В каждом живёт частичка зла. Обрастая на этот каркас обидами, злобой, негативными эмоциями, всей этой уродливой плотью, приходят в наш мир таящиеся во тьме сущности.
ЖДУЩИЙ.
– А ну, пошевеливайся, где ты там застрял?! – раздался голос отца, и замечтавшийся Ромка испугано вздрогнул.
Оглянувшись в последний раз на Дверь, он заторопился к выходу, таща непомерно тяжелую сетку с порожними трехлитровыми банками. Отец стоял, ухватившись рукой за дверной косяк, и слегка покачивался. Дневной свет, проникавший в подвал, оттенял его грозную фигуру, которая казалась дырой вырезанной в ослепительно белом листе бумаги
Стараясь угодить отцу, скорее из страха, чем из уважения, Ромка заторопился и неловко ударил ношу о выступ стены.
– Дзинь! – раздался противный звон разбитого стекла.
Ромка затаил дыхание.
В течение нескольких секунд показавшихся вечностью стояла напряженная тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием отца, и Ромка уже облегчено выдохнул, однако, когда он уже протискивался наружу тяжелая рука отца ухватила его за ухо.
– Показывай, что натворил, – прошипел отец, обдавая облаком кислого перегара, и Ромка непроизвольно поморщился, окунаясь в ароматы дешевой водки и лука, и тут же получил затрещину.
– Идиот! Урод бесполезный! – орал отец, тыча отколотым горлышком под нос Ромке. – Вырастил на свою голову недоноска. Бездельник! Марш домой и жди меня! Бесполезный! Посмотри на него: сумку отцу помочь донести не может!
– Руки не из того места растут! – неслось вслед, пока Ромка поднимался на третий этаж.
* * *
B день своего семнадцатилетия Роман вернулся домой позже обычного. Дверь открыл отец. Он был в майке и семейных трусах до колен, глаза, покрасневшие от алкоголя, с трудом сфокусировались на сыне.
– А, приперся, наконец, гулена. Почему поздно? Тихо! Мать спит, – и, переходя на громкий шепот. – Я тебе сколько раз говорил не шататься по ночам. Он сделал шаг назад, позволяя сыну зайти, и едва не упал.– Аккуратно! Смотри куда наступаешь: мать полы только мыла.
Глупо улыбаясь, Роман стягивал туфли, затем направился в уборную.
– Ты что, пил? – вдруг подозрительно спросил отец, заметив странное поведение сына.
Роман обернулся – отец попал в точку. Конечно, он пил, и пил весь день, и теперь хотел только одного – скорее добраться до кровати.
– Ну, в свой день рождения, я имею право немного посидеть с друзьями!?
– Имеешь?! Ни хрена ты еще не имеешь! Не заслужил! Права у него! Только и знаешь, как спускать родительские деньги. Я в твои годы уже давно работал, а не по подворотням шлялся. И спиртного до 31 года в рот не брал! И тебе не позволю! Вот женись сначала, на ноги встань, блин, а потом уж – пожалуйста. По праздникам. Ты, что не понимаешь, что у тебя дети потом недоносками родятся! Ходит он, блукает, помощи от него не дождешься.
– Короче, пап, отстань от меня, а? Завтра давай поговорим, – устало подвел итог Роман – Ишь как заговорил! – повысил голос отец, разъяряясь. – Я тебя научу родного отца уважать. Совсем от рук отбился! Ни какой помощи! «Короче»! Я тебе дам короче! – отец ударил наотмашь раскрытой ладонью, но промахнулся и лишь слегка задел подбородок.
Руки Романа сжались в кулаки, кровь тяжело пульсировала в ушах. Потеряв осторожность, он прорычал, выпуская весь накопившийся годами гнев:
– Жаль, что ты мне отец, а то бы…
Отец тупо посмотрел на сына, соображая, затем взорвался:
– А то бы…? А ну пошел вон из дома ублюдок! Я для него все-пашу, кормлю, в институт устроил, чтоб он, бездельник, в армию не загремел, а он мне такие слова говорит, – он уже давно орал, забыв о спящей жене. – Вон! И приди у меня только. Иди и подумай о своем поведении. А утром, чтоб как штык был.
Уворачиваясь от затрещины, Роман выскочил на площадку.
Захлопнув дверь, отец подождал некоторое время для острастки, однако никаких просьб не последовало, и он выглянул в глазок, но Романа и след простыл. Бормоча угрозы, он прошел на кухню, где налил из початой бутылки. Крякнув, подцепил из стоявшей туже, на столе, банки тощую кильку и уселся смотреть футбол. Где-то за стеной натужно кашляла жена.
Сбежав по ступенькам, Роман помочился в подъезде, матерясь сквозь зубы, и вышел под звездное небо.
– Что, опять п..ды получил? – сочувственно поинтересовался Игорь по прозвищу Окурок. Закадычный друг и корешок сидел на бордюре с неизменной папиросой в зубах.
Вместо ответа Роман снова выматерился и сел рядом. Игорь извлек из нагрудного кармана припрятанный бычок, и критически осмотрев, прикурил от уже имеющейся папиросы, которую затем протянул Роману.
– На, покури.
Роман взял. Затянулся и закашлял. На глаза навернулись слезы. То ли от мерзкого табака, то ли обиды.
– Ничего, – утешил Игорь,– Это оно так всегда бывает, когда в первый раз.
– Почему он так со мной? – ни к кому конкретно не обращаясь, заговорил Роман.
– Кто, пахан твой херов? Да плюнь ты на него, – посоветовал Игорь.
– Он меня за сосунка держит, – продолжал жаловаться Роман. – Все уши
пропердел, какой он у меня заботливый, а может я вообще не просил его, меня на свет этот поганый рожать.
– Это оно конечно так, да только всем тр.хаться хочется. Залетел, небось, в свое время, а теперь отрывается.
– И с матерью тоже каждый день ругается, – не замечая реплики Игоря, продолжал Роман. – Совсем житья не стало!
Помолчали.
– Да уж, пахан у тебя…
– Да что там, – внезапно распаляясь, заговорил Роман, – мне, что выбирать кто позволял? Хрен там! Не то, что у тебя: чуть ли не каждый год новый.
– Ты, это, давай базар фильтруй, – набычился Игорь.
– Нет, чувствую, когда-нибудь я не удержусь. Или сбегу. Хотя бы за
Игорь покосился на него как на сумасшедшего. Отбрасывая окурок, он сказал:
– Не, у тебя точно крыша поехала на почве семейных проблем. Сдалась тебе эта фигня! Сколько раз уже пытались ее открыть, еще по малолетству, помнишь? Там рама стальная, не сковырнешь, а скважина гадостью какой-то забита. Да и что ты там найти пытаешься? Клад, что ли? – Игорь заржал.– Что, мультики до сих пор смотришь? Остров, мать его, сокровищ? В котельных, брат, бабки не зарывают.
– Не котельная то вовсе, – зло огрызнулся Роман.
– Ну а чему еще быть в подвале?!
– И не сарай ни чей, я еще давно спрашивал.
– Ха! Опросчик нашелся хренов. Не, тебе определено завязывать надо, Ромочка. Алкоголь вкупе с уроками тебя до добра не доведут.
Роман воткнул окурок в наплеванную лужицу и поднялся.
– Че, по домам? – одобрил Игорь, – Давно пора.
Однако Роман не пошел покорно домой той ночью. Он спустился в подвал, благо, что входную дверь выломали с незапамятных времен, на ощупь прошел по коридору, ведя рукой по шероховатой поверхности стены, цепляя ногами обрывки газет, пластиковые бутылки, и прочий мусор, пока не остановился перед Дверью.
Привалившись лбом к холодной, ржавой железяке, он стоял и думал. Думал о жизни. Родителях, друзьях, родителях друзей… Затем в сердцах ударил кулаком по двери…
В этот момент что-то изменилось в его жизни, но поймет он это намного позже, а пока мысли Романа приобрели несколько другое направление. Он думал, что же скрывается за Дверью, воображение рисовало желанные и невероятные картины. Он готов был продать душу, как говорит спившейся ветеран какой-то там войны Федорович из четвертого подъезда, когда по утрам клянчит мелочь, лишь бы узнать, что же там внутри. Любопытство. Страстное желание и, пожалуй, странная тяга не давали ему покоя многие годы. Ему никогда не приходило в голову, что Дверь может таить опасность, ведь та была мечтой всего его детства, а детские мечты, как известно, не могут таить ничего дурного.
Внезапно он обратил внимание на шорох. Он возник как отклик на его пусть и не осознанный стук, как эхо, которое было всегда, но долгое время оставалось за порогом восприятия, но, тем не менее, подсознание фиксировало и тянулось к нему; и вот теперь шорох сделался ясно различимым. Он приближался откуда-то издалека, как будто кто-то изможденный и неуклюжий, приволакивая ноги, шел к обратной стороне двери. Словно хрустели замороженные простыни, трясь друг об дружку.
Мыши, подумал Роман, гадские мыши, и собрался, уже было припугнуть обнаглевших грызунов, когда шорох вдруг прекратился.
И он явственно услышал, как щелкнул, открывшись, замок.
У Романа перехватило дыхание, он открыл и закрыл рот, по сердцу словно ударили молотом, и оно, содрогнувшись, затрепетало, подступив к самому горлу. Он не был готов сделать последний шаг, равно как открыто противостоять тирании отца. Потом, не здесь, и не сейчас. Самому принять решение? Потом… Позже.
Ему показалось, что
Уже мало что соображая от нахлынувшего на него ужаса он отпрянул, захрипев что-то нечленораздельное, зацепился в впотьмах о какую-ту трубу, и едва не упал. Перспектива оказаться лежащим здесь, в ставшем вдруг каким-то чужим и зловещем подвале, подвале где они, бывало, торчали зимы напролет, опьяненные свободой от постоянного присмотра взрослых, ведя собственную, понятную только им самим жизнь, в подвале где поселился кто-то чужой, поджидающий во тьме, ужаснула Романа до глубины души.
И поэтому он бежал прочь от того, кто стоял за Дверью, не разбирая дороги и не чувствуя боли, преследуемый собственным страхом, который казалось
вот-вот вцепится в незащищенную спину острыми когтями. Сбывшаяся мечта почему-то пугала.
Роман остановился, лишь забежав на первый этаж. Тяжело осев на ступеньки, долго не мог отдышаться, и все косился на темнеющий прямоугольник улицы. Тусклый свет потолочной лампочки – спасение и защита; пропади он – рассудок отключится навсегда. Холодный пот выступил у него на лице и подмышками, но Роман не замечал, уставившись в одну точку, он находился в умственном и физическом оцепенении. Так он и уснул.
Пробудившись рано утром, он практически не вспоминал события прошлой ночи, даже взбучка, устроенная отцом, прошла как бы стороной. События той ночи он запер в крошечную каморку, затерянную в глубинах памяти и повесил табличку: «Померещилось. Этого не было", однако с тех пор Роман стал бояться оставаться в темноте и всячески старался избегать подвалов.
Все меняется, и, в конце концов, страх оставил его.
Но стал приходить ночью.
Иногда он просыпался от пугающего, свистящего шепота зовущего его по имени, шепота раздававшегося прямо над ухом, от которого болела голова и пробегала дрожь брезгливости, но вновь проваливаясь в сон, он забывал обо всем.
Перелом произошел спустя несколько лет.
* * *
Открыл отец. Не здороваясь, Роман протопал в свою комнату и как был, в туфлях и куртке, завалился на кровать. "Да ты придурок и псих какой-то вдобавок!", – звучал в ушах рассерженный голос Игоря, возмужавшего и заматеревшего рекетера и коммерсанта. – «Я давно терпел твои идиотские выходки, но всему есть предел, в конце же концов!». Игорь уперся из принципа, когда Роман отказался спуститься в подвал и забрать оставленный в условленном месте килограммовый пакет "дури". И хотя это был не
Компания умирала от смеха. Конечно, можно было обратить все в шутку, и продолжать, как ни в чем не бывало, – это Роман сообразил уже после, а тогда он озлобился. Они крепко поругались. На сей раз – окончательно. Роман смутно помнил, как с трудом сползал по лестнице, держась за перила, а Игорь продолжал ему что-то орать вслед с верхнего этажа.
Вспоминая, Роман ударял кулаком в стену и вполголоса матерился. Где-то по пути домой в нем выкристаллизовалось и окрепло решение. Обида, гордость, дурман – стали благодатной почвой.
– Сынок,– раздался знакомый голос,– не одолжишь в ночной киоск сбегать?
Оторванный от раздумьев Роман вытащил из нагрудного кармана несколько скомканных купюр и, не глядя, швырнул отцу. Итак, подумал он, сегодня же с этим гадством будет покончено, и стал неспешна собираться. Захватил фонарик, порывшись в карманах, извлек пачку сигарет, сунул в рот последнюю, но зажигать не стал, пачку смял и бросил за шкаф. На ее место положил кнопочный нож. Наконец, подумав, встал на колени и полез под кровать, где в пыли и разорванных обертках покоился заветный сверток. Побитый АК -хрен знает какой,– Роман не разбирался. Прикрутив пластырем к стволу фонарь, как видел по видику, Роман снял куртку и завернул в нее автомат. В процессе он представлял себя этаким героем «Командо», это помогало отвлечься и заряжало мрачной решимостью. Он просто жаждал кого-нибудь встретить там и отметелить как последнюю с.ку.
Закончив приготовления, он пошел на кухню, где уже сидел вернувшийся отец. В желтом свете пластмассового плафона он внезапно показался Роману страшно постаревшим и обрюзгшим. Был он небрит и колючая, седая щетина покрывала усталое, осунувшееся лицо, под глазами набухли мешки. Роман заметил испарину на лбу отца – с каждым годом все труднее делался ему подъем на четвертый этаж, и эти постоянные жалобы на боли в ногах и печени… Особенно с тех пор как умерла мать…
Отец ощутимо зависел от его, Романа, поддержки; со своей-то пенсией он мог пару раз сходить на рынок, а после – разве что лечь и помереть.
И чувство собственной значимости и превосходства, а может даже мести за все бесчисленные унижения детства, наполняло эйфорией каждую клеточку души, распирало грудь, давало ощутить себя независимым. Мужчиной. Вот как сейчас.
Налив себе из стоящей на столе бутылки полстакана залпом опрокинул в себя. Водка нещадно ободрала гортань. Роман подавился, и его едва не вывернуло наизнанку, на глазах выступили слезы.
– У, жадный старый хрыч, самую дешевую взял, дерьмо самопальное.
Отец промолчал, изучая сальные пятна на скатерти. Роман удовлетворено ухмыльнулся. В бытность свою он пробавлялся портвейном в парках, потом водкой из протекающих бумажных или пластиковых стаканчиков, а то и из горла – не шампанское, можно и перебиться – времена те безвозвратно канули, растворились в дымке "цивильных" пьянок, но вкус дрянного спиртного по-прежнему напоминал о школе, так и незаконченном институте…
Постепенно голова сделалась легче и невесомее. Роман намеренно предпочел спиртное более приятному и безбодунному кайфу от травки. Ему еще не удавалось напиться до белой горячки (он с презрением бросил взгляд на отца), а вот накурившись, можно было, сидя на собственном унитазе не понимать где находишься, и глупо смеяться журчанию воды в бачке. А по сему, такой вариант был не приемлем. Роман хотел раз и навсегда разобраться с проклятущим подвалом. Хлопнув еще, – «на дорожку",– он сгреб с тарелки последний огурец и затопал на выход, откусывая по пути соленую, сочную мякоть. В подвале он запустил недоеденным огурцом в стену, с удовольствием услышав смачный шлепок, и зажег фонарь.
Дверь.
Он остановился в нерешительности, весь запал куда-то подевался. Стоя он прислушивался к звукам спящего дома наверху и абсолютной тишине там, откуда через замочную скважину дул холодный сквозняк.
Роман принюхался, но не разобрал запаха. Трусливая мыслишка закралась в разум. Ему захотелось сбежать, помириться с Игорем, непонятно за что просить прощение у отца, кричать, плакать, бросить все и уехать куда-нибудь, в другой город, деревню – не имеет значение. Но он знал, что не сможет больше жить со всей этой нерешенностью, а по сему пальцы его осторожно коснулись металла, надавили. Жутко скрипя, дверь поддалась.
Она была не заперта с той поры, когда, будучи подростком, он пришел сюда, чтобы скрыться от казавшихся тогда неразрешимыми проблем, все эти годы она ждала его, только его, и обратно пути не было. Он надавил сильнее, и та открылась. Осторожно, даже как-то робко, Роман Ковальский вошел в Дверь.
* * *
Он двигался по коридору, влажные похолодевшие ладони намертво вцепились в автомат. Коридор был узок, образован двумя серыми стенами кирпичной кладки, по одной из которых шла труба, вся в грязных обрывках изоляционной ветоши. «Ничего особенного», – подумал Роман, постепенно успокаиваясь, – «Обычные сантехнические катакомбы. А что ты хотел здесь найти?", – одернул он сам себя. «Что совсем одурел, размяк, обо…лся? Сейчас быстренько дойду до конца, а утром прямиком к Игорю, и набью морду козлу, чтоб знал, как перед бабами позорить». Он уже представлял, как все они перепьются по случаю примирения и вечной дружбы, может, даже смотаются за город, в лес, пострелять по банкам, попугать грибников и хорошенько оттра.ать девчонок на природе. Он ступал все увереннее. Нужно поскорее покончить с нудным, неприятным, но столь необходимым делом.
А где-то далеко позади
* * *
-Че это еще за херня?
Роман остановился под аркой, ведущей в просторный зал, заполненный подернутым дымкой, колеблющимся светом, проникавшим из щелей под потолком, там, где, по-видимому, была мостовая. Обильно поросшие густым ржавым мхом каменные стены создавали причудливое переплетение таинственных темных углов, косых выступов, столбов и ниш. В воздухе пахло канализацией.
Посветив на пол, Роман разглядел сточные канавы, уходящие к открытому люку. Ну что, можно возвращаться.
Нет, одернул сам себя, до конца – так до конца.
И пошел дальше к теряющемуся в полумраке концу зала, светя под ноги, чтобы не вляпаться, переступая через кучи осклиского мусора и змеящиеся трубы. И сразу к мерному перестуку просачивающихся капель добавилось легкое похрустывание в такт его шагам.
Поначалу он испугался, но затем понял, что сам является причиной этого хруста. Нагнувшись, он пощупал пол – обычный шершавый камень. Но почему тогда этот подозрительный хруст? Как будто под ногами гравий, либо битые стекла. Иль вполне обычные вещи обретают здесь, под землей, иную сущность?! Роман подивился неожиданно мудреной мысли. «Недаром все великие философы были не дураки выпить», – подумал он и, отвлекшись, почувствовал себя лучше.
Из темной норы туннеля, что вгрызался в дальнюю стену зала, подул все тот же сквозняк, качнувший свисающую с потолка ржавую арматуру, отозвавшуюся в свою очередь жалобным скрипом. Роман вздрогнул и шепотом помянул строителей. Он огляделся – зал был по-прежнему пустынен, однако неведомо откуда набежавший ветерок, обозначивший присутствие где-то сквозного прохода, пробудил к жизни нечто умершее под этими сводами многие лета назад. А может, оно давно уже не спало. Тем не менее, там, в сердце мрачных катакомб, послышалась отдаленная возня, шарканье, и вдруг – плач; да, плач. Забытый всеми, покинутый младенец в отчаяние заходился.
Роман заорал от ужаса и омерзенья. Он ощутил всю свою ничтожность и величие лабиринта, где тьма таит терпеливых стервятников, а может готовящихся напасть тварей. Не разбирая дороги, он ринулся напролом, плохо соображая, где выход, то и дело налетая на обросшую грязью, мохнатую паутину, которую в истерике рвал в клочья. Единственным желанием его было оказаться как можно дальше отсюда.
Вот уже близко, выход, сейчас… стена?! Вдруг перед Романом открылось такое, что исторгло дикий животный вопль из груди. На небольшом возвышении в свете фонаря лежал изуродованный, частично разложившийся труп, покрытый вспухшими багровыми корками, с вывороченными из недр организма спрессованными и потемневшими внутренностями. Еще несколько продолговатых предметов свисали подвешенные за крючья. Вокруг были разбросаны какие-то железки, некоторые все еще торчали в телах жертв. Отшатнувшись, Роман поскользнулся в жиже и тяжело рухнул прямо на труп, вздымая облака смрада.
Перед лицом Романа оказалась гнилая маска с вытекшими каплями глаз, на которой деловито копошился ожиревший коричневый червь.
Завопив, Роман ударил маску, и рука провалилась, застряла в холодной массе наполнявшей череп.
На четвереньках, не разбирая дороги, Роман отполз прочь, его тошнило.
– Куда же ты? – раздался в ушах Романа свистящий шепот из ночных кошмаров, – Ты выпустил меня, теперь я должен тебя отблагодарить.
– Нет!!! – заорал Роман, шаря в поисках оброненного оружия. По рукам что-то ползало, забираясь за рукава.
– Роман… – позвал свистящий шепот.
Схватившись за голову, он вскочил и метнулся прочь.
Как добрался до двери, Роман не помнил. Она была открыта. Остановившись, он ухватился за косяк, чтобы не упасть. Сердце заходилось в бешеном ритме.
– Роман, – вновь позвал голос, – Двери своей души закрыть невозможно. Помни это.
С силой, грохнув дверью, Роман бросился наружу, будя воплями жильцов.
Из замочной скважины вслед ему смотрел нечеловеческий глаз. Некоторое время спустя Дверь со скрипом приоткрылась.
* * *
Отец собирался ложиться, когда вдруг услышал голос своей жены:
– Костя, – сказала она, – Ты меня не забыл, Костя? Посмотри на меня.
Тяжелым взглядом он обвел качающуюся комнату. В углу стояла ту бочка несущая прямоугольное двухстворчатое зеркало. Оно светилось.
– Костя, ты ведь ждал меня, не верил что это навсегда, подойди же, обними свою любовь.
Мужчина неуверенно сделал шаг вперед. У него вырвался возглас. Он увидел отражение. Наконец она вернулась к нему! Он выронил рубашку.
– Дорогая, прости меня!
И сделал еще один шаг.
* * *
– Мама, мама,– был голос, и старая женщина открыла глаза. – Проснись, мама. Мне больно.
Рука ее потянулась, роняя пузырьки с валерьянкой, каплями и таблетками, пока не наткнулась на кнопку ночника. Подслеповатыми глазами она обвела скудную обстановку комнатушки.
– Кто здесь?
– Это я, мама. Открой, я вернулся.
Она слышала голос своего сына, забранного военкоматом и погибшего девять лет назад на одной из этих проклятых войн. Все эти годы она так и не смогла примириться с постигшей ее утратой. В редкие часы прояснения она плакала, большую же часть времени ждала с работы сына и вышивала платочки не рожденным внукам.
– Наконец-таки явился! Ночь на дворе, – добродушно ворча, она спустила с кровати ноги и принялась искать тапочки, – Я знала.
Радость от предстоящей встречи переполняла ее, сейчас она не чувствовала немощь разбитого годами и невзгодами тела. Так и не найдя тапки она захромала к двери, приговаривая:
-Ох, ты Господи, сейчас, иду, подожди родимый!
– О, я
И пол под ее ногами взметнулся вверх, и находившееся в эпицентре разлома в мгновение утащило женщину. Медленно взломанный паркет сомкнулся, как ни в чем не бывало. В соседней комнате проснулась сиделка-девушка. Приподнявшись на локте, она спросила у пустой квартиры:
– Бабушка, что случилось?
* * *
Роман ввалился в спальню, когда из зеркала еще торчали дергающиеся ноги его отца. С чмокающим звуком, и они были всосаны, и поверхность зеркала разгладилась. Взвыв, Роман бросился прочь.
* * *
Малыш мирно спал в своей кроватке, когда простыня стала выползать из-под спины, оборачиваясь вокруг шеи. Засопев во сне, он перевернулся на бок. Ему снился большой розовый мяч. Он протянул к нему руки. Мяч повернулся, обнаружив в боку ощеренную пасть. Ребенок открыл рот, чтобы закричать; в ту же секунду угол простыни устремился в рот и пополз глубже, душа крик.
* * *
В 6.30 утра в районное отделение милиции был доставлен гражданин
Ковальский Роман Константинович, 23 лет, безработный, холостой. Задержанный за нарушение общественного порядка и сопротивлении милиции находился в сильном алкогольном опьянении и вел себя невменяемо. В 9.10 следующего утра, прибывшие санитары, увезли задержанного в городскую психлечебницу, где спустя полтора месяца к буйнопомешанному больному применили инсулиновый шок. Остатки Романа Ковальского перестали существовать. А вскоре после этого, в одну из ночей, таинственным образом исчез и сам пациент. В стенном матрасе одиночного покоя было обнаружено почерневшее сквозное отверстие, однако сама бетонная панель оказалась не повреждена.
Еще через несколько месяцев скончался последний жилец дома, в котором проживал Роман. Несчастными случаями и делами исчезновения граждан безуспешно занималась милиция, судьба переехавших осталась неизвестной.
* * *
Дом опустел.
Но ждал новоселов. И те не замедлили явиться. Кто презрел дурную славу или ничего о ней не знал, кого толкали безвыходные обстоятельства. Как бы то ни было – это не главное.
Люди невежественны и самоуверенны. Они плодят себе подобных, и так легкомысленно отворяют закрытые двери, не задумываясь,
1996.