неотчуждаемости частной собственности. Героика самопожертвования, смерти, популярность побежденных в борьбе с государством или с сильными мира сего, — характерные черты испанского общества. Например, в 1910—1917 годах популярность социалистов очень выросла, когда они проигрывали одни выборы за другими, ввиду того, что либералы, находившиеся у власти, фальсифицировали результаты выборов. В 1917 году кровавое подавление стачки, организованной социалистами, вызвало немедленно бурный рост рядов пострадавшей партии. Любое движение сопротивления властям, подавленное ими, превращает поражение в победу. Это черты христианского сочувствия гонимым и обижаемым.

Чувство неприкосновенности частной собственности в Испании был ненамного крепче, чем в России. Так, в XVII веке в Испании обсуждался вопрос национализации земли, а крестьянские общины дожили в Испании до XX века, как в России. Классический испанец, по словам Бренана, скорее будет тратить свои средства на кутежи и женщин, чем вкладывать их в акции, либо посвятит жизнь своим идеалам, ведя почти аскетический образ жизни. Религиозными по духу были, например, анархические профсоюзы, которые требовали от своих членов, особенно во время забастовок, воздержание от алкоголя и посещения всевозможных увеселительных мест. Во время Гражданской войны 1936-1939 годов анархисты, захватив Барселону, занялись нравственной очисткой города — закрытием борделей, перевоспитанием проституток — и ... физическим разрушением храмов, массовыми расстрелами духовенства и монашества обоих полов. Испанский

295

анархизм был религиозно-воинствующим атеистическо-пуританским движением[3]. Одной из причин популярности и успеха анархических профсоюзов было то, что их руководители не получали зарплаты, у них не было стачечных фондов, и поэтому их забастовки были актом самопожертвования. Социалистические и католические профсоюзы платили зарплаты и материально поддерживали забастовщиков, зато популярностью они не пользовались.

Наряду с этим недавняя испанская история полна жестокостей, насилия, кровопролитий и террора как со стороны левых, так и правых движений. В абсолютистском мышлении испанца не было места диссидентству. Как и его далекий русский собрат, испанец считал, что существует только одна правда, и поэтому не может быть места человеку, исповедующему другие идеи. Такой человек рассматривался как еретик, опасность которого в том, что он может заразить своей ересью другого[4]. Поэтому он должен умереть, а быть убитым за идею — честь, а не позор. Во всем этом можно проследить диалектику, с одной стороны, тоталитаризма, а с другой, противоядия таковому, ибо если господствует своеобразное безразличие к смерти и популярность гонимых и побеждаемых, то захватившие власть изначально обречены. В этой национальной характеристике, возможно, и кроется главная причина иссякания диктатур в истории Испании, например диктатуры генерала Примо де Ривера (1923-1930) и даже генералиссимуса Франко, которая хотя и длилась 39 лет — с 1936 до 1975, — однако черты тоталитаризма в ней иссякли лет за 20 до физической смерти диктатора.

Итак, мы подошли к испанской Гражданской войне. Все началось, можно сказать, со сложения карлистами оружия в начале XX века, когда типично по-испански все жестокости гражданских войн были забыты, и карлистские офицеры

296

были приняты в испанскую армию в сущем чине. В результате в 1922 году было по генералу на 100 солдат и по офицеру на 6 солдат. Насколько обременительно для государственной казны была такая масса офицеров, говорит то, что в 1936 году, когда началась Гражданская война, у Испании не было ни одного танка. Чтобы как-то существовать в век профсоюзов, испанское офицерство организовало собственный профсоюз и занялось частным предпринимательством: захватило монополию на строительство дорог, а затем брало плату с людей, пользующихся этими дорогами, продавало оружие марокканцам, против которых Испания вела войну. При всей нищете и коррупции испанский офицер помнил, что он принадлежит к благородному ордену, который не так давно распоряжался политиками и долг которого — защищать отечество от коррумпированных политиков и особенно от всевозможных интернационалистов-безбожников.

Последствия поляризации испанского общества в годы Первой мировой войны и экономический кризис, безработица, вызванные спадом спроса на продукцию испанской военной промышленности, привели к росту политического терроризма справа и слева. Так, в одной Барселоне между 1919 и 1923 годами было убито 700 человек. За 20-летний послевоенный период[5] было убито три премьер-министра. В такой атмосфере под давлением армии король назначил в 1923 году генерал-губернатора Каталонии Мигеля Примо де Ривера диктатором страны. Первые 3 года его власть была популярна, но его непоследовательность, многословные декреты, противоречащие один другому, которые сам же не соблюдал, его длительные уединения в каком-нибудь деревенском особняке без телефона и какой-либо связи с центром, но с вином и женщинами, и наконец политика жесткой централизации, в том числе лишение Каталонии автономии, что настроило против него каталонцев, а подавление гражданских свобод повернуло против него либералов, — все это заставило его уйти в отставку в 1930 году. Последней попыткой де Риверы удержаться у власти было создание им некоего Патриотического союза — имитации итальянской фашистской партии. Но

297

из этого ничего не вышло: де Ривера был недостаточно жесток и последователен, чтобы эффективно подавить оппозицию. В результате почти каждая партия (а они были вне закона) обзавелась своими военизированными формированиями, и уйти в отставку его заставили все общественные силы — от либералов до генералов: первые — из-за подавления гражданских свобод, последние — из-за неэффективности его диктатуры.

В 1931 году король был вынужден допустить муниципальные выборы. Армия на этот раз не вмешивалась, поскольку была в оппозиции к королю и диктатуре генерала Беренгуэра, сменившего де Ривера, и победа досталась республиканцам, которые заставили короля отречься от престола. Правление республиканцев страдало от тех же недостатков, что и Веймарская Германия. Та же проблема с многочисленными миниатюрными партиями и пропорциональным представительством. У власти были центристы, положение которых было еще менее стабильно, чем в Германии, ибо средний класс, на который опиралось правительство, был незначительным количественно и мало влиятельным. Прагматизм и отсутствие определенных идеологических установок центристских партий были чужды идеологизированным испанцам. Не могли республиканцы улучшить и экономическую ситуацию, катастрофически пострадавшую от всемирной Великой депрессии. Чтобы как-то стабилизировать политическую ситуацию, правительство провело новый мажоритарный избирательный закон англо-американского образца, но, поскольку в Испании не было крупных партий, для выборов составлялись блоки, как в постсоветской России. В результате количество мест в парламенте у блока правых сил на выборах 1933 года значительно превосходило пропорцию голосов избирателей, поданных за него, благодаря тому, что социалисты отказались войти в общий блок с республиканцами. В результате правого засилия в парламенте центристское правительство вынуждено было предоставить ряд важных министерских портфелей крайне правым, в том числе клерико-фашисту Роблесу, главе католической партии Народное действие, который привлек ряд мелких католических партий, включая весьма многочисленную Католическую молодежную организацию,

298

переименовав возглавляемое им движение в Конфедерацию автономных правых сил — СЭДА в ее испанском акрониме. Как и прочие фашистские партии, у СЭДА была программа умеренных социальных реформ, но провести ее не удалось, поскольку финансировали ее в основном помещики. Более того, под давлением последних Роблесу пришлось возвратить помещикам земли, недавно у них отобранные в пользу крестьянских общин. Это вызвало взрыв терактов анархистов. В 1935 году правительство ответило отправкой в тюрьмы более 40 тысяч социалистов и рабочих активистов. По стране прокатился клич: «Долой республиканцев, они хуже диктатуры де Ривера!». Правительство вынуждено было объявить новые выборы в 1936 году.

Тем временем VII и последний конгресс Коминтерна в 1934 году отменил постановление 1928 года, запрещавшее коммунистам входить в коалиции с другими партиями. На этой основе в Испании к выборам 1936 года был сформирован Народный фронт, состоявший из коммунистов, анархистов и социалистов разных мастей. Этот блок набрал всего на 700 тысяч голосов больше правых, центр же в условиях обостренной идеологизации рассыпался, набрав менее полумиллиона голосов. Если в прошлых выборах мажоритарная система подвела левых, то сейчас, наоборот, Народный фронт получил в два раза больше мест в парламенте, чем правые. Его главным избирательным козырем было обещание амнистии всем политическим заключенным. Анархисты, верные своей позиции неучастия в правительствах, проголосовав за Народный фронт, в коалицию не вошли. Таким образом, количественно незначительная компартия оказалась в коалиции единственной организованной и централизованной силой, устремленной к захвату власти. Получив 16 мест в парламенте, что примерно в 4 раза превосходило ее пропорцию в блоке партий Народного Фронта, она сразу стала играть роль в коалиции, совершенно не соответствовавшую даже этом количеству своих депутатов. Затем социалисты вручили компартии свое молодежное движение, численность которого увеличила компартию чуть ли не в 40 раз.

Ненамного крупнее коммунистической была и новорожденная фашистская партия, так называемая Испанская Фаланга,

299

созданная и возглавленная юным аристократом Хосе Антонио Примо де Риверой, сыном покойного диктатора. Он провозгласил программу синдикалистского общества, очень близкую программе итальянских фашистов, но в отличие от последней, в ней была графа об уважении Католической церкви. Утопической целью Фаланги было воссоздание Испанской империи (возможно, и с присоединением Португалии). Ко времени выборов 1936 года в партии было всего 25 тысяч человек в основном моложе 21 года, многие из которых состояли в террористических военизированных соединениях партии, нередко привлекая для этого уголовников. На выборах за нее проголосовало всего 40 тысяч избирателей, и сам де Ривера потерял место в парламенте, которое занимал с 1933 года. Монархисты аплодировали действиям фалангистов против левых и в апреле передали Примо де Ривере молодежное движение СЭДА, так называемое Народное движение молодежи, чем, как и в вышеуказанном случае с компартией, многократно увеличили численность Фаланги. Укрепившись численно, Фаланга начала добивать остатки СЭДА: моторизованные банды фалангистов расстреливали на улицах журналистов, судей — всех, кто смел выступать против них.

А победившие социалисты начали расправляться с правыми. 13 июля 1936 года они убили лидера монархистов Кальво Сотэло. Через трое суток генерал Франко, главнокомандующий испанскими войсками в Марокко, поднял восстание против правительства Народного фронта. Гитлер и Муссолини предоставили самолеты для переброски испанских войск из Марокко в центр страны. 18 июля правительство начало вооружать население. Началась Гражданская война, длившаяся до 1939 года и унесшая около одного миллиона жизней. Победителем вышел Франко, что совсем не значило победы фашистов, как обычно утверждают советские источники дезинформации. Во-первых, в первые же дни арестованные социалистами де Ривера и все остальные руководители Фаланги, а также многие монархические деятели были расстреляны, но де Ривера накануне своей гибели сумел передать послание к Франко с заверением полной поддержки со стороны Фаланги правого восстания. Уничтожение руководителей Фаланги создало ситуацию, в которой Фаланга стала партией без руководства,

300

а Франко — вождем без партии. Франко, типичный военный с традиционными правыми взглядами, никогда не был фашистом или вообще каким-либо идеологом, но он понимал, что для победы в Гражданской войне необходима идеология. Вот он и приручил обезглавленную Фалангу. Генеральным секретарем ее он назначил своего шурина Района Серано Суньера, который тоже никогда фашистом не был. Причем к названию партии было прибавлено словечко «традиционная», этим как бы ликвидируя ее революционность, радикализм.

Франко умело использовал некоторые элементы программы Фаланги, например, провел реформу трудового права по этой программе, в значительной степени повторяя «реформы» Муссолини, с небольшой степенью успеха для рабочих. Победа Франко досталась не только благодаря помощи нацистской Германии и Италии, но в гораздо большей степени благодаря развернутому в лагере республиканцев большевистскому террору. В страну были ввезены кадры ГПУ-НКВД, которые боролись не столько с франкистами, сколько с троцкистами и анархистами. По мере их действий все более широкие слои населения начали понимать, что на самом деле речь идет не о спасении республики, а об установлении коммунистической диктатуры. Что касается лагеря Франко, то самые большие потери в Гражданской войне понесла Фаланга, что неудивительно, поскольку она состояла сплошь из молодежи. Таким образом, к концу Гражданской войны от Фаланги оставались буквально рожки да ножки.

Хотя после победы Франко единственной легальной партией стала Фаланга, в первом правительстве Франко из 10 членов только один был фалангистом, весьма липовым притом, а именно тот же Суньер, державший ее на привязи. Деидеологизированная и полностью прирученная Фаланга теперь состояла из государственных чиновников, полуинтеллигентов, профессионалов, некоторых помещиков и массы бывших социалистов и бывших анархистов. Это был в основном тот же контингент, что составлял и компартию, с той лишь разницей, что у коммунистов требовались дисциплина и подчинение генеральной линии, а у Франко за названием «фалангист» ничего не стояло, кроме лояльности по отношению к вождю.

301

Режим Франко был типичным примером жесткой военной диктатуры. Известно, что в первые 5—10 лет после окончания Гражданской войны террор Франко унес значительно больше жертв, чем погибло в Гражданской войне. Но что Франко руководствовался прагматикой, а не какой-то программой уничтожения целых слоев населения во имя какой-то идеологической утопии, показывает то, что, когда в конце 1940-х — начале 1950-х годов он почувствовал стабильность в стране, он приступил к постепенной либерализации режима. Сначала в области экономики, способствуя развитию рыночной экономики, приглашая иностранных инвесторов, развивая туризм. Этим он открыл границы и своим гражданам, и иностранным, за чем неизбежно началась и либерализация политическая. Еще в 1947 году Франко объявил, что после его смерти в стране будет восстановлена монархия. Передачу трона он готовил внуку Альфонса XIII. Интересно, что он обеспечил будущему королю воспитание в духе конституционной монархии и демократии. Следовательно, как классический военный диктатор он рассматривал диктатуру как временное явление, выходящее за рамки законности и допустимое только как крайняя мера для спасения отечества от коммунистической угрозы. Другое дело, что он сам все же оставался у власти до своей смерти. Тут уже действовала инерция власти, соблазняющая и увлекающая ее носителя.

Подводя итоги франкизму, следует заметить, что:

— во-первых, режим Франко был не фашизмом, а жесткой, но прагматической диктатурой, прагматизм которой открывал ее возможности эволюции и изменений;

— во-вторых, его власть опиралась на Католическую церковь и традиционный консервативный истеблишмент. Модернизация страны была одним из краеугольных факторов легитимизации режима Франко, что заставило его открыть страну иностранным капиталовложениям, вместе с чем пришла необходимость расширения свобод коммуникаций, въезда и выезда из страны как для иностранцев, так и для испанцев;

— в-третьих, с либерализацией Римско-католической церкви при папе Иоанне XXIII последовала аналогичная либерализация испанского католического истеблишмента. Испанская церковь начала поддерживать рабочие стачки и сопротивление либеральной интеллигенции крайностям диктатуры.

302

Так, режим начал терять один из главных слонов, на которых он держался;

— в-четвертых, с индустриализацией и модернизацией страны испанская элита была вынуждена перейти к новым областям деятельности, входить в контакт с иностранцами из демократических государств, посылать своих детей на учебу за рубеж, чтобы подготовить их к мировым рыночным отношениям;

— в-пятых, монархисты, обнадеженные наличием молодого, современно образованного претендента на престол, начали оказывать давление на правительство в пользу очистки его и государственной политики от остатков фалангизма;

— и наконец смерть диктатора, коронация юного монарха, который не нес вины ни за грехи своего деда, ни за террор Фаланги и Франко в эпоху Гражданской войны, завершили процесс превращения Испании в современное демократическое государство.

Но все ли так прекрасно, не пришлось ли Испании расплачиваться за переход к демократии? Да, пришлось. Испания утеряла свою патриархальность. Вряд ли о сегодняшней Испании можно сказать то, что мы говорили в начале этой главы. Там теперь борются за власть политические партии так же, как и в любой другой секулярной демократии. Со свободой от цензуры в страну нагрянул шквал сомнительной литературы. Рухнула органическая связь страны и ее общества с церковью, с христианскими ценностями. И сегодняшняя Испания — одно из самых нравственно распущенных обществ Запада. Правда, то, что раньше делалось тайно и прикрывалось лицемерным внешним благочестием, теперь совершается явно. За все приходится расплачиваться. Соседство добра и зла в этом мире неизбежно. Разница в том, что при диктатурах общество пытается диктовать человеку, что делать и что не делать. В демократическом обществе личность рассматривается как самостоятельное существо, способное само выбирать между добром и злом.

303

Аннотированная библиография

Biddiss, Michael D. Father of Racist Ideology: the Social and Political Thought of Count Gobineau. N. Y., Weybright & Talley, 1970. Книга об «отце» нацистского расизма, французском графе Гобино, жившем в XIX веке, который утверждал неравенство рас, ставил арийскую расу (то есть прежде всего германцев) выше всех. К арийцам он относил и французскую аристократию, которая якобы произошла от германских франков, в то время как французские низшие классы являются потомками латинян и кельтов и потому стоят несравнимо ниже германцев.

Brenan, Gerald The Spanish Labyrinth. Cambridge University Press, 1964. Бренан прекрасно знает Испанию, понимает и любит ее «душу» и умеет передать это читателю. Подзаголовок книги вполне справедливо гласит, что суть книги: «Изложение социальной и политической подоплеки Испанской гражданской войны». Русский читатель найдет в книге много общего между русским и испанским характерами и между русскими и испанскими революциями с их максимализмом и крайней жестокостью, сосуществующими с отсутствием злопамятности.

Derfler, Leslie An Age of Conflict. Readings in Twentieth-Century European History. N. Y., Harcourt Brace, 1997. Сборник статей и отрывков по основным темам европейской истории XX века из сочинений 45 авторов. Тут и международно-известные историки, и политики всех направлений мысли, включая Льва Троцкого и коммуниста Роя Медведева, левых промарксистских и гегельянских детерминистических историков — фон Лауэ, Джерри Хоф, Исаак Дойчер, и таких непредвзятых серьезных историков, как Джордж Кеннан, Карл Фридрих, Доминик Ливен и пр. Ценность его в том, что он дает возможность читателю ознакомиться с множеством различных толкований исторических событий и, сопоставляя их, сделать свои выводы.

Eubank, Keith The Road to World War II. A Documentary History. N. Y. Thomas Crowell Co., 1973. Подробная история Европы с 1918 по 1939 год в контексте рассмотрения факторов, приведших ко Второй мировой войне. Автор посвящает отдельные главы Гитлеру, Муссолини, Лиге Наций и Чехословацкому кризису, пакту Молотова—Риббентропа как главным факторам, приведшим к войне. К каждой главе приложены полностью или в отрывках соответствующие документы.

304

Greene, Nathaniel From Versailles to Vichy. N. Y., Thomas Crowell Co., 1970. Краткая политическая история Франции между войнами. Рассматривает, в частности, тоталитарные течения фашизма и коммунизма, провал Народного фронта накануне Второй мировой войны, причины нравственной слабости Франции, приведшей к национальной катастрофе 1940 года и временному режиму фашизма. Kennan, George From Prague after Munich. Diplomatic Papers, 1938-1940. Princeton University Press, 1968. Автор — один из самых выдающихся и образованных американских дипломатов, русист по образованию, профессор Принстонского университета, в этой книге собрал свои отчеты в американский Госдепартамент из Праги после предательства Чехословакии западными державами в Мюнхене в 1938 году.

Revel, Jean Francois The Totalitarian Temptation, (перевод с французского). N. Y, Doubleday & Co., 1977. Стилистически беспрекословно написанное, решительное осуждение тоталитаризма. Единственный недостаток книги — это слишком ярко выступающая «партийность» автора, пытающегося доказать (не слишком убедительно), что социализм не виновен в тоталитаризме, который является искажением социализма.

В Норвегии это был печально известный Квислинг. Во время голода в СССР 1921-1922 годов он возглавлял норвежскую миссию помощи голодающим, женился на русской. Под впечатлением большевистского террора он стал не просто антикоммунистом, но явно и антиславянином, создав и возглавив нацистскую партию Норвегии. После войны был расстрелян по приговору норвежского суда, и его имя стало нарицательным, обозначающим прислуживание врагу.

Brenan, Gerald The Spanish Labyrinth. Cambridge U. Press, 1964, p. 213.

Сравни с «атеистическим монахом», как Булгаков называет русского интеллигента-радикала.

Это сравнимо с писаниями, например, Иосифа Волоцкого (XVI век) о том, что если людей подвергают смертной казни за убийство тела, то тем более подлежат смерти еретики, убивающие душу.

После Первой мировой войны.

305

Для Ленина обладание властью, всеохватывающей, тотальной властью, было, несомненно, высшей и главной целью своего существования. Его всевозможные маневры, включавшие обман и подвох, устройство искусственных расколов, — все во имя полной власти, хотя бы над небольшой кучкой своих последователей, но, главное, чтобы власть его была над ними полной. Во имя власти он жертвует «чистотой» марксистской революционной теории, сначала заменив идею стихийной революции пролетарских масс ткачевской идеей переворота, совершаемого группой профессиональных революционных «интеллигентов», а затем решив вовлечь в революцию и крестьянские массы, которые Маркс сбрасывал со счетов как потенциальных собственников. Наконец Ленин пошел на переворот в стране, где более 80% населения были крестьяне, в то время как Маркс говорил о возможности социалистической революции только в условиях количественного преобладания промышленных рабочих, к тому же профессиональных рабочих, а не вчерашних крестьян, все еще связанных пуповиной с деревней, каковых среди русского промышленного пролетариата было подавляющее большинство. Не остановило его от захвата власти и предупреждение Каменева с Зиновьевым, что большевики как партия незначительного меньшинства населения страны сможет удержаться у власти, только потопив страну в крови.

306

Во всех действиях и писаниях Ленина мы видим, таким образом, некий симбиоз практицизма, пренебрежения доктриной, казалось бы, с явным фанатизмом. Фанатизмом власти. Но во имя чего, если теория, доктрина уходят на задний план? По-видимому, речь здесь идет о фанатической вере в самого себя. Причем вере не рациональной — ввергая страну в кровавую гражданскую войну, Ленин не имел программы государственного устройства, если не считать демагогических лозунгов, обращенных к народу[1], выполнять которые он не собирался или, во всяком случае, всегда был готов от них отказаться, коль скоро прагматика подсказывала ему их непригодность. Из тех же прагматических соображений он принял на вооружение эсеровскую аграрную программу, которую также выполнять не собирался, во всяком случае, в эпоху Военного коммунизма, а позднее заменил ее частновладельческим НЭПом.

Известны его любимые наполеоновские слова, которыми он отмахивался от назойливых вопросов Бухарина о том, как он собирается обустраивать страну после Гражданской войны: «On s'engage et puis on voit», то есть сначала ввяжемся, а там видно будет. Одно дело, когда это говорит полководец в отношении одной определенной битвы, и совсем другое, когда с такими смутными представлениями о будущем разваливается существующее государство и ввергается в многолетнюю братоубийственную войну![2] Неслучайно именно во время Гражданской войны Ленин вдруг впадает в утопические грезы. Мы имеем ввиду его единственное утопическое произведение «Государство и революция», написанное в 1917 году и опубликованное в 1918. Скатанное в значительной степени с «Утопии» Томаса Мура, оно обещает начало отмирания государства чуть ли не на следующий день после победы большевиков, которое выразится в таком упрощении системы власти, что любая домохозяйка, знающая

307

таблицу умножения, сможет управлять государством, туалеты будут строиться из золота за ненадобностью его в связи с ликвидацией денежного обращения. До сих пор неясно, чем было вызвано это сочинение, так непохожее на все остальное, когда-либо вышедшее из-под ленинского пера. Возможно, оно замышлялось в качестве избирательной платформы большевиков на случай неудачи захвата ими власти в ноябре 1917 года и необходимости в будущем участвовать в выборах в качестве одной из политических партий. Как бы там ни было, нельзя не заметить схожести утопических обещаний «Государства и революции» с социальной политикой так называемого Военного коммунизма, когда денежное обращение было фактически ликвидировано и заменено распределительной системой пайков, основанной на делении населения на категории — от заводских рабочих, партийных деятелей и военных, получавших наиболее высокие пайки, до буржуазии, царских чиновников и духовенства, получивших статус лишенцев, обрекавшихся на голодную смерть нормами, абсолютно недостаточными для поддержания жизни. Частная торговля преследовалась Чрезвычайной комиссией по борьбе со спекуляцией и контрреволюцией. Историки спорят до сих пор о том, был ли Военный коммунизм единственной попыткой Ленина осуществить в одночасье коммунистическую утопию в соответствии с вышеупомянутым его сочинением, или это было вызвано необходимостью мобилизации всех жалких ресурсов страны для ведения Гражданской войны? Казалось бы, последнее было гораздо более в духе Ленина, чем первое. Но в таком случае, почему велась такая ожесточенная борьба, вплоть до смертной казни за обмен мешка муки на какое-нибудь золотое кольцо с единственной целью — выжить? Ведь Ленин доходил до того, что требовал уничтожения пригородных садовых участков фабричных рабочих, чтобы в них не развивались частнособственнические инстинкты!

Из всего сказанного можно сделать вывод, что даже если Ленин действительно изредка предавался утопическим грезам, суть его не в этом, а в непоколебимой устремленности к власти и готовности жертвовать во имя ее всем, в том числе и любыми теориями. Так что философом Ленин не был, хотя

308

нетерпимо относился к тем, кто смел сомневаться в его философских «достижениях»[3].

Ленина и его большевиков следует считать и изобретателями террора XX века. Солженицын вполне справедливо считает зародышем концлагерной системы «Временную инструкцию о лишении свободы» от 23 июля 1918 года, которая предписывала обязательное привлечение заключенных «к физическому труду». Формальное же начало систематической структуры и политики концлагерей было положено постановлениями ВЦИК от 15 апреля и 17 мая 1919 года. Был Ленин и основоположником превентивного террора. Так, в августе 1918 года, еще до выстрела в него Фанни Каплан, Ленин телеграфирует: «Сомнительных запереть в концентрационный лагерь ... [и] провести беспощадный массовый террор»[4]. Так что пенитенциальные системы нацизма и фашизма создавались уже по ленинско-сталинскому образцу. И в этой области Страна Советов опередила весь мир!

309

Как мы уже указывали выше, Гражданская война и «экономика» Военного коммунизма вконец развалили всю инфраструктуру страны. А тут еще по стране покатились восстания. Ничто не свидетельствует так ярко о провале Белого движения, как тот факт, что массовые народные восстания начались не осенью 1919 года, когда Белая армия подступала к Туле, и ее появления в Москве ждали со дня на день, а в конце 1920 года, после эвакуации последних белых частей юга России. Волна восстаний в 1921 году охватила фактически весь земледельческий юг России, многие районы Сибири и Украину. Беда их была в разрозненности, стихийности, изолированности друг от друга и отсутствии синхронности. Самым мощным и продолжительным было так называемое Антоновское восстание на Тамбовщине, а самым травматическим для большевиков было Кронштадтское восстание тех самых матросов, которых Ленин называл красой русской революции и к которым в мае 1917 года грозился перейти, если большевистский ЦК не поддержит его идею насильственного переворота. Трения между большевистским руководством и кронштадтскими моряками восходят еще к весне 1918 года, когда анархически настроенные моряки сопротивлялись большевистской централизации, лишившей их самоуправления. Моряки сочувствовали восстанию левых эсеров в Москве в июне 1918 года, считали Брест-Литовский мир предательством революции. Но они, как и другие левонастроенные элементы, в том числе и внутрипартийная оппозиция, смирились с требованиями режима Гражданской войны.

Конец войны с белыми, во-первых, снял вышеуказанные самоограничения, во-вторых, дал возможность многим военнослужащим, в том числе и морякам, побывать на родине, в селах российской глубинки. Тот результат большевистской власти, с которым они там столкнулись воочию — голод, террор, ограбление крестьянства продразверстками, — явился, быть может, главным толчком к восстаниям, среди которых Кронштадтское было далеко не первым. Это заставило Ленина перейти к политике кнута и пряника. Пряником станет НЭП, неожиданно объявленный на X съезде РКП (б), а кнутом — кровавое подавление Кронштадтского восстания. Что касается Антоновского и других крестьянских восстаний, то

310

время для объявления НЭПа было самое подходящее: нэповская замена продразверсток продовольственным налогом и возвращение земли в индивидуальное владение[5] вызвало немедленный спад крестьянских восстаний — крестьяне спешили на поля, теперь опять свои, как они ошибочно думали. Самое значительное из этих восстаний, Антоновское, окончательно раздавлено не было до 1922 года, причем маршал Тухачевский, возглавлявший карательные отряды, использовал ядовитые газы для уничтожения крестьянских повстанцев, ушедших в леса. Выжигались целые села, и поголовно истреблялось их население.

Но вернемся к X съезду, в март 1921 года. Как мы уже сказали, многие коммунисты, не говоря уж о некоммунистах, ожидали, что с концом Гражданской войны будет восстановлена хоть какая-то социалистическая демократия. Известно, что Ленин получал много писем от коммунистов с вопросами, почему не восстановлена свобода печати и партий. Одно такое письмо, от коммуниста Мясникова, было даже опубликовано в советской печати, как и ответ Ленина на него, в котором Ленин отвечает, что свобода слова и печати обернется свободой для контрреволюции[6]. Что может быть более откровенным признанием узурпаторства компартии? В партии назревал глубокий кризис. Несмотря на гонения и террор в стране все еще полулегально существовали партии меньшевиков и эсеров. Причем провал Военного коммунизма — к 1921 году промышленное производство страны чуть превышало 25% довоенного уровня, сельское хозяйство было тоже в развале, — всеобщая нищета и террор способствовали росту уважения к упомянутым двум партиям даже со стороны рядовых коммунистов, особенно промышленных рабочих, в большинстве своем состоявших в профсоюзах, руководимых меньшевиками. На IX партсъезде в 1920 году Зиновьев заявил,

311

что более 90% членов профсоюзов настроены антикоммунистически. Как пишет Шапиро, наступила пора либо легализации социалистических партий, либо их полного уничтожения. Большевики избрали последнее. В течение 1920—1922 годов все меньшевистские профсоюзные деятели были арестованы и частично постепенно ликвидированы, частично высланы за рубеж. Вне профсоюзного прикрытия меньшевистских организаций уже не было давно. Что касается эсеров, то эта партия была официально запрещена после суда над эсеровским руководством в 1923 году, закончившегося смертными приговорами, замененными ссылкой в Соловецкий концлагерь, где в течение последующих нескольких лет они были физически уничтожены под разными предлогами. Вот в такой обстановке и собирается X съезд. Ленинским замыслом этого съезда было положить конец разногласиям в партии, конец внутрипартийной оппозиции. С этой целью Зиновьев разослал инструкцию в партийные организации выбирать делегатов на съезд по фракционному признаку. На съезде Ленин заявил, что республика находится в опасности и в этих условиях существование фракций недопустимо. В связи с этим была принята навязанная Лениным резолюция «О партийном единстве», запретившая раз и навсегда фракционность и какую-либо критику решений, принятых партийным руководством. Главными объектами нападок со стороны Ленина и его центристской Платформы десятерых были так называемая Рабочая оппозиция, возглавлявшаяся Шляпниковым и Мясниковым, и близкая к ним фракция Демократического централизма, руководимая Александрой Коллонтай. «Рабочая оппозиция» стояла на том, что поскольку советская власть называет себя пролетарской диктатурой, то рабочие через свои профсоюзы должны участвовать в управлении страной, во всяком случае, управляя ее экономикой и промышленностью. Ленин обвинил фракцию в синдикализме, демагогически утверждая, что в социалистическом государстве не может быть групповых монополий, — вся власть и все его хозяйство являются всеобщей собственностью, а не уделом того или иного профсоюза. Ленин попытался изгнать из партии членов «Рабочей оппозиции» — такова была его «благодарность» Шляпникову, который возглавлял

312

большевистское подполье в России во время Первой мировой войны, сохранив партию для Ленина, находившегося в нейтральной Швейцарии! Популярность Шляпникова была слишком велика на тот момент, и попытка Ленина изгнать его и остальных членов «Рабочей оппозиции» из партии не удалась.

Второй ленинской резолюцией, принятой съездом, было объявление «Новой экономической политики» — это и был «пряник» после кнута в отношении фракций. Ленину удалось легко протолкнуть свои резолюции из-за угрозы слева — со стороны фракции Троцкого, требовавшей немедленно приступить к приготовлениям к мировой революции, для чего всю страну надо превратить в концлагерь: крестьяне и рабочие будут сгоняться на работу под дулами ружей, жить в казармах, получая лишь пропитание и необходимую одежду, — все остальное — на мировую революцию. С другой стороны, шло кровавое подавление восстаний — Кронштадтского и других — с помощью многих делегатов съезда, отправившихся в качестве пропагандистов и комиссаров, так что резолюция о НЭПе принималась при далеко неполном составе, а также в условиях угрозы подъема антибольшевистских сил, уступкой которым и был НЭП.

В заключение об этом съезде можно смело сказать, что на нем Коммунистическая партия из авторитарной превратилась в тоталитарную, заложив начала тоталитаризации всей страны. На этом съезде Ленин завершил многолетнее выкраивание партийного костюма под себя, но — не предполагая того, — сшил он этот костюм для Сталина.

Страна, однако, не заметила угрозы для себя в том, что произошло на съезде.

Коммунистическая партия воспринималась как кучка узурпаторов, и ее внутренняя жизнь и всякие резолюции внутрипартийного характера никого не интересовали. Что страна заметила и чему обрадовалась — это Новой экономической политике, допущению частного хозяйства и ограниченного частного предпринимательства. Интеллигенция воспряла, особенно в связи с разрешением создавать товарищеские издательства, журналы, писательские и научные объединения, частные школы и институты. «На радостях» возникло движение «Смена Вех» как за рубежом,

313

в эмигрантских центрах, так и в России. Сменовеховцы утверждали, что введение НЭПа свидетельствует об отказе Ленина от коммунистической утопии. Как человек умный, он понял, что коммунизм — это бред, и теперь в России закладываются основы нормального прагматического государственного строительства. Естественно, после всех ужасов низового террора и развала всей инфраструктуры стране необходима сильная власть, которая по мере нормализации и успокоения будет развиваться в сторону правового государства. Российская интеллигенция, которая в своей массе бойкотировала советскую власть времен Военного коммунизма, теперь не только была готова к сотрудничеству с нею, но и призывала эмигрантов возвращаться домой и включаться во всеобщее дело восстановления страны. Ленину такой миф был на руку, ему нужны были «буржуазные спецы». Правильно писала Надежда Мандельштам, что НЭП, таким образом, явился самым большим обманом, на удочку которого поймалась русская интеллигенция, на свою голову не заметившая тоталитаризации партии, которая рано или поздно должна охватить и всю страну. Однако подлинное лицо ленинизма не заставило себя долго ждать — в 1922 году арестовываются и высылаются за рубеж сотни самых выдающихся ученых гуманитариев так называемого «идеалистического направления», то есть немарксисты, среди них и большинство авторов сборника 1909 года «Вехи». Схожесть названий «Вехи» и «Смена вех» не случайна. И те, и другие выступали против радикализма. Веховцы призывали к осторожному сотрудничеству с правительством в тех областях, где правительство способствует положительным процессам в обществе. Веховцы предупреждали против идеализации народа, против натравливания народа на насилие. Сменовеховцы в то время были в основном левыми народниками, считавшими веховцев предателями интеллигентского народничества. Тогда они не желали терпеть весьма либерального дирижизма царской власти. Теперь, испытав на собственной шкуре, что такое власть толпы и спутав толпу люмпенов с народом, сменовеховцы готовы были принять самую жесткую диктатуру, лишь бы она их защитила от того самого народа, который они так недавно идеализировали.

314

НЭП был явно временной уступкой, вызванной во всех отношениях катастрофической обстановкой в стране. Ведь ко всему прочему был жуткий голод 1921-1922 годов, вызванный не только стихией — двухлетней засухой, которая в восточных районах европейской части России, особенно на Волге, грозила голодной смертью 30 миллионам граждан. Помимо засухи, голод был усугублен следующими факторами:

1) запасы зерна на случай чрезвычайной ситуации были съедены ничего не производившими дезертирами и красноармейцами;

2) продразверстка Военного коммунизма лишила крестьян стимула засевать свои поля, в результате более половины пахотных земель не засевались;

3) запретив частную торговлю, Ленин разрушил нормальные каналы снабжения и обмена.

Тем не менее, как только эти запреты были сняты НЭПом, началось быстрое экономическое возрождение. Что касается продуктов питания, то тут перелом наступил только после урожая 1922 года, ибо из-за засухи и недостатка семенного фонда, урожай 1921 года составлял всего лишь 43% от среднего урожая 1909-1913 годов, и если бы не помощь заграницы, особенно американской АРА (American Relief Administration), то вместо 8-10 миллионов от голода погибло бы не менее 30.

Как бы то ни было, но экономический подъем был налицо, и уже к осени 1922 года рынок был полностью насыщен продуктами питания. Хозяйский инстинкт крестьянина не был убит за три года Военного коммунизма. Почувствовав себя снова хозяевами своей судьбы, крестьяне дружно взялись за работу. Замена натурального налога денежным увеличила уверенность в том, что НЭП будет «всерьез и надолго», стимулировала рост товарного производства продуктов, поскольку крестьянам нужны были деньги, по крайней мере для уплаты налога. Быстро заработали мелкие частные предприятия, хотя частнику разрешалось иметь не более 20 наемных рабочих. В отдельных случаях национализированные крупные предприятия отдавались государством в аренду их бывшим собственникам. Однако в основном промышленность восстанавливалась гораздо медленнее земледелия: подъем крупной и особенно тяжелой промышленности

315

невозможен без капиталовложений — их не было в разгромленной стране, а инвестиции из-за границы не шли после того, как Ленин отказался расплачиваться за кредиты, полученные царской Россией. Временный характер НЭПа сказывался в искусственно назначаемых государством ценах вместо автономного рыночного ценообразования, основанного на спросе и предложении, а также в том, что не был отменен статус лишенцев. Иными словами, предприниматели, директора заводов, бывшие в прошлом их собственниками, носили статус общественных парий, не имели права избирательного голоса. Их дети были лишены права обучения в государственных учебных заведениях. То же относилось, конечно, и к семьям духовенства, дворянства, бывших царских чиновников. НЭП вызвал большую тревогу среди идейных коммунистов, а особенно молодых комсомольцев, в прошлом красноармейцев. В их глазах НЭП был изменой, предательством идей. Как кость голодной собаке, им было оставлено право оголтелой пропаганды против капиталистов, буржуазии и «попов». Так, наряду с нэповским процветанием, шла идеологическая подготовка и агитация кадров для будущей коллективизации, кадров будущих «строителей коммунизма». Психологически промышленные рабочие советского набора, то есть в значительной степени комсомольцы и коммунисты «ленинского набора» были подходящим материалом для науськиванья их против нэпманов и «кулаков». Как мы уже сказали, восстановление промышленности шло медленнее, чем земледелия, поскольку на примитивном крестьянском уровне оно почти не требует капиталовложений. Но ведь большевики пришли к власти как борцы за благополучие рабочего класса, и вдруг рабочий класс оказался более нищим, чем крестьяне. Советское правительство пыталось ликвидировать этот пробел, искусственно занижая цены на сельскохозяйственную продукцию и завышая цены на промтовары. Это привело в 1923 году к так называемым «ножницам», то есть несбалансированности цен на сельскохозяйственную и промышленную продукцию. В результате крестьянам стало невыгодно продавать свою продукцию по государственным ценам, ибо на вырученные таким образом деньги они не могли купить товары,

316

необходимые им для хозяйства и для жизни по завышенным госценам. В результате крестьяне начали сокращать площади под посевами до размера, необходимого им для личного потребления и для меновой торговли на селе (я — кузнецу хлеб, а он мне — плуг) и какого-то минимального количества продукции для продажи в городе, чтобы обрести деньги для уплаты госналога. В городах появился снова дефицит продуктов питания, очереди. А партийные агитаторы использовали это для пропаганды среди рабочих, что, мол, крестьяне-кулаки рабочий класс голодом морят и надо их уничтожить, чтобы пролетариат зажил вольготно.

Теперь вернемся к хронологии. Ленин умер в январе 1924 года, но фактически он был не у дел по состоянию здоровья уже с конца 1922. Так что споры о НЭПе и интенсивной индустриализации страны проходили уже без его участия. Левые, возглавляемые Троцким и его экономистом Преображенским, выступали за ликвидацию НЭПа и немедленную коллективизацию. Бухарин, который на X съезде перешел из леворадикального лагеря к ленинскому центру, стал горячим сторонником НЭПа, таким образом уйдя значительно вправо от Ленина, который скорее всего рассматривал НЭП как временную передышку, а не как фундамент государственного строительства.

Но вернемся к смерти Ленина, вернее, к XIII партсъезду, созванному вскоре после его смерти, на котором должен был решиться вопрос о «престолонаследии».

Как известно, за несколько месяцев до смерти Ленин в промежутках между инсультами, когда к нему возвращалась речь, надиктовал своей секретарше несколько записок, которые известны как ленинское завещание. Больше всего поражает в этих записках то, что «великий вождь пролетариата» среди всех своих соратников не нашел ни одного кандидата, которого он счел бы способным возглавить созданное им государство. Это, с одной стороны, еще одно подтверждение невероятного самомнения «вождя», считающего, что никто

317

ему и в подметки не годится. С другой стороны, это «безвождие» — результат ленинской же стратегии. Вспомним учиненный Лениным искусственный раскол на II партсъезде в 1903 году, когда он зачисляет в меньшевики всех тех, кто мог бы стать его конкурентом в партии или, во всяком случае, отказался бы быть послушной пешкой в его «партии нового типа[7]. Вот его характеристики своих ближайших сподвижников: Зиновьеву и Каменеву доверять нельзя, поскольку они накануне Октября выступили в печати против готовившегося переворота; Троцкий слишком дерзок и высокомерен, не считается с мнениями других; Бухарин наиболее популярен в партийных рядах и к тому же крупнейший теоретик марксизма, но слишком увлекается теорией и слаб в диалектике. Тут стоит остановиться. Что Ленин считает слабостью в диалектике? Ведь «прелесть» диалектики в том, что с ее помощью можно «доказать», что черное — на самом деле белое, и наоборот. Как в 1936 году Сталин заявит, что в стране происходит отмирание государственности посредством ее укрепления, а те, кто этого не понимает, изрек Сталин, не знают диалектики.

Итак, перечислив недостатки Пятакова и других, о Сталине Ленин говорит, что это исключительно трудолюбивый работник, отличный администратор, обладающий исключительными руководительскими способностями, но в качестве верховного вождя страны Сталин опасен, так как он груб и потому может вызвать раскол в партии. И вот, на съезде, на особом закрытом совещании, на котором присутствовали только партийное руководство и губернские первые секретари,

318

было вслух зачитано все ленинское завещание. Сталин заявил о своей готовности уйти в отставку. Но это было отвергнуто единогласно. Так же единогласно было принято решение оставить Сталина генсеком в триумвирате, состоявшем из него, Зиновьева и Каменева. Сегодняшний читатель удивится: неужели и Троцкий, и Бухарин голосовали за Сталина? Почему? Ну, во-первых, потому, что Политбюро было осиным гнездом, в котором все друг друга подсиживали. Все ненавидели Троцкого и завидовали его организаторским, ораторским и литературным талантам. Все они рвались в трибуны, теоретики марксизма, и никому не импонировала работа Сталина — секретаря, бюрократа, ответственного за кадры. Сталин не состоял ни в одной внутрипартийной группировке, был приемлем всем. Что касается ленинской оценки Сталина как грубияна, то сам же Ленин всегда издевался над «буржуазной моралью» интеллигентов. Большевистский положительный герой был грубым, безжалостным, прямолинейным. Кроме того, всем был известен источник ленинской критики в адрес Сталина: во время предпоследнего инсульта у Ленина Сталин решил, что он уже в себя не придет, и нахамил жене Ленина — Крупской. Когда Ленин пришел в себя, Крупская пожаловалась Ленину, тот потребовал, чтобы Сталин извинился, и, кажется, тогда произнес свои известные слова, что оскорбление своей жены он считает оскорблением себя, чего он никогда не прощает. Таким образом, партийцы явно решили, что это критика больного, умирающего человека, не владеющего своими нервами, и обращать на нее внимания не стоит. Что касается угрозы раскола партии, то ведь львиную долю своей политической жизни Ленин посвятил именно устройству расколов в партии!

Так начался последний этап восхождения Сталина на Олимп тотальной власти. Для окончательной победы ему надо было опереться на левый или правый фланг партии. Сталин правильно рассчитал, что, поддерживая правых, он получит в союзники крестьянство, нэпманов и интеллигенцию. Это даст ему надежный тыл, позволяющий развернуть внутрипартийную борьбу за власть. Так он становится другом Бухарина и сторонником его лозунга: «Обогащайтесь!», обращенного к крестьянам. При активной поддержке Бухарина,

319

Рыкова и прочих правых коммунистов Сталин расправляется с Троцким, через свои кадры (ведь Сталин заведовал кадрами уже с 1922 года, расставляя всюду своих людей, обязанных карьерой «лично тов. Сталину») добивается снятия Зиновьева с поста первого секретаря Ленинградской парторганизации, а Каменева с того же поста в Москве — оба они были умеренно левыми. Не подозревая о печальном конце, который заготовлял для них Сталин, Троцкий выпустил в конце 1924 года книгу своих эссе под названием «1917, уроки Октября» с выпадами против Зиновьева и Каменева за их измену Ленину в октябре 1917 года. Зиновьев и Каменев теперь требовали изгнания Троцкого из партии. Но Сталин выступил миротворцем. Мы все прошли через сомнения в том году, сказал Сталин и признался, что сам в мае 1917 был против насильственного захвата власти большевиками, и зловеще добавил: «Если мы отсечем одну голову сегодня, завтра полетят десятки голов». После этого Троцкий становится в партии неким заложником Сталина. Разоружив Троцкого, Сталин теперь повел кампанию против Зиновьева и Каменева за их оппозицию призыву Бухарина к крестьянам обогащаться.

Тем временем для будущей борьбы против правых Сталин производит так называемый Ленинский набор в партию — принимается 200 тысяч, в основном молодых рабочих и ветеранов Гражданской войны, людей почти без образования, но привыкших беспрекословно подчиняться начальству — ведь многие из них были приучены к дисциплине не только в Гражданской войне, но еще и в регулярных войсках Первой мировой войны. В это же время Сталин вводит институт кандидатства в партию — кандидат должен был доказать свою верность партии беспрекословным выполнением любых заданий парторганизации, часто пребывая в таком подвешенном состоянии несколько лет, пока его не принимали в партию. Все это выковывало партию «еще более нового типа», чем у Ленина — автоматов-исполнителей воли начальства.

На XIV съезде партии в 1925 году выступила открытая оппозиция Сталину, возглавляемая Зиновьевым и Каменевым, которые заявили, что Сталин — склочник и неспособен возглавлять партию, вызывая в ней расколы. На этом съезде уже преобладали птенцы сталинского гнезда — партаппаратчики,

320

расставленные Сталиным на руководящие посты на периферии между 1922 и 1925 годами. Они устроили Сталину овацию, впервые провозгласив его вождем. В 1926 году Зиновьев был исключен из Политбюро и заменен шестью сталинцами. А ОГПУ к месту и ко времени обнаружило и предало гласности частное письмо одного члена бывшей Рабочей оппозиции, в котором он выступает за привлечение иностранных инвестиций. Хотя к этому же призывал Ленин еще в 1921 году, теперь на основании этого письма все оппозиционеры были расширительно обозваны уклонистами и фракционерами — последнее со времени X съезда стало для члена партии самым грозным обвинением. Паника овладела вождями оппозиции. Троцкий, Каменев и Зиновьев опубликовали покаянное письмо, признавая свою вину перед партией и испрашивая себе прощение. Зиновьев потерял пост председателя Коминтерна, а Троцкий в 1926 году был исключен из Политбюро. Троцкому при этом напомнили его слова 1924 года: «Я знаю, что невозможно быть правым против партии». Вскоре представился отличный предлог замкнуть рты оппозиции. Англия прервала дипломатические отношения с Советским Союзом из-за найденного в главной квартире британских профсоюзов якобы коминтерновской инструкции приступить к подрывной деятельности в Англии[8]. Сталин использовал этот предлог, чтобы объявить об угрозе войны с Англией, ввиду чего все виды оппозиции должны быть разгромлены.

К 10-й годовщине Октября Троцкий и Зиновьев организовали уличные демонстрации против сталинской политики, в результате чего они и их сторонники были исключены из партии за фракционизм. Покойный профессор Доналд Трэдголд блестяще суммировал идеологическую несовместимость Сталина с Троцким:

«Троцкий утверждал, что социализм не может быть построен в СССР ввиду сопротивления крестьян. Социализм может быть построен в СССР, только если произойдет восстание рабочих на Западе. Сталин утверждал, что задерживать строительство социализма до тех пор, пока восстанут

321

западные рабочие невозможно, поскольку они вряд ли восстанут в обозримом будущем. Поэтому социализм в СССР может быть построен только посредством использования крестьянства...

Троцкий был не в состоянии признать, что рабочие Запада — не коммунисты... Что русские крестьяне — антикоммунисты, Сталин не мог признать, но втащить их в коммунизм насильно Сталин мог.

В результате Троцкий пребывал в объятиях утопии, в то время как Сталин отстраивал свое правительство меньшинства, опирающееся на террор[9].

Поскольку левые были разогнаны, наступило для Сталина время ударить по правым, что он и сделает между 1927 и 1930 годами. Напомним, что споры о том, как обеспечить скорейшую индустриализацию между правыми и левыми коммунистами сводились к тому, что правые (а именно Бухарин) предлагали сбалансирование цен, импорт из заграницы товаров и машин, необходимых для сельского хозяйства, продажу их крестьянам по доступным ценам и повышение цен на продукцию сельского хозяйства, чтобы заинтересовать крестьян в наращивании производительности их хозяйств и получении максимальных урожаев. На средства, получаемые от экспорта продукции сельского хозяйства и прочего сырья, закупались бы на Западе машины и прочие средства промышленного развития страны. Фактически это была программа индустриализации царской России от Вышнеградского и Витте до Столыпина, с той только разницей, что, во-первых, марксистская идеология обкладывала бухаринский путь преградами: из-за обвинений в том, что он поддерживает кулачество, Бухарин был вынужден ограничить свой лозунг «Обогащайтесь!» середняками, частные фабрики были ограничены двадцатью рабочими. Такие ограничения ставят предел экономическому развитию, не стимулируют настоящий рост, не дают достаточного капитала для инвестиций. Во-вторых, не следует забывать, что дореволюционная индустриализация опиралась на экспортные возможности больших товарных имений, применявших самые

322

современные методы и технику. Все это было теперь не по карману советским крестьянам, даже самым благополучным, и экспорт со сравнительно небольших хозяйств даже зажиточных крестьян не шел ни в какое сравнение с потенциалом больших имений. В контексте этих реалий Сталин критиковал Бухарина за то, что его метод требует слишком длительного времени для достижения современного уровня индустриализации, которого якобы у Советского Союза нет из-за неизбежности войны с капиталистическим окружением. Для усиления последнего аргумента пришелся кстати вышеупомянутый разрыв дипломатических отношений между Великобританией и СССР.

Итак, преследуя Троцкого и троцкистов, Сталин принял на вооружение их путь раскулачивания самых талантливых и трудолюбивых крестьян, превращения остальных в колхозных рабов и терроризируя всю страну. Одновременно в качестве опоры для борьбы теперь с правыми, а фактически со всей страной, Сталин выпускает из тюрем и ссылок левых коммунистов, дает им второстепенные посты, на которых они не представляли бы для него опасности, но служили бы послушным оружием в борьбе за «подлинный коммунизм». А чтобы настроить массы против частников и крестьянства, Совет труда и обороны (СТО) выпустил в 1926 году, казалось бы, абсурдное постановление «О снижении розничных цен в государственной торговой сети на дефицитные товары». Естественно, это вызвало скупку этих товаров, которые затем перепродавались крестьянам по нормальным ценам. В результате товары исчезли в городах. Это был второй «кризис ножниц», естественно вызвавший озлобление рабочих к крестьянам и нэпманам, что и было нужно Сталину. К фактам и фикциям сталинской плановой системы мы еще вернемся. Что касается нашего обсуждения НЭПа и альтернативных методов индустриализации, то тут будут кстати крылатые слова покойного русско-британского экономиста Александра Яковлевича Ноува (Новаковского). На вопрос, был ли Сталин необходим, Ноув отвечает риторическим вопросом: а может ли раввин есть свинину? Конечно, может, но в таком случае он перестает быть раввином. Так и с индустриализацией. Конечно, был альтернативный путь свободного рынка,

323

освобождения цен и инициативы, но это был бы конец марксистско-ленинской системы[10].

Первым ударом Ленина по церкви был «Декрет о национализации земли» 8 ноября 1917 года, за которым последовал целый ряд разъяснений, что под декретом имеется ввиду и конкретная конфискация земельных угодий у церкви. Как известно, от этих угодий кормилось монашество и приходское духовенство, а также в значительной степени многочисленные церковные благотворительные учреждения, церковные учебные заведения и пр. Но самым большим ударом по церкви был ленинский декрет от 20 или 23 января (по старому стилю) 1918 года «Об отделении церкви от государства и школы от Церкви». Декрет лишал Церковь юридического статуса и прав юридического лица, в том числе права владения какой-либо собственностью. Собственно говоря, в глазах советского государства Церковь как организация из-за этого декрета прекращала свое легальное существование. Декрет признавал лишь группы верующих граждан, которые имели право ходатайствовать перед местными советскими властями о предоставлении им в бесплатную аренду помещения для совместных молитв. Этот декрет полностью опирался на учение Маркса о том, что любой институт нематериальной культуры является надстройкой на материальном базисе.

В это время в Москве заседал первый с XVII века Поместный собор духовенства и мирян, который разработал условия существования церкви в секулярном мире XX столетия, восстановил активную роль мирян в церкви, в общем, сделал очень много для очищения церкви от болезненных наростов имперского периода, когда церковь была насильственно превращена в государственное «Ведомство православного исповедания», подчиненное государственным чиновникам.

324

Собор отправил делегацию в Кремль с предъявлением протеста по поводу декрета от 23 января. В Кремле делегацию успокоили заверением, что в комиссию по проведению декрета в жизнь будут приглашены представители церкви. Это было очередным ленинским обманом. Вместо обещанного, в течение 1918 года было выпущено несколько государственных инструкций по конфискации всего церковного имущества, в том числе и церковных вкладов в банках. Одновременно начались расправы с духовенством, хотя в течение Гражданской войны и Военного коммунизма формально ленинское правительство могло списать эти расправы на местную инициативу, поскольку, помимо упомянутого декрета и причисления духовенства к статусу бесправных лишенцев, единственным проявлением централизованного гонения на церковь в годы Военного коммунизма был ленинский декрет о вскрытии мощей и передаче их в музеи, что противоречило и декрету 23 января 1918 года, и первой советской Конституции того же года, в которой говорилось о полном разделении Церкви и государства и о свободе антирелигиозной и религиозной пропаганды. Как бы то ни было, но убийства начались уже в декабре 1917 года — первой жертвой пал приехавший из Америки священник-миссионер Александр Кочуров, убитый в Петрограде толпой красноармейцев 8 декабря 1918 года, затем 26 января 1918 года митрополит Киевский Владимир был убит кучкой бродячих большевистских матросов — оба канонизированы как ново-мученики. Уничтожение духовенства приняло массовый характер: с июня 1918 года и до конца Военного коммунизма (март 1921 года) погибло уже не менее 28 архиереев, 102 приходских священника, 154 дьякона, 95 монашествующих обоих полов и более 12 тысяч мирян, по-видимому, сопротивлявшихся тем или иным видам гонений на их приходские храмы. Как было сказано выше, декрет от 23 января согласно Карлу Марксу должен был привести к полному отмиранию церкви — «надстройки», лишенной своей материальной базы. Однако благодаря заботе о церкви преданного ей меньшинства народа священнослужители не погибли от голода, а миряне сохранили большинство храмов путем взятия их в аренду у местных советских властей под свою ответственность.

325

Уже в 1921 году в советской печати появились признания, что «в отдельных местах» происходит религиозное оживление. Церкви наполняются верующим народом, часто неофитами, особенно в городах. Иными словами, Маркс в очередной раз «подвел» Ленина: даже лишенная материальной и юридической базы церковь не подавала признаков отмирания. На самом деле в те первые послереволюционные годы, особенно после ужасов Военного коммунизма в Церковь вернулось достаточно много левой интеллигенции — в прошлом марксистов и народников. Это было не проявлением некоего примитивного политического протеста, а результатом глубинной переоценки ценностей. Дело в том, что марксизм как законченная и всеобъемлющая мировоззренческая доктрина обладает всеми чертами религии — религии языческой, обожествляющей преходящие ценности (материю, «железные» законы экономического детерминизма...), но все же религии. Поэтому разочарование в марксизме и его идолах логически ведет человека от материализма к метафизике, к богоискательству и часто приводит в Церковь.

Эту опасность видело и большевистское руководство. Так появляется новая антирелигиозная политика эпохи НЭПа, которую можно «окрестить» как политику «разделяй и властвуй». Преследуются в это время только Православная и Римско-католическая церкви. Первая как пережиток царского режима, как реакционно-монархическая организация, якобы связанная с белой эмиграцией и с попытками восстановления старого режима. Заявление патриарха Тихона от 8 октября 1919 года о гражданской лояльности церкви к новой власти и запрете священнослужителям активно поддерживать белых и вообще вмешиваться в междоусобную войну советской властью игнорируются. Католическая же церковь преследовалась как агентура враждебных государств — Польши и Ватикана. Обеим церквам отказано в регистрации в отличие от протестантских сектантов, мусульман и иудеев. Правда, положение иудеев становится очень двойственным. В гражданском плане евреи пользуются некоторыми привилегиями как национальность, подвергавшаяся притеснениям при старом режиме. Для обеспечения культурных и прочих потребностей евреев при каждом парткоме создаются так называемые евсекции.

326

Но в функции тех же евсекций входит борьба против иудейской религии, секуляризация еврейской культуры, запрет на древнееврейский язык как язык «реакционный», поскольку это язык Библии. Поскольку еврейская диаспора во всем мире держалась именно общностью религиозной культуры и на этом основанной внутренней солидарностью, тот факт, что теперь синагоги закрывались насильственно «своими же» евреями, вело к внутренней деморализации и распаду советского еврейства. Одновременно его обособленный статус с особыми правами раздувал антисемитские настроения у неевреев. Это тоже было частью политики «разделяй и властвуй».

Но, чтобы убедить мир в том, что по религиозному признаку преследований нет, Ленину нужна была альтернативная «Православная церковь», абсолютно преданная советской власти и воспевающая ее цели, как соответствующие христианству. В это время страну охватил страшный голод, на который еще в 1921 году первым откликнулся патриарх, призвав верных и храмы жертвовать на спасение голодающих все, что у них есть. Кроме того, поскольку патриарх до 1907 года был главой миссионерской епархии Северной Америки, он обратился за помощью к предстоятелям основных религиозных организаций Америки. Сначала Советское правительство одобрило действия патриарха, но Ленину совсем не импонировало, чтобы Церковь предстала в таком положительном виде в глазах народа. Во-первых, патриарху было приказано закрыть церковный Помгол и передать все собранные средства в Государственный комитет помощи голодающим. Патриарх выполнил и это требование и обратился с новым посланием к народу жертвовать государственным комиссиям по изъятию церковных ценностей на пользу голодающим все, кроме предметов, употребляемых в богослужении. Этого-то Ленину и было нужно, о чем свидетельствует следующий отрывок из ленинской секретной инструкции Молотову и Политбюро от 19 марта 1922 года, сразу после кровавого конфликта в городе Шуя, где верующие пытались предотвратить изъятие комиссией из храма священных сосудов, используемых при Евхаристии, и чекистская охрана комиссии открыла по безоружной толпе огонь. Но предоставим слово Ленину:

327

Далее Ленин предлагает «...внести раскол в духовенство, ... взяв под защиту государства тех священников, которые открыто выступают в пользу изъятия»[11].

Как видим, Ленин озабочен не спасением голодающих, а спекуляцией на их страданиях, чтобы обобрать и так уже нищую церковь, и опять же не с целью накормить голодных, а для использования этих «миллионов» во внешней политике. Общая стоимость отобранных ценностей составила 4650810 золотых рублей, из них Троцкий потратил 1 миллион рублей на закупку хлеба для голодающих, предварив этот акт колоссальной рекламно-пропагандистской кампанией (которая тоже стоила денег!). Из оставшихся сумм почти 1,6

328

миллиона было потрачено комиссией на свои расходы и содержание лишь за один апрель месяц. Если учесть, что комиссия существовала еще и в 1923 году, то становится ясно, тех средств, которые были отняты у церкви, не хватило даже на содержание комиссии[12]. Что касается церковного раскола, предложенного Лениным, то его исполнителем был Троцкий. В конце марта доклад Троцкого по этому вопросу был готов. Он рекомендовал использовать левые элементы в церкви, так называемых «обновленцев» и убедить их порвать с патриаршей церковью, создать альтернативную Обновленческую церковь. Предлогом антипатриаршего восстания стало обвинение патриарха и его сторонников в «шкурничестве», нежелании поделиться мнимыми богатствами Церкви с вымирающим народом. По сценарию Троцкого 6 мая 1922 года патриарх был арестован. В ходе изъятия церковных ценностей произошло более 1400 кровавых инцидентов, в которых, а также в результате смертных приговоров по суду, погибло более 8 тысяч человек. Все это теперь ставилось в вину патриарху. 12 мая группа обновленческого духовенства явилась к заключенному патриарху и уговорила его передать ей временное управление церковью, поскольку ясно, что при таких обвинениях патриарх на свободу не выйдет, и нельзя Церковь оставлять без управления. Не подозревая в этом акте замысла раскола, патриарх согласился передать этой группе печать при условии, что власть свою они передадут митрополиту Ярославскому Агафангелу, как только он приедет в Москву. Однако ГПУ Агафангела арестовало и сослало, расстреляло популярнейшего в народе митрополита Петербургского Вениамина, который сумел выработать с местными властями компромиссное мирное решение вопроса об изъятии ценностей, что не входило в планы Ленина, а потому Москвой одобрено не было. А патриарха Тихона — правда, после написания им покаянного письма — неожиданно выпустили из заключения в июне 1923 года, благодаря ультимативно-жесткому требованию британского правительства. Это произошло

329

под занавес только что закрывшегося первого «поместного собора» обновленцев[13]. Освобождение патриарха явилось шоком для обновленцев. Тысячи священников и десятки архиереев из тех, что примкнули к обновленцам, не видя иного будущего для Церкви, возвращаются в патриаршую церковь через публичное покаяние. Если в 1922 году две трети всех православных церквей было у обновленцев, а в Москве на 400 с лишним обновленческих церквей, у патриаршей церкви оставалось лишь 4 храма, то к концу 1920-х годов на 30 тысяч патриарших храмов у обновленцев оставалось всего 6 тысяч. К тому же, если патриаршие храмы, как правило, были переполнены по праздникам, обновленческие стояли полупустыми. Когда ОПТУ, опекавшее обновленцев по поручению Политбюро, убедилось в безвозвратном распаде обновленческого движения, оно начало давить на патриарха, заставляя его принять обновленцев под свой омофор, так как советской власти церковь без народа была не нужна, а обновленцы в составе Патриаршей церкви мутили бы в ней воду, ослабляли бы ее изнутри. Из этой затеи ОПТУ ничего не вышло: патриарший епископат, священники и миряне выступили решительно против такого объединения.

Таким образом, планы Троцкого — он рассчитывал созвать собор, на котором бы все фракции рассорились и церкви рассыпались — и ОПТУ провалились. Месть власти заключалась в том, что ставший во главе церкви в 1925 году после смерти патриарха Тихона митрополит Петр (Полянский) с титулом Местоблюстителя патриаршего престола, менее чем через полгода был арестован по ложному обвинению и пробыл в жутких тюремных условиях Крайнего Севера до своего расстрела в 1937 году. Между тем власти разыгрывали некую архиерейскую чехарду с заместителями Петра, сажая то одного, то другого, то третьего[14]. В основном ссылались наиболее

330

популярные священники и епископы, особенно популярные и влиятельные проповедники. Интересно, что после окончания дел по изъятию церковных ценностей и до конца НЭПа епископы и священники ссылались не по суду, а административно на три года, после чего срок продлевался еще на три года и так далее. Это показывает, что в условиях НЭПа, когда еще соблюдалось хоть какое-то подобие судопроизводства, состряпать дела против духовенства было невозможно или нежелательно из опасения реакции верующих. Судить снова станут Шемякиным судом в 1930-е годы с такими обвинениями, как шпионаж в пользу Японии, саботаж индустриализации и пр.

Что касается легализации Патриаршей церкви, регистрации ее Синода и председателя Синода митрополита Сергия (Страгородского), заместителя Местоблюстителя, то этого ему удалось добиться в 1927 году после четырех тюремных отсидок и написания его пресловутой «Декларации лояльности», в которой он начисто отрицает факт гонений на церковь, заверяет власть в своем и своей паствы патриотизме и верности советской власти. Правда, советское правительство легализовало только Синод и его главу. На местах приходы регистрировались местными советами, но между этими двумя уровнями ничего не было: епископы и епархии не регистрировались и советской властью не признавались. Свое «низкопоклонство» Сергий оправдывал перед вопрошавшими его священнослужителями и архиереями тем, что это даст ему возможность открыть богословские школы, вернуть духовенство из «мест не столь отдаленных», возобновить церковную печать. Не мог он предположить, что через два года наступит конец НЭПа, а с этим начнется новая волна гонений, уже рассчитанных на полное уничтожение всех религий страны. Шквал гонений с 1929 года уже не делал разницы между православием, сектантами, иудеями и пр.

331

Аннотированная библиография

Balabanoff, Angelica Му Life as a Rebel. Indiana University Press, 1973. Автобиография и мемуары одной из самых романтических русских революционерок. Современница Ленина, Балабанова была к нему неравнодушна (не пользуясь его взаимностью). Дочь богатых помещиков, в ранней молодости восстала против этого быта, уехала в Западную Европу, где училась в университетах Бельгии и активно участвовала в марксистском социалистическом движении почти всех стран Европы, но в основном Италии, где тесно сотрудничала с Муссолини, обучая его марксизму. В то время он преклонялся перед Лениным и клялся в верности социализму до гроба. О нем она говорит, что если бы не было Муссолини, Зиновьев был бы самой отвратительной личностью в ее жизни. Вернулась в Россию в одном вагоне с Лениным, но, убедившись в бесчеловечности, эгоизме и цинизме Ленина и К^o, в 1921 году вернулась в Западную Европу и была заочно исключена из большевистской партии. Интересны ее замечания относительно Ленина, его интеллектуального примитивизма и нетерпимости, а также о трусости и лживости Муссолини.

В. Валентинов (Вольский) «Встречи с Лениным». Нью-Йорк, изд-во им. Чехова, 1953. Известный дореволюционный деятель РСДРП и друг Ленина до 1906 года. После того, как Валентинов — философ по образованию — посоветовал Ленину не касаться философских тем, поскольку он в философии совершенно не смыслит и, касаясь этой области науки, выставляет себя в смешном виде, Ленин не только порвал с ним отношения, но повел кампанию дискредитации, утверждая, что Вольский — агент царской «охранки». Книга уникально тем, что она дает живой образ Ленина как человека, в том числе в кругу близких ему людей.

Он же «Малознакомый Ленин». Paris, Librairie des cinq continents, 1972. В этой книге автор разрушает мифы о Ленине как об очень скромном человеке. Согласно автору, знавшему Ленина и по России, и по Швейцарии, Ленин жил достаточно широко на переводы крупных сумм от матери (с доходов от имения), ездил в экипажах, а не в на трамваях и конках, деловые встречи всегда устраивал в дорогих ресторанах. Только во время войны материальное положение его ухудшилось, поскольку было очень трудно переводить деньги из России.

332

Волкогонов, Дмитрий «Ленин, политический портрет в двух книгах». М.. Новости. 1994. Парадоксально, что член КПСС до ее распада и советский генерал рисует гораздо более отрицательный портрет Ленина, чем его коллега — эмигрант Вольский. Это портрет безжалостного и циничного палача — фанатика власти. В книге огромное количество закрытых до того уникальных документов, но толково анализировать их и писать Волкогонов не умеет. Материалы разбросаны в беспорядке, нет общей нити изложения, читается очень трудно, а еще труднее находить в ней нужный для читателя материал.

Carrere d'Encosse, Helene Lenin: Revolution and Power (перевод с франц.). London. Longman. 1982. Почти хрестоматийный обзор истории русской революционности и радикализма за два дореволюционных столетия. Дальнейшее изложение событий уже идет на фоне ленинской деятельности, создания большевистской партии и т. д. В отношении старого режима, обреченности или необреченности его ставится больше вопросов, чем дается ответов. Автор довольно небрежен в отношении деталей (и особенно статистики). Но в общем, книга читается легко и с интересом.

Conquest, Robert Lenin. London, Fontana Books, 1972. Небольшая книжечка в 142 страницы дает ясную картину ленинской деятельности, стратегии и тактики, его фанатизма власти любой ценой. Автор — мастер сжатой английской прозы, без прикрас и излишних рассуждений.

Kingston-Mann, Esther Lenin and the Problem of Marxist Peasant Revolution. Oxford University Press. 1985. Превосходное исследование идеологической противоречивости в марксизме и еще больше в ленинизме по крестьянскому вопросу и его вовлечению в революционный процесс. Подробно излагаются взгляды на крестьянство и крестьянскую общину — от славянофилов, Герцена и народников до марксистов и наконец большевиков.

Meyer, Alfred G. Leninism. N. Y., Praeger. 1957. Теоретический труд старого марксиста, умеренно-критически анализирующего ленинизм не только собственно Ленина, но и его последователей, то есть теоретиков большевистской версии марксизма. Мейер называет Ленина создателем первой современной тоталитарной партии. Своей целью автор ставит «обзор и анализ тех ленинских идей, при помощи которых ... определяются и оправдываются [ленинистами] ... важнейшие

333

политические решения ... и долгосрочные проекты и надежды ... русского коммунистического движения и Советского государства... В ленинизме сочетаются смелые предвидения с упрямо повторяемой устарелой чепухой».

С. Г. Пушкарев «Ленин и Россия». Frankfurt/Main. Possev—Verlag. 1978. Небольшой сборник научных статей известного, ныне покойного, зарубежного русского историка по таким темам как «Идеи и политика Ленина», «Тайный союз Ленина с Вильгельмом II» (относительно немецких денег на большевистский переворот) и т. д. Автор в молодости был меньшевиком, за что даже сидел в царской тюрьме, но ко времени Гражданской войны разочаровался в революционном социализме и ушел с преподавательского поста в Харьковском университете в Белую армию. Эту небольшую книжечку следовало бы переиздать в России массовым тиражом для «обезленения» населения.

Theen, Rolf Lenin: Genesis and Development of a Revolutionary. Превосходная биография Ленина. Автор сосредотачивается на периоде с 1887 года, выдвигая спорный тезис о том, что решающим моментом в превращении Ленина в революционера была казнь его брата, по 1900 — год его выезда в эмиграцию в Швейцарию. Более кратко излагается его дальнейшая биография, оставляющая у читателя крайне отрицательное впечатление от Ленина как личности.

Фельштинский, Юрий «ВЧК—ГПУ». Benson, Vt, Chalidze Publications, 1989. Сборник документов о ленинских организациях террора, собранный и составленный известным молодым русским историком — эмигрантом «Третьей волны».

Такие, как: «Земля — крестьянам, фабрики — рабочим!», обещание конца тайной дипломатии и пр.

По подсчетам Волкогонова, только Гражданская война и террор, связанный с ней, обошлись в 13 миллионов жизней. См.: Волкогонов, Дмитрий «Ленин», т. II. М., 1994, с. 212.

Николай Валентинов (Вольский), философ по образованию и друг революционной юности Ленина в Швейцарии в своей превосходной книге «Встречи с Лениным» описывает, как Ленин навсегда рассорился с ним после того, как Валентинов в частной беседе с ним с глазу на глаз посоветовал ему не делать публичных заявлений по философии, ибо при всех своих качествах вождя, публициста и организатора в философии он очень слаб, и, делая беспомощные философские выкладки, подрывает собственный авторитет. Это был конец их дружбы. Возмущенный Ленин не только выгнал Валентинова с глаз долой, но еще и занялся его моральным уничтожением, пустив ложный слух в женевской эмигрантской колонии, что Валентинов — агент царской охранки. Оружие морального террора против лиц, в чем-либо несогласных с Лениным-эмигрантом, превратится в оружие физического уничтожения у Ленина — вождя государства.

См.: А. Солженицын «Архипелаг Гулаг», т. III (кн. 2), с. 14—17. Париж: ИМКА-Пресс, 1974. Под превентивным террором мы имеем ввиду преследование лиц или целых категорий населения не только за то, что они совершили, но на основании того, что они могут потенциально представлять какую-то опасность государству или по своим происхождению, жизненному опыту или взглядам являются нежелательными элементами в условиях данной общественно-политической системы.

Владение, эксплуатацию, но не собственность. Декрет от 8 ноября 1917 года о национализации всей земли не отменялся, и его применение могло быть возобновлено в любой момент, что и произойдет с ликвидацией НЭПа в конце 1920-х годов.

Schapiro, Leonard The Origin of the Communist Autocracy. Cambridge, Mass., Harvard University Press, 1977. p. 328.

Покойный американский политолог Бертранд Вулф по этому поводу «изобрел» «Закон убывающих диктаторов»: Ленин избавился от возможных конкурентов, окружив себя людьми с более низким потенциалом. Из этой среды выделился Сталин, который просто отсек те головы, которые поднимались выше сталинского плеча, образно выражаясь. Из этой среды выделился Хрущев, повторивший сталинскую операцию, но с меньшей кровью. Следующим был уже интеллектуальный «лилипут» — Брежнев. Дальше уже спускаться было некуда, и вожди из этой среды уже не получались, ни подлинные, ни бутафорские. Система забуксовала и … развалилась.

До сих пор идут споры, была ли это подлинная инструкция Коминтерна или подделка британской разведки.

Treadgold. Donald Twentieth Century Russia. Oxford, Westview Press, 1995.

Nove, Alec Was Stalin Really Necessary? London, George Allen & Unwin, 1964.

Полный текст см. в: Известия ЦК КПСС, № 4, 1990, с. 190-195.

См.: Н. Н. Покровский, С. Г. Петров, сост. «Политбюро и Церковь, 1922-1925». М., Росспэн, 1997, с. 78-82.

Обновленцы называли свой собор вторым, отсчитывая от Поместного собора 1917—1918 годов, а свой второй и последний собор в 1925 году — третьим.

Дело в том, что, предвидя гонения и недопущение дальнейших поместных соборов большевиками, Великий Московский собор поручил патриарху Тихону составить список трех предпочитаемых им местоблюстителей на случай своего ареста или смерти. Следуя этому примеру, Петр также составил список трех заместителей местоблюстителя. На этом-то большевики и играли.

449

В отличие от остальных «народных демократий», коммунистический режим Югославии, как и Албании, был в основном доморощенным, установленным коммунистическими партизанами, а не принесенным на штыках Советской армии. Создание строгой партийно-иерархической структуры югославской компартии под руководством Тито произошло лишь после того как из примерно 900 югославских коммунистов, проживавших в Москве или специально вызванных туда, 800 были арестованы и в большинстве своем уничтожены либо в подвалах ГПУ—НКВД в 1936—1937 годах, либо отправлены в ГУЛАГ, из которого на свободу в конце концов вышли лишь 40 человек. Первые попытки создания единой обще-югославской компартии относятся к 1919 году, но они не увенчались успехом. Вместо этого было множество различных марксистских группировок — от право-умеренных до крайне левых, проводивших теракты, за что в 1923 году компартии были запрещены и с тех пор фактически все видные югославские коммунисты побывали в тюрьмах Югославского королевства. Интересно заметить, что и в югославском случае Марксова теория о революционной компартии промышленного пролетариата полностью провалилась. Наиболее многочисленными коммунистические организации были в Черногории и Македонии, то есть в самых отсталых и бедных частях страны, где городского пролетариата фактически не было. Самыми малочисленными в пропорции к населению были партийные организации Словении — самой передовой и урбанизированной части страны, и Сербии, где коммунистическая организация состояла их кучки радикальной интеллигенции. В Хорватии компартия была весьма многочисленным отрядом интеллигенции и

450

студенчества. Существовала и крайне фанатичная коммунистическая группа, считавшая терроризм главным направлением своей деятельности, подобно российским эсерам. Руководителем этой группы был фанатик-аскет черногорец Милетич, а среди его сподвижников был и юный Джилас (тоже черногорец), который в 1950-е годы, после изгнания КПЮ из Коминформа, станет сначала автором самостоятельного пути развития югославского коммунизма, а затем — разоблачителем коммунистической диктатуры, гуманистом, автором «Нового класса», «Разговоров со Сталиным» и многих других публицистических произведений.

В 1939 году Коминтерн, а вернее, Сталин, назначил проживавшего в Москве Тито генсеком Югославской компартии и поручил ему покончить с фракционностью и сформировать единое централизованное руководство КПЮ, которое формально опиралось бы на некую коалицию левых сил под названием Народный фронт. В условиях 1939 года вся эта структура была, так сказать, «академической», поскольку почти все руководство титовской компартии находилось либо в политической тюрьме Сремской Митровицы, либо за пределами Югославии в качестве эмигрантов.

Советско-германский пакт вызвал некую растерянность среди коммунистов Югославии. В то время как сербский народ выступил решительно против сотрудничества с Гитлером (что Гитлер в апреле 1941 года использовал как предлог для нападения на Югославию), югославские коммунисты бездействовали, не смея противоречить советской политике. Так, на глубоко подпольной конференции КПЮ в Загребе в октябре 1940 года Тито назвал эту войну «Второй империалистической», до которой югославскому народу нет никакого дела, тем более «на стороне англо-французской военщины». Как указывает профессор Иво Банац, в результате победы на этой конференции стратегии Тито впервые в Югославии была создана «жестко дисциплинированная большевизированная коммунистическая организация».

В отличие от пассивности коммунистов, регулярные сербские части югославской королевской армии под командованием бывшего начальника Югославского генштаба генерала Дражи Михайловича ушли в леса и в активное антинацистское

451

подполье после разгрома Югославии Гитлером и расчленения страны оккупантами. Это движение четников, к которому примкнула небольшая часть хорватских и значительно больше словенских военнослужащих, положила начало югославской борьбе против оккупантов. Коммунистические партизаны под руководством Тито примкнули к этой борьбе только после нападения Германии на СССР — и вначале даже сотрудничали с четниками. Сотрудничество продолжалось недолго по ряду причин. Во-первых, немцы объявили, что за каждого убитого немца будет расстреляно 100 местных жителей. И этого принципа немцы придерживались на практике, в один день, например, расстреляв 700 мирных сербов в городе Крагуевац. Коммунистических партизан это не останавливало; наоборот, зверства оккупантов вызывали у местного населения желание мстить и пополняли ряды повстанцев, в то время как патриотов-четников эти зверства удерживали от акций, ведущих к массовым расстрелам мирного населения. Таким образом, совместные операции партизан и четников стали невозможными и вскоре превратились в противостояние. Тогда немецкое командование начало неофициально снабжать четников оружием для борьбы с коммунистическими партизанами, что дало коммунистам пропагандистский козырь обвинять королевских четников в связях с ненавистными оккупантами. Во-вторых, моральным преимуществом коммунистов, особенно в глазах хорватов и национальных меньшинств, был факт преследования их королевской властью в 1930-х годах. А в военно-стратегическом плане у партизан было преимущество опыта гражданской войны в Испании в рядах Интернациональной югославской бригады, в то время как четники таким опытом не обладали. В-третьих, состоявшее в подавляющем большинстве из сербов четническое движение изначально было настроено против хорватов, поскольку они в первые же дни войны, за редкими исключениями, дезертировали и переходили на сторону хорватского нациста Антэ Павелича, прибывшего в Загреб вместе с итальянскими войсками (при немецкой поддержке), возглавившего затем марионеточное хорватское государство, в идеологическую программу которого входило массовое уничтожение сербов, евреев и цыган. К выполнению этой

452

программы нацистские усташи приступили немедленно. В ходе этой расправы было убито от 600 до 700 тысяч сербов. На эти зверства четники отвечали тем же, убив около 70 тысяч хорватов[1]. Это противостояние привело к тому, что титовские партизаны стали единственной обще-югославской силой, к которой примыкали не только коммунисты, но и вообще сторонники сохранения единой Югославии, а также те хорваты, которые не желали служить в нацистских войсках усташей. Все это привело к тому, что в 1943 году Черчилль отменил помощь четникам, перейдя к поддержке Тито, а затем заставил молодого югославского короля Петра, бежавшего в Англию, отречься от Дражи Михайловича. Интересно, что Сталин поддерживал связь с Дражей Михайловичем дольше, чем англичане.

Но до этого, в 1941-1942 годах, был период так называемого «левого уклона» у титовских партизан, когда они занялись уничтожением «классового врага». Особый разгул этого террора был в Черногории и Герцеговине. Там были расстреляны многие сотни более-менее благополучных крестьян под видом раскулачивания. Шел разгром церквей, нередко с убийствами священнослужителей. Одним из инициаторов этой кампании был Джилас. Эта политика чуть не привела к полному поражению партизан. Крестьяне указанных районов массами бежали к четникам, которые в тактическом союзе с оккупантами одержали несколько сокрушительных побед над партизанами, после чего эта линия была в 1942 году признана неправильной.

Немалую роль в выживании титовских партизан сыграла поддержка их сербским населением Хорватии, которое, будучи меньшинством в Хорватии, не видело для себя будущего ни с все более националистическими четниками, ни с хорватскими усташами. На территориях, контролируемых партизанами, Тито создавал «народно-освободительные комитеты». В 1942 году он хотел провозгласить их неким

453

временным правительством. Но Сталин был против. Вообще Сталин настаивал на признании титовцами короля Петра и на том, чтобы после войны была восстановлена монархия при сильной коммунистической оппозиции во главе с Тито, явно рассчитывая на то, что при такой двойственности власти Тито будет вынужден служить послушным орудием Сталина и «не рыпаться». Но Сталин просчитался: в 1943 году, не дожидаясь его разрешения, Тито провозгласил Антифашистский союз народного освобождения Югославии (АВНОЙ в югославском сокращении) верховным законодательным и исполнительным органом Югославии. Однако под давлением Советского Союза и нуждаясь в признании Запада, Тито подписал в начале 1945 года договор с Шубашичем — представителем лондонского югославского правительства, по которому в правительство, возглавляемое Тито, должно было войти 5 представителей лондонского правительства. Тем не менее и речи не было о коалиционном правительстве. Тито без обиняков дал понять, что это будет коммунистическое правительство с участием нескольких некоммунистов. Вопреки Сталину Тито категорически отказался от восстановления монархии, а Черчилль фактически заставил Петра отречься от престола. Не имея никакой властной базы, лондонские представители были постепенно вытеснены из правительства, а в ноябре 1945 года состоялись однокандидатные «выборы» по советскому образцу, и в стране у становился коммунистический строй почти слепого подражания Советскому Союзу и прославления Сталина. Однако трещины в советско-югославских отношениях уже были и все более увеличивались. Сталин не мог простить Тито самостоятельности его мероприятий без консультаций с ним по каждому вопросу. В свою очередь, Тито обижался на Сталина за то, что он не поддержал попытки Тито присоединить к Югославии Триест. Наряду с непомерным культом Сталина, прославлением Советской армии и замалчиванием роли западных союзников в победе, югославская пропаганда подчеркивала, что освобождение страны было совершено собственными силами, правда, при помощи Советского Союза. Все это Сталину не нравилось. Он хотел в руководителях новых коммунистических стран иметь своих марионеток,

454

а не самостоятельных и амбициозных вождей, как Тито. Конфликт нарастал. Во время последней поездки Джиласа в Москву в январе 1948 года Сталин очень резко критиковал Югославию за то, что она ведет свою политику без предварительных консультаций с Москвой. Джилас жаловался Сталину на невыгодные условия предлагаемых Советским Союзом совместных акционерных обществ. Атмосфера была весьма накаленной. Среди обсуждавшихся тем был вопрос о югославско-болгарско-албанской федерации, в свое время предложенной самим Сталиным. И вот весной 1948 года Сталин вызывает Тито и Димитрова в Москву для подписания договора о болгарско-югославском объединении. Джилас понял, что этим путем Сталин хочет ослабить власть Тито. Он также опасался ловушки и убедил Тито в Москву не ехать. Димитров поехал, а в Болгарию вернулся в гробу.

28 июня 1948 года Югославия была исключена из Коминформа, и штаб-квартира последнего была перенесена из Белграда в Бухарест. В заявлении Коминформа Тито обвинялся в терроризме, пренебрежении Демократией[2], деспотизме, в принижении роли компартии слиянием ее с Народным фронтом, в «безграничном самовосхвалении и замалчивании роли других коммунистических партий» и пр. Обвинение в слиянии с Народным фронтом было особенно абсурдным: Тито на II съезде Народного фронта заявил, что Народный фронт, будучи «классовым объединением рабочего класса с его революционными союзниками», находится под безусловным руководством Коммунистической партии, которая создала его «и вступила в борьбу в качестве его вождя. Это не союз и не коалиция». А один из главных идеологов партии Эдвард Кард ель пояснил: «Коалиция не в состоянии мобилизовать массы, ибо основа коалиции — компромисс»[3]. На первом этапе становления своего коммунистического государства югославские коммунисты не решались назвать Югославию государством социалистическим. Приравнивая стадию своего строительства социализма к социализму в Советском Союзе

455

1920-х годов, они называли свое государство народной демократией[4] — термин, в дальнейшем примененный ко всем коммунистическим диктатурам советского блока. Югославы оказались первенцами и в «изобретении» народных фронтов. Параллельно Мао в Китае, Джилас выдвинул тезис об активной роли «революционного крестьянства» в построении социализма[5]. А будучи изгнанными из Коминформа, югославы выдвинули теорию различных путей к социализму и коммунизму в зависимости от исторического, хозяйственного и политического опыта каждой отдельной страны — то, что почти двадцатью годами позже вождь итальянских коммунистов Тольятти сформулирует под именем полицентризма.

Тито явно не понимал, почему на него обрушился такой шквал злобы и оскорблений со стороны Сталина, перед которым он так преклонялся. На V съезде партии, через несколько месяцев после изгнания из Коминформа, Тито закончил свою речь привычным: «Да здравствует Сталин!».

Не желая понять, что сутью коминформовских обвинений была не идеология, а раздражение Сталина независимостью югославского комруководства, Тито в следующие несколько лет пытается доказать свою коммунистическую ортодоксию максимальным подражанием Советскому Союзу. Еще в 1947 году вводится пятилетка с такими же грандиозными и неосуществимыми масштабами планируемой индустриализации, как и в СССР. И так же, как и в СССР, главой плановой экономики назначается не профессионал-экономист, а партийный номенклатурщик Кидрич, экономическое образование которому заменила поездка в СССР, знакомство с советскими пятилетками, что и привело к тупому им подражанию в Югославии. Поскольку Коминформ критиковал Югославию и за медленные темпы коллективизации, и за сохранение частного

456

сектора в сельском хозяйстве, ЦК Югославской компартии объявляет в 1949 году программу ускоренного внедрения колхозной системы, сокращения частного сектора и предельных размеров частных хозяйств с 25 га, разрешенных первой реформой 1945-1946 годов, до 10 га[6]. Как и советская коллективизация, экономически нерентабельное планирование с упором на огромные заводы и тяжелую промышленность, не имевшие возможности достаточного для окупаемости объема сбыта в преимущественно крестьянской стране, и сокращение частновладельческого земельного сектора привели к экономическому кризису. Массовый голод был предотвращен лишь громадной американской экономической помощью.

Что касается идеологии, то югославское коммунистическое руководство начало освобождаться от гипноза непогрешимости Сталина лишь к 1949 году. Сталин, в частности, предсказывал, что «югославская националистическая линия приведет к дегенерации страны в буржуазную республику, потере независимости и к превращению в колонию империалистических государств»[7]. На это югославские коммунисты ответили критикой сталинизма слева. На пленуме ЦК в январе 1949 года Джилас обвинил советский коммунизм в ревизионизме и позднее сравнил югославский спор с Коминформом с противостоянием большевиков и меньшевиков, приравнивая себя к большевикам, а Сталина — к меньшевикам. Ссылаясь на Ленина, Джилас утверждал, что в наследии марксистских «классиков» нет понятия ведущего коммунистического государства, ведущей партии или ведущей коммунистической нации. У каждого народа может быть свой путь к коммунизму, писал Джилас, опираясь на ленинское учение о том, что революции происходят не стихийно, а производятся революционной партией в зависимости от условий той или иной страны. Тут Джилас явно имел в виду ленинскую

457

брошюру «Что делать?», забывая, однако, что составленный Лениным в 1920 году устав Коминтерна явно говорит о ведущей роли «первого социалистического государства» и о долге каждого коммуниста в любом уголке мира защищать интересы Советского государства, служить ему.

Особый путь Югославии очень беспокоил Сталина — как бы остальные компартии стран советского блока не последовали югославскому примеру. Первой ласточкой этого страха были показательные процессы осенью 1949 года в Венгрии над коммунистом Ласло Райке, а в Албании над сторонником объединения с Югославией — Кочи Джодже. За этим последовали аналогичные процессы в Венгрии, Румынии и Чехословакии. Все подследственные обвинялись в «титоизме», процессы заканчивались расстрелами, за исключением Польши, где Гомулка был «всего лишь» отставлен и арестован. Это рассеяло последние иллюзии коммунистов о великом Сталине и о возможности сосуществовать с ним «в мире и согласии». Если в 1948 году на V съезде КПЮ Джилас еще оправдывал сталинские суды 1930-х годов над старыми большевиками и осуждал Троцкого и троцкистов за «клевету» на Сталина, то двумя годами позднее он повторял аргументы того же Троцкого и троцкистов против Сталина, что дало повод Коминформу обвинить югославов в троцкизме. Как и Троцкий, югославские коммунисты теперь твердили, что буржуазное окружение и экономическая отсталость способствовали вырождению советского социализма в общество нового класса или даже касты. Но югославы придавали меньше значения экономическим факторам, чем Троцкий, а потому допускали возможность построения социализма в отдельных странах. Надо сказать, что тут Джилас начал замечать элементы зарождения нового класса и в Югославии. В 1953 году он пишет ряд статей на эту тему для главного органа КПЮ — газеты «Борба», а затем публикует свою знаменитую книгу «Новый класс», за что Тито исключает его из партии и отправляет в ту самую тюрьму в Сремской Митровице, в которой Джилас сидел еще в королевской Югославии.

Первоначально ссора Коминформа с Югославией была воспринята на Западе с недоверием. Высказывались предположения,

458

что это какой-то совместный советско-югославский маневр для введения Запада в заблуждение. По к 1949 году стало ясно, что ссора подлинная. Американское правительство решило оказать Югославии поддержку, видя в югославском национальном коммунизме фактор ослабления и подрыва сталинско-коммунистического монолита. Снят был запрет на экономическую помощь Югославии. В декабре 1949 года американский посол в Белграде публично заявил, что сохранение югославского суверенитета в интересах США. В 1950 году началось оказание Югославии массивной экономической помощи со стороны США и других западных государств, что, в свою очередь, заставило Югославию изменить свою внешнюю политику, сблизиться с западными странами и постепенно открыть свои границы. В 1953 году были расширены пределы земельной собственности и мелких частных предприятий — в духе советского НЭПа.

В том же году был опубликован государственный закон, направленный на «нормализацию отношений между государством и религиями», предоставивший некоторые дотации религиозным общинам, семинариям и религиозной печати. Это, однако, не прекратило агрессивную антирелигиозную пропаганду в государственных СМИ. До конца власти коммунистов в Югославии запрещалось преподавание религии в государственных учебных заведениях. Кроме того, по требованию государства еще с 1940-х годов существуют так называемые ассоциации приходского духовенства, дающие возможность гражданским властям вмешиваться в церковные дела, давить на священников, минуя епископов и таким образом ограничивая их власть в Церкви. Поскольку государственное страхование (медицина, пенсии и пр.) распространялось только на священников, состоявших в этих ассоциациях, почти все православное приходское духовенство и их мусульманский эквивалент вступили в такие ассоциации. Среди католического духовенства в ассоциациях состояло менее 50%, поскольку католический епископат относится к этому отрицательно. Православный епископат старался воздерживаться от политики, придерживаться лояльного нейтралитета и отдачи должного правительству по евангельскому принципу Богу — Божье, кесарю — кесарево. Однако нынешний

459

патриарх Павел открыто выступал против недавней братоубийственной войны между сербами, хорватами и боснийцами. Естественно, патриарх и его Синод осудили натовские бомбардировки, но также политику Милошевича, и поддержали массовые демонстрации против Милошевича и свержение его с президентского поста.

Мусульмане в эпоху коммунизма поддерживали режим более активно. Так, в 1957 году ежегодный Собор мусульманского духовенства Сербии преподнес адрес правительству, заявлявший о своей готовности «продолжать неутомимую борьбу за развитие социалистической демократии и социалистической Югославии»[8].

Возникает вопрос, почему Сталин не оккупировал Югославию? По-видимому, ответ на этот вопрос лежит в трех плоскостях.

Во-первых, в советских нападках говорилось о любви югославского народа к Советскому Союзу и узурпации Тито. Но Сталин прекрасно знал традицию партизанской борьбы в Югославии и то, что большинство югославов поддерживало Тито только потому, что он уберег страну от полного ее подчинения Советскому Союзу — опыт кратковременной оккупации северной Югославии советскими войсками был весьма отрицательным (грабежи и насилие советских военнослужащих и прочие «прелести»). Следовательно, — особенно учитывая гористую, труднодоступную местность большей части страны, — Сталин знал, что его войска будут иметь дело с общенародным и продолжительным сопротивлением в Югославии, что подорвет полностью его линию пропаганды.

Во-вторых, военные действия против «братской социалистической страны» — хоть и под властью «узурпатора» Тито, — нанесло бы серьезный удар по престижу коммунизма как идеологии международного коммунистического «братства и единства».

И, в-третьих, Сталин мог опасаться, что Запад физически не пустит Советский Союз в Адриатику. В одной из последних встреч с Джиласом и Карделем Сталин потребовал от

460

югославов свернуть поддержку греческих коммунистических партизан: «Что вы думаете, Великобритания и самое мощное государство в мире — Соединенные Штаты — дадут вам прорвать их линию связи в Средиземном море? А у нас нет военно-морского флота![9]». Явно, этот же аргумент он в уме применял к перспективе выхода Советской армии через Югославию к Адриатическому морю.

Острота противостояния между СССР и Югославией окончилась со смертью Сталина. Хрущев надеялся вернуть Тито в Коминформ и в 1955 году полетел в Югославию мириться. Югославы дали ему понять, что камнем преткновения является Коминформ, и вот в апреле 1956 года Хрущев Коминформ ликвидировал, но все же вернуть Югославию в советский блок не удалось. С тех пор отношения между СССР и Югославией колебались от весьма дружественных до довольно резко критических со стороны СССР, но никогда уже не доходили до точки разрыва.

Венгерские события осени 1956 года Тито сначала встретил сочувственно, но когда правительство Надя объявило о восстановлении многопартийной демократической системы, Тито заволновался: слишком опасно было для его диктатуры соседство со страной, которая в течение двух недель превратилась в страну с подлинной демократией. И тут, согласно мемуарам Хрущева, Тито в личной беседе с ним высказался за оккупацию Венгрии и восстановление там коммунистического режима.

Во время так называемой «Пражской весны» 1968 года — попытки чехословацких реформистов перейти от тоталитарного социализма к демократическому Тито поспешил нанести реформаторскому правительству Дубчека официальный визит в августе 1968 года, дней за 10 до разгрома реформистов войсками Варшавского договора. Но затем использовал этот разгром для политического зажима в собственной стране, оправдывая его якобы существующей угрозой советского вторжения в Югославию. На этой реальной или вымышленной угрозе Тито играл в течение всего своего пребывания у власти.

461

Сам себя он сделал пожизненным президентом, но, как бывает почти всегда с авторитарными личностями, особенно в условиях диктатуры, он не приготовил себе достаточно авторитетного и харизматического преемника, внеся вместо этого поправку в конституцию, по которой после его смерти власть переходит к некоему коллективному собранию под названием «Президентство», в состав которого входили бы главы всех республик Югославской федерации. Главой государства на один год становится по очереди каждый из членов Президентства. Тито умер в 1980 году, и о новом способе управления государством югославы начали отзываться весьма цинично: Тито-де построил себе 10 дворцов, президенты же, одногодки, спешат за один год присвоить себе столько же богатства, сколько Тито собрал за 35 лет. Естественно, эта система была противопоказана сильной власти, в то время как вся структура власти была создана под единоличного тоталитарного диктатора. Угрожающие размеры приняло то, что Джилас называет бюрократическим национализмом, являющимся, по его мнению, неизбежным вырождением национал-коммунизма, который упустил из виду ту закономерность, «что придя к власти, коммунизм воплощается в новый класс. Коммунисты исповедуют интернационализм, пока они борются за власть. Придя же к власти, они неизбежно становятся национал-коммунистами», отождествляющими себя с управляемой ими нацией. КПСС Джилас считает пионером в деле перерождения из интернационализма в бюрократический национализм. При Сталине, с конца 1930-х годов, национализм носил великорусскую окраску. При Хрущеве и Брежневе он смешался с украинской окраской. «Югославская компартия положила начало распаду мирового коммунизма на его составные национальные части». Разрыв с Москвой временно укрепил югославский режим, но в перспективе он подорвал идеологию. «Являясь тесно связанной, замкнутой доктриной, коммунистическая идеология распадается от изъятия из нее хотя бы одного винтика». Кризис последнего десятилетия титовского режима, по мнению Джиласа, состоял из следующих факторов: в результате обвала бюрократизированной экономики, «которая была рабом идеологии, начала распадаться система госбезопасности, бывшая

462

охранителем идеологии и защитником непоколебимого единообразия партбюрократии. Мечты о демократии были пресечены [госбезопасностью][10], но пресечены за счет духовного хаоса и распада [власти] на национальные бюрократии. Марксистскими эти бюрократии были только по имени, но не по существу, ни от одной из них демократией и не пахло». В обществе, однако, «демократические потоки нагнетали атмосферу хаотической свободы при отсутствии демократических институтов, что делало страну свободной, но не стабильной». Распад тоталитарной диктатуры, по словам Джиласа, не ведет автоматически к свободе, а оставляет после себя накопленные десятилетиями злобу, обиды, «толкая людей к шовинизму и к националистическим идеологиям с их иррациональными импульсами и мифами»[11].

Все это и привело к распаду центра, переносу власти в центры союзных республик страны, которые во имя принятия себя населением этих республик начали отождествлять себя с национальной мифологией, преданиями; превращались в крайних националистов, играя на самых низменных националистических чувствах, с поисками врага вовне (для хорватов это сербы, для сербов — хорваты и т.д.). Это и есть то, что Джилас называет национал-бюрократизмом, когда местным партруководителям захотелось быть такими же абсолютными диктаторами на своей «малой родине», каковым был Тито в обще-югославском масштабе. В этом феномене мы легко узнаем черты фашизма и нацизма. Так, снова и снова мы видим органическое родство между коммунизмом и фашизмом. Эти черты особенно ярко проступили в двух главных участниках войны в Югославии 1990-х годов — Сербии Милошевича и Хорватии Туджмана.

463

Теперь, когда наконец с таким опозданием рухнул югославский коммунизм, можно подвести некоторые итоги относительно того остатка развалившейся Югославии, который все еще носит это имя, хотя состоит лишь из Сербии и Черногории. До сих пор мы обсуждали такие вопросы, как отношения титовской Югославии с Коминформом и непосредственно со Сталиным, тип государства, разновидность коммунистического или социалистического строительства, некоторые вопросы экономики и изменения в ней, как и в политике Югославии под влиянием Запада, без помощи которого стране пришлось бы очень туго, и вряд ли она выстояла бы так долго. Случай Югославии, кстати, «доказал», что только такая богатая страна, как Россия, могла выдержать семь десятилетий коммунистического экспериментирования над человеком и над целым народом. Югославия в условиях эмбарго со стороны советского блока и изоляции от Запада (после того, как в исполнение воли Советского Союза отказалась от плана Маршалла) не смогла выдержать и двух лет.

Мы почти не касались титовского террора, а он был не только в годы гражданской войны, когда, например, в Черногории были зверски убиты митрополит Иоаникий Липовац вместе с 70 священниками его епархии. В 1945 году в Кочевье в Словении было расстреляно от 20 до 30 тысяч сербских и словенских четников и гражданских беженцев, бежавших в начале мая 1945 года в Австрию и выданных обманным путем англичанами на расправу титовцам. Затем после разрыва с Коминформом начались гонения на так называемых «коминформовцев», в числе которых были не только преданные сталинцы, но просто традиционные сербские русофилы, путавшие советский режим с исторической Россией. Сотни были расстреляны и более 16 тысяч репрессированы[12] — большинство отправлено в концлагерь на пустынный

464

и безводный Голый остров в Адриатическом море, где значительная часть заключенных погибла от избиений, жутких бытовых условий и эпидемий. На конец 1970-х годов, то есть фактически на последние годы правления Тито, по некоторым данным в Югославии имелось 12 концлагерей с более чем 200 тысячами заключенных при общем населении страны в 23 миллиона, и это, не считая обычных тюрем. Во все время послевоенного существования коммунистического режима в Югославии служба югославской госбезопасности уничтожала югославских общественных деятелей за рубежом. В 1960-е и 1970-е годы жертвами были в основном редактора эмигрантских газет[13]. И это в эпоху расцвета югославского «либерализма», при открытых границах, когда главными доходами Югославии были массовый иностранный туризм и отхожий труд югославских рабочих на предприятиях Западной Европы, который в области экономики оборачивался колоссальным количеством валюты, переправлявшейся этими рабочими своим семьям в Югославию. Так, после всех грандиозных пятилеток югославское «экономическое чудо» свелось к процентам от туризма и от заработков своего пролетариата у капиталистических «эксплуататоров». «Маленький Сталин» — Тито умер, но внутренняя взаимная ненависть, обиды, накопившиеся от 40-летнего наследия двух тоталитарных режимов, память геноцида, страсть мести минус авторитет железной руки Тито — все это вылилось в недавнюю бессмысленную войну в Югославии «всех против всех». Таково наследие тоталитаризма.

Согласно покойному Миловану Джигасу, с которым автор встречался в Белграде в 1960-е годы, это цифры ЦК КПЮ, которые в то время не подлежали огласке, чтобы не обострять межнациональную ненависть.

Это Сталин-то — «великий демократ»!

Цит. покн.: Johnson, Ross A. The Transformation of Communist Ideology: the Yugoslav Case, 1945-1953. P. 28-29.

Этимологически абсурдный термин, дословно переводимый на русский язык как народное народоправие!

В «Разговорах со Сталиным» Джилас говорит, что пытался разъяснить Сталину «новую революционную роль крестьянства, сведя югославское восстание к узлу, связавшему крестьянское восстание с коммунистическим авангардом». Djilas. Milovan Conversations with Stalin, p. 30.

Сокращение частных хозяйств до 25 га в реформе 1945-1946 годов высвободило примерно 50% земельного фонда, что было поделено между беднейшими и безземельными крестьянами, что явно привлекло эту часть крестьянства на сторону КПЮ.

Джонсон, Росс Указ. соч. с. 65.

Hoffman, George & Neal. Fred Warner Yugoslavia and the New Communism, p. 403—405.

Джилас, Милован Указ, соч., с. 181-182.

Очевидно, Джилас имеет ввиду движение югославских неомарксистских философов-гуманистов 1960—1980-х годов, мечтавших о какой-то марксистской демократии. Речь идет о таких югославских философах, издававших марксистско-ревизионистский журнал «Праксис», как Руди Супек, Гайо Петрович, Михаиле Маркович и др.

См.: Djilas, Milovan Fall of the New Class, p .277-279. Цитаты здесь перемежаются с вольным изложением автором этих строк размышлений Джиласа.

Джонсон, Росс Указ, соч., с. 150-151. Он указывает, что общее число коминформовцев среди коммунистов по официальным данным было 55 600, то есть почти 12% от общего числа членов партии. Из них более половины (28 600) — сербы.

Материалы о послевоенном югославском коммунистическом терроре взяты из документального сборника: Karapandzich, Borivoje М. The Bloodiest Yugoslav Spring-1945 - Tito's Katyns and Gulags.

468

Приходу к власти Мао предшествовала почти столетняя революционная эпоха. Началась она движением и восстанием «тайпинов» в 50-е годы XIX века. Тайпины были некой антиконфуцианской полуязыческо—полухристианской революционной сектой с общинным устройством. Их восстание 1850-1864 годов было бунтом против традиционной китайской идеологии. Перетолковав Библию на свой языческий лад, тайпины учили, что у Бога-Отца была жена, от которой родились Христос и еще два божества. Бог-Отец послал Христа на землю, чтобы избавить людей от языческих культов. Люди Его не поняли, распяли, но Он воскрес и, наставив учеников проповедовать истинную веру, вознесся на Небо. Что касается традиционных китайских буддизма, таоизма, конфуцианства, то все их писания «должны быть преданы огню»[1]. Свои слова они претворяли в жизнь, жестоко преследуя последователей учения

469

Конфуция и буддистов, которых они считали еретиками и источником отсталости, неподвижности и социальной несправедливости китайского общества. Их восстание было и националистическим бунтом против Маньчжурской династии и маньчжурской аристократии, управлявших Китаем с XVII века и приведших китайскую империю к тому состоянию слабости, в котором они убедились на примере легкой победы Великобритании в англо-китайской войне 1840—1842 годов. В социальном учении тайпины были уравнителями, противниками классовых привилегий. Они учили, что весь мир — одна семья, все люди — братья и сестры. Завоевав фактически весь Южный Китай и сделав своей столицей Нанкин, они отменили социальные ограничения, по которым такие категории людей, как проститутки, актеры, мелкие чиновники, батраки не допускались к государственным экзаменам, то есть были лишены возможности перехода в иные и более престижные профессии. В сельском хозяйстве они практиковали что-то вроде русского крестьянского мира, но при распределении земли в личное пользование женщины-учитывались наравне с мужчинами, в отличие от русской крестьянской общины, где размер наделов определялся лишь количеством членов семьи мужского пола.

Все это соблюдалось на первых порах, пока шла борьба за территорию. Как только тайпины сформировали свое государство и, как думали, закрепили за собой огромную территорию со столицей в Нанкине, они объявили своего вождя и духовного наставника — толкователя Библии — императором, восстановили традиционные чины, титулы и соответствующие привилегии. В ходе борьбы тайпины, захватывая усадьбы и дворцы аристократии, уничтожали все предметы роскоши, драгоценности, дорогую мебель, сжигали богатые дома, чтобы не впадать в соблазн роскоши. С одной стороны, тайпины строжайшим образом вводили половую нравственность, и за внебрачные связи полагалась смертная казнь, с другой — сохранялся институт наложниц. Мужчины и женщины жили порознь, в отдельных лагерях. В 15-летнем возрасте девушки должны были являться в соответствующее учреждение, где они распределялись в качестве жен или наложниц. Число наложниц регламентировалось

470

в соответствии с постом, занимаемым тем или иным мужчиной. Что касается сожительства мужа и жены, то таковое разрешалось только в течение нескольких суток в конце каждого месяца. Нарушителей этого правила казнили как прелюбодеев. Поскольку бракосочетания определялись начальством[2], то нередко старик или старуха соединялись с молодым юношей или юной девушкой, что привело к самоубийству 900 молодых жительниц Нанкина.

Армия состояла из отдельных мужских и женских полков. Но вскоре началось внутреннее разложение движения. Перессорившись, руководители движения перестреляли друг друга. В 1860 году англичане и французы, одержав вторую победу над китайцами и получив от китайского правительства концессии, выступили против тайпинов, и к 1864 году тайпинское восстание было в основном подавлено.

Поскольку Тайпинское движение было в значительной степени национально-китайской реакцией на гегемонию маньчжуров в центральном правительстве, императорский двор, расправившись с тайпинами, еще более усилил маньчжурский элемент в высших слоях имперской власти, доведя его до 52%, хотя численно маньчжуры составляли едва 5% населения Китая. В культурном отношении маньчжуры стояли на гораздо более низкой ступени по сравнению с китайцами. К тому же трон при малолетнем наследнике с 1861 года занимала умственно весьма ограниченная, но жестокая вдовствующая наложница покойного императора, при которой царила коррупция, за гроши раздавались концессии европейским государствам и не делалось буквально ничего для модернизации страны. Все это раздражало китайских патриотов. Свою власть над китайской периферией императорскому двору после тайпинского восстания восстановить не удалось, и провинции становились все более независимыми от центра, что после свержения монархии в результате революции 1911-1912 годов приведет к распаду Китая на фактически независимые области, возглавляемые военачальниками — военными диктаторами.

471

Тайпинское движение было формально уничтожено, но традиция тайных обществ и заговоров, восходящая по крайней мере к II веку н.э., сохранилась. Традиция эта связана с конфуцианским культом предков и мифами о Золотом веке в далеком прошлом, который, мол, можно вернуть, сменив правящую династию и ее коррумпированных чиновников. Таково было настроение в стране накануне Боксерского восстания. Увлечение передовых китайцев достижениями европейской цивилизации обернулось для них варварским нападением англичан и французов на Китай, двумя опиумными войнами, в результате которых победители заставили Китай легализовать торговлю опиумом и согласиться на крайне невыгодные для него территориальные концессии Англии, Франции, Германии и России (в Маньчжурии в связи со строительством железной дороги). Поскольку христианские миссии тоже исходили от стран-эксплуататоров, «Боксерское восстание» обернулось погромами и убийствами не только представителей колониальных держав, не только западных миссионеров, но и многих тысяч китайцев-христиан[3]. Неудача передовых представителей китайского общества добиться от тупой и жестокой императрицы Цу-Хси и ее коррумпированного правительства реформ в духе европейского либерализма привела к торжеству антиевропейского национализма «боксеров», поддержанных императрицей ради ослабления лагеря реформистов.

Свои нападения на иностранцев и христиан «боксеры» совершали по ночам, а днем рассеивались. Были они и своеобразным языческо-религиозным движением с заклинаниями и чарами. Был у них и свой бог — Ян-Чьень. Примитивность «боксеров» сказалась в типе их антиевропейской пропаганды.

472

Европейцы обвинялись в засухе и неурожае. «Боксеры» обещали, что, как только будут изгнаны из Китая «заморские гости», польют дожди, и страна получит обильные урожаи. Естественно, ни «Боксерское восстание», ни его подавление не изменили климат страны. Как известно, восстание подавили контингенты иностранных войск (в том числе и российских), после чего был заключен мир на крайне невыгодных для Китая условиях. Наложенные на Китай западными державами репарации заставили правительство «ввести колоссальные налоги, удушающие и без того нищий народ... В то же время это восстание масс явилось грозным предупреждением иностранцам не пытаться делить Китай. Патриотическое выступление крестьян Северного Китая и спорадические восстания в других частях империи явились сигналом возрождения китайского национализма[4]. Все последующие радикальные течения в Китае, в том числе и коммунистическое движение Мао, были окрашены обостренным национализмом.

В 1895 году Япония одержала сокрушительную победу в войне с Китаем, за что императрица предала смертной казни сотни своих высших офицеров, отпущенных японцами в Пекин с подобающими воинскими почестями за храбрость, проявленную в боях. Естественно, в поражении виноваты были не китайские генералы, а общая отсталость и нищета страны. Победа маленькой Японии над китайским гигантом была отрезвляющим шоком, убедившим даже имперское правительство в том, что единственным выходом Китая из этого унизительного положения является модернизация по японскому образцу — пересадка на национальную почву европейского образования и технической цивилизации при сохранении основ национальной культуры и самобытности. И действительно, с 1901 года начинается реформа китайских вооруженных сил, развивается строительство железных дорог, промышленности, судоходства и т.д. Но самым важным была отправка в течение ближайшего десятилетия многих тысяч молодых людей на учебу в японские учебные заведения с тем, чтобы, вернувшись оттуда специалистами, они смогли бы создать учебную и промышленную инфраструктуру

473

по японскому образцу».

Победа Японии в русско-японской войне 1904-1905 годов явилась значительным подспорьем для национального самосознания, не только японского, но и китайского, ибо она вселила чувство гордости за Азию вообще и надежду, что и Китай сможет в конце концов постоять за себя перед европейскими империалистами.

Итак, в свое последнее десятилетие имперский режим был вынужден, впервые в китайской истории, признать несовершенство китайского исторического пути и вступить на путь подражания европейским и японским «варварам». Одной из главных реформ была отмена государственного экзамена, благодаря которому руководящие посты в стране были почти абсолютной монополией «служилого дворянства». В страну начали возвращаться китайские выпускники японских учебных заведений, — а к 1906 году в Японии обучалось 15 тысяч китайских студентов, — и отмена устаревших экзаменов открывала для этой по-современному образованной молодежи возможности профессиональной карьеры и руководящих постов. Однако загнивающий имперский режим уже был слишком скомпрометирован, чтобы завоевать лояльность этих кадров, которые в основном были сторонниками социал-демократа Сун Ятсена, врача по профессии и весьма неудачливого революционера. В период между октябрем 1911 и февралем 1912 года монархия была свергнута, и в стране провозглашена республика. Однако решающим фактором в развале империи были последние маневры имперской власти — допущение в 1909 году выборов в провинциальные собрания в каждой из 21 провинции страны, что после падения монархии превратило эти провинции в фактически суверенные «княжества», возглавляемые военными временщиками. Хотя в глазах внешнего мира главой государства был тот военачальник, который в данный момент владел Пекином, на внутреннем фронте его реальная власть кончалась за пределами Пекинской провинции. Пользуясь слабостью Китая, Япония предъявила ему 21 требование, превращавшее Китай почти в колонию Японии. В результате переговоров японские аппетиты удалось сократить весьма незначительно, и день подписания договора, 7 мая, вошел в китайский календарь под именем «Дня национального унижения». Вступив

474

поздно и весьма неэффективно в Первую мировую войну на стороне Антанты, китайцы, однако, рассчитывали, что мирный договор 1919 года снимет с Китая по крайней мере его кабальные обязательства по отношению к Японии. Но оказалось, что Япония действовала согласно тайному договору с западными союзниками. Все громкие слова президента Вильсона о суверенитете народов оказались пустословием. Чувства национальной обиды и ненависти по отношению к империалистическим державам — не только к западным, но и к Японии, — обострились и сыграют свою роль в дальнейшей судьбе Китая. Одновременно происходила критическая переоценка ценностей национальной политической и нравственной культуры. Деятели влиятельного Движения новой культуры интроспективно винили собственную конфуцианскую культуру в бедах своей страны. Самые влиятельные мыслители писали, что все беды Китая в конфуцианстве, которое ограничивается проповедью привилегий и престижа правителей и аристократов и безразлично к судьбам масс, что Китайская республика потерпела фиаско из-за того, что конфуцианство требует, чтобы молодежь подчинялась старикам, а человеческая личность — семье, предотвращая развитие свободы мысли, без которой невозможно существование и здоровое развитие республики.

В ответ на печальные вести из Версаля 4 мая 1919 года молодежь Китая (в основном в возрасте от 14 до 20 лет) провела массовые демонстрации протеста почти во всех больших городах страны. Ища пути объединения своих сил, демонстранты и близкие к ним элементы объединились вокруг Сун Ятсена и его националистической, а вернее, национально-социалистической партии Гоминьдан. На самом деле партия и ее вождь еле-еле держались на плаву и нуждались в поддержке извне. «Руку помощи» протянул Советский Союз. С этого времени начинается история продолжительной связи Гоминьдана и его вождей — сначала Сун Ятсена, а после его смерти в 1925 году Чан Кайши — с Советским Союзом и с Коминтерном.

Появление Советского Союза приветствовалось китайскими революционерами по ряду причин. Во-первых, «спасение» Лениным провалившейся теории Маркса об обнищании

475

промышленного пролетариата по мере развития капитализма в его книге «Империализм как высшая стадия капитализма», в которой Ленин предлагает рассматривать в качестве пролетариев колонизированные народы Азии и Африки, а колониальные державы — в качестве некоего коллективного капиталиста, давало готовый рецепт для социалистических революций в таких странах, как Китай, где промышленного пролетариата еще не было или он находился в зачаточном состоянии. Во-вторых, сам по себе Советский Союз был привлекателен своей революционностью, то есть восстанием против «эксплуататорского» капитализма. И, как писали в 1919 году китайские сторонники большевистской революции, хотя революция в России началась на 6 лет позже, чем в Китае, всего за 2 года она достигла большего, чем китайская революция за 7 лет. Наконец связь с Советской Россией — все-таки европейской и промышленно довольно развитой страной, — открывала как будто путь для индустриализации и модернизации Китая в обход так обидевших его западных империалистических государств.

Страна Советов не заставила себя ждать. В мае 1920 года в Китай прибыл агент Коминтерна Григорий Войтинский. Тогда же в Шанхае появилась первая китайская коммунистическая организация. K I съезду китайской компартии летом 1921 года в ней числилось более 200 членов. В съезде принимали участие представители Коминтерна. Китайская компартия была принята в Коминтерн, но отказ Ленина на III конгрессе Коминтерна от экспорта и поддержки коммунистических революций в непосредственном будущем шокировал иностранных делегатов. Еще большим шоком для китайских коммунистов было распоряжение Коминтерна в 1923 году объединяться с Гоминьданом, что на практике означало подчинение коммунистов Гоминьдану, поскольку компартия Китая была еще весьма малочисленной. На протесты китайских товарищей, что Гоминьдан — партия буржуазная, им было отвечено, что она является коалицией всех классов и, входя в Гоминьдан, коммунисты смогут оставить за собой руководство трудящимися массами. Скрепя сердце, Мао Цзэдун со товарищи смирились с такой политикой, оправдывая ее тем, что Гоминьдан тоже был врагом империализма и, следовательно,

476

сотрудничество с ним может быть в национальных интересах Китая. Конечно, коммунисты свое членство в Гоминьдане рассматривали как путь к захвату в нем ключевых позиций и подчинения его компартии. Это стало ясно в 1925 году. Новым членам компартии указывалось, что вступление их в Гоминьдан необязательно. 23 августа КПК призвала «все притесняемые классы, рабочие и молодежь вступать в КПК и бороться под ее руководством», обойдя Гоминьдан полным молчанием. А пленум ЦК КПК в октябре 1925 года признал недействительной более для КПК политику единых фронтов. Таким образом КПК нарушала дисциплину Коминтерна.

С этого момента коммунисты предпринимают все новые и новые попытки перехитрить Гоминьдан, а в Гоминьдане укрепляется антикоммунистическое крыло, к которому примыкает и главнокомандующий национальными вооруженными силами и фактический глава Гоминьдана Чан Кайши. Антикоммунистические деятели Гоминьдана выдвигают некую модернизированную версию конфуцианства с упором на национальные интересы и единство страны, критикуя коммунистов за их классовую зацикленность, которая-де несовместима с общенациональными интересами, ослабляет и раскалывает нацию. Представители Коминтерна при КПК — Войтинский в Шанхае, Бородин в Кантоне — пытались сохранить и укрепить роль компартии в Гоминьдане, «ухаживая» за левыми его деятелями и направляя их против правых, в то время как руководство КПК в Шанхае было сторонником широкого объединенного фронта всех сил против антикоммунистического крыла. Однако действия Бородина не увенчались успехом. Более того, он ошибочно числил Чан Кайши «левым», а тот 20 марта 1926 года вдруг начал чистку в армии, направленную против коммунистов, единым махом освобождаясь от московских уз и зависимости от их советников, хотя продолжал заверять советское руководство в своей дружбе. Коминтерн принял эту игру, желая как-то сохранить влияние коммунистов в Гоминьдане, чтобы не допустить победы в нем наиболее убежденных антикоммунистов.

В это время Чан Кайши проводил операции против местных военных временщиков, объединяя страну. Бородин попытался воспользоваться занятостью Чан Кайши в большом

477

походе на север, чтобы возвести на пост главы гоминьдановского правительства прокоммунистически настроенного Ван Цзинвэя, находившегося за пределами Китая. Из-за военных действий гоминьдановское правительство кочевало из города в город. Бородин при этом принимал меры, чтобы местонахождения правительства и Чан Кайши не совпадали. Однако в январе 1927 года Чан Кайши захватил главную базу коммунистов и коммунистического рабочего движения — Шанхай, разоружил коммунистические пикеты, а 12 апреля неожиданно напал на штаб-квартиру коммунистов, учинил подлинный погром, повторив затем то же самое в Вухане, и фактически совершил государственный переворот. Оставшиеся в живых коммунисты бежали в северные районы, где ими были сформированы Советы по советскому образцу. Но значение этого переворота, равно как и бесповоротность антикоммунистического наступления войск Чан Кайши, выразившегося в военных погромах коммунистов в ряде городов, были осознаны не сразу. Коминтерн продолжал настаивать на необходимости дальнейшего сотрудничества коммунистов с Гоминьданом до тех пор, пока в мае преследование коммунистов не приняло повсеместный и систематический характер, а в июле руководство Гоминьдана уже приняло официальное решение изгнать из партии всех коммунистов, а компартию запретить. В очередной раз «оперативность» Коминтерна оказалась, мягко выражаясь, не на высоте: ему потребовался почти год, чтобы собрать VI конгресс (1928) и вернуться к политике первых двух конгрессов, запретив коммунистическим партиям какое-либо сотрудничество с некоммунистическими партиями, особенно со всякими социал-демократами и прочими «прогрессистами». Как мы говорили в предыдущих главах, эта политика тоже провалится — в Германии.

После разгрома коммунистов в Шанхае и Вухане Чан Кайши начал выбивать местные крестьянские советы в Северном Китае. Попытка коммунистов вместе с мобилизованными крестьянами сопротивляться войскам Гоминьдана окончилась поражением и гибелью около 350 тысяч коммунистических партизан и членов советов. Тем не менее Москва (где в июне-июле 1928 года состоялись и VI съезд КПК, и VI конгресс Коминтерна), с одной стороны, запрещала китайским коммунистам

478

как-либо сотрудничать с гоминьдановцами, с другой — сама продолжала поддерживать с ними «дружественные» отношения, настаивая на их сотрудничестве с японцами против Англии и Франции до так называемого Маньчжурского инцидента 1931 года, вызванного якобы терактом китайцев против японской Квантунской армии, что на самом деле было провокацией самих японцев. Квантунская армия захватила Маньчжурию, которую через год Япония сделает своей буферной зоной под названием Империи Маньчжугуо во главе с последним отпрыском китайского императорского рода Пу Ии.

С этого момента Москва настаивает на том, чтобы китайские коммунисты вошли в единый фронт с Гоминьданом против Японии[5].

А коммунистические партизаны и бежавшие от гоминьдановских погромов партийные деятели начали свой «Великий поход» или отход в отдаленные горные районы на северо-запад страны. До своих баз в почти неприступных горах на стыке провинций Шэньси и Юньнань дошло меньше половины отправившихся поход, так как всю дорогу их преследовали войска Чан Кайши. В 1935 году, еще перемещаясь с места на место, уходя от гоминьдановских войск, Мао, вместо того, чтобы объединиться для сопротивления японцам, преследует помещиков так жестоко, что вынуждает их сотрудничать с японцами, что использует затем для организации крестьянско-партизанских погромов «классового врага». В это время войска Чан Кайши оказывают военное сопротивление Японии[6]. Москва настаивает на едином антияпонском фронте. В результате китайские коммунисты, пытаясь перехватить инициативу борьбы с японцами у гоминьдановцев, выпускают призывы к объединению всего китайского народа для борьбы с общим врагом — Японией. Эти призывы падают на плодородную почву, вызывая сочувствие масс, в то время как Чан Кайши продолжает считать (не без основания)

479

коммунистов более опасным врагом, чем японцев, и, не доверяя искренности коммунистов, сначала не реагирует на демарши коммунистического командования относительно создания единого антияпонского фронта. Конечно, коммунисты руководствовались не только патриотизмом и чувством национального долга: единый фронт с Гоминьданом был единственным средством сохранить компартию и китайскую Красную армию после сокрушительного поражения войсками Чан Кайши. Сотрудничество обещало прекращение войны националистов против коммунистических сил, которые были гораздо хуже вооружены, чем националисты, раздеты и голодны. Превращаясь в составную часть национальных вооруженных сил, коммунисты получали необходимые снаряжение и снабжение, в том числе и из-за рубежа после начала Второй мировой войны. Коммунистические призывы к совместной борьбе против японцев, естественно, вызывали патриотический отклик в народе, это придавало им ореол спасителей нации. Хотя под давлением Коминтерна в апреле 1936 года военные действия между войсками Мао и националистами фактически прекратились, и коммунистические войска начали получать снабжение из арсеналов национальных войск, Чан Кайши не мог с этим смириться, тем более, что коммунисты сразу же занялись «политграмотой» в регулярных китайских войсках. В октябре 1936 года Чан Кайши направил одну свою армию в полмиллиона штыков на окружение и уничтожение одной из военных баз коммунистов. Коммунисты ответили заверением в своей преданности идее национального спасения. Но Чан Кайши продолжал приготовления к поголовному уничтожению коммунистических сил. Однако тут один из националистических генералов похитил его и доставил в лагерь коммунистов, которые заставили Чан Кайши подписать соглашение о союзе и едином фронте против Японии. Переговоры с Чан Кайши возглавлял и вел будущий премьер-министр и министр иностранных дел в правительстве Мао, Чжоу Эньлай. Чан Кайши был отпущен в Нанкин после подписания всех договоров под наблюдение Чжоу Эньлая и нескольких националистических генералов — сторонников военного союза с коммунистами. А тут в 1937 году японцы начали уже открытую военную агрессию

480

против Китая. Коммунистические войска были официально интегрированы и подчинены национальному командованию. В августе был подписан пакт о ненападении между СССР и правительством Чан Кайши, после чего Москва усилила свое давление на Мао, требуя от него тесного сотрудничества с националистами. На словах, во всяком случае, Мао на это шел, утверждая теперь, что единый фронт Гоминьдана и КПК определяется «тремя народными принципами:

1. Левое крыло, состоящее из масс руководимых компартией.

2. Центр, состоящий из мелкой национальной буржуазии.

3. Правое крыло помещиков и крупной буржуазии.

Долг партии — расширять и укреплять левое крыло, помогать центру двигаться вперед и менять свою платформу (в пользу коммунистов, конечно. -Д. П.) и бороться с капитулянтскими тенденциями правых[7]. Такова была формально умеренная и терпимая официальная установка Мао в условиях союза с Чан Кайши.

На практике все получилось совсем не так гладко. «Заповедник» Мао — Юньнаньская провинция, была признана по соглашению с Чан Кайши особой самоуправляемой областью Китайского государства. Коммунисты обязывались прекратить любые попытки свержения гоминьдановского правительства, влить свою Красную армию в состав Национальной революционной армии Чан Кайши и прекратить конфискацию земель у помещиков и зажиточных крестьян. В свою очередь, Гоминьдан обязывался прекратить Гражданскую войну против коммунистов, убийства коммунистов, демократизировать систему власти и бросить все силы на борьбу с японцами. Как указывает американский китаевед Хойт, «для обеих сторон это был брак по расчету». Обе стороны не доверяли друг другу. Дальнейшие переговоры между Чжоу Эньлаем и Чан Кайши ни к чему не привели. Чан Кайши настаивал на роспуске Красной армии и распределении красноармейцев и офицеров армии Мао по различным частям регулярных войск. Мао Цзэдуну и Чжоу Эньлаю он предлагал вообще эмигрировать из Китая[8]. А в Юньнане по-прежнему быстрыми

481

темпами шло перераспределение землепользования, коммунистическая индоктринация населения и создание коммунистических кадров на будущее. Тут же создавался культ Мао — основными учебными пособиями были писания и речи Мао, которые зазубривались и воспринимались как неоспоримая догма.

С конца 1930-х по 1945 год армия Мао увеличилась с 80 тысяч до миллиона. Как военная сила она оказалась на высоте, поскольку состояла из добровольцев, к тому же идеологически распропагандированных, ожидавших построения коммунистической утопии в недалеком будущем. Поскольку она была интегрирована в общенациональную армию под руководством Чан Кайши, ее военнослужащие были живыми пропагандистами коммунизма в рядах сравнительно аполитичной армии Гоминьдана. Среди солдат коммунистических военных соединений было гораздо больше грамотных, чем в армии Гоминьдана, потому что в Юньнане коммунисты организовали школы для ликвидации безграмотности. Это, конечно, повышало престиж коммунистов в глазах солдат регулярных частей и служило косвенной пропагандой коммунизма.

Поведение японцев по отношению к Китаю было аналогично поведению Гитлера по отношению к России. Подобно Гитлеру японцы хвастали, что они покончат с Китаем в один месяц, и подобно гитлеровскому заявлению своим генералам накануне нападения на СССР, что на русском фронте соблюдать традиционную офицерскую этику по отношению к противнику необязательно, японцы считали себя свободными от нормальных этических правил в отношении гражданского населения Китая. Захватив Нанкин, они расстреляли 100 тысяч китайских военнопленных. До такого не доходили даже нацисты. Это только усиливало сопротивление китайцев.

Некоторые подвижки в едином фронте все же были. Так в 1938 году был создан некий консультативный Народный политический совет, в состав которого входили, помимо Гоминьдана, представители от коммунистов и других общественно-политических группировок. Однако Чан Кайши по-прежнему вел весьма ограниченную войну против Японии, считая это

482

началом мировой войны, в которую будут вовлечены и Англия, и Америка. Благодаря им победа над японцами будет обеспечена, и тогда ему снова придется бороться с коммунистами[9]. И уже в 1939 году он возобновляет ограниченные военные действия против коммунистов. Добившись подчинения себе всех коммунистических вооруженных сил и приказав им передислоцироваться, Чан Кайши устроил в горах засаду с отрядом, по численности намного превосходящим движущуюся коммунистическую колонну. Чан Кайши обвинял Новую четвертую армию, — так теперь называлась подчиненная ему коммунистическая армия, — в подстрекательстве (возможно, вполне обоснованно, учитывая политизированность и партийность ее кадров) и требовал ее расформирования с зачислением ее военнослужащих в разные части в индивидуальном порядке. Коммунисты отказались подчиниться этому приказу, после чего прекратилось централизованное снабжение войск Мао. На этом взаимодоверие и сотрудничество окончилось. Чан Кайши сохранял самые лучшие свои войска для послевоенной борьбы с коммунистами и держал их у границ Юньнаня, коммунисты делали то же.

Обе стороны были весьма жестоки, не считались с человеческими жертвами, но у коммунистов была утопическая идея, которой они зажигали и студенческую молодежь, и часть интеллигенции, а особенно вселяли надежды на «светлое будущее» в полунищих и забитых крестьян. У противной же стороны, кроме террора и все усиливающейся коррупции старшего офицерского состава, не было ничего. Это явно волновало, несомненно, неглупого и дальновидного Чан Кайши. Не имея, однако, ничего, кроме диктаторской власти, он усиливал и ужесточал ее по мере приближения конца войны и, как он понимал и боялся, наступления момента развязки, сведения счетов с коммунистами: кто кого?

Подобно тому, как Сталин советовал Тито вернуть на престол Югославии короля, а самому возглавить партию лояльной ему оппозиции, так и Мао Цзэдуну Сталин рекомендовал сохранить «единый» фронт с Чан Кайши и признать его главой государства. Как иТито, Мао не внял этому совету

483

«вождя народов», чем навлек на себя его гнев. Правда, в отношении Китая Сталин свой гнев открыто не проявил — очевидно, понял нежелательность ссоры с таким колоссом и выгоду иметь Мао в качестве своего «великого» ученика. Более того, когда по следам отступающих японцев повстанцы-маоисты вступили в Маньчжурию, Сталин дал им возможность захватить все оставленное японцами оружие и в дальнейшей войне с Чан Кайши все же снабжал коммунистов боеприпасами, одновременно отказываясь дипломатически признать режим Мао до 1949 года, то есть до самой эвакуации Чан Кайши и остатков гоминьдановских войск на Тайвань. Мао одержал победу над намного превосходящими его и по количеству, и по вооружению войсками Чан Кайши не силой оружия, а в результате их полной коррупции и разложения: одни военачальники продавали коммунистам оружие и боеприпасы, другие переходили на сторону коммунистов с целыми дивизиями.

С первых дней своего увлечения марксизмом и до конца своих дней земных Мао считал себя верным учеником Маркса, Ленина и даже Сталина. Но как Ленин переиначил учение Маркса, приспособив его к условиям России начала XX века, так и Мао переиначил и Маркса, и Ленина, приспособив их учения к реалиям современного ему Китая.

Мао Цзэдун — выходец, по собственному признанию, из «середняцко-кулацкой» крестьянской семьи, получив педагогическое образование, работал в библиотеке Пекинского университета. В 1921 году в возрасте 28 лет стал одним из основателей Коммунистической партии Китая. С 1935 года он — полноправный член политбюро, а с 1943 года — председатель ЦК КПК.

484

Если Ленин стоял перед проблемой приспособления марксизма к стране в ранней стадии промышленного капитализма, то Мао пришлось приспосабливать революционную доктрину к значительно более отсталой крестьянской стране, которую, по замыслу Маркса, следовало осуществить лишь в самых передовых странах с самым образованным и политически сознательным пролетариатом, который, к тому же, должен был к моменту революции составлять большинство населения страны. Иными словами, это должна была быть революция городская при насилии большинства над меньшинством. На практике, как мы знаем, все произошло с точностью до наоборот: в передовых странах пролетариат становился все зажиточнее, а не нищал, как предсказывал Маркс, революций не устраивал и в большинстве своем к революционным организациям не примыкал[11]. Отсюда Ленин вывел свою доктрину революции как заговора небольшой партии профессионально подготовленной радикальной интеллигенции, беспрекословно подчиняющейся своему вождю, революции не рабочих, а якобы для рабочих, поскольку сами они дальше профсоюзов мыслить не способны. После опыта первой русской революции 1905-1906 годов, в которой ярко проявились крестьянские бунт и неуважение к частной собственности[12], Ленин понял необходимость вовлечения крестьян в революцию. И в 1917 году не только присвоил эсеровскую аграрную программу, но также заявил, что коммунисты не смогут удержаться у власти, если не сумеют распространить классовую борьбу на деревню, привлекая на свою сторону бедняков и батраков и натравливая их на зажиточных крестьян. Все это было еще в бо́льшей степени злободневно для Китая, в котором промышленного пролетариата фактически еще не было, за исключением территорий иностранных концессий.

485

Разница между Россией и Китаем была в том, что в России революционные партии и движения были городскими, интеллигентскими и направленными на переворот в городе с дальнейшим распространением на село. В Китае же революционные движения были преимущественно сельскими. Если Ленин считал недоразвитость и малочисленность городского пролетариата недостатком и смотрел на село и крестьянство как на контингент, который надо завоевать, то Мао в отсутствии европейского типа исторического развития и в отсутствии у крестьян чувства истории видел в Китае преимущество и ставил ставку на село, на беднейшие слои крестьянства, рассматривая их как tabula rasa, на которой можно «написать» что угодно. Силами этого, лишенного чувства истории, крестьянства он и собирался завоевывать город как враждебную крепость. Затем в отличие от Ленина и Тито в фундаменте всей китайской революционности XIX и XX столетий, в том числе и китайского коммунизма, заложен национализм и чувство глубокой национальной оскорбленности, нанесенной победами европейцев и японцев над Китаем. До «Опиумных» войн и вынужденного допущения иностранных концессий в Китае не было такого понятия, как национализм. Гордая Ханская империя считала себя центром Вселенной, а все страны мира считала своими «доминионами». Как указывает китаевед Таунсэнд, для Китая характерным был конфуцианский «культуризм», а не национализм: «все, что требовалось от правителя, — это образованность и управление страной в духе конфуцианских принципов и норм», а какой национальности правитель, император или местный начальник, — это не играло роли[13].

Только в XX веке в результате всех национальных травм появился очень интенсивный китайский национализм, ставший, по словам процитированного выше автора, почти что религией, что согласно нашему анализу и приведенным в начале книги источникам является одной из составных частей тоталитаризма.

Ленин, следуя основоположникам марксизма, был последовательным интернационалистом и опирался на все правила

486

исторического и диалектического материализмов с их «обязательной» цикличностью исторического процесса. Заваривая кашу в России, он оправдывал революцию в стране раннего капитализма лишь тем, что русская революция перекинется в страны Западной Европы, где и разовьется строительство социализма. И только в результате провала мировой революции ленинский интернационализм вынужден был принять своеобразную форму национализма, логически выводимого из идеи построения социализма «в одной отдельно взятой стране»[14]. Для Мао эти псевдонаучные построения имели мало значения. В своем увлечении утопическим видением построения социализма и коммунизма «по щучьему велению», без всяких там промежуточных стадий буржуазного капитализма, Мао не допускал мысли о том, что капитализм может играть прогрессивную роль. Вообще Мао был чужд Марксов закон истории, по которому логически можно было, сложа руки, ждать осуществления диалектических процессов, результатом которых, мол, волей-неволей, будет коммунизм. Мао был волюнтаристом. Источником будущего социализма в его глазах был китайский народ, а не какой-то импортированный городской капитализм. Точно также Мао отрицал необходимость городского пролетариата для построения социализма, свято веря в развитие социализма из крестьянской деревенской общины, и считал за благо незначительную роль городских классов, в том числе и интеллигенции, в жизни Китая. В этом смысле он был ближе к русским народникам-утопистам, чем к марксизму. Психологически этому отвержению марксова тезиса о прогрессивности и обязательности капиталистического периода в историческом развитии способствовал тот факт, что промышленными предприятиями в Китае владели почти исключительно иностранцы на концессионных территориях (как бы вне Китая), и условия труда китайских рабочих на них были весьма тяжелыми. Поэтому те небольшие ростки китайского промышленного предпринимательства, которые начали появляться во внутренних провинциях Китая, вызывали к себе резко враждебное

487

отношение китайских коммунистов. Если горожанин Ленин ставит себе целью завоевание деревни как условие выживания советского строя, деревенская социалистическая революция Мао, «принявшая форму партизанской войны, сначала восторжествует на деревне», но своей окончательной целью она ставит «завоевание городов, как главных баз противника»[15].

Другим очень важным отступлением Мао от ленинизма (и сталинизма) был его анархизм. Он требовал от кадров всех рангов полного подчинения себе и безжалостно убирал с дороги и из жизни любого, ставшего у него на пути, осмелившегося не соглашаться с ним, особенно если у его критика были какие-то последователи. В этом плане кровавость Мао не уступала Сталину. Но, быть может, как раз из-за какой-то внутренней неуверенности в собственном авторитете, он очень рано начал создавать культ своей личности, что облегчалось, во-первых, его легендарным 10-тысячекилометровым походом в самые набитые, бедные и отдаленные провинции Китая. Выживание его и его армии в этих условиях, когда к тому же Чан Кайши объявил за его голову премию в четверть миллиона долларов, уже создавало легенды о его неуязвимости. Среди темного народа, верившего в шаманов, чары, создать культ себе было гораздо легче, чем в интеллигентско-городской среде.

Особенно после прихода к власти он постоянно разрушал окрепшие было и дисциплинированные эшелоны власти под ним, государственной или партийной. Таковы были его Великий скачок, его кампания Ста цветов и наконец его Культурная революция, которые мы рассмотрим ниже более подробно. А пока взглянем на начало его правления в Китае после изгнания Чан Кайши и дальнейшее правление Мао и его наследников, не забывая о нашей главной теме — рассмотрение соотношения этой власти тоталитаризму.

Захват Китая коммунистами шел с севера на юг. Если на севере уже существовали советы в качестве местной власти, то на юге они создавались впервые в основном новоиспеченными молодыми коммунистами и комсомольцами. С первых же шагов село разделялось по имущественному и классовому

488

признакам. Тут же создавались «народные трибуналы», приговоры которых не подлежали обжалованию, особенно если речь шла о расстреле так называемых «классовых врагов». Коммунистические активисты настраивали крестьянские массы против «кулаков» и помещиков, пытались вызвать зависть бедных крестьян, демонстрируя им относительно роскошную обстановку в домах зажиточных крестьян и помещиков. Добившись соответствующего эмоционального накала, устраивали суды с почти непременными казнями. В этой первой чистке по, вероятно, завышенным данным Гоминьдана было казнено до 15 миллионов. Западные китаеведы считают, что эта цифра является 10-кратным преувеличением.

Мао, однако, испугался, что такой массовый террор вызовет опасную для его строя реакцию и в 1949 году разослал распоряжения партийным кадрам на время ограничиться кампанией только против помещиков, зажиточных крестьян не трогать, а «расправиться с ними через несколько лет, когда наши позиции окрепнут... Мы же состоим в едином фронте с национальной буржуазией, [которая] тесно связана с земельной проблемой, поэтому не стоит сейчас трогать богатых крестьян, чтобы не дразнить буржуазию»[16].

Однако ждать пришлось не несколько лет, а всего год. Первая стадия реорганизации сел и передела земли проведена была между 1950 и 1952 годами. Ликвидировались — в большинстве случаев физически — помещики. Крестьяне, даже зажиточные, но не пользующиеся наемным трудом, зачислялись в сельское общество с правом выбора делегатов в сельсоветы. Поскольку помещики и богатые крестьяне, пользовавшиеся наемным трудом, составляли 4% населения, то есть около 30 миллионов человек, то не будет преувеличением сказать, что этот первый этап сельскохозяйственной реформы обошелся примерно в 14—20 миллионов жизней[17].

489

В 1952 году под видом борьбы с коррупцией Мао начал кампанию против буржуазии. На заводы и фабрики были направлены партийные кадры, которым поручалось настраивать рабочих против капиталистов и буржуазии, обвинять их во всех бедах рабочего класса, призывать их к восстанию против работодателей, их аресту и суду. Нередко такие «суды» заканчивались расстрелом фабрикантов. По стране прокатилась волна самоубийств, опережавших эти суды.

В 1953 году началась первая китайская пятилетка, спланированная по советскому образцу, включавшая в себя коллективизацию сельского хозяйства. К 1957 году 90% крестьян стало колхозниками. Крестьяне сопротивлялись, как могли, большинство закалывало свой скот перед вступлением в колхоз, но после террора 1947-1952 годов никто не решался протестовать открыто.

В 1955 году Мао начал истреблять внутрипартийную оппозицию. Кстати, одним из поводов для исключения из партии после 1956 года было обвинение в поддержке хрущевской антисталинской кампании. Одновременно Чжоу Энь-лай поставил Мао в известность о массовых антипартийных настроениях среди интеллигенции, жалующейся на недостаток свободы. Тогда в мае 1956 года Мао объявил свою кампанию «Цветения ста различных цветов, ста различных мнений». Общественности было дано понять, что партия приветствует свободную критику. Интеллигенция воспряла. Профессура критиковала чрезмерное подражание Советскому Союзу, слишком широкие права партийных активистов, часто недостаточно квалифицированных для преподавательских должностей, занимаемых ими в университетах. Поскольку критиковались кадры на уровне учебных заведений и местных партийных властей, Мао готов был это терпеть, считая всех небезгрешными, кроме самого себя. Но критика добралась и до самого Мао. Этого он терпеть не собирался. 8 июня 1957 года в «Женьминь Жибао» — китайском эквиваленте советской «Правды» — появилась разгромная статья, обвинявшая критиков в контрреволюционности, угрожающей свержением партии и разрушением государства. Ликвидация кампании «Ста цветов» началась с внутрипартийной инструкции Мао, дающей рецепт ликвидации «необоснованной

490

критики» и натравливания трудящихся на интеллигенцию вообще. Были закрыты либеральные университетские журналы, пролиберальные стенгазеты заменялись партийными листками с выпадами против интеллигенции. Активистов кампании «Ста цветов» отправляли на принудительные работы в села. С этого момента, пишет Хойт, «Мао окончательно повернулся против интеллигенции и отказался от ее услуг», без которых последующие кампании Мао стали совершенно иррациональными.

Таковой была кампания «Большого скачка вперед», когда Мао решил производить сталь руками крестьян, которые к тому времени из колхозников были превращены в коммунаров, лишенных остатков частной собственности. Мао подсчитал, что не менее 100 зимних дней в году крестьянин свободен от полевых работ, и решил использовать их в этот период в кустарном литье стали в крестьянских дворах, а также на строительстве железных дорог, заводов, на работах в шахтах и т.д. Чтобы увеличить все сокращающиеся урожаи, коммунарам и вообще всем, кто мог, было приказано уничтожать воробьев, пожиравших якобы львиную долю злаков! Доведенных до отчаяния коммунаров, находившихся на грани голода (а часто и за этой гранью), лишили зимнего отдыха и заставили трудиться еще больше. Это вызвало массовое вымирание крестьян от истощения, унесшее не менее 20 миллионов жизней[18]. Естественно, «сталь», вылитая кустарным способом, ни на что не годилась. Так, вся эта кампания ничего, кроме голода, не дала[19].

Следующей и уже фантастически абсурдной была так называемая «Великая пролетарская культурная революция». Для ее начала было несколько причин.

Мао никогда не терял своей утопической веры в здоровый инстинкт крестьянства, хотя погубил он их несколько десятков миллионов. Столь же утопичными были его надежды обойтись без «буржуазной интеллигенции», мол, немного

491

подучившийся крестьянин, восполнив недостаток высшего образования полученным на практике опытом, сможет вполне заменить интеллигентов, квалифицированных специалистов с высшим образованием.

Следующая причина — в Советском Союзе развенчан культ Сталина, которого Мао всегда считал своим великим учителем. На его глазах начало рушиться то, чему он посвятил всю жизнь. Признавая, что Сталин совершил ряд ошибок в своей политике по отношению к Китаю, Мао говорил, что великие люди имеют право на ошибки. Себя он видел естественным преемником Сталина в роли вождя мирового коммунизма. А тут какой-то клоун, по приказу Сталина плясавший перед ним гопака, посмел осудить Сталина и вообразил себя его преемником. Хрущев и его «коллективное руководство» в глазах Мао были мелкими бюрократами, символом перехода коммунистического движения из рук вождей в руки чиновников. Несомненно, Мао опасался, что то же самое произойдет в Китае после его смерти. А тут еще антикоммунистическая революция в Венгрии, ревизионизм Тито...

И вот задумал он призвать массы простых людей, молодежи, комсомольцев и направить их против собственной партийной системы, против аппаратчиков и интеллигенции. Дать массам почувствовать, что они — власть и что с ними сам Великий Рулевой, который, как и они, ненавидит аппаратчиков; он, Мао, — их вождь и учитель, он возглавляет их движение, понимает их обиды и дает им возможность расправиться со своими угнетателями — «очкариками». Продолжительность революции, революционного духа не превышает срока наибольшей активности одного поколения, поколения революционеров[20], то есть примерно 15 лет. Мао это понимал и видел старение, бюрократизацию своей компартии, а также «обуржуазивание» партийной элиты в СССР — партии своих учителей! В отличие от Ленина и Сталина, которые были крайними централизаторами, создателями и сторонниками строго дисциплинированной пирамиды

492

власти, Мао в душе был анархистом и децентрализатором в отношении всех уровней партии, кроме самого верхнего, то есть самого себя, стоящего над массами и над партией. Но кого избрать для исполнения роли погромщиков партийного истеблишмента, роли новых революционеров? Крестьяне были недовольны коммунами, в которые их загнали и которые не давали обещанного урожая. Они в энтузиасты не годились. Подростки, школьники — вот находка! Они же упьются полученным вдруг значением и властью!

В январе 1965 года Мао в интервью Эдгару Сноу признается, что он считает культ личности вождя положительным фактором, приносящим пользу власти, присовокупив, что Хрущев потерял власть, потому что не сумел создать культа себе. А 21 декабря Мао произносит на всю страну сумасбродную речь против высшего образования, которое занимает слишком много времени, тогда как величайшие изобретатели были самоучками, «да и среди товарищей в ЦК нашей партии очень немногие имеют высшее образование». После ряда внутрипартийных маневров и устранений началась «благословленная» Вождем борьба стенгазет в Пекинском университете. Инициативу Мао поощряла его жена, которую в высших партийных кругах не любили, и, очевидно, она горела желанием избавиться от этих товарищей из окружения Мао. Вполне возможно, она же наняла 50-летнюю женщину Ние Юаньзи, чтобы та вывесила стенгазету с выпадами против руководителей и преподавателей университета: «Все мы должны следовать за Мао Цзэдуном, развивая культурную революцию, которая переменит мир!». Когда попытались заставить ее замолчать, она выкрикнула, что Мао назвал ее первым красным знаменем, и поэтому те, кто против нее, являются противниками «председателя Мао»! Дикая толпа подростков поддержала ее, и «процесс пошел», как сказал бы Горбачев. Полный беспредел продолжался почти 10 лет, но самый разгар самосудов и разрушений приходится на 1965-1968 годы: преследование и избиение партийных деятелей и представителей интеллигенции, суды Линча с расстрелами и пытками стали повседневным явлением. Вузы и лаборатории были разгромлены, громили и простые школы. Короче говоря, в течение почти 10 лет в стране не действовало ни одно

493

высшее учебное заведение, ни одна городская школа; сохранились только — и то далеко не везде — начальные сельские школы. Более 10 миллионов юных погромщиков — «красногвардейцев», как они себя называли, разрушали, поджигали, избивали и убивали направо и налево — все именем Мао! Сотни тысяч, если не миллионы, были после всяческих издевательств отправлены на насильственные сельские работы и в тюрьмы. Какая-либо научная или культурная жизнь прекратилась. Жгли библиотеки, разрушали памятники, храмы всех религий, но особенно христианские, с издевательствами, а часто и убийствами духовенства и прихожан. Особенно старательно уничтожалось все иностранное — «Культурная революция» была, ко всему прочему, и уродливым взрывом крайнего национализма, антиевропеизма и антиамериканизма. Погибло несколько миллионов человек. Как пишет Мейснер, «Культурная революция» показала, что Китай бурлил недовольством, люди жаждали молиться на Мао и обожествлять его «мысли». Его призыв восстать против компартии и ее организаций нашел отклик в сердцах десятков миллионов, готовых бороться не на жизнь, а на смерть за то, чтобы революция завершила социальную миссию построения утопии, чтобы она не дегенерировала в «буржуазную реставрацию», не досталась бы «духам зла, чудовищам и демонам». Самым преданным поклонником Мао была молодежь, «видевшая в нем единственного охранителя чистоты романтизированного революционного прошлого, пророка, обещающего очистить от коррупции настоящее и построить радикально новое и лучшее будущее». Неким мистическим моментом «Культурной революции» было 18 августа 1966 года, когда несколько сотен тысяч красногвардейцев собрались на площади перед Воротами «Небесного мира» в ожидании самого Мао, который в конце концов появился с первыми лучами утренней зари. На рукаве у него была красная повязка, как у всех красногвардейцев. Иными словами, Мао стал главнокомандующим красногвардейцев[21].

К середине 1968 года хаос достиг размеров Гражданской войны. Под давлением Чжоу Эньлая Мао пришлось распустить

494

отряды красногвардейцев и приказать армии восстановить порядок в стране. По признанию самого Чжоу Эньлая, за годы «Культурной революции» погибло несколько сотен тысяч военнослужащих, вероятно в стычках с красногвардейцами, которые, кстати, были вооружены.

На этом «культурная», а вернее антикультурная, революция не закончилась. Мао распустил отряды красногвардейцев, и они рассеялись по стране, всюду провоцируя конфликты и часто становясь жертвами тех, кого они еще вчера преследовали. В среде красногвардейцев нарастала междоусобная борьба, которая затем превратилась во внутрипартийную борьбу за наследство маразматика Мао, который, очевидно, уже этого не понимая, фактически потерял реальную власть в стране в то самое время, когда на IX съезде КПК в апреле 1969 года был превращен в богоподобного идола с миллиардной распечаткой «Маленькой красной книжки» его изречений — «библии» маоистского Китая. В деревнях возникли «комнаты лояльности», посвященные мыслям Мао, где собирались семьи два раза в сутки — утром и вечером — отдавать знаки почтения Мао. Перед едой за столом читались изречения Мао из «Красной книжечки». Небо стало символом Мао, он отождествлялся с космическими силами по образу и подобию китайских императоров, которые назывались «Сынами Солнца». По всей стране строились «Залы революции», увековечивавшие его революционные подвиги. Фасады этих строений были направлены на восток — в сторону восходящего солнца, а в официальной печати они назывались «священными храмами»[22].

Мао считал, что его «Культурная революция» окончена. Он понятия не имел о масштабах разрушений, нанесенных ею всему Китаю. Одним из отрицательных последствий ее было то, что к власти пришли недавние участники «Культурной революции», левые радикалы, что задержит нормализацию страны на многие годы.

Здоровым началом, сдерживающим крайние эксцессы Мао, был Чжоу Эньлай. Под него подкапывалась так называемая Банда четырех во главе с женой Мао, которая пыталась

495

возобновить «Культурную революцию» и избавиться от умеренно-прагматического крыла в партии, которое возглавлялось Дэн Сяопином. Позже, после смерти Мао и ликвидации «Банды четырех», он возглавит экономические реформы, допустит ограниченное восстановление рынка и частной собственности на землю. Но это все в будущем, а в 1975 году Мао развязал кампанию против Дэн Сяопина, обвиняя его в буржуазной правизне. Запахло возрождением «Культурной революции», хотя после всех передряг радикальное крыло весьма ослабело, и настроения в стране были в пользу «правых». В 1976 году умерли сначала Чжоу Эньлай, а через несколько месяцев — и Мао. Смерть Чжоу Эньлая, как это ни странно, возможно, предотвратила восстановление власти радикалов, ибо его похороны умеренные и правые элементы превратили в массовую демонстрацию против радикалов. Миллионы «паломников» стекались к площади Тяньянь-мынь, возлагая венки в память Чжоу Эньлая, читая стихи против «Банды четырех». Власти испугались и в очередной раз использовали армию и оружие. Много демонстрантов было убито и ранено, но еще больше арестовано. Однако, хотя незадолго до своей смерти Мао назначил председателем ЦК КПК и премьер-министром своего человека, Хуа Гуо-фена, власти, очевидно, решили, что против рожна не пойдешь, и заняли некую среднюю позицию с возвращением к власти Дэн Сяопина. «Банда четырех» попыталась захватить власть, но это ей не удалось: возглавлявшая их вдова Мао не пользовалось ни авторитетом, ни властью в партии; без Мао она оказалась бессильной, а остальные члены «Банды» опирались на нее. Страна наконец успокоилась. В 1977 году к власти вернулся Дэн Сяопин. В ряде публичных выступлений он признал полное расстройство народного хозяйства, железных дорог, средств информации. Никто точно не знал, какова на самом деле ситуация в стране, поскольку Мао ликвидировал центральное статистическое управление, все отчеты и цифры брались «с потолка». В 1980 году были в основном посмертно реабилитированы все жертвы маоистского террора, из среды коммунистов, конечно. О простых смертных и речи не было, за исключением некоторых, наиболее видных, интеллигентов. Только к 1981 году Дэн Сяопин и его

496

окружение почувствовали достаточную прочность своего положения, чтобы открыто признать, что причиной развала всего в Китае был бессмысленный террор, продолжавшийся 20 лет, с 1957 по 1976 год, убивший инициативу и помешавший развитию страны. Обожествление Мао было официально отменено в 1981 году, но такого развенчания культа Мао, как культа Сталина в СССР, не произошло до сих пор. Трудность заключается в том, что Мао, приведя коммунистов к власти и «процарствовав» 27 лет, олицетворяет собою китайских Ленина и Сталина. Поэтому полное осуждение Мао было бы равносильно признанию коммунистического режима как такового преступным. Ясно, что пилить сук, на котором сидят, коммунисты не станут.

Так что вся постмаоистская эпоха Китая состоит из противоречий. В экономическом плане достигнуто за последние 25 лет достаточно много, уровень жизни значительно поднялся, хотя сохранение неограниченной в политическом плане тоталитарной власти неизбежно ведет к коррупции, которую расстрелами не решить. Политическая жизнь страны, как пишет китайский историк Пей, идет волнообразно: то усиливается «либеральное» крыло партии, и тогда допускаются открытая критика власти, газеты с требованием реформ и пр. Затем власть, испугавшись «чрезмерно радикальных» настроений общественности, закрывает либеральные издания, арестовывает или высылает за границу оппозиционеров. К власти приходит левое крыло партии, которое начинает зажим. Через некоторое время снова отбой и в обратную сторону... Пей насчитал 5 таких волн между 1978 и 1993 годами, из коих самой жуткой была волна 1989 года с расстрелом тысяч студентов на площади Тяньяньмынь, требовавших демократизации страны[23]. В общей сложности, по приблизительным подсчетам Французской академии, в Китае за 50 лет (с 1949 по 1989) было убито или погибло от голода более 50 миллионов человек, не считая жертв внешних войн (например, с Кореей).

Обстановка в сегодняшнем Китае напоминает годы НЭПа в СССР. И если вспомнить, что НЭП был промежуточным

497

явлением, из которого было только два пути — к подлинно свободной рыночной системе и по крайней мере личной, если не политической, свободе, или к полному тоталитаризму, — то из этого можно сделать вывод, что на таком же распутье стоит сегодня Китай. С той только очень важной разницей, что построение коммунистической утопии было официальной целью партии и правительства в СССР той эпохи, в то время как сегодняшний Китай от утопических идей, по-видимому, отказался. А без утопической цели не может быть и настоящего тоталитаризма. Это дает основания надеяться, что сталинский путь Китай уже не изберет, хотя авторитарный режим, и притом весьма жестокий, может продолжаться еще годы и годы.

Shih, Vincent The Taiping ideology, p. 43.

Иными словами роман «Мы» Замятина не был только фантазией-провидением автора, а имел конкретный исторический прецедент в виде Тайпинского движения.

«Боксерами» их называли потому, что в программу этих заговорщицких клубов входило обучение разным способам рукопашной борьбы. Движение это было не ново. Впервые оно упоминается в 1727 году, когда императорский рескрипт обвинял их, что под видом тренировок в своей культовой борьбе, они будоражат толпы «глупого народа». Рескрипт приказывал местным властям запретить их культовую борьбу. С тех пор «боксеры» периодически появляются в китайской истории, см.: Purcell, Victor The Boxer Uprising.

Purcell, Victor The Boxer Uprising. P. 271.

Фактически игнорируя установку VI конгресса Коминтерна за 4 года до ее отмены VII и последним конгрессом в 1935 году, принявшим снова политику народных фронтов коммунистов с «прогрессивными» партиями.

Kui-kwong. Shuin The Chinese Communists' Road to Power, p. 3-5.

Цит. по: Kui-kwong, Shum The Chinese Communists' Road to Power... P. 113.

Hoyt. Edwin. The Rise of the Chinese Republic, p. 165-166.

Hoyt, Edwin The Rise of the Chinese Republic, p. 178.

Цит. по: Meisner, Maurice «Ironies of History» H Marxism. Maoism and Utopianism, c. 76.

Даже в России, как мы знаем, к большевикам примкнули в основном люмпены и чернорабочие, а не самые передовые и образованные рабочие, как должно было быть по Марксу.

Именно в связи с этим Столыпин говорил, что пока крестьянин не станет абсолютным собственником своей земли, он не будет уважать чужую собственность. По этой же причине Ленин так опасался успеха столыпинских реформ.

Townsend, James «Chinese Nationalism» // Chinese Nationalism. Unger, Jonathan, ed. P. 2-3.

Единственной альтернативой, логически вытекающей из «чистого» марксизма, была бы отставка.

Цитаты из работ Мао Цзэдуна 1939 года. См.: Meisner, Maurice Marxism, Maoism and Utopianism, p. 65-66.

Hoyt, Edwin Р. Указ, ист., с. 247-249.

Как пишет Хойт, судьбы богатых крестьян, а в отдельных случаях, и помещиков, зависели от отношения к ним местных крестьян. Там, где пропагандистам не удавалось настроить крестьян против местных богатеев, они оставались на месте и на этом этапе даже сохраняли за собой землю, хотя не могли участвовать в сельском самоуправлении.

Хойт Указ, соч., с. 280.

Возможно, что окруженный придворными блюдолизами, которые говорили ему то, что ему хотелось слышать, Мао даже и не знал печальных результатов своего «изобретения» кустарного литья стали.

Об этом писали и бесчеловечный фанатик революции, один из идеологов народовольцев Ткачев (предшественник и «вдохновитель» Ленина), и известный испанский политический философ Ортега-и-Гассет в своем «Восстании масс».

Хойт. Эдвин Указ. соч., с. 167.

Хойт, Эдвин Указ, соч., с. 168-169.

Minxin Pei, From Reform to Revolution, p. 172—177.

501

Куба своим географическим положением между Соединенными Штатами Америки, Мексикой и северным побережьем Южной Америки, обладающая почвами и климатом, крайне выгодными для разведения таких культур, как сахарный тростник, табак (особенно для сигар) и тропические фрукты, со времени своего открытия Колумбом была слишком заманчивым куском и для европейских держав, и, позднее, для США, чтобы так запросто отпустить ее в самостоятельное плавание. Поэтому Куба начала отвоевывать независимость позже большинства латиноамериканских государств.

Что касается национального состава острова, то в отличие от большинства латиноамериканских стран на нем не осталось ни одного чистокровного индейца. Они полностью вымерли от непосильного труда на заведенных европейцами плантациях, а также из-за отсутствия иммунитета против европейских заболеваний — умирали сотнями тысяч от европейской простуды, гриппа. Правда, поскольку среди испанских колонизаторов почти не было женщин, смешанные браки испанцев с женщинами индейских племен были широко распространены, и отпрыски таких союзов официально считались белыми испанцами. По мере вымирания индейцев на Кубу завозились африканские рабы. И на сегодняшний день негры и мулаты составляют более 40% населения.

Последовательная борьба за независимость начинается с Гражданской войны против испанского господства в 1868 году, продолжается 10 лет и отличается особой жестокостью с

502

обеих сторон — вроде Гражданской войны карлистов в Испании, — унеся более четверти миллиона жизней. Закончилась она поражением кубинцев. Вторая волна борьбы за независимость продолжалась три года, с 1895 по 1898, и окончилась интервенцией Соединенных Штатов Америки в тот момент, когда кубинцы уже фактически одержали победу. Американское участие в войне продолжалось меньше месяца. Но по праву «победителей» американцы оказались не союзниками, а новыми оккупантами, чем настроили против себя кубинцев, считавших, что американцы украли у них победу. Только в 1902 году кубинцам удалось добиться относительной независимости, объявить себя республикой. Однако по конституции, которую навязали американцы, США сохранили за собой право вмешиваться в дела Кубы. Куба обязывалась не брать кредитов от иностранных государств при отсутствии возможности расплатиться, не предоставлять иностранным государствам баз на своей территории и не допускать политической зависимости республики от каких-либо иностранных держав, за исключением США, которые могли строить свои военные базы на кубинской территории по мере надобности. Пережиток этого соглашения 1903 года на сегодняшний день — американская военно-морская база Гуантанамо на Восточной Кубе. В течение последующих 30 лет США трижды высаживали свои экспедиционные корпуса, на какое-то время фактически оккупируя остров. Все это способствовало развитию резких антиамериканских настроений и подчеркнутого кубинского национализма, которым пропитаны все кубинские восстания и партии. После нескольких переворотов в 1940 году была принята новая и вполне демократическая конституция, утверждавшая полный суверенитет Кубы. Националистическим духом была пропитана Партия кубинского народа, так называемые Ортодоксы, созданная и возглавлявшаяся профессором-юристом Эдуардом Чибасом. Это была партия демократическая, признававшая приоритет конституции 1940 года и требовавшая социальной справедливости, более справедливого перераспределения доходов[1].

503

Еженедельные радиопередачи Чибаса с разоблачениями коррупции в правительстве и призывами к социальным реформам пользовались большой популярностью и авторитетом в обществе. И вот, поскольку вину одного из государственных руководителей, которого он обвинял в своих передачах, Чибас доказать не смог, свою последнюю передачу в августе 1951 года он, признав свою вину, окончил выстрелом себе в живот. С его смертью создался некий политико-нравственный вакуум — и коррумпированная власть, и авторитет ее покойного разоблачителя, были поколеблены. В таких условиях нередко происходят государственные перевороты. В 1952 году в результате очередного военного переворота к власти пришел Батиста и установил военную диктатуру.

Сегодня звучит злой иронией то, что Чибас высоко ценил юридические способности своего ученика Кастро и предсказывал ему большое будущее в области права. На самом деле с момента своего прихода к власти Кастро проявил полное пренебрежение конституцией, законами и самыми элементарными понятиями демократии. Партия Чибаса досталась Фиделю Кастро как бы по наследству. После неудачной попытки свержения диктатуры Батисты 26 июля 1953 года и выхода из тюрьмы по амнистии в 1955 году Кастро возглавляет то, что осталось от партии своего покойного профессора, и переименовывает ее в Движение 26 июля. Готовясь к захвату власти, Кастро с отрядом примерно в 800 человек партизанил в горах восточной Кубы, нападая на городские базы правительства, привлекая, таким образом, на свою сторону городскую интеллигенцию и деморализуя армию. Реакция власти выразилась в чрезмерных жестокостях, например, в отправке 2 тысяч сельских семей с Восточной Кубы в концлагеря. Возмущенное таким поведением Батисты американское правительство прекратило поставки ему оружия и публично осудило его диктатуру. Это подорвало волю к власти и так изолированного от народа деспота. Тем временем Кастро отправился на переговоры с антибатистовскими эмигрантами во Флориду и получил от них кадровую, политическую

504

и финансовую поддержку. 31 декабря 1958 года Батиста отрекся от власти и бежал из страны, а 1 января 1959 в Гавану вступали партизаны Кастро — к этому времени их было около 1,5 тысяч.

Позднее Кастро и особенно Че Гевара создали миф о крестьянской революции на Кубе. Но это опровергают и вышеприведенные цифры о численности партизанского отряда Кастро, и тот факт, что крестьяне-бедняки составляли менее 5% населения острова. Свержение Батисты было результатом пассивного и активного сопротивления режиму главным образом интеллигенции и студенчества и внутренней деморализации изолированной от общества верхушки власти. Надо, однако, отдать справедливость режиму Батисты: экономическая его политика была весьма разумной. Как пишет американский историк О'Коннор, доходы на душу населения в 1950-е годы на Кубе были одними из самых высоких в Латинской Америке. На душу населения на Кубе приходилось автомобилей, предметов длительного пользования и телевизоров больше, чем в любой другой латиноамериканской стране, в сельском хозяйстве подавляющее большинство составляли вполне обеспеченные мелкие земледельцы-арендаторы, безземельных крестьян-батраков было менее 5% населения. Пропорция трудящихся, состоявших в профсоюзах, была одной из самых высоких в мире, а заработная плата рабочих и чиновников приближалась к аналогичным ставкам в Западной Европе и Канаде. Батиста пытался, и не без успеха, диверсифицировать экономику страны, превратить ее из монокультурной в поликультурную. Да, на Кубе были значительные контрасты между благополучными жителями и бедняками. На уровне прожиточного минимума и ниже его находились безземельные батраки и часть неквалифицированных сезонных рабочих. Но ни те, ни другие в движении Сопротивления не участвовали. Пролетарские битвы и радикализм были в далеком прошлом, а подогревавшая их компартия к 1950-м годам была расколота, обессилена и даже поддерживала Батисту[2], а, когда запахло кровью в связи с партизанскими действиями отрядов Кастро, глава компартии Блае Рока на всякий случай

505

устроил себе поездку к Мао, который ему явно импонировал своим недовольством хрущевской десталинизацией.

Кубинская компартия под названием Народно-социалистической партии, была «реформирована» эмиссарами из Москвы в 1934-1935 годах в духе народных фронтов и культа Сталина. Праотцем кубинского марксизма считается философ-революционер Хосе Марти, погибший в бою за независимость в 1895 году. Хотя после этого все кубинские революционеры и радикалы пользовались именем Марти, на практике ни его писаний, ни трудов основоположников марксизма Кастро и его сподвижники не читали. А коммунистическая партия Кубы была образом и подобием сталинской компартии той эпохи, но отличалась от нее еще более низким уровнем культуры и образования. Так что никакими «теоретическими разработками» идей Марти, а тем более Маркса—Энгельса—Ленина ни компартия Кубы, ни примкнувший позднее к марксизму Кастро не отличались. Если рассмотренные нами главы, посвященные России, Китаю и Югославии, показывают, что революции или перевороты совершались в этих странах во имя коммунизма и коммунистическими партиями, то на Кубе революция, приведшая Кастро к власти, была коалиционным движением различных партий демократического и социал-демократического направлений, отказывавшихся иметь дело с коммунистами. Более того, коммунисты выступали с критикой повстанцев, утверждая, что это очередной путч, а не революция. Только придя к власти в 1959 году во главе этой многопартийной, но крайне миниатюрной коалиции — всего в партизанском отряде Кастро было около 400 бойцов, а в момент свержения ими Батисты — не более 1,5 тысячи — и обещая стране демократию, свободу и демократические всеобщие выборы, Кастро поворачивается против вчерашних союзников, начинает называть свою революцию социалистической. К 1960 году в коалиции и среди демократически настроенных офицеров растет недовольство усугубляющимся авторитаризмом Кастро и его сближением с коммунистами. Самой видной личностью среди военных критиков был Хубер Матос, один из самых популярных военных командиров, герой партизанской борьбы в горах, соратник Фиделя и конкурент

506

младшего брата Фиделя — Рауля Кастро, военного министра Кубы. Кастро в 1960 году подвергает его и большую группу офицеров показательному суду по обвинению в измене революции. Все приговариваются к длительным срокам заключения, Матос — к 20 годам. А в своей знаменитой речи 1 декабря 1961 года Кастро объявляет себя коммунистом, заявляет, что в душе был таковым еще во время первого своего восстания против Батисты в 1953 году. Это все его бывшие революционные товарищи решительно отрицают. Это заявление стоит сравнить с его же словами, сказанными в мае 1959 года: «Не понимаю, откуда берется клевета на нашу революцию, что будто это коммунистический переворот, будто она пронизана коммунизмом. Кому может прийти в голову мысль, что мы лелеем какие-то темные намерения? Разве может кто-либо обвинить нас в том, что мы когда-либо скрывали что-либо от народа»[3]. Когда же Кастро лукавил: в 1959 году или в 1961, когда заявил, что был в душе марксистом-ленинцем с 1953 года? При этом он сам заявлял, что читать у него не было времени и что он вообще не интеллектуал, а деятель, активист. Так что скорее всего его познания в марксизме-ленинизме ограничиваются единственной утопической работой Ленина — «Государство и революция», на которую он часто ссылается, называя ее гениальной, хотя сам Ленин, придя к власти, быстренько «забыл» это единственное свое утопическое произведение. Ленин был реалистом. Кастро — утопист, мечтатель. А таковые весьма опасны, когда в их руках власть. И вот после неприятностей с Матосом и прочими в 1960 году Кастро начинает кровавые чистки. В 1961 году не менее 2 тысяч человек было расстреляно и около 20 тысяч отправлено в концлагеря на длительные сроки. Это в основном интеллигенция и часто бывшие близкие сотрудники Кастро, члены запрещенных партий, бывшие участники антибатистовской коалиции. В эти же 1960-е годы сотни тысяч кубинцев официально эмигрируют или бегут в соседнюю Флориду.

Но факт остается фактом: в отличие от подавляющего большинства прочих коммунистических стран и движений,

507

в случае Кастро коммунизм как удобная идея и идеология был подхвачен им как бы в пути, как выгодная идеологическая ниша, к тому же обладающая готовым к его услугам аппаратом. Революцию свою он совершал под флагом национализма, и принятый им коммунизм он окрасил в националистические цвета. Но, объединив в 1961 году свое М-26 с компартией, называвшейся Народно-революционной партией, Кастро подмял эту партию под себя. Все руководство партии было подобрано лично Фиделем, и все они, за редкими исключениями, были из состава партизанских товарищей Кастро — националистов, членов «М-26», а не из старых коммунистических кадров. Разогнав все партии и нормальные государственные учреждения, власть Кастро зависла как бы в вакууме. Он понял, что ему нужна ручная партия и идеология, предоставляющая удобные аргументы, оправдывающая его диктаторское правление обещаниями коммунистического «светлого будущего», утопии. Интересно, что кубинская компартия оказалась гораздо консервативнее Кастро. Вспомним ее опасливо отрицательное отношение к партизанским действиям Кастро против Батисты. А в сентябре 1960 года глава компартии Рока в форме письма к рабочим, якобы задавшим ему вопрос, является ли Китай социалистической страной, отвечает, что в политическом отношении это страна социалистическая, но в области экономики там сохраняется смешанное хозяйство с государственными и частными предприятиями. Кубинский политолог-эмигрант Суарес считает, что письмо было адресовано Кастро, которого глава кубинских коммунистов пытался удержать от поспешной коллективизации и ликвидации частного сектора народного хозяйства. Это не помогло. Кастро был радикальнее коммунистов. Как пишет американский специалист по Латинской Америке Тони Смит, если Ленин считал, что «без революционной теории нет революционного движения,... то кубинские революционеры стали марксистами-ленинцами посредством своих действий»[4]. Встав под знамя национал-коммунизма, Кастро пытался превратить его в некий пан-латиноамериканский наднациональный коммунизм с собой в

508

качестве вождя. Кстати, и титул его в начале 1960-х годов становится Каудильо Максима — дословно, максимальный вождь. В то время как Мао претендовал быть вождем коммунизма во всем Третьем мире. Кастро, во всяком случае, до развала СССР претендовал на ту же роль в латиноамериканском мире. В 1960-е годы он колеблется между советской и китайской ориентациями. Несомненно, маоистский радикализм и национализм, всякие утопические «культурные революции» и обзывание американцев бумажным тигром были ему ближе, чем обюрокраченный советский строй. Сближает Кастро с Мао и исповедуемая обоими (и близкая Троцкому) идея перманентной революции. Для обоих не может быть мирного сосуществования с буржуазно-демократическим капитализмом. Сближает их и проповедь прихода коммунизма посредством крестьянских войн и восстаний. Если в отношении Китая можно со значительной долей достоверности сказать, что там было именно так, то приход к власти Кастро произошел скорее по рецепту ленинского «Что делать?». Но Кастро и особенно Че Гевара создавали миф о стихийной крестьянской революции на Кубе. Этот миф о крестьянской революции, в который, по-видимому, Че Гевара сам уверовал, привел его к гибели в горах Боливии в 1967 году, хотя значительная, если не решающая, доля вины падает на Кастро, который послал его организовать крестьянскую войну в странах Латинской Америки, прекрасно понимая, что его ожидает либо смерть, либо пленение. Еще в январе 1959 года Гевара выдвигал программу вооружения всего народа для борьбы против американской морской пехоты на базе Гуантанамо и распространения гражданской войны по всей Латинской Америке. Отправив Гевару за границу, Кастро решил начать выполнение его программы сам. И вот в июне 1959 года он делает попытку вооруженного десанта в Доминиканскую республику. Операция провалилась. Приведем по этому поводу весьма актуальное замечание Суареса: «Лидеры, которые [не имея своих определенных программ и установок] думают, что кризисы можно решать импровизациями, вынуждены в кризисных ситуациях присваивать чужие идеи. Но, не будучи создателями этих идей, они к идеям относятся без уважения и искажают их в собственном

509

применении. Гевара требовал проведения земельных реформ, организации повстанческой народной армии в качестве авангарда, долженствовавшего подготовить массы для борьбы против "империализма" ... Кастро провел земельную реформу[5], но ... отказался от геваровской идеи повстанческой армии, ибо ее существование и действия заставили бы в конце концов признать авторитет ее командиров за счет сокращения личной власти Фиделя»[6].

Харизматический облик идеалиста-революционера Гевары, не запятнанного в отличие от Кастро, заслонял собой Фиделя[7], особенно из-за того, что режим последнего ужесточался, обрастал привилегиями нового правящего класса, уровень жизни большинства народа снижался. В 1960 году начинается массовая коллективизация сельского хозяйства, национализируются все банки, почти все частные предприятия и все предприятия, принадлежавшие американским фирмам. Коллективизация сельского хозяйства была не более успешной, чем в Советском Союзе, национализация промышленности тоже себя не оправдала. «Кубоведы», в общем, соглашаются, что самые обездоленные крестьяне и бывшие батраки выиграли от кастровских реформ, хотя и не очень значительно. Но уровень жизни подавляющего большинства населения и особенно интеллигенции, профессионалов, за исключением привилегированного кастровского окружения[8], сильно пострадал от власти Кастро.

510

В отличие от коммунистических и нацистских диктатур советского образца с их игрой в демократию посредством «выборов» с одним кандидатом, Кастро уже в мае 1959 года заявляет, что партии и парламенты — выдумка эксплуататоров, представляющая только классовые интересы, а у пролетариата и трудящихся нет времени на выборы, они ему не нужны. Так, он оправдывал отмену обещанных им же выборов. Но поскольку выборная система до Кастро была сплошь коррумпирована, население отнеслось сравнительно спокойно к ее отмене. Однако, не выполнив фактически ни одного из своих прежних политических обещаний, Кастро явно начинает себя чувствовать неуверенно. Отсюда упомянутые выше чистки 1960-1961 годов, для осуществления которых усиливаются средства контроля за населением. Судить за разногласия, за недовольство политикой Кастро, за недовольство ликвидацией партий и отмену выборов было бы весьма невыгодно для престижа Кастро, и при любых натяжках приговоры были бы недостаточно суровыми, чтобы запугать страну и заставить ее замолчать. Эффективны в эпоху революций только смертные казни, но для этого нужны «предатели родины», «изменники», «агенты американского империализма». Вот эти обвинения и выдвигает кастровский «Шемякин» суд. Одних расстреливают, другим дают сроки по 15-20 лет. Казалось бы, революция с ее чрезвычайными правами закончилась победой и изгнанием Батисты. Нет, Гевара и Кастро выдвигают доктрину беспрерывной революции, то есть той же троцкистской и маоистской перманентной революции, которая должна продолжаться, пока коммунизм не восторжествует по всему миру. А раз революция продолжается, значит, действует и чрезвычайное революционное право. Уже в июне 1959 года Кастро восстанавливает смертную казнь за действия «контрреволюционные и наносящие вред народному хозяйству» — совершенно в духе ленинской Чрезвычайной комиссии и сталинского террора эпохи первых пятилеток.

511

Для обеспечения эффективности террора на всех уровнях по образу и подобию маоистского Китая создаются Комитеты защиты революции. Эти комитеты существуют в каждом квартале города, в каждой деревне. Их функция — следить за каждым жителем квартала, писать доносы в вышестоящие органы профессиональной политической полиции. К 1964 году, если верить официальному заявлению правительства, в Комитетах защиты революции состояло до 2 миллионов человек, то есть 20% всего населения Кубы, включая детей и стариков! Так что контроль за населением стал настолько тотальным, насколько позволяла современная техника. 1960-1962 годы были также временем сближения Кастро с Советским Союзом и «лично с товарищем Хрущевым». Каковы бы ни были симпатии Кастро к маоистскому революционному духу, Китай был не в состоянии финансировать коммунистические движения и революции за пределами своей страны[9]. Лишившись американского торгового партнерства, Кастро просто для выживания необходимо было найти рынок сбыта своего сахара и получения нефти. Единственно возможными клиентами и поставщиками были Советский Союз и страны социалистического блока. И вот, явно по поручению Кастро, глава кубинской компартии Рока отправляется сначала в Китай, а затем в СССР, к Хрущеву, от которого он остается в восторге, величая его «великим ленинцем». В мае 1960 года устанавливаются советско-кубинские дипломатические отношения, «услащенные» поставками советской нефти. Быстрому и такому положительному отклику Хрущева на кубинские демарши способствовал взрыв его негодования по поводу полетов американских шпионских самолетов «У-2» над территорией Советского Союза, один из которых был сбит советской ПВО в начале мая. Конечно, для советских руководителей не было тайной, что это был далеко не первый разведывательный полет американцев, но об этом замалчивалось до тех пор, пока не появилось вещественное доказательство, и пришлось оно очень некстати, поскольку Хрущев только что вернулся из США и был в восторге от президента Эйзенхауэра.

512

Хрущев использовал эпизод с «У-2» для срыва готовившейся конференции в Париже, направил свой гнев против США и, чтобы им насолить, принял в свои объятия Кубу. Поскольку Эйзенхауэр решил наказать Кубу за национализацию американских нефтеочистительных заводов на острове сокращением квоты на закупки кубинского сахара, Хрущев пришел Кубе на помощь, объявив о закупке этого количества сахара Советским Союзом, и пообещал защищать Кубу от американского империализма советскими ракетами. В сентябре 1960 года состоялась первая личная встреча Кастро с Хрущевым на Генеральной ассамблее ООН, вернувшись с которой Кастро начал интенсивную национализацию банков и частных предприятий. По-видимому, Хрущев как-то повлиял на этот процесс. Дело в том, что Кастро и глава компартии Рока всячески добивались, чтобы и Китай, и СССР признали Кубу социалистической страной. Однако во всех китайских и советских упоминаниях о Кубе слово «социалистическая» отсутствовало. Поэтому на съезде коммунистических и социалистических партий в Москве в ноябре-декабре 1960 года — это была неудачная попытка Хрущева восстановить что-то вроде Коминтерна или Коминформа — вместо Роки присутствовал второстепенный представитель Народно-социалистической партии Кубы. С 1962 года в официальных документах КПСС Кастро именуется уже товарищем, а Куба — социалистической республикой.

Получив заверения в военной помощи от Советского Союза и сведения, что американцы готовят военную акцию против Кубы, Кастро объявил об этом народу и потребовал от американцев за 48 часов сократить весь американский дипломатический корпус на Кубе до 18 человек. Американцы будто только и ждали этого вызова. Президент Эйзенхауэр прервал все дипотношения с Кубой. А в апреле 1961 года, уже при президенте Кеннеди, состоялась попытка свержения режима Кастро десантом кубинских эмигрантов, плохо обученных для этой акции инструкторами из ЦРУ. Операция потерпела полное фиаско и только укрепила авторитет Кастро как защитника кубинской нации и ее независимости от очередной попытки США лишить ее суверенитета. На фоне всего этого и происходит Карибский кризис 1962 года.

513

11 апреля 1962 года «Правда» впервые назвала Кастро товарищем в передовой статье, в которой говорилось о трудностях создания (в 1961 году) марксистско-ленинских Интегрированных революционных организаций (ИРО) из таких революционных движений Кубы, как Революционно-студенческая директория, Движение 26 июля и Народно-социалистическая партия. Глава компартии под этим новым названием — Блас Рока — объявил Кастро ведущим марксистом-ленинцем Кубы. А поскольку, как мы знаем, за Кастро не числится ни одного печатного труда, и он сам заявлял не раз, что действия делают идеологию, необходимую для данного дня, слова Роки означали, что идеологией кубинского коммунизма является все, что Фиделю взбредет в голову назвать идеологией. Появление ИРО, очевидно, удовлетворило Москву. Первомайские лозунги того года впервые включали в себя приветствие «героическому народу Кубы, строящему социализм». За этим последовало подписание кубино-советского торгового договора, принципы которого оставались в силе до распада СССР: Кубе предоставлялся долгосрочный кредит в несколько миллиардов долларов под благотворительные 2,5% годовых. Советский Союз обязывался покупать у Кубы ежегодно более 3 миллионов тонн сахара по ценам выше мировых и продавать Кубе нефть по ценам ниже мировых. Единственным серьезным недостатком для Кубы был тот факт, что вся торговля велась в пересчете на рубли, не котировавшиеся на мировых рынках, и по искусственно завышенному официальному курсу рубля. Это привязывало Кубу в торговом отношении почти исключительно к социалистическому блоку и лишало ее долларового запаса, необходимого для деловых отношений с остальным миром. Кроме того, согласно более поздним заявлениям Кастро, оружие Кубе Советский Союз поставлял бесплатно. В общей сложности, во всяком случае, в 1970—1980-е годы Куба обходилась Советскому Союзу не менее, чем в 2 миллиарда долларов в год.

Тем не менее в первой половине 1962 года имело место значительное похолодание в советско-кубинских отношениях, даже послы были временно отозваны из стран друг друга. В первомайском приветствии советскому народу Кастро не упоминает ни советское правительство, ни Хрущева. Дело

514

было, по-видимому, в том, что Кастро безуспешно добивался принятия Кубы в организацию стран Варшавского договора и в Совет экономической взаимопомощи (СЭВ). Одновременно Кастро, тоже безуспешно, добивался признания себя вождем латиноамериканского революционного движения и совершенно не был заинтересован в идеях «мирного сосуществования», которые проповедовал в аудитории Гаванского университета приехавший с визитом польский министр иностранных дел Рапацкий. Экономические рецепты Рапацкого в духе НЭПа, поддержанные выступлениями в печати кубинских коммунистов и фактически Хрущевым, который в прощальной речи возвращавшимся домой кубинским студентам разъяснял, что такое НЭП, представляя его в положительном свете, не смогли поколебать Кастро, который в стремлении не отставать от социалистического блока вводит трудовую книжку, закрепощая трудящихся по советской модели, и дальше сокращает частную производственную собственность, что вызвало местные бунты и прочие беспорядки недовольных и полуголодных крестьян и рабочих, жестоко подавленные при непосредственном участии Кастро. Печатный орган ИРО «Хои» («Сегодня») вдруг проявил непослушание необъявленной генеральной линии и выступил против национализма, крайней левизны и троцкизма в коммунистическом движении, явно целясь в кастровскую «непрерывную» революцию. Одновременно газета прославляла Советский Союз и «великого друга Кубы, выдающегося ленинца, Никиту Сергеевича Хрущева». Через несколько дней, 29 июня, Кастро вдруг присоединяется к коммунистическому хору восхваления Хрущева, провозгласив здравицу «великому другу Кубы» Хрущеву, провожая группу советских инженеров, возвращавшихся домой. Ясно, что в эти месяцы шли какие-то закулисные споры и переговоры, в частности, относительно обещанных Хрущевым в 1960 году, но так и не предоставленных Кубе, ракет. И в результате переговоров между кубинской военной группой, возглавляемой министром обороны Раулем Кастро, и советским военным командованием было получено согласие Советского Союза создать на Кубе ракетные пусковые площадки, нацеленные на США, и поставить баллистические ракеты. Как известно теперь, доставлена

515

была всего одна ракета с атомной боеголовкой — это все, что было у Хрущева в то время. Остальное было его типичным блефом. Кастро был окрылен ракетным договором с Советским Союзом, который, как он надеялся, заставит кубинских коммунистов окончательно замолчать и во всем подчиниться его руководству, а также обеспечит ему тыл и для дальнейших политических побед.

Суарес видит тут следующую картину. С момента обещания Хрущева предоставить Кубе ракеты для защиты от США Кастро рассчитывал на них как на щит от американской угрозы, дающий ему шанс возглавить «антиимпериалистическое» движение в Латинской Америке. Дело в том, что экономическое положение на Кубе было из рук вон плохим, Организация Американских стран (ОАС) в середине 1962 года исключила Кубу из своего состава, и большинство латиноамериканских стран прервало дипотношения с Кубой. Кастро надеялся, что, получив ракеты, Куба станет «мини-сверхдержавой», заставит считаться с собой всю Латинскую Америку и сможет инспирировать партизанские войны в остальных странах Латинской Америки. Октябрьский ракетный кризис с категорическим требованием президента Кеннеди убрать ракеты (ракету на самом деле) с острова и выполнение этого требования Хрущевым при условии ликвидации американских ракет в Турции и гарантии американского правительства не нарушать впредь суверенитета Кубы были ударом по всем грандиозным планам Кастро и по престижу Советского Союза в глазах Кастро, Мао и прочих революционеров, хотя советская пропаганда преподнесла все как образец хрущевского миролюбия и беспокойства за судьбы мира и как своего рода победу Советского Союза в форме вышеупомянутых гарантий и условий.

Двумя годами позднее Хрущев был насильственно отстранен от власти. Его неудача с Кубой вряд ли сыграла сколько-нибудь значительную роль в его отставке. Отставка была связана с его внутренними экспериментами, развалом сельского хозяйства и фактическим голодом на селе в 1963-1964 годах, но больше всего — с его разделением партии на индустриальную и сельскохозяйственную, в чем партаппарат увидел угрозу своей гегемонии и даже намек на возможность двухпартийной системы. Но все это уходит за рамки нашей книги.

516

Так чехи называли режим Гусака после разгрома «Пражской весны» войсками стран Варшавского договора. Дюмон использует этот термин в отношении режима Кастро. Человеческое лицо он, вероятно, видит в эмоциональности Кастро и в том, что все же террор Кастро несколько мягче и не так маниакально последователен, как у Сталина. В остальном ученик недалеко ушел от своих учителей.

После провала ракетной затеи Кастро был вынужден подчиниться советской политике «мирного сосуществования», которое, по определению и Хрущева, и Брежнева, включает в себя поддержку местных «национально-освободительных войн». Вернувшись из своей первой поездки в СССР в 1963 году, Кастро в докладе «кубинскому народу» 4 июня назвал Хрущева «необычным человеком, очень простым и одним из самых блестящих интеллектов, когда-либо мною встреченных... это великий вождь и непоколебимый противник империализма»[10]. Став «товарищем», ему пришлось соотносить свои планы с политикой Москвы, нередко выполнять ее поручения, как, например, отправка 20-тысячных кубинских корпусов в Эфиопию и Анголу для поддержки тамошних коммунистических переворотов.

Экономические провалы и неудачи во внешней политике все больше привязывали Кастро к СССР. В 1964 году ударом по его латиноамериканским планам был политический переворот в Бразилии, свержение президента Гулярта, который был одним из немногих южноамериканских правителей, поддерживавших дипотношения с Кастро. Вскоре после этого Фидель дает интервью газете «New York Times», в котором предлагает восстановить торговые отношения с США, обещая далее вернуть им часть американской собственности на Кубе, освободить до 90% политзаключенных, общую численность которых он определил скромно в 15 тысяч (эксперты считают, что их было гораздо больше) и восстановить конституционное правительство не позднее 1969 года. Но к этому времени обещаниям Кастро никто не

517

верил, и США отказались от каких-либо переговоров с ним. Шанс нормализовать отношения с Соединенными Штатами Америки предоставил Кубе президент Картер в 1977 году, сняв запрет Госдепартамента на поездки американцев на Кубу. США прекратили разведывательные полеты над территорией Кубы. Кастро освободил 4 тысячи политзаключенных и разрешил кубинцам с двойным гражданством эмигрировать в США. Все шло к установлению нормальных дипломатических отношений. Но в январе 1978 года Кастро отправил 20-тысячный корпус (на советских кораблях и с советским вооружением) в поддержку коммунистов Эфиопии. Этим все было сорвано, и американское эмбарго против Кубы восстановлено.

В 1965 году Кастро предпринял реструктуризацию государственно-партийной структуры по советскому образцу. Многоименная компартия, кстати, в 1963 году переименованная в Объединенную партию социалистической революции Кубы (ОПСРК), наконец приобрела свое подлинное имя — Коммунистическая партия Кубы. Ее первым секретарем остался премьер-министр Кастро, он же — главнокомандующий вооруженными силами страны с первого дня переворота 1959 года. В связи с этим Кастро начал проповедовать новую «ересь», а именно, что на Кубе строительство коммунизма будет идти параллельно со строительством социализма, а не следовать после завершения строительства социализма согласно классическому марксизму—ленинизму—сталинизму. КПК тут же обросла партийно-бюрократическим аппаратом по образу и подобию КПСС. Так, если ЦК ее предшественников состоял из 25 человек, ЦК КПК насчитывал 100 аппаратчиков. Растет и милитаризация правительства — от 40% военных в старой Национальной директории до 69% — в ЦК КПК. Подобно Советскому Союзу сталинской эпохи, численность ветеранов кубинского коммунизма сократилась с 40% до 18. Зато вместо одного члена «М-26» в старой «Директории», в новом ЦК их оказалось трое. Ни один старый коммунист не попал в совершенно военизированное Политбюро — из восьми его членов шестеро военных плюс «президент» Кубы Дортикос и Харт — все, кроме Дортикоса, — ветераны «Движения 26 июля». В Секретариате мы встречаем Фиделя и Рауля Кастро,

518

председателя КПК Року, того же Дортикоса, Родригеса и представителя Директории революционных студентов. Одновременно состоят в правительстве и в политбюро только 4 человека: братья Кастро, Дортикос и министр внутренних дел Вальдес. Вряд ли стоит после этого уточнять, кто на самом деле управляет страной и что правительство, как во всех тоталитарных государствах, подчинено аппарату правящей партии.

Как и всюду, командная экономика доказала свою нерентабельность. Дюмон указывает, что при всех своих недостатках сельское хозяйство при Батисте было вполне успешным. Национализация имений и коллективизация крестьян привели к резкому сокращению продуктивности. Вместо децентрализации и расширения местной инициативы, рекомендованных Дюмоном Фиделю Кастро, к концу 1960-х годов сельское хозяйство было поручено военным. И вот военные управляют посевными кампаниями и сбором урожаев с «командных постов», возглавляемых майором или капитаном, который ведает определенными сельскохозяйственными территориями, планирует посевные и сборочные работы на электрически подсвечиваемых картах-схемах, как в военно-полевом штабе. Отдаются команды, сельхозмашины выходят в поле в сопровождении БТРов. Создаются образцовые сельхозбригады («стахановцы»), например, сельхозбригада им. Че Гевары, которым предоставляется лучшее оборудование, почти двойная зарплата и бесплатное питание в столовых, в то время как остальные крестьяне получают гроши и должны сами обеспечивать себя питанием. Официально назначение этой системы — заставить «отстающих» крестьян подражать «стахановцам» и состязаться с ними. Как мы знаем, результат получился противоположный: ненависть и зависть, то есть рост «классового» антагонизма на селе — того, без чего, как писал Ленин, в деревне коммунистическая власть не удержится, принцип «разделяй и властвуй».

Снова и снова подтверждаются слова Петра Струве, сказанные им в начале XX века о том, что социализм — распределительная, а не созидательная система. Он в состоянии только разделить богатства, накопленные предыдущими экономическими системами, а когда эти богатства полностью распределятся, социализм обанкротится. К такому же заключению

519

приходит на примере Кубы американский политолог Рода Рабкина[11], Струве, по-видимому, не читавшая. Иначе она добавила бы, что социализм — паразитическая система, которая питается трудом и достижениями частнопредпринимательских систем народного хозяйства. Подводя экономические итоги, Рабкина пишет, что за время коммунистической власти на Кубе производительность сельского хозяйства значительно снизилась по сравнению с эпохой Батисты, хотя распределение продуктов стало более уравнительным[12], в результате чего уровень жизни беднейшей части населения несколько улучшился, доходы же всех остальных, включая квалифицированных промышленных рабочих, понизились[13]. Куба не только осталась преимущественно страной монокультуры, но ее монокультурность — процент сахарного тростника в общем производстве страны — даже увеличилась на несколько процентов по отношению к докастровской эпохе.

К числу достижений режима Кастро следует причислить отмену остатков расовой сегрегации — нет больше пляжей с надписью «только для белых», люмпен-пролетариат чаще находит применение своему труду, чем при старом режиме, довольно успешно идет ликвидация неграмотности: если при Батисте почти 50% детей были вне школьного обучения, то теперь почти все дети получают начальное образование.

520

Однако Дюмон, вначале бывший таким энтузиастом кубинского эксперимента, предупреждает: вся кубинская статистика лжива насквозь, доверять ей нельзя. По его описанию, стройки социализма на Кубе — такое же очковтирательство, как и в СССР.

Ко второй половине 1960-х годов первоначальный энтузиазм народа и популярность Кастро испарились. Согласно Дюмону, когда Кастро начинает по радио или телевидению обещать «златые горы», кубинцы просто выключают приемники.

Как известно, все тоталитарные режимы претендуют на создание «нового человека», будь то идеальный коммунист, нацист или фанатичный муджахедин. Дюмон после трех поездок на Кубу, с 1960 по 1969 год, по личному приглашению Кастро пришел к заключению, что кастровский идеальный новый человек — это образцовый солдат, следующий примеру Рауля Кастро: «К исполнению ваших приказаний, товарищ главнокомандующий, всегда готов, каковы бы они ни были, где бы ни было и в любых условиях!». Кроме военизации населения как такового, Куба содержит, вероятно, самую большую в мире армию в пропорции к ее населению. Военнообязанным является все мужское население от 16 лет до 50. Обязательная военная служба длится 3 года. Под ружьем в середине 1980-х годов находилось 135 тысяч человек плюс 100 тысяч членов так называемой трудовой армии, которая используется на различных работах. Если в развитых государствах в среднем приходится по 10 военнослужащих на тысячу граждан, а в малоразвитых странах — 5 на тысячу, то на Кубе — почти 30 на тысячу. Военщина, армия — это древнейшее учреждение, комментирует Дюмон. Следовательно, кастровский человек будущего на самом деле — человек прошлого. По этому поводу глава Римско-католической церкви Кубы монсиньор Сачи, заметил: «Мы продвинулись из века пещерного в век казарменный».

Каково же положение религии на Кубе? Прежде, чем отвечать на этот вопрос, надо указать, что, следуя за Советским Союзом, Кастро в 1976 году наконец решил дать стране конституцию и восстановить выборы, причем из нескольких кандидатов, но при существовании только одной партии — коммунистической.

521

Кстати, определение этой партии и ее роли в обществе тоже скопировано со сталинской конституции 1936 года:

Уже этот отрывок свидетельствует о гегемонии партии, то есть на самом деле партаппарата. Кстати, в 1980-х годах во всех высших органах КПК было примерно вдвое больше членов, чем при создании этой структуры партийной и государственной власти в 1965 году.

Что касается правового положения религии, то и тут почти полная копия Советского Союза. Конституция 1976 года утверждает свободу вероисповедания любой религии «в рамках уважения к государственным законам». Однако, как указывает Рабкина, в перечне запретов на дискриминацию говорится о расе, цвете кожи, национальной принадлежности и поле, в то время как преследование по религиозным причинам обойдено полным молчанием. Католическое духовенство официально поддерживает политику Кастро (насколько это искренне, станет известно лишь после падения коммунистической диктатуры на острове). В одном из своих парадоксальных заявлений Кастро сказал, что можно быть марксистом и христианином одновременно. Когда же интервьюер задал ему вопрос, а может ли коммунист быть практикующим христианином, Кастро ответил, прикинувшись великим демократом, что такой вопрос можно решить, только проведя серьезный анализ совместно со всеми партийными кадрами, а не решать его постановлением сверху. Об ограниченности прав верующих свидетельствует вся школьная система. В школах преподается так называемый «научный атеизм». Преподавание религии в учебных заведениях запрещено, но в отличие от Советского Союза религия может преподаваться частным образом в храмах по желанию родителей и детей. Религиозность может быть причиной отказа в принятии студента

522

в высшее учебное заведение, особенно на отделение общественных наук, и даже в среднюю школу. Сам Кастро признал публично, что верующие притесняются в стране, но, мол, это не закон, а привычка, с которой он не согласен. Однако тот же Кастро в 1970 году лично запретил празднование Рождества Христова под предлогом, что оно падает на самый разгар сбора урожая сахарного тростника. Религиозная литература на острове не печатается, но допускается ее импорт в ограниченном количестве для верующих. Хотя формально кубинцы на 90% католики, особой религиозностью они не отличались никогда, а теперь и подавно. Об этом свидетельствуют такие цифры: до Кастро один католический священник приходился на 9 тысяч кубинцев, а теперь 1 священник — на 53 тысячи жителей. Крещение осуществляется всего лишь по отношению к 30% младенцев.

Слова словами, а практика нетерпимости к вере во что-то, стоящее выше обожествляемого диктатора, обожествляемой идеологии и ее утопических целей, характерна для всех форм тоталитаризма. В свою очередь, тоталитаризм, будучи псевдодемократией и карикатурой на демократию, требует массовой платформы для своего существования. У кубинского тоталитаризма массовой базой являются, с одной стороны, двухмиллионная армия квартальных доносчиков, которые за свою работу получают какие-то мелкие привилегии и подачки, а с другой — это примерно миллионная партийная элита высшего и среднего звеньев, «которые непосредственно заинтересованы в сохранении режима, поскольку это обеспечивает им некоторый авторитет в обществе, статус и привилегии, полагающиеся партийным кадрам, лидерам массовых организаций, бюрократам государственного аппарата и офицерам вооруженных сил[14].

После распада Советского Союза положение Кастро значительно ослабело, поскольку нет больше «старшего брата», на авторитет и опору которого можно было бы ссылаться. Вряд ли и у самого Кастро осталось что-либо от его утопических идей 1960-х годов, а тем более вера в их осуществление. Как человеку исключительно честолюбивому, ему остается

523

в качестве утешения лишь наслаждаться и упиваться собственной властью. Видя судьбы «культов личностей» после смерти этих личностей, Кастро не может не задавать себе вопроса: «А что, если после смерти мне уготована посмертная судьба Сталина, а Кубе — судьба Советского Союза после Горбачева?»

И все же он не может превзойти самого себя, отказаться от совершенно обанкротившейся системы государственного социализма. С 1992 года он чуть-чуть приоткрыл весьма ограниченные возможности для иностранного капитала и для малых предприятий. Но эти полумеры не спасут его и его социализм, как в свое время они не спасли социализм Горбачева.

543

В этой обобщающей главе об исламе, речь в основном пойдет о суннитах как самой большой и господствующей ветви ислама. На шиизме мы остановимся в следующей главе, в основном в контексте нынешнего тоталитарного режима в Иране.

Несколько лет назад на страницах самой влиятельной газеты Канады «The Globe and Mail» шла дискуссия относительно ислама и христианства. Один из авторов сравнивал терроризм исламского фундаментализма со зверствами инквизиции и крестоносцев, погромами евреев, изгнанием и частичным физическим уничтожением арабов в Андалузии. Апологеты христианства отвечали, что разница между мусульманством и христианством в том, что преступления христиан совершаются вопреки учению Христа, в то время как исламский террор всегда может найти себе оправдание в текстах Корана. Казалось бы, цитата, приведенная в эпиграфе этой главы, подтверждает мнение критиков ислама. Однако апологеты ислама делают упор на другой цитате из Корана: «Нет насилия в религии». Это изречение можно понять двояко: как запрет на насилие вообще или как запрет на насилие по отношению к тем, кто уже «в религии», то есть к правоверным мусульманам. Что же касается ренегатов ислама или иноверных, оказывающих сопротивление исламу, либо пытающихся заниматься прозелитизмом, то в отношении их

544

не только допускается, но и предписывается насилие[1]. Сопротивление распространению ислама именуется мятежом (фетна) и карается смертью[2].

На самом деле Коран весьма противоречив. Исламоведы указывают на хронологическую и тематическую непоследовательность Корана: события более раннего периода из жизни Магомета следуют за событиями более позднего времени. Например, стихи, посвященные фактически одному предмету — молитве, религиозным ритуалам, нравственности, личной жизни и семейным отношениям, — разбросаны в беспорядке в разных частях Корана вперемежку со стихами политического или исторического содержания. Так, первый стих откровения Магомету — «Читай [Коран] во имя Господне» — находится не в первой суре, а в 96-й. Последний стих Корана, произнесенный Магометом, якобы перед самой смертью, помещен в суре «Стол», открывшейся Магомету за 5 лет до его смерти. И из-за веры в то, что тексты Корана поступали Магомету в виде откровения — как объяснить такую хаотичность Божьего откровения? — мусульманские экзегеты, по-видимому, не решаются упорядочивать священные тексты. Факт тот, что почти за полторы тысячи лет существования ислама не было ни одного критического его пересмотра мусульманскими законодателями или судьями, хотя правильность текста Корана весьма проблематична. Дело в том, что Магомет устно излагал являвшиеся ему в виде откровения тексты своим ближайшим последователям. Некоторые из них запоминали суры целиком либо частично, другие

545

записывали их на камнях, пальмовых листьях или шкурах. Арабский шрифт в то время не имел точек под и над буквами, которыми пользуются теперь для обозначения гласных и иных звуков, не имеющих непосредственного буквенного обозначения. Поэтому за теми же знаками могли стоять совершенно разные слова. Следовательно, многие тексты могли иметь иной смысл, чем тот, что им придается теперь, и многое при чтении Корана просто непонятно и нелогично. Суры были собраны воедино уже после смерти Магомета, в правление халифа Отмана ибн-Аффана (644—656), создавшего редакционную комиссию по сбору всех сохранившихся в памяти или в записях сур в единую книгу[3]. Ввиду вышесказанной беспорядочности и непоследовательности текстов напрашивается вывод, что члены той комиссии были весьма некомпетентны.

Помимо Корана, ислам обладает еще собранием всевозможных высказываний, приписываемых Магомету, якобы сохраненных его последователями и собранных в сборники «Сунны» и «Хадисов» в IX-X веках Аль-Бухари и его учениками. Магомету приписывалось 600 тысяч изречений. При всей авторитетности изречений Магомета для мусульманина эти тексты не обладают священной неприкасаемостью в отличие от текстов Корана, и поэтому мусульманские судьи или законники[4] позволяют себе анализ и «чистку» текстов «Сунны» и «Хадисов», но не Корана. Бухари признал лишь 5 тысяч изречений подлинными. В дальнейшем либеральные мусульманские ученые сократили их численность до 300. Итак, разногласия между мусульманскими законниками относительно подлинности текстов «Сунны» и «Хадисов» так велики, что отказ современных мусульманских законников подвергнуть их экзегетическому исследованию и отредактировать единый авторитетный сборник не может найти себе оправдания,

546

как считает исламовед Чамиех. Эти сборники в значительной степени являются комментариями к Корану, разъяснениями и дополнениями к нему, и отсутствие общепризнанного канонического издания их вносит разноголосицу и хаос в исламоведение.

Здесь уместно сделать некоторые сравнения с христианством. Как известно, до установления канонических текстов Нового Завета в IV веке существовало несколько десятков «евангелий». Но в отличие от мусульманства, не имеющего авторитетной иерархии, у христиан существовала Церковь, основанная Христом и порученная Им апостолам. От апостолов, через совершаемые ими рукоположения, произошло христианское духовенство, и явилась, с одной стороны, регулярная преемственность, с другой — иерархия: диаконы, занимавшиеся в основном благотворительностью и бывшие помощниками пресвитеров, и епископы — прямые преемники благодати от апостолов и их преемников. Вся эта иерархия опиралась на принцип соборности, на соборный голос Церкви как собрания духовенства и мирян. Первым был апостольский собор в I веке, о котором мы знаем очень мало, но ему приписываются первые церковные правила-каноны. Из-за гонений, продолжавшихся до легализации Христианской церкви в начале IV века, общецерковных соборов не могло быть. Но, начиная с IV века, на Вселенских соборах разрабатывается и утверждается догматика — учение Церкви, являющиеся выводами из содержания и смысла канонических Евангелий и принимающие также во внимание сложившееся устное предание, идущее от апостолов[5]. Это и была та авторитетная церковная структура, которая занялась исследованием

547

ходивших по рукам списков, ново-и ветхозаветных, приписывавшихся разным пророкам, апостолам и даже самой Деве Марии. И вот несколько десятков списков были признаны апокрифами, то есть тайными, сокровенными, подлинность авторства и содержания которых оспаривалась.

Признание текстов каноническими (четыре Евангелия, то есть «Благие вести», 21 апостольское послание и «Откровение Иоанна Богослова») было основано на текстологическом анализе, установлении смысловой и текстуальной связанности между ними, близкого по духу и по содержанию изложения одних и тех же явлений, событий и слов Христовых. С другой стороны, апокрифы были отвергнуты как несоответствующие или очень отдаленно приближающиеся к текстам, признанным каноническими. Апокрифы изобилуют беспричинными чудесами, скорее напоминающими сказку и не имеющими поучительного смысла[6], в то время как в канонических Евангелиях и Посланиях все действия Христа, в том числе и чудеса, глубоко осмыслены и поучительны; они сверхъестественны, а не противоестественны. Согласно исследованиям серьезных экзегетов, да и указаниям в некоторых апостольских посланиях, евангелисты были современниками Христа. По крайней мере евангелисты Матфей и Иоанн знали Христа лично (евангелист Иоанн и апостол Иоанн это, по-видимому, одно и то же лицо). Лука же сам говорит, что он пишет на основании рассказов очевидцев земного жития Христа, «исследовав все с самого начала ... так как уже многие взялись за составление повествования о совершившихся среди нас событиях»[7].

548

Попробуем теперь сравнить эту раннюю историю христианства с соответствующим периодом в зарождении и ранней истории ислама. Казалось бы, тут много общего. Магомет родился в 570 году, а умер в 632. Как и Христос, Магомет передал своим ученикам только устную проповедь. Весь корпус устного и частично письменного наследия Пророка (то, что было записано его учениками и собрано по распоряжению первого халифа ибн-Аффана при всех вышеупомянутых недостатках письменности того времени) был собран к первой половине X столетия, то есть и тут и там речь идет о трех столетиях. Но если кодификация христианского учения совершалась соборным голосом всей Церкви, то в исламской традиции ничего подобного нет. Магомет был абсолютным диктатором и военным вождем, уложившим во множестве битв тысячи жизней. Боевой клич Магомета к бедуинским племенам Аравийского полуострова был: «Принимайте ислам, чтобы избежать смерти!». Иными словами, пишет Чамиех, «часто арабы вынуждены были принимать новую религию, не зная, что это такое ... и признавать Магомета пророком, не зная, в чем заключается его миссия. Все, что требовалось, это громко провозгласить: «Нет иного бога, кроме Аллаха, и пророка Его Магомета!» и согласиться уплатить налог в знак послушания и лояльности, чтобы считаться частью мусульманской общины (умма)»[8]. Такова была «проповедь» мусульманства с первых его дней и до завоевания им всего Среднего и Ближнего Востока, Северной Африки, значительной части Испании и Балкан. Вряд ли стоит еще доказывать несовместимость этой «проповеди» мечом и огнем с проповедью Христа и посланиями апостолов.

14-й стих 49-й суры Корана говорит: «Сказали бедуины: "Мы уверовали!". Скажи: "Вы не уверовали", но говорите: "Мы покорились"». А Христос говорит: «Познаете истину, и истина

549

освободит вас»[9]. Христианские богословы от апостола Павла до Григория Паламы и таких религиозных мыслителей, как Семен Франк и Николай Бердяев в XX веке, считают, что свобода во Христе — это сотворчество человека с Богом и обожение (по-гречески теозис): во Христе Бог воплотился в человека, чтобы человек обожился. Как далеко это от ислама, что в переводе значит сдача [в плен] и подчинение!

Как мы уже сказали, проповедь Магомета сопровождалась многочисленными войнами с избиением пленных. Благодаря завоеванию ряда соседних народов и взыманию с них дани исламское государство быстро богатело. Сам Магомет был весьма успешным торговцем и еще более успешным вождем и военачальником. Жил он в соответствии с исламским законом, преподаваемым им арабам: не иметь более одной жены, если не можешь их содержать, и не более четырех жен, если в состоянии их содержать; что касается наложниц, то их число не ограничивалось, и никаких обязательств по отношению к ним Коран не выставлял. У Магомета было 4 жены плюс наложницы.

Магомет (великий имам и халиф) не оставил по себе ни мужского потомства, ни завещания.

Не оставил он и правила замещения земного руководства исламом. Теоретически верховный имам или халиф устанавливается волей Божьей. Но на практике «власть в исламском мире берется силой и остается в руках того, кто сумеет ее взять и удержать»[10]. Поэтому политические убийства были нормой в борьбе за власть, которая тут же и началась между четырьмя его свойственниками через браки с его дочерьми. Из 4 халифов, правивших государством и религией, трое были убиты в междоусобных войнах.

Магомет был неповторимым явлением в истории ислама — Пророком-правителем. Наследники его этими свойствами и правами не обладали, хотя легитимность свою черпали из прямых или косвенных родственных связей с Пророком. Как указывает Чемиех, при жизни этих халифов никто их не обожествлял, видя их подсиживания и убийства

550

друг друга. Но последующие поколения исламских правителей мифологизировали эпоху четырех халифов (правивших в общей сложности менее 30 лет) до такой степени, что примерно где-то с IX или X века этих халифов или имамов считают святыми, непогрешимыми, никогда ни в чем не ошибавшимися, а эпоху Магомета и четырех имамов/халифов (в общей сложности каких-то лет 60) — золотым веком мусульманства, хотя эти десятилетия были временем почти беспрерывных войн и резни. На идеализацию этой эпохи опираются сегодняшние фундаменталисты и исламские возрождении всех оттенков. Этот мифологизированный «золотой век» и является утопией современного фундаментализма. Остальные тоталитаристские черты исламского фундаментализма мы рассмотрим ниже.

Шиизм несколько более мистичен, чем суннизм. Есть в нем и что-то вроде священства в лице аятолл. Согласно инициатору и вождю шиитской фундаменталистской революции 1979 года в Иране аятолле Хомейни страной должен править совет аятолл (улема) в качестве верховных соглядатаев мусульманской нравственности и правильного исполнения всех требований ислама, а также верховных руководителей стратегии и политики государства. Шиизм происходит от зятя и племянника Магомета Али, убитого в междоусобной схватке с другими претендентами на этот пост. Али признается суннитами 4-м халифом, после насильственной смерти которого у суннитов развивается традиция избрания имамов исламской общиной или улемой. Но строгих правил тут не было выработано, и убийства имамов, халифов и претендентов на таковые звания оставались почти повседневным явлением. Случаются они и в наше время.

Что касается шиитов (то есть почитателей Али), то они ведут отсчет имамов от Али, считая его первым имамом после Магомета и прямым заместителем-представителем Пророка. При помощи всяких натяжек шииты отсчитывают от Али еще 11 имамов, из коих кровная связь последнего, двенадцатого, имама, Магомета аль-Гасана, весьма спорна. Отец его, бездетный аль-Гасан ибн Али Аскар, был отравлен в 873 году в возрасте 27 или 28 лет. Двенадцатый имам родился через 5 лет после смерти «своего отца». Но шииты «делают»

551

Магомета аль-Гасана пятилетним в 874 году, когда он таинственно исчезает и cтановится сокровенным имамом, который должен в сроки, известные только Богу, восстать в качестве Махди, то есть Направляемого или Ведомого (Господом Богом, конечно) мессии, который поведет народ свой и представит его на Страшном суде. Все 11 имамов были убиты прямо или косвенно халифами, то есть верховными правителями тех земель, которые теперь составляют в основном Ирак, частично Иран, а временами Сирию и даже Восточную Анатолию.[11] Идею 12 имамов шииты берут из Книги Бытия Ветхого Завета, где Бог говорит Аврааму об Измаиле, рожденном от него служанкой, которую Сарра, жена Авраама, прогнала с ее сыном после того, как сама родила сына Исаака: «Я благословляю его [Измаила] ... двенадцать князей родится от него; и Я произведу от него великий народ» (Быт 17:20). Поскольку считается, что арабы произошли от изгнанного Измаила, 12 князей в толковании шиитов и есть 12 имамов. Легитимизация шиитами своих духовных вождей во что бы то ни стало через реальное или воображаемое кровное родство свидетельствует об отрицании классическими шиитами (имамитами) принципа выборности.

Сунниты как бо́льшие реалисты признали высшей духовной властью улему, то есть в какой-то степени выборный

552

совет духовных законников. Магомет умер, не родив сыновей. Шииты верят в существование Двенадцатого имама, сокровенного, которому предстоит восстать живым Махди, то есть мессией, или спасителем шиитов (подобно второму пришествию Христа, ожидаемому христианами). Если обожествление четырех имамов-халифов у суннитов носит не совсем официальный характер, то шииты официально признают 12 своих мистических и мифических имамов непогрешимыми и даже не имеющими греха[12].

Противоречивость текстов и их несовместимость друг с другом дают возможность опираться на ислам и «либералам», и ортодоксам, и фундаменталистам-революционерам, и реформаторам, и традиционалистам. Просто одни создают свои движения, опираясь на тексты Корана, отрицающие насилие и подчеркивающие милосердие по отношению к иноверцам (часто со ссылками на Христа), а другие используют стихи из Корана, требующие смерти, убийства иноверцев и изменников мусульманству. В противоположность Корану проповедь Христа подчеркивает инородность Церкви государству. В Его словах «воздавайте кесарю кесарево, а Богу— Божье», равно как в Его ответе Пилату: «Царство Мое не от мира сего» заложено то, что мы сегодня называем отделением Церкви от государства, принцип, пренебрежение которым в истории христианства и особенно в монархической России привело к таким плачевным результатам в XX веке!

Как говорит исламовед Бассам Тиби, «мы все еще не знаем, какими должны быть особые черты исламской государственности. Единственно, в чем мы можем быть совершенно уверенны, это что ислам является единством религии и государства, не меньше и не больше того»[13]. Однако четкой теории государства исламом так и не было выработано. Мусульманские государственники ломают голову над тем, как приспособить традиционный ислам к процессу модернизации,

553

захватившему весь мусульманский мир. Источники современных идей мусульманской государственности таковы: толкование отдельных сур и стихов Корана, записи изречений Магомета и отрывочные данные о том, как управляли мусульманской общиной непосредственные преемники Магомета. Проблема толкования Корана состоит в отсутствие общепризнанных авторитетов в этой области, в несогласии одних с толкованиями других. Сам Пророк был источником ряда законов и правил; Коран «рекомендует Магомету» пользоваться советом (улемы) в управлении, а его подданным — слушаться его. Что касается шариата (дословно: «прямой путь»), то хотя согласно исламу, он является откровением Бога Магомету, в действительности известны 4 источника шариата:

1. несколько стихов Корана, в которых речь идет о законах;

2. законодательные изречения, собранные в Сунне;

3. предания о жизни и поведении Магомета;

4. использование аналогии, то есть расширения какого-нибудь закона в случае отсутствия такового, непосредственно относящегося к данному делу.

Шариат — это не просто свод законов в европейском смысле этого слова. В нем есть правила относительно молитвы, семейной жизни, воспитания детей, отношения к старшим. Мусульманское государство должно следить за исполнением гражданами всех требований шариата[14]. Пакистан «решил» проблему мусульманской государственности следующим заявлением его улемы в 1954 году:

Однако, как комментирует Ахмед, права законоотправления признаются только за мусульманской улемои. Причем все исламские законы, принятые предыдущими поколениями, не могут быть изменены последующими поколениями, ибо согласно правоверным мусульманам все законы основаны на Откровении, «которое всегда верно и изменениям не подлежит»[15]. Из всего вышесказанного читателю должно быть понятно, что ислам — это не только и не столько религия, сколько всесторонний закон — закон, до мелочей регулирующий все стороны духовной, гражданской и личной жизни человека, включая и интимную его область.

Около X века исламское право постиг застой: законники пришли к заключению, что существующие законы и правила отвечают на все вопросы и рассуждать больше не о чем. На смену ижтихада, то есть независимых рассуждений, пришел таклид, то есть «безусловное принятие мнений предшественников»[16]. И такое положение в области шариата остается по сей день.

Ислам, как всякая религия, раскололся на множество течений, но подавляющее большинство мусульман мира — сунниты (правда, и внутри суннизма есть внутренние течения). Менее 10% составляют шииты, составляющие абсолютное большинство жителей лишь Ирана, Ирака и Азербайджана. В суннитском исламе в отличие от христианства нет таинств и нет рукоположенного священства. Фактически каждый

555

мусульманин имеет право облечься в соответствующие одежды, объявить себя муллой и возглавить молитвы в мечети. Мулла и прочие «чины» мусульманства — это духовные учителя. А высшими авторитетами в исламе являются мусульманские законники. Вероятно, именно из-за отсутствия высшего духовенства, за которым признавалось бы право возглавителей и толкователей Закона, в мусульманстве нет авторитетной экзегетики, и священные тексты Корана при всей сомнительной их подлинности остаются в первозданном виде и в той непоследовательности и противоречивости, о которых говорилось выше.

Исламовед Юсеф Чуэйри делит историю ислама на несколько эпох. Первая эпоха начинается деятельностью Магомета и завершается покорением Константинополя в 1453 году. Уже примерно через 1,5-2 столетия после Магомета ислам сталкивается с византийской культурой, греко-римским миром Ближнего Востока и Северной Африки. Занимаясь активным исламским прозелитизмом, арабы вынуждены были познакомиться с греческой философией, воспринять ее понятия, логику и начали оперировать ими в борьбе за обращение завоевываемых народов в ислам. В эту эпоху исламская государственность вобрала в себя персидские административные нормы и турецкую военную структуру. Военизированию исламской государственности способствовали и крестовые походы XI—XIII столетий. Реакцией на эту военщину, на власть насилия было появление мистических суфитских орденов[17].

В эту эпоху ислам стал мировой религией, охватив собою колоссальную территорию от Балкан до Индонезии и от Северной Африки до Среднего Поволжья, Средней Азии, Сибири и Западного Китая. Наступлению ислама на Европу пришел конец после поражения войск Оттоманской империи у

556

стен Вены в 1683 году. Не имея сколько-нибудь прочной экономической и микрополитической инфраструктуры, держась только на своей военщине и вооруженном захватничестве (наследие традиции племенных набегов для наживы), после венской неудачи Оттоманская империя вступила в эпоху застоя и упадка, продержавшиеся вплоть до ее распада в итоге Первой мировой войны. Этот процесс так затянулся только благодаря соперничеству европейских держав, искусственно поддерживавших ее, чтобы не допустить усиления какой-либо из европейских держав за счет ее распада.

Все три мусульманские империи — Оттоманская, Индийская (где у власти были мусульмане) и Персидская — вступили в XVIII век в состоянии прогрессирующей технической, научной, культурной отсталости по сравнению с динамически развивающейся Европой. Это сознают наиболее выдающиеся представители исламских империй, и империи поворачиваются лицом к Европе. Это движение известно как Возрожденчество. Наиболее известным деятелем той эпохи был Мухаммед ибн Абд аль-Ваххаб (1703-1792), от которого и происходит ваххабизм. Но сегодняшний ваххабизм имеет мало общего со своим прототипом. Дело в том, что, хотя мусульманство зародилось на Аравийском полуострове, там оно так и осталось на весьма примитивном уровне. В то время как Оттоманская империя и Персия (которая к тому же обладала собственной древней культурой) впитали элементы греко-римской культуры, а мусульманство в Индии обогатилось индийской философией, в Аравии «процветала» смесь мусульманства с язычеством. И вот выходец из Аравии аль-Ваххаб занялся возрождением ортодоксального мусульманства. Ваххабизм объединил под своими знаменами несколько местных племен и их вождей. В это же время происходят аналогичные процессы в Индии, где представители ортодоксального ислама борются за очищение его от индуистских и буддистских влияний. В Северной Африке и даже далекой Суматре идет очищение ислама от местных языческих наносов. Контактам между мусульманскими деятелями столь отдаленных друг от друга стран способствуют европейская торговля, проникновение англичан в Индию, увеличившие возможности передвижения и переписки.

557

Осознание своей отсталости в результате растущих контактов мусульман с европейцами привело к движению реформизма и модернизма среди мусульманских интеллектуалов XIX века. Наиболее видными реформаторами были индийский мусульманин Сайд Ахмад Хан и египтянин Магомет Абдо. Посетив Францию и Англию в 1869-1870 годах, Сайд Хан пишет оттуда восторженные письма, в которых говорит, что англичане с полным правом могут называть индийцев тупыми хамами: «По сравнению с англичанами и их прекрасными манерами мы напоминаем грязных животных»[18]. Оба они преклонялись перед достижениями науки и техники Запада и отказывались видеть в европейцах «неверных». Другой их современник, Джамаль аль-Дин аль-Афгани, оправдывал даже западный империализм и колониализм. Перечислив часть колониальных захватов, он пишет: «На самом деле нельзя винить англичан и французов в этих действиях узурпации, агрессии и захвата... Это наука, которая повсюду демонстрирует величие и силу. Невежеству остается лишь повергнуться ниц перед лицом науки и подчиниться ей»[19].

Почему же после Первой мировой войны и в продолжение всего XX века мусульманский активизм становится столь агрессивно-враждебным по отношению к Западу? Во-первых, окончание войны и Севрский мир с Турцией обманули ожидания арабов. Дело в том, что англичане обещали арабам независимость от Турции за сотрудничество с союзниками в оттоманском тылу во время войны. Вместо независимости арабские земли, отобранные у Оттоманской империи, были поделены Парижским и Севрским мирными договорами между Англией и Францией, став их мандатными территориями, якобы под протекторатом Лиги Наций. Иными словами, они были отобраны у единоверческой Турции и подчинены «неверным» с мусульманской точки зрения и совершенно чуждым им западно-европейским государствам. Это был главный толчок для появления резко враждебного антиевропейского мусульманского фундаментализма,

558

равно как и для уже обсужденного в предыдущей главе секулярного панарабизма. Затем в результате создания Ататюрком националистического турецкого государства, в результате выигранной им войны с Грецией и проведенным обменом населения, а также в результате турецкого геноцида армян во время Первой мировой войны, послевоенная Турция потеряла 90% своей буржуазии, состоявшей почти исключительно из греков и армян. Это отбросило Турцию в промышленно-экономическом смысле лет на 50 назад. Поскольку довоенная Турция была самой экономически динамической страной мусульманского мира, ее послевоенный кризис, принявший почти катастрофические формы с началом мирового экономического спада, подорвал доверие к экономическому и политическому либерализму вообще, а особенно среди арабов, не очень разбиравшихся в тонкостях экономической науки.

Ислам сегодня это примерно 1 миллиард 300 миллионов человек, причем в 53 странах мусульмане составляют абсолютное большинство населения, очень значительная часть которого весьма фанатична и настроена враждебно по отношению к миру христианской культуры, хотя в Коране о Христе, Деве Марии, апостолах, не говоря уж о ветхозаветных пророках, говорится с огромным почтением. «Об исламе, — пишет Тиби, — можно сказать, что как религия он не опасен, опасен исламский фундаментализм», который не следует путать не только с исламом как религией, но и с мусульманским традиционализмом. Хотя фундаменталисты «опираются на традицию, они ее используют в современном контексте». В виде примера Тиби указывает на то, как фундаменталисты перетолковывают шуру, которая на самом деле была неким племенным или клановым совещанием до мусульманских бедуинских язычников. Коран отдает должное этой доисламской традиции, указывая, что Пророку следует прислушиваться к «их» советам. «Они» согласно Корану — это люди, «которые избегают тяжелых грехов и неприличных действий

559

даже будучи во гневе, которые готовы прощать, послушны своему Господу, молятся и вершат свои дела, советуясь друг с другом». И вот на основании этих двух замечаний в Коране фундаменталисты толкуют шуру как исламский ответ на демократию и парламентаризм. Тиби подчеркивает, что слово «шура» означает всего лишь совещание, и в тех арабских странах, где она существует, она не имеет законодательного значения. Например, в Саудовской Аравии «шура» — это король и члены его большой семьи[20] с отдельными членами которой он может посовещаться перед принятием какого-то решения, а может и не совещаться.

Примером эволюции от западничества (того, что называлось мусульманским модернизмом) к фундаментализму является возникновение в 1928 году организации Братъя-мусульмане (впредь «БМ») (Ихуан аль-Муслимин). Его основатель, Гассан аль-Банна, начал свой путь в качестве ученика исламского модерниста Рашида Рида. Ко времени основания этой организации он был учителем в Измаилии на Суэцком канале, доходы от которого составляли чуть ли не 90% египетского бюджета. Уровень жизни в зоне канала был значительно выше, чем в остальных областях Египта. Кроме того, ничего не подозревавшая английская администрация канала подкидывала ему денег на школу, школьные принадлежности и на учеников, которых он интенсивно воспитывал в ненависти к англичанам и вообще к Западу, не гнушаясь английскими деньгами, поскольку лозунг «БМ» был: «цель оправдывает средства», то есть все способы борьбы, включая обман и терроризм, оправданы, если они способствуют делу подлинного мусульманства. А в 1941 году в Индии другой фундаменталист Мауляна Абуль Ала Маудуди основал, аналогичное «БМ» по взглядам, целям и стратегии. Мусульманское сообщество (Джамаати Ислами). Отделения «БМ» и «Джамаата» быстро распространились по всему мусульманскому миру.

Общеизвестно, что всемирный экономический кризис 1929-1930 годов породил глубокий кризис либерализма, принципов нерегулируемого свободного частнопредпринимательского рынка. Многим казалось, что исполняются

560

предсказания Маркса о неизбежном провале капиталистической хозяйственной системы и конце капитализма. Широко распространились идеи о необходимости сильной централизованной власти, контролирующей и регулирующей экономику. Ошибочно принимая экономический спад за конец либерального капитализма и неизбежность диктатуры, одна часть человечества склонялась к фашизму или нацизму, другая — к советской модели марксизма, тем более, что это была эпоха первых пятилеток, то есть крайне раздутого пропагандой сталинского «экономического чуда».

На основании мирового экономического кризиса оба фундаменталистских движения считали, что идеология ислама самодостаточна для мусульман и что им не следует подражать ни капиталистическому Западу, ни советскому безбожному марксизму. «БМ» и «Джамаат» призывали к борьбе против империалистического колониализма, особенно осуждая создание Израиля, который большинством арабов считается колонией Запада, сознательно вклиненной в исконно арабскую Палестину. В Судане, Сирии, Иордании, Саудовской Аравии и эмиратах, в Африке появились отделения «Братьев-мусульман». Отделения братского ему «Джамаата» появились в Индии, Бангладеш, Пакистане, Афганистане и Кашмире. Идеологи аль-Банна, Сайид Котб и Маудуди осуждали западный индивидуализм, либеральный национализм и особенно традиционное арабское политическое руководство за подражание западным моделям, чуждым исламу. Они отвергали деление стран по племенному или национальному признаку, утверждая, что весь мусульманский мир составляет единую общину (умму)[21]. Не случайно идеологи фундаментализма вскоре нашли много общего с фашизмом и нацизмом. Как и в случае с фашистским движением в тех странах Европы, которые находились в более-менее начальной стадии индустриализации,

561

мусульманские фундаменталисты увидели в фашизме, по словам Чуэйри, «идеальный образец для стран и общественных движений, ищущих путей преодоления экономической отсталости и вступления на путь культурного обновления[22]. Пронацистские настроения были широко распространены в предвоенном мусульманском мире и в начальной стадии Второй мировой войны, возможно, не столько по идеологическим причинам, сколько из ненависти к англичанам. Так, в Ираке фундаменталист Сайд Мохамад тщетно пытался организовать пронацистскую партизанскую группу с целью убийства британских граждан. Во время Второй мировой войны некоторые фундаменталистские деятели в Сирии и Ливане, а также в Египте, пытались контактировать с немцами в целях поражения западных союзников. Но вот кончилась война, и перед лицом арабов возникли две силы — США и Советский Союз. Колонии, протектораты и мандатные территории европейских держав одна за другой приобретали полную самостоятельность. Как указывалось в предыдущей главе, арабский мир, как и подавляющее большинство стран «третьего мира», склонялось к той или иной форме социализма. Не только «Баас», но и «Братья-мусульмане», и многие другие мусульманские группировки говорили о соприродности ислама социализму, указывая на такие характеристики ислама, как приоритет коллектива перед личностью, запрет на ростовщичество, племенную солидарность и размытость понятий частной собственности. Так, например, член сирийского парламента, лидер сирийской ветви «БМ» объявил в 1949 году о формировании Сирийского социалистического фронта и призвал противопоставить сирийско-советское сотрудничество американской поддержке Израиля. На вопрос о том, как можно совместить социализм с исламом, один из руководителей «БМ» ответил словами аль-Банны, что в мечети осуществляется лучшее соединение демократии, диктатуры, коммунизма и социализма. Коммунизм якобы в том, что даже последний нищий может занять любое место в мечети, и никто его оттуда не может прогнать; диктатура осуществляется имамом,

562

который диктует, как молиться, в какой позе и как себя вести в мечети; демократия в том, что каждый молящийся имеет право перебить имама и указать ему на ошибку, если тот ошибается, а социализм в том, что «мы проповедуем о необходимости предоставления каждому гражданину приличного жилья, достатка в пище и одежде, предоставления возможности получения образования и обеспечения социальной справедливости»[23].

Вот такими неубедительными натяжками исламско-социалистические идеологи пытались оправдать переплетение ислама с социализмом — будь то национал-социализм или коммунистический интернационал-социализм. Естественно, на практике ислам в этом соединении становился лишь весьма просвечивающейся завесой.

Однако центром «Братьев-мусульман» с его главным вождем аль-Банна был Египет. С 1936 года влияние организации начало распространяться далеко за пределами Египта, когда «БМ» сыграли видную роль в палестинском восстании против британских оккупантов и их политики поддержки сионизма и еврейской диаспоры. В Египте собирались пожертвования для палестинцев, писались ноты протеста британскому правительству, организовывались массовые демонстрации в поддержку палестинских братьев. Палестинское восстание и роль египетского отделения «БМ» предоставила аль-Банна наконец возможность выйти за рамки школьного и духовного учительства — двинуться в политику мусульманского реформизма. Его речи и памфлеты этого периода представляют собой попытку примирения ислама с современным миром. Он перерабатывает «под ислам» такие понятия, как национализм, патриотизм, конституционализм и социализм. Чуэй-ри считает его первым мусульманским деятелем, признавшим необходимым создать современную исламскую политическую партию с соответствующей всеобъемлющей программой. Его программа выдвигала идею создания всеарабского объединения, первым шагом к которому должно быть обретение Египтом полной независимости со включением в него Судана. По внутренним вопросам программа «БМ» была гораздо менее

563

определенной, выдвигая, однако, идею корпоративного государства (в стиле итальянского фашизма), высказываясь против классовой борьбы и активного профсоюзного движения. Классовые организации и общественные группировки должны подчиняться единому центру. Создав чуть ли не первую политическую партию в исламском мире, аль-Банна, однако, в своей программе называет политические партии элементом, дробящим общество, мешающим реализации национального единства и государственного внедрения учения Корана. Хотя мусульманские политики много и часто говорят о социальном равенстве, программа аль-Банна осуждала иностранные капитал и господство, обходя почти полным молчанием богатства и имения арабов.

Как и в нацистской Германии и фашистской Италии, кадры «БМ» состояли в основном из низших слоев средних классов — лавочников, студентов, мелких служащих, учителей начальных школ. С начала Второй мировой войны аль-Банна прилагал усилия к внедрению членов организации «Братья-мусульмане» в полицию и вооруженные силы. Внутри своей партии он создал Особую организацию, обучавшую своих членов пользоваться оружием. Избранные члены этой военной организации составляли группы головорезов-террористов, формировавшихся по модели немецких СА и СС. Их задачей было совершать политические убийства. После убийства ими египетского премьер-министра в 1948 году организация была запрещена, а аль-Банна казнен в 1949 году. Несколько тысяч членов «БМ» попали в тюрьмы.

Идеологическим преемником аль-Банна стал ведущий теоретик фундаменталистов, популярный писатель и религиозно-политический идеолог Сайд Котб. В отличие от самоучки аль-Банна Котб имел законченное высшее образование и даже провел два года в американских университетах. Из США, однако, он вернулся решительным ненавистником Америки и всего Запада — их секулярной цивилизации, которая — по его мнению, совпадающему в данном случае с марксизмом, — неизбежно приведет Запад и западный капитализм к полному загниванию и разложению.

Котб поддерживал офицерский заговор против короля Фарука и пришедшего к власти через некоторое время после

564

переворота Абделя Насера. Однако Котб вскоре разочаровался в диктатуре Насера: она оказалась слишком секулярной на его вкус, а дружба Насера с атеистическим Советским Союзом его совсем не устраивала. Фундаменталистские идеи Котба были восприняты антибаасистами в Сирии, а в Ираке действовал в том же духе шиит Магомет Бакир аль-Садр. Эти три страны стали рассадником мусульманского радикализма, который является реакцией мусульманства на проводившиеся в этих странах радикальные изменения исключительно светского характера. Речь идет о земельных реформах, индустриализации, принятии платформы территориально-племенного национализма, отрицавшегося панисламистами, социалистической общественно-экономической структуры и о введении госконтроля за религиозными учреждениями — от духовных судов до мечетей и исламских благотворительных организаций. На место некой панмусульманской теократической конфедерации или федерации, о которой мечтали фундаменталисты, приходит национализм, при возглавлении государств харизматическим диктатором (какой бы титул он не носил), подчиняющим религию гражданским целям и управляющим с помощью правительственной партии, как правило, единственно легальной.

Этот путь представлялся Котбу изменой мусульманству. Еще большую угрозу он видел в наступлении марксизма, росте влияния китайского и советского коммунизма, причем местные компартии активно сотрудничали с такими арабскими режимами, как Египет (пока Насер не пересажал их по тюрьмам и концлагерям), Сирия и Алжир, поскольку они якобы отстраивали некапиталистическую модель, ведущую к социализму, а там когда-нибудь — и к коммунизму. Режим аль-Карима Касима в Ираке пришел к власти в 1958 году при помощи компартии. Этот флирт был вскорости прекращен Кассимом, но он предоставил коммунистам достаточно времени для захвата руководства профсоюзами. В далекой, но мусульманской Индонезии в это время, казалось, побеждал маоизм. Но в 1965 году в результате совершенного сверху переворота было перерезано несколько сот тысяч коммунистов, чем и закончился «социалистический эксперимент» в этой стране.

565

Будущий вождь «Братьев-мусульман» Котб в начале 1950-х годов еще не состоял в этой организации. Не неся ответственности за «Братьев-мусульман» на этом этапе, он чувствовал себя свободным в критике режима, и, как он считал, искажений ислама. Послушание правителю, писал он, оправдано и обязательно только, если правитель управляет посредством шариата. Если правитель нарушает требования шариата, его права в отношении мусульманских граждан становятся недействительными.

Еще в монархическом Египте в 1950 году в результате смены правящей партии арестованные члены «БМ» были выпущены на свободу, и в печати появились сообщения о пытках, которым те подвергались в заключении. Котб использовал эти сообщения в своих писаниях для выпадов против демократии, которой прикрывалось правительство Фарука, утверждая, что она неприемлема в исламских странах, и настаивая на восстановлении абсолютной власти Корана и шариата в общественной, духовной и интеллектуальной жизни (признавая, однако, что Коран и шариат не имеют никакого отношения к точным и естественным наукам). Все кары по шариату — ампутация конечностей, публичное сечение плетью и публичные казни — Котб поддерживал. Против демократии Котб выступал, как и другие фундаменталисты, на том основаниии, что это якобы узурпация Божьей власти, изобретение законодательства человеком, в то время как законы могут исходить только от Бога. По индийскому мусульманскому фундаменталисту Маудуди и египетскому — Котбу — законодатели являются представителями Бога, их постановления ни в коем случае не должны выражать их собственную свободную волю или отражать желания большинства граждан. Создание человеком законов без опоры на Коран Котб приравнивал к идолопоклонству, из чего заключал, что секулярная демократия есть возвращение к языческому невежеству. Отсюда Котб делал вывод, что, поскольку властные структуры ограничивают религию сферой духовной жизни граждан, отрицая ее значимость в качестве социально-экономической и политической системы, все их действия и политика являются нарушением божественного порядка. Все это било не в бровь, а в глаз режиму Насера, который-де, прикрываясь исламом,

566

на самом деле подрывает его. Все это он считал сионистско-христианским заговором против ислама, который камуфлируется под некое модернизованное «возрождение» умеренного мусульманства. Он обвинял мусульманскую улему, сотрудничающую с насеровским и ему подобными полу-мусульманскими режимами, в измене Корану. Котб выступал решительно против исламского реформизма таких мыслителей как Абдо, который вводил рациональную логику в восприятие ислама. По мнению Котба, ничто сотворенное не может быть соучастником божественного. Ислам, подчеркивал Котб, есть безоговорочное подчинение Богу и изречениям Пророка как акт веры и послушания.

Индийский аналог Котба, Маудуди, писания которого Котб в значительной степени использовал, но, пойдя дальше в радикализме, писал, что Халифат — это представительство Бога на земле, делегированное Богом исключительно для выполнения воли Божьей. Его предписания и распоряжения являются самой чистой формой демократии. Это единственная политическая система, в которой общество в целом обладает правами и властью Божьего халифата. Маудуди называет подлинное исламское государство теодемократией, которое существует по воле граждан-мусульман. Однако поскольку исламское государство есть прежде всего идеологическая структура, полноправными гражданами его могут быть только те, кто полностью разделяют его идеологические установки. Все неверные — коль скоро они лояльны и послушны и чьи мужчины согласны платить особый подушный налог (жизю) — получают права граждан второго класса (дхимми, то есть защищаемое меньшинство). Интересно, Маудуди допускал в своем идеальном исламском государстве (Царстве Божьем по его выражению[24])

567

принципы всеобщего голосования по крайней мере для «верных», что было явной уступкой западному либерализму. Но поскольку речь идет об идеологическом государстве, и Маудуди постоянно оправдывает свое идеологическое государство ссылками на фашизм и коммунизм, то не надо далеко ходить, чтобы представить себе, что такое идеологическая исламская «демократия» на практике. Женщинам он предоставляет право голоса, но оговаривает, что место женщины — у домашнего очага, цитируя 4-ю суру, стих 34, который называет мужчину опекуном женщины, а также ссылаясь на изречение, приписываемое Магомету, согласно которому государство рухнет, если им будет управлять женщина. Из всего этого Чуэйри делает убийственный вывод:

«Итак, демотеократия Маудуди — это идеологическое государство, в котором законодатели не создают законов, граждане голосуют лишь для утверждения перманентности Божьих законов, женщины не смеют покидать свои жилища, чтобы не нарушить общественное равновесие, а иноверцы могут жить лишь в качестве инородного элемента, от которого требуется доказательство лояльности в виде денежной пени. Однако, когда ему это было выгодно, Маудуди шел на компромисс со своими принципами. Так, в 1965 году он поддержал кандидатуру сестры основателя Пакистана Аюб Хана на пост главы государства[25]».

Что касается египтянина Котба, то он был откровенно враждебен либерализму и многопартийности, которую он считал формой политеизма (многобожия). Ислам согласно Котбу самодостаточен и по своей сущности совершенен. Шура, о которой говорилось выше, в глазах Котба — совершенная форма государственного плюрализма. Котб осуждает марксизм за его материализм и атеизм, за то, что он «третирует человека как средство производства», ограничивая его интересы только материальными запросами. Поддерживая промышленное развитие страны, он одновременно осуждает прибыль, рост как противоречащие Корану. Аллах, пишет другой фундаменталист, пакистанский экономист Муфти

568

Магомет Шафи, благословляет торговлю, но не проценты с оборота. Все это превращает фундаменталистскую экономику в утопию.

Виновниками системы получения роста с капитала Котб считал евреев. Как и Гитлер, Котб верил свято в истинность «Протоколов сионских мудрецов» и в их стремление овладеть всем миром, хотя сам, как и прочие фундаменталисты, писал, что исламу как единственному истинному учению предстоит овладеть всем миром. Он считал, что кризисы нового времени — следствие серии глубоких нравственных провалов. Размывание либеральных ценностей и демократических институтов в капиталистическом обществе, считал он, неизбежно приведет к социализму. Хотя сам проповедовал исламский тоталитаризм, Котб предсказывал катастрофу таких тоталитарных доктрин, как марксизм, привлекательность которого уже в прошлом, в частности, из-за неудачи марксистской экономики. Что касается западного либерализма, то он идет на спад не по экономическим причинам, а в результате морального банкротства. В результате образовывается вакуум, который предстоит заполнить исламу.

Котб перенимает от Маудуди обновленную им доктрину джихада как священной войны против изменников мусульманству и за очищение мусульманского мира от псевдомусульман. Но целью джихада должна стать всемирная мусульманская революция, овладение всем миром (сравни с коммунистической мировой революцией). Для этого, учит Котб, следуя ленинской книге «Что делать?», нужны не массовые партии, а дисциплинированные отряды профессиональных революционеров-террористов. К 1954 году Котб становится редактором газеты возродившихся «Братьев-мусульман» (предположительно он вступил в эту организацию в конце 1951 года, когда она явно была в подполье). В том же 1954 году членом «БМ» совершено покушение на Насера, за что 6 членов «БМ» были повешены, тысячи попали в тюрьмы и концлагеря, в том числе и Котб, получивший в 1955 году 15 лет заключения. По ходатайству президента Ирака аль-Салам Арифа Котб вышел на свободу в 1964 году. Салам Ариф приглашал его в Ирак, но Котб отказался. В 1965 году после очередного покушения на президента Египта он был опять арестован, и в 1966 повешен

569

в числе многих других «братьев-мусульман». В 1964 году, будучи в заключении, он закончил и опубликовал книгу под названием «Вехи», в которой осуждал существующее мусульманское общество и исламские государства в неверности исламу, называя их гахили, то есть язычниками — то состояние, в котором бедуины находились до принятия ислама.

Котб погиб, но дело его живет в терроризме мусульманских фундаменталистов и фанатиков Чечни, Афганистана, Ирака, Ирана, Пакистана, Индонезии да и во множестве терактов в Египте, Палестине и даже в Америке. Для фундаменталистов Котб — не только великий теоретик-идеолог, но и «святой великомученик».

Мы не будем рассматривать каждую мусульманскую страну в отдельности, чтобы выяснять ее отношение к тоталитаризму. В следующих главах мы остановимся только на наиболее ярко выраженных исламско-тоталитарных структурах, а именно на революционном Иране и талибах Афганистана. В этой же главе мы хотели дать лишь общую картину тоталитарных устремлений и тенденций в мусульманском мире в целом, еще раз подчеркнуть проблему тоталитарного соблазна в религии.

Итак, что же, сближающее ислам с тоталитаризмом, мы обнаружили? Во-первых, идею мировой революции, мусульманский интернационал (наподобие коммунистического интернационала) как идеал и цель исламского фундаментализма, вдохновляемого, однако, определенными строками Корана. Во-вторых, в общественном устройстве — приоритет коллектива над личностью. В-третьих, цель оправдывает средства, допустимость террора, убийства неверных. Затем утопия как цель, утопия организации совершенного мусульманского общества, преображение среднего человека в мусульманского борца, готового на смерть и готового предать смерти любого, смеющего противостоять его идеалам или всего лишь публично заявлять о своем несогласии. И наконец идея полного подчинения мусульманско-правоверному правителю, то есть фактически признание за правителем непогрешимости, если он признан подлинным и правоверным мусульманином. В таком случае за ним признается совершенно неограниченная власть. И более того,

570

известное исламское изречение времен Оттоманской империи гласило: «Лучше много лет под властью несправедливого султана, чем день без правителя».

В этой главе мы говорили о связи тоталитаризма с мусульманским фундаментализмом в целом. Правда, некоторые исламоведы считают, что, поскольку ислам означает полную сдачу личности и полное ее подчинение Богу (а вернее, Корану), фактический отказ от своего «я», следовательно, ислам как таковой является тоталитарным учением. Однако между разными направлениями в современном исламе существуют значительные различия. Так, по существу, шиизм с его учением о 12 безгрешных сокровенных имамах и почти приравниваемых к ним по безграничности власти аятолл несет значительно более выраженный потенциал тоталитаризма, чем суннизм, хотя движение Талибан в основном суннитское. Так что все очень сложно и не поддается аккуратному раскладыванию по полочкам.

В заключение уместно привести предупреждение покойного профессора Лондонской школы экономических и политических наук Карла Поппера об опасности «ползучего» тоталитаризма в любой попытке идеологизации, опасности подстройки жизни страны, народа, личности под априорно сформулированную идеологическую схему подчинения всего и вся этой схеме-идеологии. Особенно опасна, по словам Поппера, комбинация идеологии и интеллектуализированной религии, религии, превращаемой во всеохватывающую идеологию, как в вышеприведенной цитате из пакистанского заявления[26].

571

Аннотированная библиография

Ahmed, Ishtiaq The Concept of an Islamic State. An Analysis of the Ideological Controversy in Pakistan. Doctoral Dissertation, University of Stockholm, 1985. Очень основательная диссертация, исследующая вопрос особенностей исламской государственности.

Burman, Edward The Assassins: Holy Killers of Islam. London, Crucible, 1987. Это исследование измаилитской секты шиизма и особенно ордена профессиональных убийц в нем, в значительной степени самоубийц, ибо они шли на убийство во имя ислама и с готовностью умирали за него. Ее содержание относится в основном к следующей главе, но, поскольку была цитата из нее в тексте этой главы, мы включили ее в эту библиографию.

Chamieh, Jebran Traditionalists, Militants and Liberals in Present Islam. Montreal, the Research & Publishing House. Очень живо написанная история ислама, начиная с описания быта бедуинов Аравийского полуострова до обращения в мусульманство в VII веке. Автор — по-видимому, сам мусульманин — не скрывает отрицательного отношения к фундаменталистам. Подчеркивая существование и либерального крыла в мусульманстве, он выражает надежду, что «...информация, представленная в книге, поможет исламским либералам сформулировать и распространить современную религиозную идеологию, которая омолодила бы ислам, привлекая к себе мусульманскую молодежь и противопоставляя ее регрессивной идеологии фундаменталистов». С этой целью автор особо выделяет те изречения из Корана, в которых положительно говорится о христианах, несколько затушевывая цитаты противоположного характера. Он обращает внимание читателя на примитивизм населения Аравийского полуострова в эпоху его обращения в ислам и на то, что интеллектуальное и культурное развитие арабов обязано главным образом встрече с Византией и ее христианской культурой по мере наступления арабских полчищ на Запад.

Choueiri, Youssef М. Islamic Fundamentalism. London, Pinter Publishers, 1990. О значимости этой небольшой книжки читатель мог уже догадаться по множеству ссылок на этого автора. Чуэйри блестяще анализирует и разъясняет феномен мусульманского фундаментализма, разделяя его на три подгруппы: возрожденчество XVIII века как попытка остановить

572

начало упадка Оттоманского халифата посредством обращения к духовным основам ислама; реформизм XIX и начала XX века — попытка обновления мусульманского мира посредством подражания Западу и западным политическим течениям; радикализм нашего времени — то, что принято называть фундаментализмом, с терроризмом «Братьев-мусульман» и пр. Каждое из этих течений опирается на те или иные тексты Корана, причем фундаменталисты используют Коран в качестве идеологии тоталитаризма нацистского типа.

Esposito, John L The Islamic Threat: Myth or Reality? Oxford University Press, 1995. Эспозито — ведущий американский авторитет в области политического ислама, ислама как политики. Как западный либерал он отрицает изначальную угрозу ислама западному миру, подчеркивает наличие в современном исламе либерально-демократических течений. Не преуменьшая значение исламского терроризма, он его как бы уравновешивает не менее значительными, как он считает, мирными и эволюционистскими течениями в исламе. Исламский терроризм он считает отчасти реакцией на несправедливость западного империализма и колониализма в прошлом.

Jansen, Johannes J. The Dual Nature of Islamic Fundamentalism. Cornell University Press, 1997. Автор считает исламский фундаментализм особенно опасным, поскольку «он является одновременно тотальной религией и тотальной политикой». Логика фундаменталистов следующая: «Правители нынешних мусульман являются ренегатами ислама, и законы, по которым они управляют, являются законами неверия. Долг мусульманина — установление исламского государства. Следовательно, долг мусульманина убивать предателей ислама, даже безоружных...». Так террор вменяется мусульманину-фундаменталисту в обязанность.

Lapidus, Ira М. Contemporary Islamic Movements in Historical Perspective. Berkeley, University of California Institute of International Relations. Краткий обзор современных исламских движений в контексте истории ислама. Учитывая краткость брошюры (количество страниц), это исключительно информативный справочник, составленный одним из крупнейших американских историков ислама.

Moosa, Matti Extremist Shiites — The Ghulat Sects. Syracuse University Press, 1988. Подробнейшее исследование шиитской ветви ислама

573

со всеми ее сектами и различиями. Автор исключительно систематичен в изложении материала, строг в отношении хронологии, разъясняет многие трудно понимаемые и воспринимаемые места и события. Собственно, книга принадлежит к следующей главе, но поскольку мы были вынуждены кратко остановиться на шиитах, то решили включить книгу в библиографию этой главы.

Moussalli, Ahmad S. Radical Islamic Fundamentalism: the Ideological and Political Discourse of Sayyid Qutb. Beirut, The American University, 1992. Книга посвящена личности, мысли и деятельности одного из главных и наиболее радикальных мыслителей и вождей исламского фундаментализма — египтянина Котба, казненного в 1966 году за участие в терактах «Братьев-мусульман», которых он возглавлял после казни его предшественника аль-Банна, и за то, что в своих писаниях он открыто призывал к убийству отступников ислама. Книга вводит читателя в мир современной радикальной мусульманской мысли. Автор подчеркивает новизну фундаментализма, ибо в историческом прошлом мусульманские законники выступали против мятежей и революций, призывая мусульман к подчинению победившему правителю (раз он победил, значит, это воля Божья). Теоретики же фундаментализма — от Маудуди до Котба — утверждают, что все посланники Аллаха были революционерами в этическом, политическом и экономическом смысле слова. «Революция в их толковании приобретает богословский и метафизический ... контекст ... становится [органической] частью ислама»[27].

Nuesse, Andrea Muslim Palestine. The Ideology of Hamas. Amsterdam, Harwood Academic Publishers, 1998. Если в предыдущей книге речь шла о творцах исламского фундаментализма, в этой книге молодой немецкий исламовед Андреа Нюссе анализирует идеи фундаменталистов в их практическом применении — воинственный палестинский Хамас. Она показывает, что на практике идеи Котба и Маудуди часто сильно отличаются от первоначальных высказываний их творцов. Так, несмотря на решительное осуждение демократии и национализма отцами фундаментализма, «Хамас» утверждает, что и то, и другое исконно свойственно мусульманству. Это по

574

преимуществу работа политологическая. Значительное внимание уделено арабо-израильским мирным переговорам и роли «Хамаса».

Piscatori, James, ed. Islamic Fundamentalisms and the Gulf Crisis. Chicago, American Academy of Arts and Sciences, The Fundamentalism Project. Это сборник из работ 9 специалистов по мусульманству и арабизму; 4 автора — арабы, остальные — арабисты различных западных стран. Все авторы — сотрудники научного центра по изучению исламского фундаментализма при Американской академии наук в Чикаго. Центральная тема книги — война в Персидском заливе и реакция на нее исламского мира. Хотя большинство арабских государств выступило против Саддама Хусейна, слова Саддама о том, почему от него требуют покинуть арабскую территорию (Кувейт), в то время как израильская оккупация Палестины считается в порядке вещей — эти слова вызвали всеобщее арабское одобрение и усилие антиамериканской реакции в арабском мире.

Robinson, Neal Christ in Islam and Christianity. The Representation of Jesus in the Qur'an and the Classical Muslim Commentaries. London, Macmillan, 1991. Автор — британский профессор религиоведения вообще и ислама, в частности, исследует образ Христа в Коране и вообще в мусульманской традиции. Согласно коранической традиции Бог периодически посылал на землю пророков, начиная с Адама и кончая Магометом. Христос согласно этой традиции был одним из самых великих пророков, уступая однако в значении Магомету, уникальное значение которого в том, что он был последним из пророков вплоть до конца летосчисления и Страшного суда, на котором Христос будет свидетелем обвинения против христиан, которых Коран (искажая троичность Бога в христианстве) упрекает в многобожии. Народ каждой религии мира предстанет перед судом со своим пророком — свидетелем обвинения. Автор указывает на разные толкования возникновения ислама. Так, согласно житию Магомета он был венчан христианским священником. И в Мекке, и Медине существовали христианские и иудейские общины, пока мусульмане их оттуда не выгнали (а большую часть перебили). Есть предположение, что Магомет был знаком только с несторианской и монофиситской ересями христианства, отрицавшими единосущность Христа Богу-Отцу и Его двуприродность.

575

Rodinson, Maxime Islam and Capitalism. Austin, University of Texas Press, 1981. Перевод с французского. Автор — французский марксист в области социально-экономического анализа (но не в области коммунистических политических систем). Книга рассматривает такие вопросы, как частная собственность и ее пределы в исламской традиции. Автор не в состоянии избавиться от идеологической предвзятости, связанной с его марксистскими убеждениями. Но в фактологическом отношении это весьма доскональное и авторитетное исследование.

Sidahmed, Abdel Salam and Ehteshami, Anoushiravan, eds. Islamic Fundamentalism. Boulder, Col., Westview Press, 1996. В этом сборнике под редакцией вышеназванных исламоведов собраны научные статьи 14 специалистов — как «этнических мусульман», так и западных исламоведов — по разным аспектам исламского фундаментализма. Преимущество таких сборников перед книгами одного автора в том, что читателю дается возможность ознакомиться с разными видениями проблемы. Естественно, статья обычно детально исследует какой-нибудь один аспект проблемы, нередко давая возможность читателю понять что-то, что могло бы остаться незамеченным и непонятым в обобщающем томе. Можно сказать, в монографии читатель познает лес, а а статье — отдельное дерево или два. Для настоящего познания предмета нужно то и другое.

Taheri, Amir Holy Terror. The Inside Story of Islamic Terrorism. London, Hutchinson, 1987. Исследование природы исламского терроризма. Автор предупреждает, с одной стороны, против отождествления ислама как такового с терроризмом, а с другой — против благодушно-либерального умаления этой проблемы. Он указывает на такие свойства ислама, которыми может оправдываться терроризм: «Царство ислама в отличие от Царства Христа должно осуществляться уже на этой земле и немедленно»; «Ислам не допускает понятия о религии как о частном деле личности»; страх Аллаха и угроза адского проклятия особо подчеркиваются в учении ислама. Цель ислама — захват и обращение в ислам всего мира. Ислам согласно учению фундаменталистов либо побеждает и подчиняет себе, либо терпит поражение, но не может мирно сосуществовать с неверными. Тахери замечает, что ни ирландским, ни южно-американским террористам в голову не придет выступать от имени Католической церкви, в то

576

время участник джихада убивает во имя Аллаха. В первую очередь террор направлен против исламских отступников, ибо надо сначала очистить свои ряды, а затем начинать борьбу за захват мира. Приводятся слова, приписываемые Магомету: «Убей непокорного до того, как он причинит вред тебе».

Tibi, Bassam The Challenge of Fundamentalism: Political Islam and the New World Order. University of California Press, 1998. Если Та-хери указывает на связи между фундаментализмом и мусульманством как таковым, его единоверец Тиби решительно заявляет: «Угрозой миру является не ислам, а исламский фундаментализм», который осуществляет «агрессивную политизацию религии во имя нерелигиозных целей». В противоположность этому он цитирует Коран: «В религии нет насилия». Тиби настаивает на разделении понятий «фундаментализм» и «экстремизм». Если фундаментализм — это политический ислам, то экстремизм — просто политическая диктатура тоталитарного типа, которая в целях политической конъюнктуры может оперировать и исламскими терминами, как это делали, например, Саддам Хусейн или Абдель Насер. Он предупреждает, что отождествление ислама с фундаментализмом только укрепляет ряды последних. Исламский фундаментализм в такой же степени против секуляризма, как, например, индуистский фундаментализм, но с той разницей, что стремление индуизма к теократии ограничивается географическими пределами Индии, а исламский фундаментализм стремится завладеть всем миром. Ислам как религия наднациональная, составляя сегодня 20% всего человечества, представляет собой главный религиозный и культурологический вызов западной (постхристианской) цивилизации.

Христианские и иудейские меньшинства в мусульманских странах именуются «народами Книги» и защищаемым меньшинством, с которых только взимается особый подушный налог (джизья), которому «верные» не подлежат. Христиан как верующих в Бога в трех лицах, Коран также называет «многобожниками». В отношении их (то есть многобожников) 5-й стих 9-й суры говорит: «...Избивайте многобожников,... захватывайте их, осаждайте, устраивайте засаду против них во всяком скрытом месте».

Chamieh, Jebran Traditionalists, Militants and Liberals in Present Islam, p. 66.

Chamieh. Jebran Traditionalists, Militants and Liberals..., c. 61—63.

После долгих размышлений я пришел к выводу, чтоб поскольку Коран — это прежде всего Закон, слово «законник» лучше всего подходит к мусульманским авторитетам, хотя в английских книгах по исламу употребляется термин Muslim judges, то есть исламские судьи.

Современному человеку может показаться странным, что мы говорим о всецерковной соборности Вселенских соборов, когда на самом деле за единичными исключениями это были соборы только епископата. Но надо иметь в виду, что, во-первых, епископы тогда были в каждом крошечном городке, то есть большинство епископов были теми, кого теперь называют благочинными. Во-вторых, епископы выбирались всем народом, так что они действительно, а не только формально (как в современной России), представляли всю полноту церковную.

Например, мифологизированное повествование детства Иисуса в одном из апокрифов, в котором маленький Христос лепит птичек из песка и превращает их в живых птиц.

Лк 1:1. Перевод еп. Кассиана (Безобразова). Лондон, Библейское общ-во, 1970. См. также: Niswonger, Richard New Testament. History, p. 99—113. Автор цитирует таких авторов начала II века, как Папиас, который свидетельствовал, что лично знакомый ему евангелист Марк говорил, что писал свое Евангелие со слов апостола Петра. Из Посланий мы узнаем, что евангелист Лука сопровождал апостола Павла в его миссионерских путешествиях. Из этих данных Нисуонгер заключает, что три синоптических Евангелия были написаны между 60-ми и 70-ми годами I века после P. X., а Евангелие от Иоанна — где-то около 90 года (вспомним, что Иоанн был, кажется, самым молодым из учеников Иисуса, так что в 90 году ему могло быть около 75 лет).

Чамиех, Джебран Указ, соч., с. 22.

Ин 8:32 (указ, перевод и издание).

Е. Burman Op. cit., p. 36.

 Имена и судьбы первых 11 имамов: 1. Али убит в 661 году. 2. Его сын аль-Гасан отравлен в 670 году Умайядским халифом Суфьяном. 3. Второй сын Али аль-Гусейн аль-Шухада убит вместе с 72 своими последователями в Иракском городе Карбала в 680 году. 4. Али ибн-Гусейн аль-Абидин отравлен в 713 году. 5. Магомет ибн-Али отравлен в 732 году племянником умайядского халифа Гишама. 6. Джафар аль-Садык, как считают, отравлен Аббасидским халифом аль-Мансуром в 765 году. 7. Муса аль-Казым, как считают, был отравлен в тюрьме Аббасидского халифа аль-Рашида. 8. Али аль-Рида отравлен в 818 году. 9. Магомет ибн-Али аль-Таки отравлен своей женой — дочерью Аббасидского халифа аль-Мамуна в 835 году. 10. Али ибн-Магомет аль-Хади отравлен в 868 году Аббасидским халифом аль-Мутазз. 11. Аль-Гасан ибн-Али аль-Аскари (по названию города в провинции Самарры в Ираке) отравлен в 873 году в возрасте 27 или 28 лет.

См.: Matti, Moosa Extremist Shiites, p. 92—93.

Между этими двумя терминами есть разница. Так, папа Римский считается непогрешимым в принятии решений догматического характера, но в личной жизни, как всякий человек, он грешен.

Tibi, Bassani The Challenge of Fundamentalism., p. 163.

Ahmed, Ishtiaq Указ соч., с. 49—51. В XX веке доктрину аналогии разработал кровавый прокурор сталинских чисток Андрей Вышинский, посредством которой на смерть и в концлагеря отправлялись миллионы невиновных граждан, вполне невинные деяния, слова или поведение которых приравнивались такими натяжками к той или иной статье Уголовного кодекса.

Ahmed, Ishtiaq Указ соч., с. 84.

Там же. с. 52.

Этот феномен можно сравнить с появлением пустынножительного монашеского движения в христианстве в IV веке, который был реакцией на огосударствление и обмирщение Церкви.

Choueiri, Islamic Fundamentalism, p. 36.

Там же, с. 37.

Тиби Указ, соч., с. 29-30.

По этому пункту, как было указано в предыдущей главе, у арабов с мусульманами расхождение: секулярно-панарабистские движения видят всех арабов, вне зависимости от религии, единой нацией; мусульманские же фундаменталисты, равно как и традиционалисты, единой «нацией» считают весь мир мусульманства, вне зависимости от племенного признака.

Чуэйри Указ, соч., с. 58.

Чуэйри «Исламский фундаментализм», с. 58-59.

Кстати, по исламскому учению Царство Божье начинается уже в этом мире, и такого решительного разграничения между земной и загробной жизнью, как в христианстве, мусульманство не знает, поэтому и Царство Небесное воспринимается в таком «приземленном» понимании, как получение тех радостей и удовольствий, которыми данный верный мусульманин не успел насладиться в этом мире.

Чуэйри «Исламский фундаментализм», с. 111-112.

Выдающийся православный богослов, покойный протопресвитер Александр Шмеман считал, что религия как таковая является идеологизацией веры, использованием веры в земных, государственных и политических целях.

Указ, соч., с. 225.

577

Первые признаки разделения между суннитами (аал ал-сунна ва ал-джамаа, то есть народом обычая и общины) и теми, кого вскоре станут называть шиитами (то есть последователей Али — зятя Магомета) появились вскоре после смерти Магомета, когда, как говорилось в предыдущей главе, разгорелась фактически Гражданская война за власть.

Сунниты, а первоначально и будущие шииты, признавали халифат первых четырех имамов после смерти Магомета. Последним из них был Али, убитый в 680 году, которого сунниты признают четвертым и последним из «верно водимых» имамов, а шииты-двенадцатники — первым из 12 священных и непогрешимых имамов, придя к заключению, что все три его предшественника, — хотя они и были соратниками Магомета, — узурпаторы халифата. На вопрос о том, как же в этих условиях взаимных убийств и хаоса гражданских войн обрести Царство Небесное, спастись, эти две главные ветви ислама отреагировали по-разному. Сунниты пришли к заключению, что путь к спасению лежит через преданность и лояльность всех верных своей общине. Коль скоро община остается полностью верной распространению и соблюдению Закона (то есть шариата), ее спасение обеспечено вне зависимости от нравственных качеств глав общины (имамов, муджгахидов, мулл — как бы они ни назывались). Шииты же, известные также под именем алидов (от Али), будучи большими индивидуалистами, отрицали за общиной роль

578

всеспасительницы. Наблюдая значение индивидуальных качеств вождей воюющих между собой фракций, они пришли к выводу, что все решает харизматическая личность вождя. Харизматическим лидером был Магомет, владевший обоими мечами — физическим и духовным. Иными словами, для распространения ислама, обеспечения благополучия народа и духовного спасения нужен харизматический лидер. Но по какому признаку определять легитимность претендента на руководство народом Божьим? По признаку родства с покойным Пророком. И вот, в отличие от суннитов шииты решили, что ближайшим родственником был Али, приходившийся Магомету и племянником и мужем его дочери — Фатимы[1]. Тут началось уже создание мифов о чудесах, связанных с Али и Фатимой, которая в разных шиитских хадисах перевоплощается то в Деву Марию, то в Еву, а Али — то в Адама, то во Христа. Али приписываются слова, которыми он то приравнивает себя к Богу, то называет Христа своим дядей. Основное направление шиитов даже признает своеобразную троицу: Бог-Отец, Бог-Дух, он же Христос, и Али (по другой версии — Бог, Магомет и Али) с той разницей, что в обоих вариантах последние два лица троицы являются тварными, сотворенными Богом в качестве Своих помощников. Как считают историки ислама, шииты почерпнули этот взгляд на Троицу от таких христианских ересей как ариане, которые отрицали божественную полноту во Христе, называли его богом с прописной буквы как одно из творений Бога-Отца, то есть допускали возможность существования или создания Богом и других таких богов. По-видимому, первых христиан арабы-мусульмане встретили в соседних Ираке и Персии. Это были в основном несториане, которые отрицали возможность рождения Бога от человека — женщины Марии, называя ее Христородицей вместо Богородицы, этим как бы намекая, что Христос обрел божественную природу

579

после рождения. Надо сказать, что в Персии, Средней Азии и на территории нынешнего Афганистана распространению ислама предшествовали, помимо христианства, буддизм и зороастризм (огнепоклонничество). Элементы зороастризма вошли в такие секты крайних шиитов, как Носэйриты, Шемсииты, Кемериты, о чем свидетельствует их учение, что Али является источником утренней зари, создателем луны, и поэтому следует поклоняться солнцу. От буддизма шииты переняли веру в перевоплощение, что и отразилось на «перевоплощениях» Али, Магомета, Фатимы и пр. По их учению есть 7 категорий переселения душ:

Нэсх — переселение души в другое человеческое тело;

Мэсх — переселение в тело животного;

Фэсх — переселение в крупное растение;

Рэсх — переселение в мелкое растение;

Вэсх — переселение в грязь или мусор;

Кэшх— переселение в высохшее растение или солому;

Кэшшеш — переселение в насекомое.

В классическом исламе нет иерархии духовенства. В восточно-арабском мире существует градация между муллами и имамами. Муллы — это малообразованные, а часто почти неграмотные священнослужители, проводящие моления в мелких сельских или частных мечетях, знающие только ритуал молений и их тексты, а имамы, как правило, обладают не менее, чем средним духовным образованием, выпускники медресе, а то и высших богословских школ, служат в больших городских мечетях, преподают ислам в школах и университетах, состоят в улемах — духовных советах. В общем, если первых можно сравнить с нашими сельскими батюшками, то имамов — с епископами. Однако в этой структуре, в отличие от христианской, нет иерархического подчинения. Муллы и имамы существуют сами по себе. Фактически любой грамотный мусульманин, знающий мусульманские молитвенные законы и имеющий представление об учении Корана, имеет право стать во главе мечети или открыть свою мечеть и в ней руководить всем религиозным обиходом. У западных арабов

585

(Магреб) нет и такого различия. Имам — это и сельский начетчик[8], и глава улемы. Некоторые намеки на иерархичность «духовенства» существуют у шиитов, особенно в Иране с его аятоллами. Но это исключение.

Попытка централизовать мусульманскую духовную организацию с неизбежной иерархичностью — главная улема в столице, затем областные духовные управления и т.д. — характерна для XX века с появлением и развитием централизованных мусульманских государств. Характерно, что только в Иране инициатива создания иерархической структуры ислама исходит от духовенства. В остальных странах (в том числе в Советском Союзе и в постсоветской России) инициатива структуризации ислама исходит от правительств этих стран: сильной государственной власти легче иметь дело с централизованной религиозной организацией, в которой руководство отвечает перед государственной властью за действия и поведение всех организаций и молитвенных групп данного исповедания, чем с разрозненным конгломератом молитвенных ячеек, разбросанных по всей стране и ответственных только перед Богом.

Естественно, что в этом процессе иерархизации и централизации религиозных организаций цели духовного руководства радикально отличаются от целей правительства. Там, где инициатива исходит от духовенства (будем этим словом называть и исламских законников — имамов), преследуется теократическая цель. Там, где инициатором является государство, преследуется цель огосударствления религии, подчинения ее государству и исполнения религией государственных задач. Оливье Руа считает, что политический (суннитский) ислам проиграл борьбу за власть с государством, не сумел нигде построить подлинно теократическое государство, поскольку ни одно мусульманское государство, кроме современного Ирана, никогда не возглавлялось мусульманским духовенством. А государство запросто расправлялось с неугодными ему и слишком влиятельными муджтахидами и

586

имамами. Даже в первые десятилетия XX века немало их было казнено за критику шаха и его политики. Не имея иерархической структуры и не делая разницы между «мусульманским» государством, «мусульманской» нацией и мусульманской религией, вожди ислама не заметили, что не они управляют государством, а государство ими. При отсутствии у мусульман организации как таковой все «заклинивается» на личностях и разрозненных мусульманских общинах (уммах). Руа указывает на «нищету исламской мысли по вопросам политических институтов, что поразительно, учитывая то значение, которое ислам придает политике», тем более, что такие ведущие идеологи ислама XX века как Маудуди, Ахмед и др. подчеркивают, что «мусульманину невозможно успешно вести исламский образ жизни в государстве с неисламским образом власти»[9]. Правда, и при власти, которую исламские идеологи признают исламской, например, при власти Сефевидов, глава иранского духовенства, садр, был придворным чиновником, и улема была придворным учреждением, подчиненным правительству. А вопрос, каким должно быть исламское государство в современном мире, остается без ответа, поскольку в положительном смысле эта тема не разработана (за исключением, быть может, требования соблюдать законы шариата, в том числе ампутацию конечностей, запарывание осужденных до полусмерти и самое широкое применение смертной казни). Идеологи мусульманского фундаментализма отказываются признавать подлинно мусульманскими почти все правительства мусульманских стран нашего времени. Тут следует признать прямо-таки революционный сдвиг, совершенный в Иране Хомейни. По словам Руа, он «впервые определил условия власти мусульманского духовенства в государстве». Правда, у феномена Хомейни есть некоторая предыстория. Как и в истории русского православия, так и в Иране политическая роль и власть религии в стране обратно пропорциональна силе государственной власти. Так, политизация иранского шиитского духовенства начинается в конце XIX века с ослаблением Кажарской династии шахиншахов в связи разделением Ирана (Персии) на сферы влияния

587

между Великобританией и Россией, против чего раздался голос протеста со стороны шиитского духовенства. В 1891 году аятолла Ширази протестует против британской табачной монополии. В 1906 году большинство членов улемы активно участвует в конституционном движении Ирана и Ирака, очевидно, надеясь, что национальный парламент окажется оперативнее в защите национальных интересов, чем безвольные шахи. После Первой мировой войны и до 1978 года включительно шиитское духовенство стоит во главе борьбы против западных монополий, против невыгодных для Ирана условий британской нефтяной концессии и т. д.

Победа конституционалистов в 1909 году заставила последнего шаха Кажарской династии Магомета Али отречься от престола, и в стране была создана своеобразная теократическая республика, в которой все решения парламента требовали одобрения комитета пяти муджтехидов. Шиизм «двенадцатников» провозглашен государственной религией. Противники конституционализма были казнены, в том числе один из шиитских авторитетов шейх Нури, реабилитированный Хомейни в 1979 году за его защиту шариата. Но в 1923 году к власти пришел Рида-хан Пехлеви, двумя годами позднее провозгласивший себя шахиншахом. Для него образцом был Ататюрк, следуя примеру которого, он запретил женщинам носить чадру и паранджу, ввел солнечный календарь вместо лунного, открыл первый в стране гражданский университет по западному образцу и начал создавать сеть гражданской системы среднего образования. После свержения Риды-шаха Великобританией и Советским Союзом в 1941 году из-за его прогерманской ориентации, на трон был возведен его сын Магомет Реза-шах, который продолжал реформы западного образца, правда, уступив традиционалистам в том, что разрешил ношение паранджи и чадры, восстановил Рамадан. Однако он явно вел европейский образ жизни, показывал свое, в лучшем случае, безразличие к исламу.

Новая вспышка панисламизма в исламском мире явилась как реакция на секуляризм и государственный национализм шаха Ирана и египетского правительства.

В 1959 году ректор самого авторитетного суннитского богословского научного учреждения — Каирского университета

588

Аль-Ажар — выпустил фетву, признавшую шиизм двенадцатников легитимным исламским законом.

В 1961 году умер самый авторитетный аятолла Ирана, Буруджирди. Пользуясь междувластием в улеме, шах совершил государственный переворот: распустил парламент и отменил парламентские выборы. В 1963 году начал свою Белую революцию, включавшую в себя земельную реформу с выделением средств на модернизацию крестьянских хозяйств за счет некоторых отчислений из налогов на помещиков; поддержку частного предпринимательства и рыночной экономики; создание широкой сети государственных школ, медпунктов в селах и городах и прочих реформ. Отрицательная сторона этих реформ была в политическом режиме жесткой диктатуры, предоставлении почти неограниченных прав органам безопасности (САВАК), применявших жуткие пытки, широком применении смертной казни как официальной, так и неофициальной, исчезновении оппонентов режима шаха. Среди таковых был и сын Хомейни, предположительно уничтоженный САВАКом.

Шах делал упор на иранский национализм вместо исламского интернационализма. Апофеозом этого направления было торжественное празднование мифического 2500-летия Персидской империи в 1971 году с возведением для этой цели макета воображаемой древней столицы Персиды — Перси-полиса. Трата миллиардов долларов на это празднование в стране с преобладанием полунищего населения была бестактным и фатальным вызовом и левым, и правым кругам страны. Пропаганда левых делала упор на социальную несправедливость и возмутительность такого расточительства, пропаганда правых обвиняла шаха в его чуждости и враждебности религиозной культуре страны. Так это торжество явилось лебединой песней последнего шаха из династии Пехлеви.

Но первыми действиями, приведшими к революции 1978-1979 годов, были бурные демонстрации 1962-1963 годов против секуляризационной политики шаха, организованные руководителями улемы, на что шах ответил арестом четырех аятолл, в том числе, самых авторитетных и популярных аятолл Шериатмедери и Хомейни. Последний отличался

589

особенно резкими нападками на шаха, чем завоевал себе сразу колоссальную популярность в народе. Между прочим, первое открытое письмо с критикой безнравственности государственной жизни, исходящей от Пехлеви, написанное Хомейни, относится еще к 1944 году. В 1963 году Хомейни был приговорен к смертной казни, от которой он был спасен остальными аятоллами, провозгласившими Хомейни аятоллой аль-Озма, то есть величайшим знаком Божьим. Духовного вождя с таким уникальным титулом шах казнить не решился и выслал его за рубеж. С тех пор и до переворота 1979 года Хомейни вел из-за границы бескомпромиссную пропаганду против шаха. В течение следующих полутора десятилетий его статьи и листовки ходили по рукам (иранский «самиздат»), а портреты постоянно появлялись на стенах и заборах по всей стране. В этот период шах разворачивает свои реформы, а к концу своей власти пытается остановить революционный процесс некоторыми уступками населению — отменой или сокращением практики пыток, освобождением значительной части политзаключенных, некоторыми послаблениями цензуры, «приручением» части улемы. Одновременно он начинает создавать религиозную структуру, независимую от улемы, подчиненную государственной бюрократии. Также шах ведет переговоры с исламскими кругами о реформировании улемы. В духе реформ Петра Великого и Прокоповича шах находит двух послушных себе муджтахидов — аятоллу Мехдеви и Аллема Вехиди. Параллельно с медресе и сельскими школами улемы шах создает Корпус грамотности Белой революции, чьи сотрудники преподавают в народных школах версию шиизма, угодную шаху.

В исламских кругах в это время обсуждались вопросы осовременивания улемы с тем, чтобы она стала способна противостоять проникновению в исламскую культуру западного материализма. Оппозиционная шаху часть улемы в это время развивала подпольную подрывную деятельность против режима шаха. В 1977 году возродился Национальный фронт, который возглавлял в 1950-х годах Мосаддек, протестовавший против невыгодных для Ирана условий концессий британских нефтяных компаний — их налоги британскому правительству значительно превышали суммы выплат

590

Ирану за выкачивание и продажу его нефти! Открытое письмо Национального фронта шаху, резко осуждавшее его методы управления и, особенно вопиющие нарушения прав человека, стало одним из самых влиятельных и зажигательных документов «самиздата». Шах настроил против себя всех, и революционное движение 1970-х годов объединяло так называемую религиозную оппозицию, которая состояла как из лиц, получивших образование в традиционных шиитских школах, так и из тех, кто получил современное секулярное образование западного типа в Иране или на Западе, выражавших в исламской терминологии вполне современные взгляды, а также леволиберальных ветеранов Национального фронта, социалистически настроенных студентов, начитавшихся Маркса, Ленина, Мао и Режиса Дебре и даже подпольных боевиков, делившихся на исламских моджахедов и боевиков коммунистической партии Тудэ. После опубликования в Париже осенью 1978 года руководителем Народного фронта Санджаби и аятоллой Хомейни совместного заявления о том, что основными принципами движения являются ислам и демократия, Хомейни был признан вождем этой пестрой коалиции.

Правительство пыталось дискредитировать Хомейни, называя его в своей пропаганде 1978 года агентом колониальных держав, пришельцем из Индии, якобы подкупленным британским правительством, чтобы подорвать правительство шаха и привести страну к катастрофе. Но правительство шаха было слишком непопулярно, а авторитет Хомейни — слишком высок, чтобы эта пропаганда имела какое-либо воздействие, кроме отрицательного, для самого же правительства.

Разочарование наступило после изгнания шаха в январе и прихода Хомейни к власти в феврале 1979 года, когда он отказался включить слово «демократия» и в название иранского государства, и в конституцию под предлогом того, что «демократия» — западное понятие, чуждое исламу. Но дело не только в словах. Придя к власти, Хомейни установил жесткую диктатуру с пытками и расстрелами. В 1984 году по его приказу было расстреляно 95 членов шиитской улемы за то, что они сотрудничали с режимом шаха. К 1986 году около двух миллионов иранцев, то есть 5% населения, превратились

591

в беженцев в странах Запада, а если считать, что это была почти сплошь интеллигенция, которая и так является очень небольшой группой в населении страны, то, вероятно, можно считать, что бежало из страны более половины представителей среднего класса. Террор преданной ему Партии Аллаха Хомейни оправдывал следующими словами:

Итак, Хомейни создал своеобразное теократическое государство. А как насчет его легитимности? Дело в том, что согласно шиитам-имамитам не может быть на земле полностью легитимного правительства, пока Двенадцатый имам находится в сокрытии (в отраженном мире). Все правительства в этих условиях носят временный характер, все они узурпаторы, делящиеся лишь на узурпаторов добрых и недобрых. Однако с победой исламской революции в Иране и приходом к власти Хомейни большинство шиитов считает его подлинным Викарием имама Махди. С ним как бы закончилась эпоха узурпаторов.

Таким образом, в шиизме вопрос власти является не только политическим, но и религиозным вопросом[11]. Хотя, согласно исламу не может быть исламского общества вне исламского государства. Сунниты так и не сумели определить, каковым, собственно, должно быть исламское государство, кто вправе определить это понятие и добиться того, чтобы оно стало общепринятым в исламском мире. Для шиитов

592

Хомейни нашел ответ на этот вопрос. Поскольку в шиизме в отличие от суннизма существует высшая духовная власть в лице главного аятоллы, ему должна быть подчинена и государственная власть. На языке Хомейни это власть «доктора» шариатского закона, что напоминает учение Платона относительно власти философов или Жан-Жака Руссо с его властью мудрецов.

Историческая практика показывает, что это рецепт абсолютного тоталитаризма: отрицание свободы личности, полное ее подчинение авторитету, установленному сверху, и все во имя утопии — царства сокровенного имама и земного рая, который он якобы возведет. XX век дает достаточно примеров, как «земной рай» оборачивается адом.

Отсюда Фатимидские халифы Египта с 909 по 1171 годы. Их связь с Фатимой чисто мифическая: они относили свое происхождение к Магомету ибн-Измаилу, после которого якобы было несколько сокровенных имамов, от которых якобы и произошла данная династия.

А у измаилитов — одной из шиитских сект — таким же образом исчезает Седьмой по их счету имам, Измаил, также превращающийся в Сокровенного имама и будущего спасителя.

Опять зороастровский огонь!

Момен Указ, соч., с. 226. А как насчет создания человека Богом «по образу и подобию Своему»?

Момен Указ, соч., с. 227.

Характерно отражает это положение шиитов следующая молитва: «Да ускорит Бог освобождение от страданий через воздвижение имама [Мехди].

Муса Указ, соч., с. 98.

Поскольку у мусульман нет таинства рукоположения духовенства, то, пожалуй, правильнее было бы проводить параллель между сельскими муллами и начетчиками старообрядцев-беспоповцев.

Roy, Olivier The Failure of Political Islam, p. 60-61.

Taheri Holy Terror. P. 113.

Mozaffari, Mehdi «Islamism in Algeria and Iran», in Islamic Fundamentalism. Sidahmed, Abdel & Anoushiravan, Ehteshami, eds. P. 237.

596

Афганистан — многоплеменное государство, исторически переплетающееся с Ираном и с племенами Средней Азии. Однако среди девяти главных его племен ни одно не зовется афганцами, и происхождение этого названия неясно. Около 15% населения страны — шииты. Сплошным шиитским племенем Афганистана являются хазара — племя монгольского происхождения, живущее в наименее проходимой высокогорной части Центрального Афганистана, считается одним из самых бедных и отсталых племен страны. Господствующее племя страны — пуштуны — использовали их в качестве рабов и дешевой наемной рабочей силы. Почти все остальное население исповедует афганскую разновидность суннизма. Название «Афганистан», применяемое к большой территории, включавшей в себя современный Афганистан и значительные территории, ныне принадлежащие Ирану, Пакистану, Туркмении, Узбекистану и Таджикистану, появляется в литературе, относящейся к XIV веку. Культурный расцвет мусульманской эры Афганистана, как и остальной Средней Азии, относится к Тимуридской эпохе XV-XVI столетий. Между XVI и XVIII столетиями афганского государства не существовало: оно было поделено между Могольской империей Индии и Сафавидской империей Ирана. Несколько самостоятельных

597

афганских княжеств появляется на базе племенных конфедераций около 1709 года. Самые крупные из них — княжество пуштунской конфедерации Абдали со столицей в Герате и Гильзайское княжество со столицей в Кандагаре. В 1747 году правящий князь из рода Абдали Ахмед-шах Дуррани[1], родоначальник династии Дуррани, объединяет страну в то, что принято называть Афганской империей. С тех пор идет соперничество между этой и гильзайской династиями за владение Афганистаном. Обе династии — пуштуны, которые являются фактически правящим племенем Афганистана, составляя около 50% населения страны. Государство Ахмед-шаха охватывало помимо нынешнего Афганистана значительные территории Ирана и Средней Азии, весь нынешний Пакистан, Кашмир и Северо-западную Индию вплоть до города Дели, который платил ему дань. В своих походах он освободил мусульманского Могола — императора Индии и восстановил его на престоле. Правил он своими пуштунами как племенной вождь, избранный лойа-джиргой, то есть съездом племенных старейшин, до конца продолжая считаться с ними и с их постановлениями. Остальными народами Афганистана он управлял как восточный деспот-покоритель. Сын Ахмед-шаха, Тимур-шах, в 1773 году перенес столицу в Кабул, на окраину пуштунских племен, чтобы не зависеть от них и их традиционных структур, ограничивавших власть своего правителя.

Афганистан Дурранитов был типичным мусульманским государством в стиле Оттоманской Турции, Мавританских государств и прочих, живших военной экспансией и наживой от военных захватов. Поскольку наследники Ахмед-шаха не обладали его военными талантами, Афганская империя начала распадаться уже в конце XVIII века. Этому содействовали и следующие факторы: отсутствие четких границ мусульманских государств и усилившаяся консолидация британских владений в Индии, в результате которой Афганистан лишился своих территорий в Индии, Кашмире и приморском Балучистане.

На пороге XIX века начался распад Афганистана на отдельные княжества в результате династических споров двух

598

ветвей Дурранитов. В 1837 году с благословения русского правительства с запада начали наступать персы, что взволновало Великобританию, опасавшуюся, что через Персию русские проникнут в Афганистан и доберутся до Персидского залива. В союзе с англичанами был заинтересован эмир Дост Магомет, который владел Кабулом и частью Афганистана.

Появление в Кабуле в 1830-е годы представителя российского правительства еще больше обеспокоило англичан, которые в 1839 году решили вторгнуться в Афганистан и восстановить на престоле сына Тимур-шаха Шую. Но афганцы его не признали, что и привело к первой Англо-афганской войне 1839-1842 годов. Как и в попытке СССР в 1979 году завладеть Афганистаном, так и при угрозе британского захвата страны афганцы показали свою способность объединяться перед лицом общего и «неверного» врага. Учитывая мощь англичан и крайне примитивное вооружение афганцев, окончание этой первой англо-афганской войны следует считать победой Афганистана: англичане были вынуждены отступить с большими потерями и восстановить независимого Дост Магомета на престоле, сумевшего объединить под своей властью весь Афганистан в почти современных нам границах. В 1873 году было заключено соглашение между Великобританией и Россией о разделении сфер влияния в Средней Азии, по которому крайней южной границей российского влияния была признана река Амударья. Афганцев никто не спрашивал, согласны ли они на фактический контроль их страны англичанами. В 1879 году прибывший в Кабул британский резидент был убит; англичане использовали это убийство в качестве предлога для начала новой войны против Афганистана, окончившейся Гандамакским миром 1880 года, на который афганцы пошли по совету России, несмотря на то, что в решающей битве 1880 года они одержали полную победу над англичанами. В свою очередь, англичане согласились на то, чтобы новым эмиром Афганистана стал Абдуррахман, изгнанный в свое время англичанами за сопротивление их резиденту и затем проведший 11 лет в изгнании в России. По этому миру Афганистан сохранял за собой внутреннюю независимость, но ведение внешней политики передавалось англичанам.

599

По-настоящему единым государством Афганистан никогда не был, разве что при сопротивлении общему врагу. Это очень неопределенный и непрочный союз племен. Шах (король) или эмир управлял страной посредством консультаций со старейшинами главных 9 племен страны. Но по отношению ко всем племенам, кроме пуштунов, он действовал как завоеватель: все они, кроме пуштунов, платили королевской администрации дань, на которую содержались правительство и вооруженные силы. Законодательством страны был пуштунвали (закон пуштунов), согласно которому благодать Аллаха нисходит на афганцев через пуштунов, как и все его добродетели.

Но, по-видимому, особым авторитетом эти утверждения пуштунвали не пользовались, ибо из всех королей-шахов Афганистана между XVIII веком и захватом Афганистана коммунистами в 1978 году в своей постели и не в изгнании умер только один шах. Все остальные были убиты, либо погибали во время восстаний, либо оканчивали свои дни в изгнании. Одной из главных причин такой неустойчивости было продолжающееся соперничество между династией Дуррани и династией Гильзаи. Все короли Афганистана после Ахмад-шаха были прямыми или косвенными его потомками, с чем Гильзаи так и не примирились.

Начало «европеизации» Афганистана положил Абдуррахман, прозванный железным эмиром за жестокость, широкое применение изощренных пыток и смертной казни. Он начал индустриализацию страны, создал весьма боеспособную постоянную армию, основанную на всеобщей воинской повинности, при помощи которой он подавлял племенные восстания, переселял большие группы населения с целью усовершенствования контроля за населением, смешением племен. Его враждебное отношение к европейцам, однако, сильно ограничивало возможности модернизации страны. В принципе он был изоляционистом. Это он был тем единственным афганским монархом нового времени, который умер естественной смертью и будучи правящим эмиром в момент его смерти.

Взошедший на престол в 1901 году сын Абдуррахмана, эмир Хабибулла-хан, уже был последовательным

600

модернизатором страны. При нем были открыты первые средние учебные заведения британского образца, в которых преподавали иностранцы. Было открыто высшее военное училище с турецкими преподавателями, проведена либерализация власти, возвращены в страну политические эмигранты либо высланные его отцом, либо бежавшие от него. В правление Хабибуллы появилась небольшая элита «младоафганцев», выпускников новых школ в стране, а также получивших образование за рубежом, которых не удовлетворяла куцая либерализация Хабибуллы, и он пал жертвой заговора.

Первая мировая война всколыхнула националистические стремления повсюду, в том числе и в Афганистане, соблюдавшем нейтралитет во время войны. Взошедший на престол в 1919 году, после победы над своим крайне консервативным дядей, король-реформатор Аманулла-хан объявил священную войну (джихад) против Великобритании. Это была третья англо-афганская война, закончившаяся через несколько недель мирным договором, освободившим Афганистан от британского протектората, но одновременно лишившим его британских субсидий и гарантии британской защиты страны от внешней агрессии, что развязало руки советскому давлению на Афганистан, окончившемуся, как мы знаем, трагическим для Афганистана и бессмысленным для России советским вторжением в 1979 году.

Образцом для Амануллы служил Ататюрк, которому он подражал в своей внутренней и внешней политике, однако не пошел по крайне секуляризаторскому пути своего кумира. Будучи реформатором и модернизатором во всех отношениях в собственной стране, Аманулла одновременно продолжал политику панисламизма своего предшественника в смысле поддержки течений независимости в мусульманских странах. Пока шла борьба в Средней Азии между отрядами Красной армии и местными повстанцами, Аманулла оказывал поддержку Бухарскому эмиру и туркестанским повстанцам (прозванным официальной советской пропагандой басмачами, то есть бандитами). Когда их сопротивление было раздавлено, он предоставил политическое убежище и эмиру, и многим десяткам тысяч беженцев из советской Средней Азии. Но в 1921 году он подписал с Советской Россией

601

мирный договор, включивший взаимное дипломатическое признание.

Во внутренней политике Аманулла-хан, правивший страной с 1919 по 1929 год, сделал больше всех предшествующих ему афганских монархов в области модернизации страны. В 1923 году он ввел либеральную конституцию, которая с некоторыми изменениями сохранилась до захвата власти в 1973 году диктатором Даудом. Следует сказать, что реформы Амануллы крайне раздражали мусульманских консерваторов, которые обвиняли его в измене шариату и Корану, а также и растущую молодую элитарную группу «младоафганцев». Даже реформаторы из непосредственного окружения короля считали его меры слишком быстрыми и радикальными. Племенное восстание пахтийцев Аманулле удалось притушить лишь путем сотрудничества армии с племенем, враждебным пахтийцам, и небольшими изменениями конституции в пользу консерваторов. Однако после своего большого путешествия по Европе (включившего и посещение СССР) в 1927-1928 годах он принял программу самых радикальных реформ, пойдя на прямую конфронтацию с руководствами улемы и мистического суфитского движения, арестовывая самых видных мусульманских деятелей, предавая некоторых из них смертной казни, в том числе и самого уважаемого шариатского судью в Кабуле. Ответом были племенные восстания по всей стране, справиться с которыми армия оказалась не в состоянии. Армия была слабым местом Амануллы: она была плохо вооружена и слишком малочисленна. С помощью Великобритании, предоставившей самолет, Аманулла-хан со всей семьей бежал в Италию.

Победителем Амануллы-хана в этой гражданской войне оказался некий таджикский вольный воин Бача-и Сакао[2],

602

который взошел на престол под именем эмира Хабибуллы II. За свои девять месяцев у власти он оказывал поддержку антисоветским силам в советской Средней Азии, а в Афганистане развернул преследование коммунистов, запретил женщинам появляться вне дома без паранджи и чадры, разгромил музеи, общественные библиотеки и прочие ново-культурные заведения. Учебные заведения и суды были при нем возвращены под власть улемы. Государственные чиновники и деятели эпохи Амануллы подвергались избиениям на улицах, заключению в тюрьмы и изгнанию за рубеж. Через 9 месяцев сумбурного правления, сопровождавшегося экономическим развалом страны, Хабибулла был повешен. Магнус и Наби считают, что в свержении его были замешаны и англичане, и Советский Союз. Характерно, что после него афганская армия развернула преследование видных антикоммунистов. По-видимому, отсюда начинается проникновение советского влияния в Афганистан и, как учил в свое время Ленин, для захвата власти революционная партия должна «приручить» армию.

Краткое правление Хабибуллы II было единственным случаем пребывания непуштуна на королевском престоле. В конце 1929 года была восстановлена династическая линия Абдали в лице Надир-шаха, происходившего от одной из разветвлений Дуррани. Поскольку он появился из Индии, его считали британским агентом. Гораздо больше оснований считать его советским агентом, поскольку в 1929 году он обманом заманил в советскую ловушку главаря одной из среднеазиатских антисоветских партизанских группировок, а в 1931 году подписал союзнический договор с СССР в честь десятилетия акта взаимного дипломатического признания. Но все это прошло в Афганистане незамеченным; и убит Надир-шах в 1933 году был не за связи с Советским Союзом. Его убийца был сыном видного сторонника Амануллы, казненного Надир-шахом в 1932 году, а соучастниками были заговорщики, желавшие ликвидации монархии и провозглашения республики.

603

На трон взошел сын убитого короля, 19-летний Захир-шах. Его 40-летнее правление отмечено самыми смелыми и широкими действиями по европеизации и секуляризма в истории страны, хотя сам Захир-шах не отличался ни особыми талантами, ни вождизмом. Его сила была в большой и гармоничной семье. Он царствовал, а управляли страной на протяжении 40 лет в качестве премьер-министров, а вернее, в качестве «просвещенных деспотов», сначала один его дядя, затем другой и наконец его решительный двоюродный брат и шурин Дауд, который в 1973 году отправил короля и всю его семью за рубеж, а сам захватил власть и провозгласил республику, хотя управлял ею как диктатор, а не как президент.

Все 40-летие было эпохой широкого развития периодической печати[3], политических дискуссий, активизации студенчества и последовательного снижения роли ислама в общественной и политической жизни страны. Археологические раскопки, проводившиеся преимущественно французскими учеными в 1950-е годы, обнаружили богатое прошлое Афганистана домусульманской культуры, что способствовало, с одной стороны, укреплению национальной гордости просвещенных афганцев, с другой — повышало престиж европейцев, открывавших Афганистан афганцам и соответственно наносило очередной удар по исламу, подрывало его авторитет, отожествляя его с отсталостью. Поскольку Афганистан сохранял нейтралитет во Второй мировой войне, он стал прибежищем для некоторых беженцев из Европы и СССР (например, застрявших там польских беженцев, родственников военнослужащих армии Андерса), сделавших немалый вклад в техническое и экономическое развитие Афганистана. Тратить накопляемые средства во время войны было не на что, поэтому после ее окончания у Афганистана оказались достаточно богатые валютные фонды. Этот период до марксистского переворота в апреле 1978 года можно считать самым экономически благополучным и политически прогрессивным периодом в истории страны. В печати даже поднимались вопросы

604

о решительных конституционных изменениях, включая ответственность правительства перед парламентом. Этому способствовало и появление кадров новых юристов, получивших образование на шариатском факультете Кабульского университета, где в отличие от шариатских судей, выпускавшихся медресе, они изучали не только шариат, но и современное гражданское право. Среди этих новых юристов был и кратковременный премьер-министр Магомет Муса Шафик, выпускник не только Кабульского университета, но и Мусульманского университета в Каире и шариатского факультета Колумбийского университета в Нью-Йорке, где он должен был изучать и сравнительное право, и западную юриспруденцию. Это он был главным составителем и редактором новой либеральной конституции 1964 года. Естественно, что «шариатщики», выпускавшиеся медресе, не могли конкурировать с широко образованными выпускниками университета. Благодаря этому шариат отступал, его место занимала подлинная юриспруденция, а неудачливые выпускники медресе из-за этого только озлоблялись и примыкали к реакционным силам, которые расцветут бурным цветом в постсоветском Афганистане и особенно у талибов.

В 1953 году премьер-министром стал двоюродный брат короля, Дауд. Будучи военным, Дауд понимал, что главной слабостью Амануллы была малочисленная и плохо организованная армия. Поэтому он сразу занялся реформированием, увеличением и модернизацией вооруженных сил, с помощью которых он и совершит свой государственный переворот в 1973 году. Затем он провел решительные реформы в области прав женщин. Будучи по взглядам умеренным социалистом, он считал необходимым ограничить права новых богачей и преодолеть консервативную инерцию правительства. После ухода британских колонизаторов из Индии, а затем и из района Персидского залива, Афганистан перестал быть промежуточной страной, или барьером, между СССР и Великобританией. Надо было искать связи с иными странами. В условиях «холодной войны» это, естественно, были США и СССР. И первоначально Дауд обратился к США, но Америка не проявила интереса к Афганистану. Зато СССР сразу откликнулся и начал снабжать Афганистан

605

оружием и специалистами. В 1963 году под давлением общественных сил Дауду пришлось уйти с поста премьер-министра. Предполагалось, что 50-летний монарх сможет продолжать реформы уже самостоятельно. И действительно, новая конституция 1964 года, так и не ратифицированная королем, запрещала близким родственникам короля занимать ключевые должности в правительстве, а также концентрацию власти в одних руках. Однако Захир-шах по-прежнему оставался человеком нерешительным, неспособным быть подлинным национальным вождем.

В 1973 году Дауд захватил власть и провозгласил республику, отправив своего двоюродного брата со всей семьей за рубеж, а либерального и просвещенного премьер-министра — в тюрьму, откуда марксистский диктатор Амин отправит его на эшафот. Захвату власти Даудом активно содействовали афганские марксисты, хотя сам Дауд марксистом не был. Он был, прежде всего, пуштунским националистом, а примерно половина пуштунов находилась в Пакистане, что и было причиной конфликта Дауда с Пакистаном, в чем его поддерживали Советский Союз и афганские коммунисты. Коммунистическая партия Афганистана (так называемая Народно-демократическая партия Афганистана - НДПА) состояла из двух фракций, фактически враждебных друг другу: Парчам («Знамя») и Халк («Народ»). Дауд оправдывал свой переворот коррумпированностью и недемократичностью свергнутого им режима. Однако его режим был еще дальше от демократии и республиканского правления. Это была весьма жесткая диктатура, которая тем не менее проморгала коммунистический заговор, в ходе которого Дауд был не только свергнут, но и убит со всей своей семьей.

Широкое советское проникновение в научную и государственную жизнь Афганистана началось еще в эпоху афганского либерализма 1963-1973 годов. С Советами пытались конкурировать американцы и европейцы. Так Департамент кинопроизводства Министерства культуры и информации был оборудован американцами, но технический персонал

606

прошел обучение в СССР, и, конечно, не только техническое. Университет курировали западные научные учреждения, а Политехнический институт достался советским экспертам. (Интересно, что Хафизулла Амин, совершивший первый коммунистический переворот в 1978 году и расстрелявший Дауда и всю его семью, получил образование у американских профессоров Кабульского университета, а один из самых видных в будущем вождей моджахедов, Ахмад-шах Масуд, учился у советских профессоров Политехнического института.) Магнус и Наби приводят убедительный пример того, насколько серьезным было проникновение коммунистов в самое «нутро» даудовского истеблишмента. В 1975 году Дауд побывал в гостях у шаха Ирана, который убедил его примириться с диктатором Пакистана перед лицом советской угрозы и пообещал широкую экономическую помощь. На обратном пути Дауд выступил с очень удачной публичной речью в Герате, в которой резко раскритиковал подрывную деятельность коммунистов и заявил о необходимости решительной борьбы с их проникновением. Выступление было заснято на кинопленку, и Дауд поручил своему штабу размножить ее, чтобы довести ее содержание до всего народа. Но когда на следующее утро он потребовал фильм для проверки и редактирования, технический работник, обучавшийся в Советском Союзе, принес пустой фильм, оправдываясь, что якобы местной технике часто не удается проявление и распечатка американских фильмов[4]. Примирение с Пакистаном и изгнание из правительственного аппарата коммунистов в 1975 году явилось, по-видимому, сигналом к коммунистическому перевороту с одобрения Москвы. Согласно Магнусу и Наби во время официального визита Захир-шаха в Москву в 1971 году Брежнев в личной встрече с королем (без свидетелей) уговаривал его войти в коалицию с Советским Союзом и Индией против Пакистана, за что обещал вернуть весь пакистанский Пуштунистан Афганистану. Все, что требовалось от короля, это разрешить транзит советских войск через страну. Король отказал Брежневу, заявив, что никогда не согласится на какое-либо участие

607

в войне против мусульманского государства[5]. Если эти сведения верны, то не в этом ли причина советского вторжения в Афганистан в 1979 году? В значительной степени моджахедское[6] сопротивление стало причиной неудачи Советского Союза превратить Афганистан в свой военный плацдарм.

Несмотря на то, что, еще будучи премьер-министром при короле Захир-шахе, Дауд начал давать отпор коммунистам, отправив в тюрьму бывшего в добрых отношениях с королем (!) главу коммунистической фракции «Парчам» Кармаля, а Тараки (главу коммунистической фракции «Халк») прогнал с государственной службы (что не помешало последнему продолжать работать переводчиком в Американской информационной службе), даудовский переворот 1973 года был совершен при прямом участии и поддержке коммунистов — местных и из Москвы, рассчитывавшей на поддержку Даудом антипакистанской линии. Однако в 1975 году он убедился в глубоком проникновении коммунистов в структуры власти и начал с ними борьбу, одновременно налаживая контакты с лидерами мусульманских стран, в том числе, и с главой Пакистана Бхуто. Известных деятелей «Парчама» он гонит с государственных постов. Решив наконец легализовать свой переворот, Дауд в 1977 году созывает лою-джиргу для утверждения полусоциалистической однопартийной конституции, но не допускает к этому процессу коммунистов. В апреле 1977 года во время официального визита в Москву большой правительственной делегации во главе с Даудом между ним и Брежневым произошла острая стычка из-за требования Брежнева изгнать из страны американцев и прочих натовских работников. Дауд резко ответил, что он не допустит диктата со стороны Советского Союза: «Афганистан останется бедным, если это необходимо, но свободным в своих действиях и решениях»[7].

608

Это была его лебединая песня. По требованию Москвы летом 1977 года произошел объединительный съезд обеих фракций НДПА. Нур Магомет Тараки стал секретарем партии, Бабрак Кармаль — секретарем ее ЦК. Хафизулла Амин — главой отдела по работе с армией[8].

Захват власти Даудом был нелегитимным и, поскольку он был модернистом, проводившим реформы секулярного направления, у него не могло быть опоры в традиционных и исламистских слоях. Свергнув прогрессивного короля, он не мог опереться и на круги реформаторов, окружавших короля. Так он попал в силки коммунистов. Вся служба государственной безопасности была в руках у парчамской фракции НДПА, которая развернула в стране террор против бывших королевских государственных деятелей, а также вообще против и «западников», и исламистов, которые предупреждали Дауда об опасном коммунистическом окружении и предлагали ему союз для совместной борьбы против коммунистов. Дауд их предложения не принял. Наоборот, будучи дезинформирован «Парчамом» об их якобы заговорах против него, Дауд развернул подлинный террор против исламистов. Когда уже было поздно, он, по-видимому, понял, что коммунистическая петля затягивается вокруг его шеи, и предпринял решительные действия против коммунистов. 17 апреля 1978 года был убит главный теоретик Парчамской фракции НДПА, а в ночь на 26 апреля была произведена облава на коммунистических деятелей, и все пойманные отправлены в тюрьму. Всем им грозила смертная казнь. Поэтому коммунисты, находившиеся на свободе, не медля ни минуты, произвели так называемый Саурский переворот (Саур — апрель), 27 апреля. Два старших офицера, имевших за плечами опыт переворота 1973 года, повели танки на Министерство обороны и на авиационную базу, где сдавшиеся на милость победителей летчики были тут же расстреляны.

609

Последний бой завязался между заговорщиками и гарнизоном президентского дворца.

Обстрел дворца из танков и бомбежки с воздуха закончили дело к утру 28 апреля. Дауд, его брат и все члены их семей в составе 18 человек были убиты. Жесткий и жестокий режим Дауда особой популярностью не пользовался, так что переворот был принят довольно спокойно. Во главе переворота и новой Афганской Народной Республики встал Хафисбулла Амин из фракции «Халк» (поскольку объединение обеих фракций в одну партию осталось только на бумаге), хотя формально он занимал лишь несколько министерских постов, а позднее был премьер-министром и называл себя учеником Тарака[9], а последнего не только своим учителем, но и Великим Учителем всего афганского народа. Это, однако, не помешало ему убить этого самого Учителя 16 сентября 1979 года. Режим Амина был чудовищно кровавым даже по афганским меркам. Энтони Хайман приводит такие данные, как закапывание сотен политзаключенных живьем в ямах, выкапываемых рядом с тюрьмой бульдозерами, в которых связанных по рукам и ногам заключенных тут же засыпали землей и утрамбовывали теми же бульдозерами. В тюрьмы отправлялись целые семьи, где одни расстреливались, другие быстро умирали от голода, пыток и эпидемий. Только в одной главной тюрьме Кабула за три месяца погибло 12 тысяч заключенных[10]. Однако, убив Тараки в сентябре 1979 года и объявив, что смерть была вызвана болезнью, он тут же косвенно свалил свой террор на покойника, произнеся несколько мистических слов: «Те, кто видели свое величие в преследовании людей, теперь ликвидированы». Он тут же объявил куцую амнистию, но она касалась лишь уголовников, а не политзаключенных.

Хотя формально правительство Брежнева «поверило» в естественную смерть Тараки и заверило Амина в неизменных отличных взаимоотношениях, на самом деле оно готовило

610

операцию по ликвидации Амина. Еще в декабре 1978 года было подписано Советско-афганское соглашение о дружбе и взаимопомощи, на основании которого в конце декабря 1979 года в Афганистан был введен советский военный контингент из 85 тысяч военнослужащих (позднее увеличенный до 140 тысяч) с танками и авиацией, занявшей кабульский военный аэропорт. В составе советской военной «помощи» была группа «Альфа», которая ворвалась в президентский дворец на рассвете 27 декабря и уничтожила Амина. В тот же день, используя средние и короткие волны среднеазиатского передатчика, настроенного на волну рядом с кабульской, глава Парчамской фракции НДПА Бабрак Кармаль объявил, что он избран премьер-министром вместо «расстрелянного по заслугам предателя Амина». Как указывает Хайман, советская операция по захвату Кабула и путей к нему была проведена превосходно, и только после зачистки Кабула советскими войсками Кармаль и его парчамисты, запрещенные при Амине, были доставлены в Кабул советскими самолетами. В этот день, как правильно указывает Хайман, закончилась даже видимость независимости Афганистана. С этого же времени, можно сказать, начался джихад, то есть священная война моджахедов против «неверных» — советских оккупантов.

Пожалуй, началом народного сопротивления следует считать 11 января 1980 года, когда Кармаль освободил из кабульской центральной тюрьмы 118 политзаключенных. Ответом на эту меру было не успокоение, а штурм тюрьмы собравшейся толпой, состоявшей из многих тысяч родственников заключенных, исчезнувших за 1978-1979 годы. Тогда в тюрьму делегатом от толпы пошел инженер со списком исчезнувших 134 ученых и представителей интеллигенции. Вскоре инженер вернулся ни с чем: в тюрьме пусто, все заключенные, кроме тех, что только что вышли, были расстреляны. Кармаль тут же номинально ликвидировал тайную полицию, судил и расстрелял наиболее одиозных палачей и пыточников. Следующим его действием, однако, было создание «информационной организации для сбора сведений об антигосударственной деятельности», но уже под советским руководством.

Как известно, с тех пор, как существует афганское государство, ни одна иностранная держава не сумела им завладеть.

611

В таком гибридном государстве, в котором, казалось бы, не может быть национализма, разрозненные племена и кланы становятся единой нацией перед лицом иностранного, а скорее иноверного агрессора. Как и в сопротивлении англичанам в трех войнах, воином-моджахедом становится каждый крестьянин. Правда, на этот раз организаторами сопротивления, руководителями во многих случаях стали представители новой молодой афганской интеллигенции — выпускники или студенты новых афганских вузов, организованных по европейским и американским образцам. Многие из них в 1960-е годы были членами различных политических партий (подпольных и полуподпольных) переходного периода — от традиционализма к современному общественному устройству. С другой стороны, они были знакомы с новым исламизмом или даже были сами представителями такового. Поскольку последние десятилетия правительство внедряло современное образование весьма энергично, и все оно от начальной школы до университета было бесплатным, афганские новые исламисты были в основном выходцами из сельской местности, но благодаря своему образованию «застрявшими» в Кабуле и нескольких других главных городах. Таким образом, они «не принадлежали к политической элите и не зависели от государства», чем, возможно, и объясняется их «радикализм»[11], готовность к восстанию, сопротивлению власти, а тем более власти, находящейся в зависимости от «неверных».

Как указывалось в предыдущих главах, исламистское движение XX века во многом отличается от традиционного ислама, в структурном плане опиравшегося на улему, которая признавала в качестве высшего авторитета ислама на земле оттоманского султана, являвшегося верховным халифом, во всяком случае, для всех суннитов. Новые же исламисты отвергают монархию как институт, чуждый исламу. Они говорят, что, поскольку Магомет умер, не оставив наследников, то наследственная монархия чужда исламу. По учению Кот-ба, авторитет правителя определяется его религиозной верностью исламу, а не каким-либо мистическим небесным происхождением.

612

Он теряет право на власть в тот момент, когда отступит от правоверия, и тогда долг мусульманина убить такого правителя[12]. Поскольку истина одна, в исламском государстве не может быть многопартийной демократии или республики. Ислам, говорят исламисты, не нуждается ни в каких добавлениях и изменениях, ибо это религия всеобъемлющая (тотальная), предписывающая поведение мусульманина на все случаи и обстоятельства жизни. Вот в этом и есть источник мусульманского тоталитаризма, который расцветет бурным цветом в Афганистане талибов. Видный французский специалист по Афганистану Оливье Руа считает, что исламский тоталитаризм тождественен ленинской концепции централизованной партии революционного авангарда и сближается с марксизмом через общую веру в мифологию освободительной революции[13]. Подобно коммунистической идее мировой революции, исламисты-радикалы ставят своей целью распространение исламской революции во всем исламском мире. Непосредственной целью исламского восстания является джихад против атеизма[14].

Как известно, базой афганского сопротивления, как и временным пристанищем миллионов беженцев из Афганистана, стал Пакистан. Пакистан, а в значительной мере большая часть арабского мира, а также беженский отдел ООН, кормили беженцев, открывали исламские школы для детей — будущих талибов («талиб» значит «ученик»). Через Пакистан шло с Запада и оружие для моджахедов. Пакистан также поощрял афганцев к созданию единого союза разрозненных моджахедских партизанских соединений, созданию единого афганского политического центра, который направлял бы антикоммунистическую борьбу в Афганистане, координировал действия. Одновременно Пакистан побаивался того, как

613

бы окрепшие силы афганцев со временем не оттяпали у Пакистана районы, заселенные пуштунами. Поэтому, например, когда на одном из политических съездов в 1980 году победила сторона, предлагавшая признать главой антикоммунистических сил и будущим главой государства Захир-шаха, находившегося в Риме, и король на это согласился, Пакистан не пустил его на свою территорию, опасаясь чрезмерной популярности Захир-шаха, который за 40 лет пребывания на престоле не предал смертной казни ни одного политического заключенного и помиловал многих приговоренных к смертной казни обычных уголовников. Такого гуманизма кровавый Афганистан да и почти весь мусульманский мир не знали ни до, ни после Захир-шаха.

Политическим центром афганской эмиграции был приграничный пакистанский город Пешавар. Там и происходили съезды и переговоры по созданию единого центра, а по возможности, и правительства в изгнании. Так, где-то в середине 1980 года появилось два объединенных центра: Революционный совет исламского союза освобождения Афганистана, в который входило 6 исламистских организаций, и Национально-исламский революционный совет, состоявший из племенных и общинных старейшин. Если первый поставил своей целью создание идеологически исламской республики, целью второго была исламская национально-демократическая республика, существование каковой, по утверждениям исламистов, несовместимо с исламом. Иными словами, второе объединение фактически настроено было на светское государство с исламским оттенком, то есть на то, которое пыталось построить в Афганистане правительство Захир-шаха. Но все эти центры и объединения вскоре разваливались или существовали только на бумаге, чему способствовал подспудно и Пакистан, не желавший допустить появления у афганцев сильного единого центра.

Не все группы сопротивления оккупации были, условно говоря, «правыми». Было и весьма активное движение афганских маоистов под названием Новые народные демократы, занимавшееся индивидуальным террором, а в своей пропагандистской деятельности проникшее глубже всех афганских партий в крестьянскую среду, чему способствовал тот факт, что китайские специалисты работали по созданию в стране

614

сети ирригационных каналов. Афганские маоисты приняли активнейшее участие в борьбе против советских оккупантов, используя ту же стратегию терактов против советских военных и гражданских работников. Но, как и все афганское сопротивление, и маоисты раскололись по крайней мере на три различные группировки-организации.

Тем не менее, пока на территории Афганистана оставались советские войска, какая-то видимость единства сил сопротивления сохранялась. Но с выводом советских войск в стране началась междоусобица. Власть, не ограниченная никакими законами, плюс колоссальное количество всех видов вооружения — как советского, оставленного в наследство Наджибулле, который в 1986 году по решению Москвы сменил Кармаля, — так и американского, которым транзитом через Пакистан щедро снабжались моджахедские отряды. В 1986 году Горбачев предупредил Наджибуллу о намерении вывести из Афганистана советские войска в ближайшие 1,5-2 года. В начале своего правления, пишет Какар, Горбачёв форсировал наступательные действия советских войск в Афганистане. По непроверенным слухам, он отдал тайный приказ победоносно окончить афганскую операцию в течение года или решить проблему дипломатическим путем, если военная операция не удастся[15].

Советское руководство рекомендовало Наджибулле создать новое правительство национального примирения, введя в него не только мусульманских консерваторов, но и представителей сил, боровшихся против коммунистов. Наджибулла последовал этой рекомендации: в ноябре 1987 года он созвал лою-джиргу, состав которой был тщательно подобран агентурой Наджибуллы. Этот «народный» съезд состоял из представителей обоего пола «общественных организаций», Народного фронта, представителей правительства и НДПА. Двухдневная конференция проходила под звуки ракетометов, причем несколько ракет попало в здание, в котором проходила лоя-джирга. Была принята новая конституция — первая в истории Афганистана, утверждавшая многопартийную систему. Наджибулла был избран президентом сроком на 7 лет, и правительству было поручено

615

развивать племена и народы Афганистана по принципу их полного равноправия. Демократическая Республика Афганистан превратилась просто в республику, поскольку слово «демократическая» отожествлялось в Афганистане с коммунизмом, а коммунистическая партия превратилась в Партию отчизны (Хизб-и-ватап). Наджибулла объявил себя мусульманином и по пятницам публично молился в одной из мечетей столицы. Советские советники, да, вероятно, и сам Наджибулла верили в возможность такого умиротворения Афганистана и в возможности Наджибуллы управлять страной и после вывода советских войск. По подсчетам Барнетта Рубина, советская операция в Афганистане стоила СССР примерно 5 миллиардов долларов в год плюс дополнительные расходы на снабжение оружием афганского правительства, в том числе, например, 500 баллистическими ракетами стоимостью около 1 миллиона долларов каждая. В одном 1990 году Советский Союз поставил Наджибулле бесплатно 54 военных самолета, 380 танков, 865 БТРов и пр., а также 250 тысяч тонн пшеницы. Факт тот, что советское правительство оставило Наджибулле весь свой арсенал, включая авиацию, бронетехнику, и продолжало финансировать власть Наджибуллы до самого его падения и гибели в 1992 году. Итак, советская поддержка не спасла Наджибуллу от мести. Слишком свежа была память о том, что до 1986 года он был главным палачом страны, возглавляя афганское КГБ. Видя рост сопротивления своей власти и невозможность контролировать положение в стране, в марте 1992 года он объявил о своем уходе в отставку. Предоставив полномочия власти и создание правительства представительству ООН, он просил ООН предоставить ему убежище, чего представители ООН сделать не сумели.

Захватив в апреле Кабул, моджахеды под командой Масуда схватили Наджибуллу и после зверских пыток повесили.

Все это порядка в стране не прибавило. Вакуум власти заполнить не удалось. С момента вывода советских войск началась новая фаза Гражданской войны, продолжающаяся до сих пор — между разными моджахедскими «атаманами» и их подчиненными. Даже коммунистическая партия (НДПА), которую советские власти заставили объединиться, распалась снова на составные фракции, как только советские войска

616

были выведены из страны. Фактически страна снова вверглась в привычную ей межплеменную резню. И идеологические расхождения уже переставали быть решающими в союзах и конфликтах. Так, бывший министр обороны в правительстве халкистов (Тараки или Амина) в марте 1990 года осаждает Кабул, бомбит президентский дворец и вступает партнером в Революционный совет Хикматьяра, одного из моджахедских атаманов. Разоренная страна, когда-то славившаяся своими фруктами на всю Азию, не в силах восстановить свои традиционные хозяйства, переходит к простейшей форме заработка — разведению опиумного мака. Посткоммунистический Афганистан становится одним из самых крупных в мире поставщиков наркотиков. Этим же начинает заниматься и герой сопротивления Хикматьяр. Повстанческие отряды повсюду одерживают местные победы над войсками Наджибуллы, но это не превращается в общенациональную победу из-за разрозненности отрядов и амбиций их вождей, каждый из которых, вкусив сладость власти за годы сопротивления Советскому Союзу и неограниченной власти на захваченном им «пятачке», стремится стать царьком в захваченной им области. Все попытки ООН и находящегося за рубежом Захир-шаха найти общеприемлемую формулу объединения страны и выработки легитимной структуры власти оказываются неприемлемыми для той или иной стороны. Идет полная деморализация бывших героев Сопротивления. Нажившиеся на поставках и с Запада, и из Советского Союза, вооруженные до зубов моджахедские атаманы превращаются в насильников, разбойников, для которых высший закон — их собственная воля и похоть.

На этом фоне появляется новая сила — исламские фанатики — талибы, то есть ученики или школьники мусульманских медресе почти исключительно в Пакистане, в центрах беженцев из Афганистана.

Чтобы понять их суть, следует взглянуть на происхождение движения талибов и его членов. Очень большой процент

617

талибов — сироты многолетней войны. Это в основном дети крестьян, хозяйства которых, то есть вся многовековая налаженная жизнь рухнули, родители или часть семьи их погибла. И вот в детском или подростковом возрасте они попадают в беженские медресе, в которых преподают полуграмотные деревенские муллы-фанатики. От них они получают и примитивную политграмоту, которая вся сводится к борьбе против неверных, которыми являются не только и не столько даже европейцы, сколько недостаточно, по мнению их и их мулл, правоверные мусульмане. В них они видят и всю трагедию постсоветского Афганистана, продажность и безнравственность разбогатевших на народном горе полевых командиров муджехедов.

Вот с таким «багажом» подучившиеся и повзрослевшие талибы возвращаются на свою историческую родину. Включаются в бескомпромиссную борьбу со всеми нарушителями шариата. Наслушавшись и навидавшись разврата и насилия моджахедских командиров, связанных с похищениями и изнасилованиями женщин, фанатичные мальчишки с пробудившимися половыми влечениями видят источник зла и соблазна в женщинах, а источник нарушения шариата, ношения соблазнительных нарядов и пр. они видят в европейцах и в их секуляризационном влиянии. Появляется полиция нравов, избивающая женщин, смеющих появляться на улице без сопровождения мужа или близкого родственника мужского пола, и мужчин с недостаточно большой бородой. И все в таком роде.

Свой поход движение талибов начало, естественно, в Кандагаре — ближайшем к Пакистану большом афганском городе. Отсюда они начали победоносное шествие к Кабулу. Дело в том, что среди населения, особенно сельского, они встретили поддержку, так как в отличие от развращенных полевых моджахедских командиров, талибы были дисциплинированными подчиненными своих командиров (в большинстве также молодых воспитанников эмигрантских медресе, но также и из среды бывших муджехедов, не поддавшихся соблазнам). Вместо произвола они несли строгий порядок. Моральный террор Талибана относится почти исключительно к городам. Это в городах они запретили высшее образование и

618

вообще школьное обучение для женщин на то время, как они утверждают, пока не откроют специальных женских училищ. Преследование за контакты с иностранцами относится только к городам (в селах иностранцев нет), к ним же относится введение смертной казни за принятие христианства. Афганистан же остается в основном страной сельских жителей, европейская цивилизация их не коснулась, и для них Талибан становится освободителем от произвола и насилия. Секрет победного шествия тоталитаризма талибов отчасти в этом, но по крайней мере не в меньшей степени в интеллектуальном вакууме, который возник в стране благодаря массовой эмиграции из Афганистана ее интеллигенции во время советской оккупации и последовавшего затем внутреннего моджахедского хаоса и самоуправства. Как мы видели, интеллигентская прослойка была вообще еще весьма тонкой и непрочной, но с ее эмиграцией в стране фактически не осталось сил, способных сдерживать стихию, будь то моджахеды или талибы, и направлять страну по пути цивилизации и нормальной государственности.

Вообще Афганистан являет собою миру ряд парадоксов. Отсталые, плохо вооруженные, разрозненные отряды моджахедов, не имеющих понятия о военной науке, одерживают победу над профессионально обученными, во много раз превосходящими их войсками Советского Союза, а ранее Великобритания не смогла их одолеть в трех войнах. Соединения мальчишек — талибов — одерживают победу над военачальниками, разгромить их не сумели регулярные советские войска.

В отличие от своих взрослых и, казалось бы, закаленных в боях и в политике предшественников, Талибан проявил себя не только в боях, захватив ко времени написания этих строк почти 90% территории страны, но, как и всякая тоталитарная партия, сумел создать так называемый Временный Правящий Совет, состоящий из шести крайне фанатичных провинциальных мулл. Глава правительства, одноногий и одноглазый мулла Омар (инвалид недавней антисоветской войны), захватив власть в Кабуле, сразу же выпустил приказ об отставке всех афганских зарубежных послов и дипломатов и заморозил их банковские счета. На данный момент в Кабуле

619

имеются: посольство Пакистана, дипломатические представители Турции и Ирана, хотя аятолла Хомейни назвал Талибан позором Ислама ... и совершенно разрушенная страна: за время конфронтации с Советским Союзом погибло 25 тысяч муджехедов, до 20 тысяч советских военнослужащих и около полутора миллиона (то есть 10%) гражданского населения, а до 5 миллионов бежало в Пакистан[16].

Когда-то Ленин в своей книге «Что делать?» назвал свою партию партией нового типа[17]. По аналогии Талибан можно назвать тоталитаризмом нового типа, имеющим, по словам Руа, очень много общего с ленинской партией. Большинство «ингредиентов» тоталитаризма в нем налицо: тотальная слежка за гражданами и установление режима контроля за общественной и личной жизнью; индивидуальные отступления от этого не допускаются; неограниченное право Талибана вмешиваться в личную жизнь, религия тотального контроля и вера в мусульманскую утопию, добиваться создания которой допускается любым путем — цель оправдывает средства. Восторжествовал он, как во всех случаях торжества тоталитаризма, в условиях глубокого кризиса афганской государственности. Французский исламовед Руа считает, что мусульманство так и не сумело выработать систему прочной исламской государственности. Афганская же государственность оказалась исключительно нестабильной даже по мусульманским меркам, в значительной степени благодаря огромному разрыву между узким слоем городской новоафганской интеллигенции и темной массой народа, совершенно чуждого этой интеллигенции и ее новым ценностям. Этот разрыв, пожалуй, можно сравнить с Россией XVIII века, когда, по словам Ключевского, отчужденность европеизированного российского дворянства от своего народа было сравнимо с отношением тогдашних европейских

620

поселенцев в Америке к индейцам. Возмездием за это была пугачевщина. А в современном Афганистане — Талибан.