Знойный июльский день. В лесу, недалеко от Сарова, возле своей кельи отец Серафим рубил дрова. Увлеченный работой, старец не заметил, как к нему подошли три крестьянина.

— Деньги есть? — грубо спросил один из них, хватая отца Серафима за плечо.

— У меня ничего нет, — удивленно ответил старец.

— А если найду? — продолжал крестьянин. — Ты специально в пустыньке живешь, боишься, что в монастыре могут найти твое добро! Отдавай!

— У меня ничего нет, — повторил батюшка Серафим.

— Не хочешь сам отдать, так мы заставим! — закричал крестьянин и бросился сзади на старца, но споткнулся и упал.

Отец Серафим был крепкого сложения. Он мог бы защититься от грабителей, но опустил топор и сказал:

— Делайте, что вам надо…

Один из крестьян выхватил из рук старца топор и обухом ударил его по голове.

— Господи, прости им, ибо не ведают, что творят, — едва прошептал отец Серафим и, потеряв сознание, упал на землю.

Злодеи бросились к келье. Они все перерыли в бедном жилище отшельника, посмотрели за иконами, даже поднимали половицы, но поиски оказались напрасными: денег нигде не было.

Отец Серафим долго пролежал без сознания. Наконец пришел в себя. С большим трудом добрался до своей кельи и провел ночь в мучениях. Наутро, напрягая последние силы, старец еле добрел до обители. Литургия еще не закончилась, и батюшка зашел в церковь.

Ужас охватил монахов при виде отца Серафима: на его лице и одежде была запекшаяся кровь, он едва стоял, опираясь на посох. Все бросились к старцу, и он рассказал о случившемся.

— Не о наказании, а о спасении их душ надо позаботиться, — говорил отец Серафим, — я простил их, теперь будем молиться о том, чтобы и Господь смилостивился над ними!

Силы покидали старца, на руках его отнесли в одну из монастырских келий и уложили в постель.

Прошло несколько дней. Отцу Серафиму стало легче, хотя подняться он пока еще не мог. Приближался вечер. В келье было тихо, лампада едва освещала комнату. В дверь постучали, кто-то произнес молитву.

— Аминь, — ответил старец.

Вошел монах.

— Там к тебе, отче, крестьяне пришли, — сказал он, — хотят тебя видеть. Я говорил, что ты болен, что тебя нельзя беспокоить, но они умоляют их пустить…

— Зови, зови их! — ответил старец.

Три крестьянина вошли в келью. При виде отца Серафима они упали на колени, сквозь рыдания слышалась их несвязная речь:

— Прости нас, отец, грешны мы перед тобой и перед Богом! Покарал нас Господь, сгорели наши избы, только у нас одних из всего села! Тогда мы поняли, что это наказание Божие за наши грехи… нет нам прощения, один ты можешь спасти нас. Прости, отец!

— Я давно простил вас, и Господь простит… Господи, благодарю Тебя, что Ты услышал молитву мою, — и слезы умиления потекли по щекам святого.

С последним солнечным лучом цирк опустел. К городу потянулись толпы разодетых по-праздничному обывателей, утомленных дневным зрелищем.

В стороне шли трое. Судя по разговору и одежде, двое из них не были жителями города. Лишь третий, которого они называли Маркианом, ничем не выделялся среди горожан, он был местным.

Подойдя к городу, эти трое замедлили шаги, и, когда последние обыватели скрылись за городскими воротами, остановились.

— Куда теперь идти? — спросил Маркиана самый младший из них.

— Вот это я сам еще не решил, мой дорогой Верий, — ответил Маркиан и спросил после некоторого раздумья, обращаясь к третьему путнику: — Как думаешь, Феликс?

— Не знаю, отец. Прошло двадцать лет, как я покинул город. За это время у вас, пожалуй, все изменилось.

— Это правда. Наш нынешний правитель, Максим Нумерий, люто ненавидит христиан. Более злобного гонителя христианской веры трудно найти! Многие из нашей общины приняли мученические венцы, а сегодня в цирке погибли Тарах, Пров и Андроник… Другие же разбежались. В городе остался только я. Но и мне, похоже, скоро придется сбежать: о моем знакомстве с мучениками хорошо известно правителю Нумерию, он знает, что я навещал их в тюрьме.

— Тогда стоит ли заходить в город? — усомнился Феликс.

— Пожалуй, не стоит. Лучше вернуться и подождать наступления ночи около цирка, — ответил Маркиан.

Его предложение было принято, и путники двинулись назад, к цирку.

— Друзья мои, будем осторожны, ведь Нумерий выставил около тел мучеников стражу, — произнес Маркиан по пути к опустевшему цирку, бледным пятном выделявшемуся в ночной мгле за деревьями.

— Когда все выходили из цирка, я видел и вооруженных воинов, — заметил Верий.

Когда они прошли еще дальше, из-за невысокой каменной стены послышался неясный шум. Путники остановились и внимательно прислушались.

— Да, христиане такие упрямые, — донеслось до них. — Взять хотя бы этих, изрезанных сегодня на куски, Тараха, Прова и Андроника! Ведь как их мучили, а результата никакого! Ладно бы старики Тарах и Пров стояли за своего Бога и шли на добровольные страдания, им терять нечего, но ведь не отстал от них и юноша Андроник! Вы только представьте, что им пришлось вытерпеть, — и, несколько понизив голос, рассказчик-страж стал передавать слушателям подробности мучений святых страдальцев.

Путники замерли, боясь пропустить хотя бы слово.

Святой Тарах был римским гражданином. Сначала он посвятил себя военной службе, но потом, став христианином, решил оставить ее, потому что служба вынуждала его участвовать в поклонении языческим богам.

Святой Пров был родом из Пергии Памфилийской, а святой Андроник был сыном одного из знатных граждан Эфеса.

Святые мученики безбоязненно исповедовали свою веру во Христа. Их долго пытали.

Первым к правителю Нумерию привели престарелого Тараха. Долгие уговоры отречься от Христа не подействовали на него.

— Мы, — ответил Тарах правителю, — страдая за нашего Господа, ожидаем получить от Него награду!

— Я не убью тебя сразу, а отдам на мучительное растерзание зверям! — бесновался правитель. — Не думай, что после смерти твое тело с честью похоронят! Я истреблю тебя до конца!

Так же он угрожал Прову и Андронику. После тщетных уговоров святых мучеников сильно избили и заперли в темнице.

На следующий день по распоряжению правителя всех троих должны были отдать на съедение зверям. Толпы народа стекались, чтобы посмотреть на казнь.

По приказанию Нумерия на страдальцев были натравлены дикие звери. Но ни один из них не коснулся христиан. Тогда правитель велел натравить на них еще более свирепых зверей, к ним выпустили только что пойманного медведя. Но он, подойдя к Андронику, стал лизать его раны. По распоряжению взбешенного правителя медведь был убит, и вместо него выпущена свирепая львица. Но и она покорно легла у ног Тараха. Тогда по приказанию правителя святые мученики были убиты. Воины закололи их мечами…

Внезапно сверкнула молния. И тут же раскат грома оборвал рассказчика на полуслове.

Воины, сторожившие тела мучеников, с первыми каплями дождя поспешили укрыться. Этим моментом и воспользовались Маркиан, Феликс и Верий. Взяв останки святых мучеников, чтобы с честью похоронить их, они навсегда покинули город.

Давным-давно у Тихвинско-Воскресенской церкви собирал милостыню широкоплечий, крепкого сложения нищий с румяным, несмотря на пожилой возраст, лицом. Было заметно, что он не старается вызвать сострадание лохмотьями, как это делают другие. На нем была надета опрятная мещанская шинель простого сукна, подпоясанная кушаком, а его мягкие, уже пожелтевшие волосы были обстрижены в кружок. Нищий отличался от обычного человека лишь тем, что у него был чудовищно перекошен рот.

И вот что рассказывал об этом человеке один мой знакомый.

Несчастливец — назовем его Дмитрием — был иркутским мещанином, и по тем временам довольно состоятельным. Деньги он хранил в пакете в переднем углу, прикрытом иконой Божией Матери. Никакому вору, полагал он, не придет в голову искать их там. Дмитрий жил вдвоем с женой, без детей. Иногда, подгуляв с приятелями, он хвастался, что у него есть копеечка на черный день, а некоторым даже разбалтывал, где находится его тайник со сбережениями. Однажды Дмитрий пришел домой пьяненький и, как обычно, заглянул в свое тайное место, но денег за иконой не было. Жена, иногда отлучавшаяся по хозяйству, не могла объяснить, кто и когда их похитил.

Разъяренный Дмитрий сбросил икону Божией Матери на пол, взял плеть и стал хлестать по святому лику, приговаривая: «Не сберегла, ты, моих денег!»

Жена, не в силах удержать мужа от безумства, вынуждена была заявить в полицию. Дмитрий свою вину не признавал. Но суд, приняв во внимание, что у жены не было причин клеветать на мужа, так как они долго жили в согласии и любви, назначил Дмитрию наказание за богохульство: высечь кнутом и сослать в рудники.

Но губернатор не согласился с приговором, так как Дмитрия судили на основании показания только одной свидетельницы.

«Пошлите, — сказал он, — дело в Сенат: там больше голов — больше умов».

Правительствующий Сенат со своей стороны предоставил решать это дело Синоду, так как вопрос был связан с религией. А Святейший Синод оставил этот случай на суд Самой Божией Матери.

Когда из Святейшего Синода пришел указ, члены губернского правления посоветовали Дмитрию сознаться в своем преступлении и тем отстранить от себя заслуженный суд Божией Матери, последствия которого могли быть куда страшнее соленых розог и рудников. Но Дмитрий уперся. «Не виноват, да и только», — отвечал.

Прошло две или три недели после объявления синодального решения. И однажды утром нераскаянный Дмитрий проснулся с перекошенным ртом. «Вот и начался над тобой суд Божией матери! — сказали ему тогда. — Раскайся!» «Не виноват, и все тут!» — отвечал Дмитрий.

После смерти жены он обнищал, питался подаянием, но так и не признал свою вину. Когда он смертельно заболел, его исповедовал священник, мой сослуживец. Он рассказал, что у старика Дмитрия заживо лопнули икры ног и издают невыносимо отвратительный запах. Для того чтобы уменьшить смрад от его тела на отпевании, в церкви было разложено несколько кадил, наполненных ладаном, но зловоние осиливало.

Тайна исповеди, которую обязан хранить духовник, не позволила мне спросить моего сослуживца: сознался ли старик в грехе хотя бы перед смертью?

Рассказ алтарника

В чем тайна любви к родной православной церкви, объединяющей всех русских людей, от сановника до нищего простолюдина? Это равенство детей перед горячо любимой матерью, для которой все они одинаково дороги и которую все одинаково любят.

Тайна этой любви кроется в нашей православной церковности, в церковном воспитании. Богослужение, обряды, песнопения, впитанные детским сердцем, — вот что роднит людей. В храме Божьем они забывают кто из них кто и молятся вместе, как родные дети одной матери. Вот с такой любовью уважаемый и умудренный годами чиновник говорит о своем детстве, когда он прислуживал в алтаре, звонил на колокольне, пел и читал на клиросе своей деревенской церкви. И нет сомнения, что его родной храм будет дорог ему до конца жизни.

Та же любовь к храму Божию живет и в сердце православного простолюдина. Недавно нам привелось случайно увидеть в церкви высокого, стройного, благолепного старца-мужичка. Он был в сером деревенском армяке и с золотой медалью на груди. Это невольно обращало на него общее внимание. Мы пригласили старца к себе на чашку чая и попросили его рассказать, за что он удостоился царской милости. И старец рассказал нам одну из тех историй, которые так обычны для искренне верующих, но которые считаются у наших «интеллигентов» легендами, не стоящими внимания «образованного» человека.

Вот этот рассказ, записанный со слов старца:

— Надо тебе сказать, родной, что в молодости я был настоящим богатырем: за троих бывало, работал. Но однажды понатужился я так, что едва добрел до пустого сарая и там, как был, в одной рубахе, весь в поту, так и бросился на землю и заснул крепким богатырским сном. Долго ли спал я — не помню. А когда проснулся — понял — не могу двинуть ни рукой, ни ногой. Принесли меня в дом, стали лечить всякими деревенскими снадобьями. Прошел месяц — я лежу как пласт, не могу подняться даже на постели. Прослышали мои родители, что в соседнем селе лечит всех отец дьякон. Повезли меня к нему. Вышел он ко мне на улицу — я лежу в телеге, — посмотрел и говорит мне:

— Хотя я и дам тебе лекарства, но лучше ты молись Царице Небесной — у вас ведь в селе храм во имя Ее. Только Она может помочь в болезни твоей.

Приехали мы домой, стал я пить траву, которую дал дьякон. Прошло недельки три, мне стало будто легче: подниматься стал, по избе бродить. Дело было уж осенью. Отец молотил на гумне. Вышел я к нему, едва на ногах держусь, а он говорит мне:

— Хоть бы глаза-то мои не видали тебя: сердце все изныло, глядючи на тебя!

Заплакал я, пошел домой и прилег на лавочку в сенях, не заходя в избу. Больно, горько мне было, что отец обижается на меня, а что-ж я поделаю! Так и заснул. И вижу я во сне Царицу Небесную: идет Она, Матушка, прямо ко мне, вся во славе сияет, будто в царском одеянии, и говорит мне:

— Ты думаешь, что тебе дьякон помог, что бродить ты стал? Нет, это Я тебе помогла.

Я проснулся и сразу же почувствовал, что вся болезнь моя прошла. Бегу на гумно, смеюсь от радости. Все удивились этому и стали Бога благодарить. А надо сказать, что родитель мой был церковным старостой в нашем селе. Приписали мы чудо это милости Матери Божией, и я еще усерднее стал помогать батюшке в хлопотах по храму Божиему, а когда он скончался, то прихожане в один голос выбрали меня в церковные старосты. Не посмел я отказываться от доброго дела: помнил милость ко мне Царицы Небесной и желал послужить Ей, как могу.

А храм наш был деревянный, ветхий, бывало, батюшка служит, а дождь льет прямо на престол, в святую чашу. Священники у нас все были временные: никому не охота была служить в бедном приходе, голодно приходилось им, особенно семейным. Наконец дошло до того, что благочинный объявил нам решение начальства: закрыть по ветхости храм родной, а нас приписать к соседнему приходу. Отслужил наш батюшка последнюю обедню, вышел со слезами из алтаря и говорит:

— Вот, православные, в последний раз помолились мы в нашем храме родном, больше не будет тут службы Божией: опасно стало служить тут. Разве мы допустим, чтобы приписали нас в чужой приход? Ужель пойдем от Царицы Небесной в другое село? Давайте, православные, строить новый храм, — и сам выложил тут же на тарелку 25 рублей, — вот, все, что имею, отдаю на построение нового храма для Царицы Небесной.

Собрали сход, написали приговор, выбрали меня сборщиком, и пошел я к преосвященному нашему владыке с прошением, чтобы книжку выдали мне на сбор. Вышел ко мне святитель наш, прочитал прошение и говорит:

— Хотите вы строить деревянный храм, а я бы советовал вам строить каменный: ведь деревянный-то простоит 50 лет, и опять придется на новый собирать.

— Что ж, говорю, делать, владыко, когда у нас скудные средства на это дело?

— Бог пошлет, надо веровать, я напишу в книжке, чтобы собирали на каменный.

Подписал он книжку и к ней приложил 300 рублей:

— Это вам от меня, на доброе начало. Бог вас благослови!

Упал я в ноги старцу Божиему, слезно поблагодарил его. От него поехал прямо в Москву. Был у меня там земляк, приказчиком служил в магазине на Тверской. Как прибыл я в Первопрестольную, так прямо к нему:

— Помоги, брат, делу святому, укажи добрых людей.

— Знаю я, — говорит приказчик, — одного доброго купца: много он помогает церкви, только любит все делать тайно, чтоб никто не знал. Поговорю с ним, а ты денька через два наведайся.

Прихожу я через два дня, ведет меня земляк к своему доброму купцу. Тот встретил меня ласково, приветливо, стал подробно обо всем расспрашивать. Я все, как умел, поведал, а он и говорит мне:

— Вот что, брат: я подпишу тебе по моему усердию, только с условием: смотри, пока я жив, никому ни слова об этом.

— Помилуй, родной, — говорю ему, — разве так можно, если ты не хочешь, чтобы люди знали, так и не узнают.

Купец подписал и тут же деньги вынес — семь тысяч рублей. С этими деньгами я пошел прямо к владыке нашему. Перекрестился святитель, когда я рассказал ему про благодетеля, и спрашивает:

— Кто же это такой?

— Не могу, святый владыко, заповедь его нарушить: не велел он никому об этом говорить. Дайте нам архитектора и благословите к делу приступать.

Благословил владыка. Епархиальный архитектор план составил, канавы велел копать.

— Копайте, — говорит, — аршина на три глубины, а там я приеду, посмотрю, и закладывать можно будет.

И пошла у нас работа: наняли подрядчика, стали рвы копать, и что же? Вырыли на пол-аршина, а глубже землю не берет ни заступ, ни лопата, хоть ломом бей, не земля — твердый камень. Еду опять к архитектору, говорю ему, извини, мол, барин: не можем мы больше пол-аршина выкопать.

— Почему же? — спрашивает.

Я ему объяснил почему.

— Вот, говорит, чудаки, чего испугались: да это Сам Бог вам фундамент подложил. Нечего больше рыть, я приеду, посмотрю, и с Богом начнем кладку.

Так и вышло: он не счел нужным копать глубже, и мы заложили фундамент. Еду я опять к владыке, прошу благословить и закладку храма Божьего сделать по чину, как подобает. Стали строить — воды не хватало. Село наше на высокой горе, река далеко, а колодцев на горе не было: сколько церковники ни копали для себя колодца, вода не держалась. Брался один мужичок воду возить, но очень много запросил. Дай, думаю, попробую: может, Царица Небесная даст нам воду для храма своего. Нанял колодезника соседа, копать колодец близ храма. Стал он копать, выкопал аршин семь — воды девать некуда. Так всю церковь и построили с этой водой. Отстроили мы Божий храм, раза два-три ездил я к благодетелю своему — московскому купцу, помог он нам и на колокола, и на украшение Божия храма и в последний раз сказал мне:

— Как готов будет храм к освящению, — напиши мне, я приеду на торжество.

Закончили мы все работы, приготовили храм к освящению. Еду сам в Москву к благодетелю. День был праздничный и я знал, что купец мой тоже был церковным старостой в своем приходе. Поэтому я пошел прямо в церковь. Смотрю — в центре храма гроб богатый стоит. Я спрашиваю приказчика:

— А сам-то здесь?

— А вот он, говорит: в гробу-то и лежит!

Тут я взвыл, как ребенок:

— Благодетель наш, родимый наш батюшка!

Меня хотели вывести из церкви, так я громко зарыдал, да родные покойного вступились, стали меня расспрашивать: кто я такой и почему так плачу по чужому горю? Я все им рассказал, незачем было дальше укрывать доброго дела: наш благодетель к Богу отошел. Не похитит у него этого добра никакая слава людская. Старик отер навернувшуюся слезу и замолчал…

— Ну, освятили вы свой храм? — спросил я его.

— Освятили, родной мой. И вот еще что замечательно, просили меня наши церковники, чтоб поправить им новый колодец, из которого воду брали на Божий храм; пришла весна, поправил я сруб, как следует, но воды в нем не стало вовсе. Пытались копать — ничего не вышло. Видно, только для храма Божия подала нам водицу Царица Небесная, а для своих житейских нужд велит трудиться — на речку ходить за водой.

— Ну, как же ты, дедушка, медаль-то получил? Стало быть, за построение храма Божия?

— Родной мой, владыка хотел порадовать меня, старика: представил за 33-летнее служение в должности старосты и за труды для храма Божия при постройке его. А что мои-то труды? Разве трудиться для Божия храма не великое счастье?

Нужно ли что-нибудь прибавлять к этой истории? Вот так строятся на Руси храмы Божии: ничего нет на свете дороже церкви для православного русского человека. Бог помогает ему в созидании и украшении твердынь, на коих опирается всей мощью Русь православная.

Спаситель заповедал нам не клятися всяко, а только сими словами: ей, ей; ни, ни (Мф. 5, 34-37), и притом для подтверждения истины.

Хотя и легка эта заповедь, но люди невнимательные к евангелию редко исполняют ее; напротив, клянутся по-всякому, без надобности и даже ложно. Прислушайтесь, например, к клятвам простаков: «ей-Богу, вот тебе Христос, вот тебе Бог, глаза мои лопни, сквозь землю провалиться, чтоб мне своих детей не видать». На эти глупые слова мы смотрим сквозь пальцы, но Бог не любит нарушителей своего закона и строго наказывает их. Вот пример:

В нашем приходе один крестьянин оправдывался перед обвинением и в доказательство, клялся, чтобы ему не видать своих детей.

У него было три сына: первый — пяти лет, второй — трехлетний, третий — менее полу года. Прошло несколько дней после клятвы, и этот крестьянин со всем своим семейством отправился верст за двадцать от деревни в лес, где у него была изба для временного жилья весной.

Однажды его жена, затопив избу и оставив двух своих младенцев спящими, с третьим, пятилетним, пошла полоскать платье. Но и этот ее сын возвратился назад под тем предлогом, что будет утешать своих братьев, когда они проснутся. И что же? Через несколько минут изба запылала, и все дети сгорели на глазах у матери.

Знавшие командира полубатальона военных кантонистов говорили, что он отличался добротой, умом и усердием. Он поставил свой полубатальон на уровень лучших учебных заведений. Начальником был строгим и справедливым, за что его любили и уважали все подчиненные. В обществе он тоже слыл умным и прекрасным человеком. При всех добрых его качествах одного ему недоставало — веры: душой его овладело вольнодумство.

Всем известно: без веры не возможно угодити Богу (Евр. 11,6), хотя бы неверующий был и самым добродетельным человеком. Этим он, не только не угождает Богу, но даже оскорбляет Его. Над такими людьми исполняется апостольское слово: аще отвержемся, и Той отвержется нас.

Это и произошло с нашим героем не столько для наказания его самого, сколько для вразумления других заблуждающихся. Наступил канун 9 (22) мая, дня праздничного, посвященного памяти святителя Николая.

Поздно вечером фельдфебель явился к командиру за приказанием.

На диване, за круглым столом, с недопитым стаканом пунша в руках, его ждал старший по званию.

— Завтра праздник, день святителя Николая, — сказал фельдфебель.

— Какой там праздник! — резко ответил начальник полубатальона. — Да и что за святой ваш Николай? Такой же как и мы с тобой. Нет никаких святых и не будет!

Утром в день святителя Николая, когда люди вошли к нему в комнату, взорам их представилась ужасная картина: за тем же круглым столом, на том самом диване, где накануне он пил пунш и кощунствовал, он сидел окоченевший, со следами страшной агонии на бледном лице. И перед мертвецом на столе стоял вчерашний недопитый стакан. Следовательно, он умер еще накануне. Тотчас после разговора с фельдфебелем.

Святитель Филарет Московский был с 15-го марта 1819 года по 26-е сентября 1820 года архиепископом тверским. Святитель почти ежедневно совершал службу и не пропускал ни одного праздничного и воскресного дня. Народ с любовью спешил в храм, где служил архипастырь, и с жадностью слушал его слово.

Однажды Святителю нужно было служить в храме Живоначальныя Троицы, за Волгой, близ Отроча монастыря. Был храмовый праздник и крестный ход.

К празднику не успели отреставрировать иконостас. Староста церковный не рассуждал долго и, не спросив священника, закрыл те места, где стояли иконы, рогожами. Когда звали владыку на праздник, ни староста, ни священник никак не предупредили его об этом. При самом входе его в храм его поразили эти рогожи, висевшие на местах икон:

— Куда ты привел меня? — спросил он священника. — Где у тебя святые иконы? Похоже ли это на храм Божий, на дом молитвы?

Священник был человек весьма кроткий и добрый, он испугался и промолчал. Владыка стал облачаться, но гнев его не проходил.

Началась литургия; все в страхе не знали, чем кончится дело, и на нового архипастыря своего смотрели с трепетом.

Служба между тем шла своим порядком; приходит время херувимской песни. Владыка, видимо, победил свой гнев. Когда пошли великим выносом, он принял святой дискос из рук протодьякона и возгласил всю царскую фамилию со свойственным ему благоговением и миром душевным.

Но лишь только сошел с того места, где архиерей принимает из рук протодьякона св. дискос, как раздался страшный, потрясающий звук. На то самое место, где стоял владыка, с самого верха иконостаса упала медная лампада, висевшая на веревочке перед Распятием Господним. Владыка вздрогнул. Бедный священник от страха едва стоял на ногах. Владыка поставил святой дискос на престол и, когда убрали лампаду, вышел из алтаря на то же самое место, принял из рук архимандрита святой потир, закончил по уставу молитвенное поминовение.

Литургия продолжалась. Владыка был в особенном благоговейном настроении духа, но остальные находились в неразумении и страхе. И не один только приходский священник, а многие из бывших в алтаре молились Господу крепкой молитвой, чтобы Господь пронес бурю.

После прочтения благодарственных молитв к владыке подходит священник. Без слов, потому что не знал, что сказать в свое оправдание, со слезами на глазах он пал перед ним, ожидая себе страшного приговора.

— Встань, отец, — сказал владыка, поднимая священника и благословляя его. — Мы, оба, согрешили пред Господом. Он хотел падением лампады показать, как близки мы были от погибели. Он вразумил нас и призвал на путь покаяния. Простим друг друга.

После литургии владыка заглянул к священнику на ужин, был приветлив и вышел от него в мире и спокойствии духа.

Рассказ провинциального батюшки

Один солдат пригласил меня совершить водоосвящение в новой квартире чиновника, у которого он находился на службе. Взяв с собой причетника, я отправился туда. Перед этим выпал сильный дождь, и ехать пришлось долго, поневоле шагом. Я спросил посланного за нами солдата, давно ли он на службе.

— Я уже, батюшка, год в отставке.

— Сколько лет служил?

— Казенный я.

— 25 лет?

— Да, 25 лет.

Я удивился. Он был так моложав и свеж, что нельзя было дать ему более 30-ти.

— Верно, служба-то была тебе не мачехой, а матерью: легка, без особых изнурительных трудов?

— Не знаю, как отвечать тебе на это, батюшка. Легка служба? Может ли она быть легка у солдата? Обойдется ли он без трудов? На труд, на заботу солдат и присягает. Вот я: послужил 25 лет, и все на Кавказе, строевым. Чего только не довелось мне потерпеть! К первым кавказским удальцам, может быть, я и не принадлежал, но и не отставал от них.

— Как же ты так хорошо сохранил свое здоровье? — спросил я.

— Это, батюшка, сделала особенная ко мне милость Божия. По этой милости Божией, помьттттаяю я, и в службу-то военную попал.

— Да разве ты смотришь на военную службу, как на особенную милость Божию к человеку? — спросил я его.

— Не знаю, как смотрят другие на военную службу и как должно смотреть на нее по-Божьему, а я-то, батюшка, так именно должен смотреть.

— Почему же именно ты?

— А вот почему: по милости военной службы я и свет Божий только вижу и испытываю радости семейные.

— Как же это? — с возрастающим любопытством спросил я.

— Я расскажу вам, батюшка, если угодно.

— Как же не угодно! Расскажи, не поленись.

Я уроженец Воронежской губернии, Павловского уезда. Родитель мой — государственный крестьянин; из трех сыновей его я самый старший. В шестнадцать лет Господу угодно было испытать меня: у меня заболели глаза. Так как у отца моего не было детей старше, болезнь моя сильно печалила его. Для излечения он жертвовал последней трудовой копейкой: я много лечился, но ни домашние, ни аптекарские лекарства не помогали. Обращались мы с молитвой и к Господу, и к Матери Божией, и св. угодникам: но и здесь милости не сподобились. С течением времени болезнь глаз моих все более и более усиливалась, и, наконец, я ослеп.

Через два года с начала моей болезни, совершенно потеряв зрение, я стал ходить на ощупь и от непривычки спотыкался. Однажды отец спросил меня:

— Андрюша, разве ты ничего не видишь?

Вместо ответа я заплакал, и он не удержался от рыданий. Про чувства матери и говорить нечего: мать скорбела больше всех.

Раз в избе я остался один, через несколько минут вошел отец. Положив руку на мое плечо, он сел подле. Молчание длилось минут пятнадцать. Наконец я не выдержал.

— Батюшка, — печально сказал я, — и ты все горюешь обо мне? Зачем так? Богу так угодно. Припомни-ка, что священник говорил нам на Пасху, когда был у нас с образами. Не унывайте много, сказал он, чтобы не дойти до ропота на Бога. Мы не знаем, и не дано нам счастье знать, почему Господь посылает то или другое несчастье.

— Так-то так, Андрюша, да как жить-то будем? Братья твои малы, едва вышли из ползунков: мать от трудов и забот сгорбилась. Не прокормимся.

— Батюшка! Всего я делать не могу, а что-нибудь, особенно при доме, сделаю: Господь, сказано, умудряет слепцов.

— Нет, Андрюша, какая уж твоя работа! Вот что: ходи к слепым и учись у них петь стихи. Все чем-нибудь тогда поможешь нам, да и сам не будешь голодать.

Я понял тогда всю тяжесть моего положения и всю крайность бедности, снедающей моего отца. Вместо ответа я заплакал и склонился на стол, у края которого сидел. Батюшка, как умел, стал утешать меня.

— Батюшка, я и сам думал об этом, зная вашу нужду, но никак не могу переломить себя, никак не могу принудить себя к нищенству. Лучше день и ночь буду работать, жернова ворочать, нагишом ходить и голодом себя морить, но не пойду по окошкам, не стану таскаться по базарам и ярмаркам.

После такого решительного отказа родитель мой больше не настаивал и не напоминал мне о нищенстве и слепцах. Разговор этот был в конце весны. Наступило лето.

Как-то раз батюшка пришел с улицы и, обратившись к матери, со вздохом сказал ей:

— Много будет слез на селе.

— А что? — спросила мать.

— Объявили набор.

— Большой?

— Да, не малый.

Поговорили они так, а потом батюшка обратился ко мне:

— А что, Андрюша, если бы Бог открыл зрение, пошел бы в солдаты? Послужил бы за братьев?

— С величайшей радостью, — сказал я. — Лучше же служить государю и отечеству, чем с сумой ходить по окошкам и даром изъедать чужой хлеб. Если бы Господь открыл мне зрение, я ушел бы в этот же набор.

— Если бы Господь услышал твое обещание, я бы с радостью благословил тебя.

— И я бы, — добавила мать.

Поутру встал я рано, умылся, нисколько не думая о вечернем разговоре, стал молиться. О радость! В глазах моих отразился свет от лучины.

— Батюшка! Матушка! — закричал я. — Молитесь вместе со мной. На колени перед Господом! Милосердный, кажется, сжалился надо мной.

Отец и мать бросились на колени, и все рыдали. Через неделю я совершенно выздоровел, а в начале ноября был уже рекрутом. Под какими бывал я ветрами, в каких жил сырых и гнилых местах и какой переносил зной! Сейчас я женат и вот уже в отставке, и честным трудом могу зарабатывать себе пропитание, никого не отягощая и никому не надоедая. После этого, батюшка, как же смотреть мне на военную службу как не на милость Божию ко мне? Видно, батюшка, служба-то государю православному, кто бы ни поступил в нее, Богу приятна.

— Как же не приятна, — сказал я, — военная служба — это прежде всего высокое служение Богу, Царю Небесному. Но вот еще вопрос: скажи мне, Андрей, рассказывал ли ты кому-нибудь об исцелении от слепоты?

— Да, я рассказывал многим.

— Как же смотрели на это дело те, кому ты рассказывал?

— Не одинаково. Одни говорили: случай и только; другие: что это — явное дело силы Божией.

— А твое сердце на чьей стороне?

— Я и не сомневался и не сомневаюсь, что это — дело особой ко мне милости Божией. За обет мой, веру и благословение родителей моих Господь исцелил меня.

Господь Бог совершил чудо с одним инвалидом при Императорской Академии Наук — унтер-офицером Трофимом Каниным. Служащий Трофим Канин окончил военную службу, и неоднократно его представляли к офицерскому чину, но он не мог получить его за незнанием грамоты. В старости у него ослабло зрение, и, наконец, он совершенно ослеп. Канин ничего не мог видеть, но каждый день, с помощью вожатого, ходил к заутрене, обедне, вечерне.

В день праздника Успения Божией Матери он видел во сне, будто ходит по воде, как посуху; в следующую ночь — то же самое видение; а на третью ночь, предстала перед ним святая великомученица Екатерина и наложила на его голову свою святую руку. Канин проснулся и вдруг увидел печь, теплящуюся у образов лампаду и спросил у своей жены:

— Что так пылает лампада?

— Разве ты видишь? — удивилась жена.

— Вижу! — сказал Канин.

Он рассказал ей чудный сон. Встал с постели и со слезами возблагодарил Всемогущего Господа Бога за исцеление.

С тех пор Канин ходит без провожатых и, невзирая на глубокую старость, у него хорошее зрение.

Святое и спасительное дело давать обеты. Но исполнять их дело еще более важное: в противном случае — это тяжелый грех перед Богом, за который Он может наказать еще при жизни.

Произошел однажды в далеком русском селе такой случай. Одна селянка по имени Варвара лишилась своего мужа. Осталась одна, молодая и с хорошим достатком. Многие из поселян искали ее руки, но Варвара объявила, что навсегда останется вдовой и больше не выйдет замуж.

Это не понравилось ее родным и знакомым, и однажды, собравшись в ее доме, они сказали ей:

— Варвара! Как тебе оставаться вдовой, когда ты женщина одинокая, а дом у тебя — полная чаша? Как ты управишься с таким хозяйством?!

Но Варвара отвечала:

— Не пойду я замуж. Пусть лучше Господь поразит меня громом, если я только подумаю о замужестве.

— Ах, Варвара, — заметили родные, — зачем говорить такие страшные речи?! Хорошо, если исполнишь свое обещание, а если не исполнишь? Господь накажет тебя!

Так и случилось. Забыв свое обещание и страшную клятву, Варвара решилась выйти замуж. Но не забыл этого Всемогущий Господь. Оставалось несколько дней до свадьбы, когда в одно июньское утро начал накрапывать тихий дождь, затем вдруг блеснула молния и грянул гром. Удар этот поразил Варвару.

Со страхом и горькими слезами окружили родные и знакомые обезображенный труп Варвары, понимая, что страшная казнь совершилась над ней по воле Божией за нарушение обета.

В селе раскольников славился своей строгой жизнью начетчик раскольничьей молельни. Старообрядцы с глубоким уважением смотрели на своего старца-аскета и беспрекословно внимали его наставлениям, считая его мужем праведным. Говорили, что он действительно был достоин уважения: ревностный молитвенник, исправный постник, трудолюбивый старец. Он каждый день посещал молельню и неизменно выполнял все требования своей общины. Словом, это был самый рьяный раскольник, служивший для всех примером.

Господь не дает старообрядцам своей благодати за самовольное уклонение от православной Церкви и за упоение властью учительства, когда они не призваны быть учителями. В скорби душевной многие из раскольников утешают себя мыслями, что древние мощи в православных храмах — это их мощи и что Господь до поры блюдет их, но настанет время, и мощи перейдут в их молельни.

Но время течет, а ожидания мнимых последователей старины не исполняются. Соболезнуя об утрате благодати Божией, некоторые из старообрядцев обратились к своему уважаемому старцу и попросили его присоединится к их молитве и трудам. Старец согласился исполнить их желание. Пост, молитва и труды его были усиленными.

Но вот пробил и для старца, как и для всех смертных, последний час — время явиться на суд Всевышнего Владыки. Старец собрал старообрядцев и оставил им завещание:

— Сорок дней молитесь о душе моей, затем выньте гроб и посмотрите, не прославил ли Господь тело мое?! Прославленное тело сделайте явным для всех.

Старец скончался, наступил сороковой день после его смерти. Старообрядцы во множестве стеклись к гробу умершего. После панихиды вскрыли гроб, и что же? Ужасное видение! Гроб был полон множеством отвратительных гадов. В страхе и трепете они захлопнули гробовую крышку.

Один из прихожан нашей церкви сильно заболел неизвестной врачам болезнью, которая полностью истощила его. Осознав опасность своего положения, прихожанин почти ежемесячно просил его причастить. А недавно пожелал, чтобы совершили над ним Таинство Соборования. Родная тетка больного пришла однажды в церковь и попросила помолиться о больном во время литургии, она объяснила, что ее племянник, чувствуя близость смерти, искренно желает выслушать молебен Божией Матери Всех Скорбящих Радости и еще раз причаститься.

Окончив божественную литургию, местный священник отправил с причтом икону Всех Скорбящих Радости в дом страждущего, и чуть позже приехал к нему сам. Встретил его один из причетников, он сказал, что больной при них скончался. При входе в дом священник услышал плач семейства и увидел, что хозяин действительно умер. Отсутствие дыхания и смертельная бледность уверили всех, что земные страдания его кончились. Чтобы облегчить скорбь родных умершего, священник предложил им исполнить последнее искренне желание покойного — отслужить молебен Божией Матери.

Во время чтения один из причетников заметил движение ресниц умершего. По прочтении же Евангелия, ко всеобщему изумлению и радости, тот возвратился к жизни.

По окончании молебна больной уже сознательно смотрел на священника и на его вопрос, не желает ли он еще приобщиться Святых Таин, — ясно отвечал: «Желаю причаститься».

Пораженный милосердием Божией Матери, священник поспешил исполнить желание своего прихожанина. После этого больной прожил еще почти двое суток и только во время всенощного бдения, мирно скончался.

В селе Самайкине есть суконная фабрика, работающая на воде. Однажды во время весеннего половодья, один из служащих, татарин, следил за плотиной и упал в бурлящий водный поток. Он кричал, призывал на помощь святителя Николая чудотворца, давая обет, в случае спасения, принять христианскую веру. Молитва была услышана: татарина спасли сбежавшиеся на крик люди.

Прошло несколько месяцев после этого события, но обет не исполнялся. Однажды утром спасенный татарин, будучи в самом веселом расположении духа, вошел в двухэтажный корпус, где вращались механические колеса, установленные под самым потолком. Татарин поднялся к ободу одного из колес, чтобы поправить спущенный ремень, и сказал с усмешкой, стоявшим около него русским мужикам: — Обманул я вашего Бога, посмотрим, что Он мне теперь сделает!

В это самое мгновение татарина затянуло между вращающимся колесом и потолком. С такой силой придавило несчастного к потолку, что нельзя было и думать о помощи.

Татарина не стало: он умер, не произнесши ни одного стона. Все, кто находился в тот момент рядом, были поражены ужасом. Суд Божий свершился!

Это случилось в те времена, когда люди были более религиозны и тщательнее заботились о спасении своей души. Они искали Бога и стремились к Нему. Некоторые уходили в монастыри, в леса и пустыни для созерцания, молитвы, поста и изнурения своей плоти. А другие, хоть и оставаясь в миру, совершали великие подвиги, подобно святым.

Именно в такое время жил в маленькой глухой деревушке старик Артемий Петров. Человек, не знавший нужды, имевший клочок пахотной земли, который кормил его семью; двух лошадей, двух коров, несколько овец и свиней, стаю гусей, уток и кур, да в сохранном месте кубышку с двумя или тремя сотнями рублей на черный день.

Но вот умерла его жена, оставив ему двадцатитрехлетнего сына Никиту и восемнадцатилетнюю дочь Анисью. Никита был парень серьезный, тихий, скромный и трудолюбивый. Никто никогда не видел, чтобы он сидел, сложа руки. С раннего утра и до позднего вечера он проводил время на пашне или дома за починкой разных вещей. А когда работы не было, он уходил в другие деревни или ближайший город, подряжался строить избы, так как и он, и его отец были хорошие плотники. Никита отличался от своих сверстников еще и набожностью. Каждое воскресенье и в праздники он пел в церкви на клиросе. Жизнь вел трудовую и скромную. Отец души в нем не чаял. Анисья тоже радовала отца. Она была хорошей хозяйкою и в доме, и на дворе.

Но недолго Артем радовался на своих детей. Не успев женить сына и выдать замуж дочь, он внезапно скончался. Умирая, он завещал детям жить дружно и согласно закону Божию. Но дети и без завещания любили друг друга и никогда не ссорились.

У Никиты был друг, Андрей, старше его на два года, одинокий и бедный сирота, парень такой же скромный и трудолюбивый, как и Никита. Он часто в свободное время заходил к ним и с удовольствием проводил время в разговорах с Анисьей. По-видимому, они очень нравились друг другу. Но так как Андрей был бедный человек и не имел собственного угла, и хозяйства, то он не смел и думать о женитьбе на ней, и из-за этого очень грустил. Никита заметил это.

Однажды, в праздничный день, сидя на огороде, Никита спросил своего друга:

— Скажи мне, Андрей, почему ты в последнее время стал такой грустный, что я просто не узнаю тебя. О чем ты тоскуешь?

Андрей молчал. Никита немного подождал, потом снова заговорил:

— Что же это, тайна? Ты не можешь открыть ее и своему другу?

— Тебе менее, чем кому-нибудь другому, я могу сказать о своем горе, — медленно ответил Андрей.

— Почему так?

— Потому что… — он запнулся.

— Я догадываюсь, — улыбнулся Никита, — ты любишь мою сестру и боишься сделать ей предложение, ведь так?

Андрей весь вспыхнул и растерянно взглянул на своего друга.

— Ведь угадал? Правда? — допытывался Никита.

— Да, — тихо ответил Андрей.

— Так за чем же дело стало? — снова спросил Никита.

— У меня нет ни избы, ни хозяйства…

— А наша изба и наше хозяйство зачем? — перебил Никита.

— Ведь это все твое.

— Мне ничего не нужно, я все отдам сестре, а ей нельзя же жить в двух избах и вести два хозяйства. А пока что я поживу с вами, ведь вы не прогоните меня?

Андрей со слезами радости горячо обнял друга.

Через полгода после смерти отца молодая чета обвенчалась. Свадьба была очень тихая и скромная, ни пьянства, ни песен.

Настоящим хозяином стал Андрей, Никита от всего отстранялся, хотя и не переставал так же усердно работать, как и прежде.

Никита стал вести себя странно. Глубоко задумывался, мало ел и подолгу вечером молился. В нем совершалось что-то необыкновенное, мучила его мысль: такую ли он ведет жизнь, какую заповедал Христос, и как спасти свою душу, не лучше ли ему бросить все и уйти в монастырь. Мысль эта родилась у него из-за того, что он в одно из воскресений слышал в церкви, как священник читал евангелие, где говорилось: «И кто не берет креста своего и не следует за Мною, тот не достоин Меня» (Матф. Глав. 10, зач. 38). Эти слова страшно смутили его, и он не знал, что ему делать.

Господь повелел любить ближнего, как самого себя, рассуждал он. Он Сам, живя на земле, заботился не о Себе, а обо всех без различия. Он проповедовал любовь, истину и добро, облегчал страдания людей, утешал печальных, исцелял больных и воскрешал мертвых. А чтобы спасти всех, перенес великие крестные страдания. Этим Он дал нам высокий пример, как жить и как поступать.

Никита часто задумывался над этим и долго ходил угрюмый, но вот лицо его однажды просияло. Он твердо и без колебания решился остаться в миру и всецело отдать свою жизнь на пользу ближним. Для этого ему дома нечего было делать. Сестра его жила счастливо, муж любил ее и был прекрасный и домовитый хозяин. В их маленькой деревушке не было никого, кто особенно нуждался бы в его помощи, а потому он решился оставить свою деревню и идти туда, куда Господь направит его.

В начале августа, после уборки хлеба и до посева озимых, он собрался, зашил в ладанку сто рублей и сказал зятю и сестре:

— Отцовскую избу и все, что в ней и на дворе, я отдаю вам, живите счастливо и мирно. Мне ничего не надо, я уверен, что если когда-нибудь постигнет меня слабость или болезнь и я вернусь к вам, то найду у вас уголок и кусок хлеба для себя.

Зять и сестра, услышав это, горько заплакали и стали просить его не уходить, а остаться жить с ними, но он не согласился. И ушел.

Грустно и вместе с тем радостно было у него на душе. Грустно потому, что он, быть может, навсегда оставлял свою родину, любимую сестру и верного друга, а радостно потому, что он вступил на путь, который приведет его в царство небесное.

До вечера он прошел верст тридцать и остановился в одной довольно большой деревне. Встретив на улице старика-крестьянина, он спросил у него, кто у них тут самый бедный и немощный?

— Да вот, — указал старик на крайнюю, покосившуюся и полуразвалившуюся избенку, стоявшую на косогоре, вросшую в землю по самые окна и с прогнившею крышей, — тут живет старая больная бабушка Антипьевна с своим малолетним внучком — это самые несчастные люди, чуть не умирают с голоду. А тебе зачем?

— Да вот, может быть, Бог даст, я помогу им.

— Помоги, помоги, добрый человек, это хорошо.

И Никита пошел к указанной ему избенке. Дверь в нее оказалась запертой изнутри, он постучал.

— Кто там? — откликнулся старческий голос.

— Во имя Господне, пустите, добрые люди, переночевать усталого путника.

— Ох, родимый! Плохо у нас, плохо, и угостить тебя нечем будет, — прошамкала старуха, отворяя дверь.

Она была очень старая и больная, еле передвигала ноги. Лицо у нее было маленькое, все сморщенное, как печеное яблоко, но удивительно добродушное.

— Мне, бабушка, ничего не надо, — ответил Никита, входя.

Он подошел к переднему углу и помолился на икону.

В слабом свете угасающего дня он разглядел такую поразительную нищету, какой он прежде никогда не видел. Кроме пустых закопченных стен, голых лавок да нескольких облитых горшков на полке, деревянной чашки и тряпок, в избе ничего не было. На лавке, близ окна, сидел худенький, печальный мальчик лет одиннадцати, одетый тоже в отрепья.

— Это твой внучек? — спросил Никита у старухи, сняв с плеч котомку и садясь на лавку.

— Да, родимый, — ответила та, — мой внучек и кормилец, Тимоша, он теперь один ходит, побирается, я уж не в силах.

— А давно вы так нуждаетесь?

— Да вот уже с год, как Бог взял у меня сына, и я осталась одинокой со своим внуком, невестка еще раньше умерла.

— А земля есть у вас?

— Есть, да что в ней толку, обрабатывать ее ни я, ни ребенок не в силах, а работника нанять не на что, да и лошадки у нас нет.

— В таком случае возьмите меня в работники, я все вам сделаю, время есть еще, можно будет и землю вспахать, и озимое посеять.

— Эх, родименький, чем же я буду платить тебе?

— Да ничем, бабушка. Я человек одинокий и мне все равно, где бы ни работать, да работать. Ты прими меня вместо сына, и я буду для тебя стараться.

— Да ты что, Божий человек, смеешься надо мною, старухой, аль правду говоришь? Смеяться-то грех!

И старуха в недоумении развела руками, не зная, верить ей или нет.

— Видит Бог, бабушка, я правду говорю тебе, а шутить и смеяться над старыми и бедными людьми я никогда себе не позволял.

— Ах, Мать Пресвятая Богородица! — воскликнула старуха, всплеснув руками, — Да что ты, святой человек, или…

Старуха не договорила и рухнулась ему в ноги. Никита вскочил:

— Бабушка, бабушка, Господь с тобой! Что ты это делаешь! Разве можно…

Он поднял старуху и посадил ее на лавку.

— Давай, потолкуем лучше, как нам устроиться. Ты вот говоришь, что у тебя нет лошади, на чем пахать, значит, надо купить ее.

— Надо-то надо, кормилец, а где денег взять?

— У меня есть, я дам. Нет ли у кого здесь продажной?

— Есть у соседа, Ивана Прокофьича, хороший меринок, не молодой, но крепкий и здоровый, и не дорого просит за него, рублей двадцать.

— Ну вот, мы его и купим… А соха и борона есть у тебя?

— Есть, только надо будет поправить их.

— Ну, это я справлю и семян для посева куплю. А теперь вот что, пошли-ка своего мальчонку купить крынку молока да фунта четыре хлеба, вот мы и закусим на сон грядущий.

Говоря это, Никита достал из кармана двугривенный и дал его мальчику. Обрадованный голодный мальчик опрометью бросился за покупками.

На следующий день с утра Никита ревностно принялся за дело: купил лошадь, семян, починил соху и борону. Приготовил все для пахоты. Через три дня он покончил с озимыми. Вернувшись с поля, он весело сказал Антипьевне:

— Ну, вот, бабушка, я и закончил, на будущий год ты будешь с хлебом, а теперь, авось, как-нибудь проживем.

— Спасибо, родимый, я уже не знаю, какому святому и молиться за тебя.

— Э, бабушка, я делаю это не ради тебя, а ради спасения своей души. Ну, да оставим об этом говорить. Надо позаботиться о том, чтобы не растратить моих последних денег и не остаться нам без куска хлеба, да поправить твою избу, так как зимою здесь жить будет нельзя. Со временем мы поставим новую.

Вскоре он подремонтировал полуразвалившуюся избу: тут подпер бревнами, там заделал дыры и проконопатил мхом, который Тимоша собрал в лесу. Затем он принялся за свое плотничье ремесло. Одному крестьянину понадобилось построить новую избу, и Никита нанялся к нему срубить и отделать ее.

Когда же настала зима, он начал делать рамы, двери, столы и табуретки, отвозил их в город и продавал. Так он кормился сам, кормил бабушку с внучком, а весной, после посева ярового и посадки картофеля, он снова принялся за постройки изб крестьянам.

Господь благословил его труды: урожай вышел прекрасный, хлеба хватило на весь год, бабушка и Тимоша оправились и поздоровели. Строительная работа у Никиты не переводилась. Прошел и еще год, и Никита построил новую избу, вместо развалившейся. Бабушка и Тимоша чуть не молились на него, и все крестьяне полюбили доброго человека: он со всеми был ласков и приветлив, никогда ни с кем не заводил ссор, а всякому готов был услужить и помочь, чем мог.

Прошло шесть лет. Тимоша вырос. И из худенького, тщедушного мальчика вышел здоровый и сильный парень, вполне способный к самостоятельной работе, тем более, что он хорошо изучил Никитино ремесло. Тогда Никита, видя, что миссия его тут окончена, решил уйти и поискать себе нового дела.

На все уговоры и мольбы бабушки и Тимоши остаться у них, он отвечал, что Господь призывает его в другое место, к другим несчастным людям. И он ушел.

Долго он не встречал места где бы он мог приложить свои труды, хотя он и прошел несколько деревень. Только в полдень следующего дня, идя по краю оврага, он вдруг услышал стон. Он заглянул в овраг и увидел там бьющуюся лошадь и опрокинутую телегу, из-под которой раздавался стон. Никита, недолго думая, спустился в овраг, приподнял телегу и увидел под ней молодого окровавленного крестьянина. С большим трудом он вытащил его из-под телеги, зачерпнул в ручейке воды в бурак, висевший у него на поясе, обмыл кровь с лица и освежил голову раненому.

Крестьянин опомнился и рассказал ему, что он очень сильно расшибся, не может встать. Что его деревня с версту отсюда. Он ездил в город с дровами, а когда возвращался домой, задремал и не знает, как лошадь опрокинула его в ров. Вероятно, она соблазнилась густою травой, растущею на краю оврага.

Никита отпряг лошадь, поднял ее, поднял и телегу, потом снова запряг лошадь, положил раненого в телегу и вывел лошадь из оврага. Взял в руки вожжи и поехал в деревню.

Когда он подъехал к дому крестьянина, из него выбежала молодая испуганная женщина, оказавшаяся женой раненого. Увидев мужа лежавшим в телеге, она заголосила, думая, что он мертв. Но Никита постарался успокоить ее, рассказав ей о случившейся с ним беде. Затем он с ее помощью вытащил из телеги ее мужа и перенес в избу, где они уложили его в постель. Кроме них, в избе были двое ребятишек, мальчик и девочка, трех и четырех лет.

К счастью, в их селе жил фельдшер, и молодая женщина побежала за ним. Фельдшер осмотрел больного и сказал, что левая нога у него вывихнута, а грудь сильно помята.

— Поэтому, — сказал фельдшер, — ему придется пролежать в постели недель шесть.

Новая беда. Через неделю — убирать хлеб, а кто это сделает? Молодая женщина опять заплакала, но Никита и тут постарался успокоить ее. Он сказал, что не уйдет от них, пока не выздоровеет ее муж, и сделает за него все, что нужно, и платы за это не возьмет никакой.

Молодая крестьянка не знала, как и благодарить его, она говорила, что, видно, Сам Господь сжалился над малютками и послал им такого благодетельного человека.

Никита остался у них. Через неделю он уже с ранней зари и до позднего вечера работал в поле. Он прожил у них до сентября, пока не управился со всеми полевыми работами и пока не выздоровел крестьянин. За это время все душой полюбили его, даже дети привязались к нему и звали его «добрым дядей», потому что он постоянно ласкал их и делал им разные игрушки.

Первого сентября он собрался уходить. Спасенный им крестьянин и его жена долго и горячо упрашивали его остаться у них на зиму, но он сказал им, что когда нужно было, он с радостью послужил им, а теперь должен послужить другим. И он ушел.

Два дня шел он. На третий день встретил он почтенного старика, с длинною седой бородой, с котомкой за плечами и длинной палкой в руке. За другую руку держались двое детей, девяти и десяти лет. Старик был слепой. Никита остановился, посмотрел на него и спросил:

— Куда ты, дедушка, идешь?

— В село, родимый, милостыню просить, Христа ради.

— По какой причине, дедушка, дошел ты до такого положения? Разве у тебя нет кормильца?

— Нет, родной, нет. Господу было угодно наказать меня за грехи мои. Его святая воля. Две недели тому назад у нас ночью почти вся деревня выгорела, сгорела и моя изба, а в ней и дочь моя с зятем. Спаслись только вот эти два малыша, мои внуки, да я, и то потому, что мы спали не в избе, а на дворе под навесом.

— Где же ты теперь живешь?

— Да в сараюшке, милый человек, сараюшка каким-то чудом уцелела. Вот там и помещаемся, пока еще не холодно. А настанет зима, придется замерзать, если добрые люди не помогут. Ох, грехи, грехи наши! — И две крупные слезы скатились из слепых глаз старика, как две светлые росинки.

— Не горюй, дедушка, — сказал Никита, — Господь даст, я помогу тебе.

— Ах, что ты, добрый человек, разве это можно, ведь ты мне не родной.

— Это ничего, мы все братья… Господь приказал любить ближнего, как самого себя.

— Оно так-то так, а все-таки как же это…

И старик в недоумении качал головой, не веря тому, что слышит.

— Да так, дедушка, вот вернемся в твою деревню, покажи мне пепелище и, Бог даст, я опять тебе все устрою.

— Ах, добрый человек, спаси тебя Господь! Ах, Царица Небесная! Да ты человек или ангел? Как твое имя?

— Никитой зовут меня.

— Никитушкой? Хорошее имя, хорошее. Ты из этого села?

— Нет, дедушка, я дальний и одинокий, буду тебе вместо сына.

— Спасибо, родимый, спасибо! Вот нежданная милость Божия! Да пошлет тебе Господь счастье ради сироток моих.

И они вернулись. Деревня была небольшая, одна сторона ее почти вся выгорела, у некоторых изб уцелела одна стенка, у других две. Никита обратил на это особое внимание. У старика уцелели только последние два венца. Положив в его сараюшке свою котомку, он тотчас пошел отыскивать хозяев уцелевших стенок, предлагая купить их. Это ему удалось: мужики, нуждаясь в деньгах, взяли очень дешево. У Никиты деньги были: то, что он истратил у Антипьевны, он пополнил своими трудами.

Радостный вернулся он к деду, принес хлеба, луку и квасу, и они все сытно позавтракали. После этого Никита, не теряя времени, принялся за работу, за очистку пепелища. А на другой день он уже перетаскивал купленные бревна. И работа закипела. К Покрову они уже перешли в новую избу. Лошаденка, находившаяся во время пожара в сараюшке, уцелела, а это было большое подспорье для Никиты. Он холил и берег ее.

И началась у него здесь такая же жизнь, как у Антипьевны. Весело и спокойно было у него на душе. Прожил он у слепого семь лет. Дождался, пока выросли и окрепли его внуки. Тогда он простился с ними и пошел дальше, оставив о себе добрую память.

* * *

Было лето. Шел он лесной дорогой. Прохладно, птички поют на деревьях, кузнечики трещат в траве, ветерок перешептывается с листочками. Белка прыгает на ветке, зайчик пробежал и спрятался в кустах, — хорошо, очень хорошо! — Никита вздохнул полной грудью. «Всякое дыхание да хвалит Господа», — сказал он сам себе. И он бодро и весело пошел вперед. Время от времени попадались ему странники и богомолки. Поклонятся друг другу и разойдутся. И опять он с природой и со своими думами.

Далеко за полдень он устал, дошел до ручейка, напился холодной воды и прилег на траву. Спать ему не хотелось, он гадал, к кому же Бог приведет его теперь? Где и как он окончит свою жизнь? Но он до конца будет исполнять свой долг и нести свой крест. Он встал, опустился на колени, поднял глаза и руки к небу и сказал:

— Господи! Направь меня по Своей воле, покажи мне, что делать и кому должен я помочь.

Долго он молился. Потом встал и пошел дальше. Часа три тянулся лес. Наконец он кончился, и показалась деревушка. Но странно, когда Никита вошел в деревню, улица оказалась пуста, даже мальчишек и девчонок, постоянных завсегдатаев деревенской улицы, не было. Куда бы он ни заглядывал — нигде ни души.

Он вошел в первую избу и услышал громкие стоны. На двух лавках лежали, разметавшись, больные мужчина и женщина, в углу сидело двое детей, они громко плакали. Не успел Никита спросить их, о чем они плачут, как вслед за ним вошел в избу пожилой мужчина в сюртуке. Никита спросил у него, что тут такое происходит и отчего улица пуста?

— Ты не здешний? — не отвечая на вопрос, спросил его вновь пришедший.

— Я дальний, — ответил Никита, — здесь мимоходом.

— Ну, так уходи скорее отсюда: здесь вся деревня поражена тифом, здоровые почти все разбежались. Я фельдшер, совершенно измучился и никак не справлюсь со всеми. Никто не хочет ухаживать за больными.

Никита подумал: «Вот Господь указывает мне путь» — и сказал вслух:

— Давай, я буду помогать тебе. Покажи только, что надо делать.

— А ты не боишься заразиться? — спросил фельдшер; удивленный его предложением.

— Чего же бояться, — ответил просто Никита, — умирать когда-нибудь да надо. На все воля Божия.

— В таком случае помоги.

Фельдшер подробно объяснил ему, как следует ухаживать за больными, когда и что давать им и как предохранять себя и других здоровых людей от заразы. Принялся наш Никита усердно ухаживать за тифозными, из одной избы он переходил в другую и всюду поспевал с помощью. Спал по два часа в сутки, почти все ночи проводил у постели больных. Давал им питье и лекарство, оберегал их от сквозняков и ухаживал за ними лучше всякой сиделки. И как искренно радовался он, когда какому-нибудь больному становилось лучше. Тогда он утешал и успокаивал его, говорил, что тот непременно выздоровеет. И непритворно горевал, когда кто-то из тяжелобольных умирал. Фельдшер не знал, как и благодарить его за помощь, да и все больные полюбили его и очень скучали, когда он долго не приходил к кому-нибудь из них.

Понемногу тиф начал утихать, и больные, благодаря хорошему уходу, стали выздоравливать. С появлением Никиты смертность значительно уменьшилась. Его самоотверженность принесла существенную пользу всей деревне.

Кроме ухода за больными Никита успевал работать и в поле: он вместе с другими здоровыми крестьянами снял хлеб для тяжко больных и посеял озимые. И, несмотря на непосильные труды и постоянное общение с больными, он не потерял ни силы, ни здоровья.

В начале зимы зараза совершенно прекратилась, оставив в одной семье глубокий след, послуживший для Никиты причиной остаться в этой деревне на продолжительное время. В избе, в которую он вошел первый раз, умерли отец и мать, оставив двух сироток: мальчика Петю, четырех лет, и девочку Настю, — трех. У них не было никого из родных, а из крестьян никто не пожелал взять их к себе, ссылаясь на то, что у каждого есть свои дети, о которых они должны заботиться. Вот Никита и решился остаться с ними, заменить им отца и мать и воспитать их. В этом он видел определение Божие.

Когда он заявил о своем решении на мирском сходе, то все крестьяне охотно согласились. Никита остался в деревне с двумя сиротами. В помощь он пригласил старуху-бобылку, Акимовну, для ведения домашнего хозяйства. Акимовна была добрая старуха, она смотрела на сироток, как на своих собственных детей, любила и баловала их. Дети скоро привязались к доброму Никите и звали его «тятей». И он, действительно, был для них истинным и любящим отцом. Все свои редкие свободные часы посвящал им. Учил их, рассказывал нравственные истории. Он заботился о развитии и укреплении в них правды, сердечной доброты и любви к труду.

Так прожил он в этой деревне тринадцать лет и приобрел всеобщее уважение и любовь. Но последний год завершился несчастием. Ночью, за два дня до его ухода, загорелась изба с многочисленным семейством. Крики и шум разбудили Никиту, он вскочил и побежал на пожар. Изба была объята пламенем и из нее раздавались душераздирающие крики и мольбы о помощи. Все собравшиеся только охали да ахали, но никто не решался прийти на помощь погибающим. Тогда Никита, не задумываясь, бросился в самый огонь и вскоре показался с двумя детьми на руках, которых он и передал народу, а сам снова скрылся в огне, желая спасти еще оставшегося там старика. Но он уже не мог выскочить оттуда и, задушенный и опаленный, пал вместе с ним на пороге. Его вытащили баграми полуживого. Мучения его были нестерпимы, но он все-таки успел исполнить последний христианский долг, и к полудню его не стало. Вся деревня плакала о нем.

Так погиб неведомый миру подвижник, неуклонно следовавший по стопам Христа и положивший жизнь свою за ближнего. Мир праху его.

Поступив на службу в приход в небольшом селе Орловской губернии, отец Георгий Косов нашел здесь такую бедность и запустение, что собрался было уходить, чтобы не умереть с голоду, и потому, что здоровье его было так плохо, что он кашлял кровью. Но он остался, потому, что отец Амвросий Оптинский удержал его. Повинуясь совету великого старца, отец Георгий остался в приходе. Теперь здесь устроен великолепный храм, трехэтажный дом трудолюбия, школа и дом странноприимный, толпы богомольцев теперь стекаются отовсюду. Как же все это совершилось?

Вот что рассказывал об этом сам отец Георгий:

— Когда я приехал сюда, меня оторопь взяла: что мне тут делать? Жить негде, служить негде, дом старый-престарый. Церковь того и гляди сама развалится. Доходов — никаких. Прихожане слишком далеко от храма и причта. Народ бедный, самому кормиться нечем. Что делать?

Священник я в то время был молодой, к тому же слаб здоровьем. Матушка моя — сирота. Поддержки никакой, а на руках еще и младшие братья. Оставалось бежать. В ту пору велика была слава отца Амвросия. Оптина от нас верстах в шестнадцати. Как-то задумал я пойти к батюшке.

Собрался, котомку на плечи и пошел к нему за благословением уйти из прихода. Вскорости был уже в Оптиной. Батюшка меня не знал. Захожу в его хибарку, а там народу — тьма, дожидаются выхода батюшки. Я тоже стал дожидаться. О цели своего прихода никому не сказал. И только он вышел, сразу подозвал меня к себе.

— Ты, иерей, что там такое задумал? Приход бросить? Ты знаешь, Кто иереев ставит? А ты бросать? Строй новый, большой храм. И чтобы полы в нем были деревянные: больных приводить будут, пусть им тепло будет. Ступай домой, дурь из головы выкини, храм строй, как я тебе сказал. Ступай, Бог благословит! — сказал и пошел с другими беседовать.

Я слова не смог выговорить. Пошел домой, как оплеванный. Что же это такое? Каменный храм строить? Я с голоду умираю, а тут храм строить? Ловко утешил, нечего сказать. Что у меня тогда на душе происходило — и передать не могу. Напала на меня тоска. Молиться хочу — не получается. С людьми, с женой не разговариваю. Задумываться стал. И стал я голоса какие-то слушать и ночью, и днем: «Уходи скорее. Ты один, а нас много! Где тебе с нами бороться! Мы тебя совсем со свету сживем!»

Дело дошло до того, что не то что молиться, а мысли богохульные стали в голову лезть; придет ночь — и сна нет, а какая-то сила прямо с кровати сбрасывает. А голоса-то все страшнее и страшнее, все настойчивее: «Ступай, ступай отсюда!»

Опять я в ужасе, полупомешанный от перенесенных страхов, бросился к отцу Амвросию. Отец Амвросий, как увидел меня, так прямо с места, ни о чем не расспрашивая, говорит:

— Ну, иерей, чего испугался-то? Он один, а Вас двое!

— Как же это так, — говорю, — батюшка?

— Христос Бог и ты — выходит двое, а враг-то — один. Ступай, — говорит, — домой, ничего не бойся. Храм большой каменный, да чтобы теплый строй, не забудь. Бог тебя благословит!

Прихожу домой — с сердца точно гора свалилась. Ушли все страхи. Стал я молиться пред иконой Царицы Небесной, начал в одиночку в пустой церкви канон Ей читать, тот, что и теперь читаю. Кое-что из других молитв стал добавлять. Смотрю, через неделю-другую один человек пришел в церковь, стал в уголке и со мной вместе молится, потом другой, третий. Стала церковь наполняться народом. А как умер батюшка отец Амвросий, народ еще охотнее стал прибиваться. Советов от меня ищут. Без отца Амвросия многим жутко стало жить, трудно человеку без слова утешения. А какой я утешитель? Вот отец Амвросий и впрямь был всяких недугов душевных и телесных, по великой милости Божией, врачеватель. Впрочем, каждому дается по вере. Господь не отказывает даже через недостойных своих пастырей.

Как проходит день отца Георгия, рассказал нам один из прихожан:

— Маленькая тесная церковь уже была переполнена, когда я, запыхавшись, вбежал по ветхим ступеням ее убогого крыльца.

Народ простой — мужики да бабы. Я подошел к свечному ящику. Нестарая женщина в черном платочке продавала свечи, и все двухкопеечные. Народ подходил, брал свечи, клал деньги, сдачу не брал. Клали двугривенные, прозвенел чей-то полтинник. Я тоже положил рубль. Народу было много, но стояла тишина, полная сосредоточенного благоговения. Я взял три свечи и, пробираясь через толпу, пошел их ставить к «местным» образам на иконостасе. За левым клиросом у какого-то образа теплилось множество свечей, и было заметно, что вся масса жалась именно к этому образу.

Батюшки в храме не было видно. Положив низкий поклон, я поставил свечку святителю Николаю. Несмотря на тесноту в церкви, в ней было холоднее, чем на открытом воздухе. Перед образом Богоматери свеча моя, уже поставленная, свалилась и упала зажженным концом на шитое полотенце, украшавшее Лик Пречистой.

Из-за моего плеча порывисто потянулась чья-то рука, успевшая вовремя подхватить свечу. Я оглянулся и обомлел. Вполоборота от меня стоял батюшка. Привычной твердой рукою он поставил мою свечу и, не глядя на меня, пошел поправлять и зажигать другие лампадки.

Но век мне не забыть того впечатления, какое оставила в моей душе эта первая встреча с ним. Я был потрясен, даже испуган: как если бы из образа Иоанна Крестителя, каким его обыкновенно пишут, вдруг вышел Сам Предтеча Господень и стал зажигать на моих глазах лампадки. Впечатлял облик отца Георгия: старая заношенная риза, темные, с небольшой проседью волосы, рот, в котором так и отпечаталась стойкость, глаза небольшие, но горящие каким-то особенно ярким внутренним огнем.

Пока батюшка оправлял лампаду, я стал у правого клироса, где было немного посвободнее. Я глаз не мог оторвать от отца Георгия. В голове пронеслась вся история Православной Русской Церкви, исполненная дивных образов верных ее воинов, несших ее победные венцы в борьбе с внутренними и внешними врагами, с врагами земными и врагами злобы небесной — бесчисленною ратью князя мира сего. Передо мною стоял один из таких воинов.

Порывистой, быстрой походкой отец Георгий вошел в алтарь. Через минуту он вышел оттуда, неся в руках аналой и толстую книгу в кожаном переплете. Толпа почтительно и бесшумно подалась назад и открыла доступ батюшке к левому клиросу. Все молящиеся как-то насторожились в благоговейном молчании. Тихо, проникновенно и вместе с тем властно раздался призыв отца Георгия.

— Три поклона Божией Матери! — и все, как один во главе с батюшкой разом опустилась троекратно на колени. В отдаленном углу церкви раздалось чье-то тихое всхлипывание. Многие, как опустились на колени, так и остались в этом положении.

«К Богородице прилежно ныне притецем, грешнии и смиреннии, и припадем в покаянии, зовуще из глубины души», — раздались слова знакомого канона ко Пресвятой Богородице.

Какой проникновенный, исполненный беспредельной веры голос читал эти дивные покаянные слова.

Толпа замерла. Казалось, вся ее бесчисленная скорбь слилась в одно общее молитвенное напряжение, и голос отца Георгия уже был не его голосом, а голосом всего народа, захлебывающейся от едва сдерживаемых затаенных рыданий. И слезы, бесшумные, тихие, текли из глаз многих.

Это была теплая неотступная просьба. Чудилось, что Та, к Кому относилась эта просьба, была тут, с нами, что Она слышала нас, слушала благосклонно своего верного служителя, скорбела с ним, с нашими скорбями.

Прочел батюшка часть канона, взошел на солею, снял стаканчик лампады от образа святителя Николая и с лампадой этой в руках, не глядя ни на кого, все с тем же устремленным вглубь себя взором пошел по народу, знаменуя маслом из лампады на челе и на руках молящихся крест Господень.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Как звать?

— Андреем, батюшка!

Отец Георгий, близко не дойдя до меня, пошел в сторону. Неужели я такой грешник? Мне стало жутко. Отец Георгий внезапно очутился около меня.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Как звать?

— Сергий!

Я от неожиданности забыл свое имя. Батюшка крестообразно помазал мне лоб. Какая-то молодая женщина сует батюшке в руки целую четвертную бутыль.

— На что берешь воду?

— Я дальняя, себе беру. И соседи просили.

— Во Имя Отца и Сына и Святого Духа! Не моя водица, а святая, Самим Господом освященная, помогает во хвори, от болезней.

И на все вопросы, на всякий крик сердечный давно наболевшего горя у отца Георгия находилось слово привета. В каждом его совете чувствовалось такое знание сердца человеческого, такое проникновение в самую глубь народного быта, что ни один человек не отходил от него не утешенным. Около часа простоял я в своем уголке, наблюдая эту удивительную картину. Я чувствовал, что утомился от долгого стояния, а батюшка, казалось, не чувствовал усталости: все тот же бодрый, участливый голос его раздавался по церкви. Что за удивительная сила духа! Часа два стоял я на церковном крыльце, дожидаясь выхода батюшки из церкви. Исповедники его задерживали. От начала канона прошло уже пять часов. Наступали ранние зимние сумерки. Прошли из церкви мимо меня две прилично одетые женщины.

— Скоро батюшка выйдет?

— Должно быть, сейчас! В церкви, кажется, больше никого нет.

Я остался один. Начинало понемногу темнеть. Весь народ попрятался от крепчавшего мороза по теплым уголкам. Батюшка все еще не выходил. Наконец взвизгнула на застывших тяжелых железных петлях дверь, и отец Георгий вышел из церкви, разговаривая с каким-то человеком. Он сам запер церковные двери, попробовал замок, хорошо ли заперт, и, заметив, вероятно, мое ожидание, стал прощаться со своим собеседником.

— Бог благословит! Поезжайте с Богом! — говорил батюшка, пока тот принимал благословение.

Я тоже подошел под благословение. Как-то особенно, широким иерейским крестом он благословил меня. Мы вдвоем пошли рядом.

— Батюшка, я издалека приехал. Можно к Вам зайти в дом? Мне очень нужно с Вами поговорить.

— Милости просим. Пожалуйте.

По дороге к дому навстречу нам подбегали богомольцы, кто с вопросом, кто за советом. Как будто знали, что идет батюшка. Господи! Как это сил хватает у этого человека? Ангельское терпение. Только у самого дома его оставили в покое.

— Погрейтесь у печки, пока я переоденусь.

У меня от холода действительно зуб не попадал на зуб. В кухню кто-то вошел. Послышался разговор. Чей-то недовольный голос раздался:

— Дайте же, наконец, батюшке хоть поесть.

— Да как же, покойничка-то проводить ведь нужно?

— Не уйдет ваш покойник.

В эту минуту прошел мимо меня отец Георгий, направляясь в кухню, откуда слышался разговор. Я стоял и грелся около печки. В комнате было холодно. В кухне неприятные разговоры замолкли. Вошел батюшка.

— Вот дело-то какое. Надо ехать в село, поднимать покойника, пока еще не стемнело. Вы уж простите, зайдите часов в восемь…

О духовной мудрости и прозорливости отца Георгия ходит много рассказов. Вот один из них:

— Есть у нас в Волхове купец богатый. Народу он на своем веку много обидел. Чего говорить, и своим родным пощады не давал. Под старость богомольцем стал, на церкви, на монастыри жертвовал. Прослышал он, что отцу Григорию совсем не хватает денег. Поехал к нему наш богатей да и говорит батюшке:

— Наслышался я, что деньгами вы нуждаетесь, так, пожалуйста, Вам от меня на построение храма двадцать тысяч рублей.

А батюшка ему говорит:

— Бог строит, а мы у него — приказчики. Спасибо тебе за жертву, но Хозяин твоих денег брать не велит.

— Как так?

— Да очень просто: деньги ваши человеческими слезами омыты, а такие Богу не угодны. Родные твои кровные по миру гуляют, а ты думаешь, у Бога от их слез деньгами откупиться. Не возьму от тебя и миллиона. Возьму, когда ублаготворишь тобою обиженных.

Что же вы бы думали? Ведь пробудил совесть богатея нашего: теперь всех своих родных, кого обидел, на ноги ставит — дворы им строит, деньгами ублажает. И других, им обиженных, и тех разыскивает, чтобы обиды свои выправить. Вот как наш батюшка людей на путь наставляет.

Одно слово — истинный пастырь Божий.

Юродивый Андрей родился в деревне Овсянниковой, в благочестивой семье. Отец его умер рано, и он жил с матерью и отчимом. Он с детства был сосредоточен и от всего обособлялся.

Повзрослев, Андрей начал ходить почти голый, с кнутиком и топориком, который он носил на левом плече, держась за рукоятку.

Одежду, которую на него одевали, он рвал. Разговаривая о чем-нибудь хорошем, Андрей приятно улыбался, а при бранных словах уходил. Он все время сидел или лежал на печи, перебирая положенные на нее дрова. Спал тоже на печи, на самой горячей, без подстилки и под голову всегда клал свой топорик.

Много молился, особенно ночью. Летом, когда после работ все засыпали, он потихоньку пробирался в сад и звал Бога, осеняя себя крестным знамением. Слово его молитвы было немногосложно. Смотря на небо, подняв вверх руки, он произносил только «Господи!»

Когда Андрей ходил по деревням, его обижали крестьяне и дети. Ребятишки толпою гнались за ним с криком «Андрей топор!» швыряли в него камни. Но он терпел спокойно.

Иногда Андрей ударял себя сильно в грудь, или бился затылком о стену так, что удары слышны были на улице, но этим он не делал себе вреда.

Пока одни смеялись над ним, другие стали уважать его, замечая в нем прозорливость.

Пришел как-то Андрей в соседнюю деревню во время посева ржи. Один мужик, издаваясь над ним, просил его посеять ему ржи. Бросая семена, Андрей произносил: «Пропало, замерло!»

На этом поле не выросло ни одного колоса. А когда Андрей обсеял поле другому крестьянину, который верил, что Андрей угоден Богу, — у него уродился никогда им не виданный урожай.

Когда Андрею исполнилось 35 лет, он захотел жить в городе, говорил: «Отвезите меня туда!»

Когда его привезли в город, он подошел к дому мещанской вдовы, остановился, прислонившись к стене и как бы задумавшись. Мать этой вдовы позвала его к себе, уложила ночевать, и Андрей стал постоянно жить у нее.

В городе Андрей также ходил голым с топориком. Сколько ни жертвовали ему рубашек, он отдавал их нищим. Летом и зимой он на несколько часов уходил за город. Снег и мороз ему не вредили.

Однажды в сильный холод один человек отказал Андрею в ночлеге, но потом пожалел его и вышел его искать. Он нашел Андрея лежащим на снегу, из которого выходил сильный пар, и, когда он позвал его, юродивый куда-то ушел.

Молясь за городом, он прекращал молитву, когда его замечали. Дома он молился за хозяев:

— Помяни, Господи, подай здравие дядюшке и тетушке.

В праздники, которые он очень чтил, ходил в церковь, где стоял с благоговением. В дни Рождества и Пасхи он полон был духовной радости и все восклицал:

— Христос рождается! — а в Пасху: — Христос Воскресе!

Если на рынке Андрей брал у торговца что-нибудь, тот торговал бойко, и поэтому ему наперегонки старались вручить подаяние.

Он раздавал все нищим, а, когда их не попадалось, клал деньги в щели домов, чтоб нищие их брали оттуда.

Особенно жалел Андрей солдат и заключенных. Когда шла речь о солдатах, он с тяжелым вздохом говорил:

— Бедные солдаты.

В городской тюрьме для арестантов не готовили. Они жили подаянием. Для сбора их водили под конвоем по городу. Андрей тогда кричал им из окна:

— Братья нищие, идите к нам! — и с радостью отдавал им все, что для них приберег.

В 1812 году, во время вторжения Наполеона в Россию, Андрей, указывая в ту сторону, с которой приближался Наполеон, говорил:

— Идут с горы! Очень много! Боюсь, уеду в Калугу.

Хозяин стал допрашивать его, а он бился головой о стену и повторял:

— Ах, идут! Очень много! Но пропадут, исчезнут!

Тогда не было еще вести о Наполеоне, и, только побывав в Смоленске, хозяин узнал о вступлении его армии в Россию.

Это был один из множества случаев проявления у Андрея дара прозорливости. Об этом даре знали все в городе.

Когда люди недостойно издевались над младенчески незлобивым Андреем, Сам Бог вступался на него. Один помещик, равнодушный к вере и самодовольный, возвращался с псовой охоты и, встретив Андрея, начал травить его собаками. Собаки искусали ему ноги, а он с терпением смотрел на свои раны и, придя домой, весело попросил тертой редьки, чтоб приложить ее к ранам.

— Да редька не залечит их, — сказала хозяйка, — а растравит их.

Но Андрей сделал по-своему, и раны зажили. А у помещика внезапно заболели и умерли два сына.

Почувствовав близость смерти, Андрей в Мещовском монастыре выбрал себе место для погребения.

Предсмертная болезнь его длилась более полугода и была мучительна, так как он лежал за печью все на одном боку. На теле его появилось множество червей, которых он очищать не позволял.

Приобщившись к св. Тайнам и соборовавшись, Андрей тихо почил.

Множество народа собралось поклониться усопшему, все жертвовали на погребение, и оно было совершено с большою торжественностью. При перенесении тела в монастырь, панихид служили так много, что шествие продолжалось три часа. Народ шел с зажженными свечами.

С тех пор прошло около века, а память об этой искренней душе, которая так властно распяла в себе земного человека, с такою силою избрала путь тяготы, унижения и нищеты, — не прекратилась во всей округе.

Старики передавали молодым рассказы о том, как он жил, как терпел свою трудную долю и как жалел народ. И вера в то, что эта жизнь была угодна Богу и что сильна пред Богом молитва юродивого Андрея, — никогда не иссякала в людях.

Издалека приходят к его могиле служить панихиды, обливают висящий у его могилы топорик водою, пьют ее и умываются, берут с могилы землю и посыпают ею больные места, получая по вере исцеление.

Важный сановник получил однажды письмо без подписи приблизительно следующего содержания:

«Не старайтесь узнать, кто я — этого вы никогда не узнаете — я преступник и убийца. Говорю это по совести, так как и у меня, преступника, все же есть хоть капля совести. Да и где вы будете искать меня, когда и сам я не знаю, на что решусь: пойду ли в дальний монастырь замаливать свои грехи или же, если совесть будет слишком мучить, может, и отдамся в руки правосудия. Но прежде чем умереть в том или другом случае, я хочу побеседовать с вами. Повторяю, вы меня не знаете, я же слишком хорошо знаю вас.

Вы знаете, сколько раз вы должны были бьггь убитым? Я был одним из тех, кто должен был наложить на вас руку. Но Господь не позволил. Как не дал Он мне совершить еще более тяжкое преступление — убить беззащитных детей. Поймете ли вы меня — не знаю. Нечеловеческая душа, это искра Божия, у каждого разбойника где-то глубоко-глубоко, в самом уголке прячется и иногда совершенно неожиданно вдруг вылезает наружу. Почему именно в данную минуту? Судить не нам. На все воля Божия.

Теперь позвольте мне рассказать вам, что я пережил в качестве убийцы, которым я не сделался на этот раз только по воле Божией. Иначе этого объяснить ни себе, ни вам не могу.

Летом прошлого года прибыл я на пароходе в один город. Там в это время бывало много богомольцев и нашего брата, проходимца, тоже. В монастыре накормят даром, а переночевать летом везде можно — да и поживиться чем-нибудь чужим.

Иду я с пристани в гору, прохожу мимо калитки, на дверях написано «судебный следователь такой-то». Вот и отлично, зайдем к судебному следователю. Если попадется кто, скажу — по делу, не попадется — значит, судьба.

Никого не встретил и свободно спрятался за вешалку с одеждой, осмотрев предварительно окно, через которое рассчитывал удрать.

Стою, завешанный одеждой, для предосторожности бросил на перекладину вешалки большой платок, чтобы ног не видно было, и думаю, что кроме всего прочего, а уж одежда-то вся мне достанется. В это время из другой комнаты через переднюю вошла молодая худенькая женщина с ребенком на руках, вошла в зал, посадила ребенка на пол, зажгла лампаду.

Да, хозяйка, достатка нет, если даже прислуги не держат. Зло меня разобрало — из-за этих пустяков, из-за одежки этой не стоило бы и руки пачкать. Но стою, двинуться боюсь, дверь в зал она оставила приоткрытой, так что в передней было светло.

Зажгла она лампу, остальных детей позвала, пора, мол, уроки готовить. С одним прочла, другому продиктовала, потом, уложив младшего спать, принесла работу и давай на машине шить. Спросила уроки, перекрестила детей и отпустила их спать, только старшему сказала:

— Мы еще с тобой задачи не закончили решать, принеси книжку, она у папы в кабинете на столе лежит.

Вышел сын ее в переднюю. Шевельнулся ли я или так уж Ангел Божий ему шепнул, только он бегом вернулся в зал, прижался к матери и говорит:

— Мама, мне страшно! Там кто-то есть.

— Кто там может быть? — сказала она, однако встала и сама принесла книжку, пройдя мимо меня, и начала объяснять мальчугану, что бояться надо дурно поступать, то есть бояться греха, а когда греха нет на душе, то и страха быть не может.

— А если там разбойник? Настоящий разбойник, который родился разбойником?

Она стала говорить, что урожденных разбойников, таких, как он говорит, не бывает.

— Господь их не создавал, а если есть дурные люди, то в этом не их вина, а вина тех, кто их воспитал такими, а если бы, — прибавила она, — этим людям, когда они были детьми, объяснили бы, что дурно, что хорошо — верь мне — они никогда бы не были дурными.

Вспомнилось мне вдруг мое заброшенное детство, вспомнилось все прошлое, пережитое. Ведь я никогда и ни от кого не слышал ни слова любви и ласки. Смешно сказать, но я заплакал.

Ушел спать и старший мальчик. Ну, думаю, сейчас наконец ляжет и хозяйка, тогда уйду. Но не тут-то было. Она еще очень долго шила на машине, наверно, чужую работу, чтобы заработать хотя бы лишний грош для своей семьи.

Начало светать, когда, потушив лампу, она вошла в переднюю, потрогала двери и перекрестила комнату. Наконец, затихло все.

Мог я забрать все, что было на вешалке, и уйти, но какая-то великая сила заставила 91 меня потихоньку уйти, ничего не тронув в этом доме.

Прошло несколько месяцев. Меня, как убийцу, потянуло еще раз взглянуть на тех, кого я мог убить — и не убил. Теперь уже днем захожу в знакомый дворик. На дворе ни души. Подхожу оборванный, с котомкой за плечами, у открытого окна сидит моя барыня со знакомой и кофе пьют.

Знакомая говорит:

— Смотрите, какой-то бродяга по двору у вас идет, смотрите, чтобы не украл чего.

— Чего у нас красть-то? — и, выглянув в окно, спросила: — Что тебе, голубчик?

Так меня это слово «голубчик» — поразило.

Шел я как убийца посмотреть на место, где не по своей воле не смог совершить преступление — и вдруг «голубчик».

— Водит ты, — говорю, — испить захотелось.

— На тебе молочка и хлеба кусочек, — и подает мне кружку молока и кусок хлеба белого, — сядь тут, на крылечке, отдохни. Денег у меня нет, так хоть кусок подать, — сказала она знакомой.

Сел я, шапку снял, пью молоко и глаз с нее не спускаю, а она продолжает со вздохом:

— На болезнь мужа сколько денег ушло.

— Он поправился?

— Какое, — говорит, — поправился, больной совсем на следствие поехал. Просил председателя, чтобы назначил другого, но тот только накричал на него. Говорит: «Не желаете служить, никто вас не держит, вы и так два месяца ничего не делали, а за вас другие работали». Будто он, бедный, виноват, что схватил воспаление легких и пролежал больной.

— Как же теперь его здоровье? Что говорит доктор?

— Говорит, беречься надо, не простужаться, куда-нибудь на Кавказ перевестись бы следовало. Чахотка скоротечная, он и так уже кровью харкает. Что я буду делать с детьми, если он умрет? С жалованьем его, и то приходится все самой делать, прислугу я не держу — не на что, да целые ночи напролет чужую работу шью, чтобы гроши заработать.

Задумались обе, а у той, что я убить и ограбить хотел, так слезы и текут, а она их словно и не замечает.

— Вы бы попробовали попросить о переводе его куда-нибудь на юг.

— Кого просить-то? Кто у нас хлопотать будет? Ведь просить можно, когда есть связи, а какие у нас связи. Ведь не его же просить, — кивнула она на меня головой. — Нет, уж видно так и пропадет он, бедный.

Простилась с ней ее знакомая, поблагодарил и я. Но слезы бедной барыни не дают мне покоя ни днем, ни ночью. Подумал я, дай попробую помочь ей, и решился написать вам всю правду. Может, и слово разбойника дойдет до вашего доброго, честного сердца. Справьтесь, вызовите эту барыню, расспросите ее, пусть она подтвердит, говорила ли то, что я слышал, стоя за вешалкой в ее квартире, и увидите тогда, что я только правду написал вам, и что хочется мне похлопотать о переводе на Кавказ больного мужа этой бедной женщины».

Письмо было без подписи. Но адрес, имя и фамилия судебного следователя были подробно написаны.

Другой на месте сановника бросил бы это письмо. Но тот все подробно рассказал Государю Императору, который дал несколько сотен рублей, столько же прибавил от себя сановник и переслал все председателю окружного суда, попросив его вызвать эту даму и рассказать ей о содержании письма.

Когда председатель дошел до того места, где сын этой барыни сказал ей: «Мама, я боюсь туда идти. Там кто-то есть», — а потом до признания автора письма, что он ждал только удобного времени, чтобы зарезать ее и детей, барыне сделалось дурно, и она упала в обморок.

Придя в себя, она поехала отслужить молебен за чудесное избавление ее и детей от насильственной смерти.

Сановник устроил для следователя место на Кавказе, где он и сейчас служит, а жена его недавно приезжала поблагодарить сановника, он ее не принял, сказал, что это не он, а тот разбойник ей по-настоящему помог.

Раннее утро, накрапывает дождик. В воздухе пронизывающая сырость. Маленький дворик церковного дома, несмотря на сырую погоду, переполнен. Дверь квартиры священника отца Петра теперь, как и всегда, открыта для знакомых, посетителей, только он уже не встречает с радушным приветом приходящих к нему. Добрые глаза его навеки закрыты, уста его никогда уже не скажут слово утешения. Он скончался вчера, а сегодня все прихожане собрались поклониться останкам горячо любимого пастыря.

Двор все наполняется и наполняется, толпа все густеет. Да и не удивительно такое стечение народа — усопший был всем нам отцом и матерью родной. С редкой любовью и нежной заботливостью относился он к каждому и помогал, чем мог: кому советом и молитвой, кому деньгами и покровительством.

Все входят в дом опечаленными, сумрачными, а выходят радостные, просветленные. Одним из последних пришел во двор церковного дома студент. Глубокое горе было написано на сумрачном, не по летам серьезном лице. Видно было, что жизнь не баловала его, что тяжело приходилось ему подчас и что эта голова и руки уже успели довольно поработать на своем веку.

— Становитесь в очередь, так нельзя, — говорил кто-то в толпе.

Мало-помалу все чинно вытянулись в длинную нитку, несколько раз обвившую двор внутри. Студент как-то тупо и безразлично смотрел на все это, и как пришел, так и встал одним из последних. Ждать пришлось довольно долго. Мысли одна за другой пролетали в его уме. Давно ли, кажется, узнал он этого человека, а как сильно к нему привязался, с какой-то благоговейной любовью и сыновним почтением, и какую сильную роль сыграл в его жизни этот усопший.

Перед молодым человеком вставали картины недавнего прошлого, одна безрадостнее другой. Вот перебивается он последние годы в гимназии грошовыми уроками — семья бьется как рыба об лед. Он дотягивает, сдает экзамен и видит венец своих стремлений — университет. Гроши скоплены, он вносит плату за лекции — он принят. Начинается новая пытка, новые поиски работы; казалось, что вот-вот он найдет что-то. А впереди маячит надежда получить место, жить с большой пользой для общества. Но вот в один ужасный день сильно заболевает мать. Последние гроши уходят на ее лечение, но он не унывает — он содержит ее своими уроками. Однако болезнь затягивается, средства убывают, приходится брать плату с учеников вперед, дома некому присмотреть за больной. Поневоле приходится иногда не ходить на уроки, а ведь уроки — это хлеб насущный. Да только после бессонных ночей с больной душой и урок-то дается плохо.

Одним словом, через некоторое время студенту пришлось услышать вежливые отказы, и он с десятирублевой бумажкой в руке, с тупым сознанием полной безнадежности, понурив голову, добрел до дому. Матери становилось хуже. Ненадолго хватило этих 10 рублей. Занятий не находилось. Студент рад бы был и дрова рубить, но и на это находились более сильные и умелые руки. Натерпевшись нужды и горя, видя, как мать угасает от истощения, он пошел побираться под окнами соседей. Он вымаливал гроши на лекарства, но окружающие были сами бедны и немного давали, а богатые не дали бы ничего.

Вот в таком состоянии пришла ему в голову отчаянная мысль — покончить разом с собою, чтобы не видеть более страданий дорогого человека, не будучи в силах их утолить, и не терзаться самому безысходной мукой. С этой целью и с твердым намерением прекратить свои мучения ушел студент ночью на набережную реки, решив броситься в воду.

Он помнит эту страшную минуту. В нем все застыло. Он не колебался. Смерть лучше этой невыносимой жизни. Матери все равно не жить. Кругом тишина. Вот он готов броситься в воду, как вдруг вблизи раздаются шаги.

«Ах! — подумал он. — Помешают, придется подождать». В эту минуту кто-то ласково и твердо положил ему руку на плечо и чей-то голос, полный любви и участия, произнес:

— Голубчик, пойдем ко мне.

Он не шевельнулся. Он, казалось, не слышал, но внутри, где была одна боль, эти ласковые слова как будто согрели что-то.

— Голубчик, пойдемте ко мне, — продолжал настаивать голос.

В нем слышалась и просьба, и властное приказание, но такое нежное, сострадательное, такое сердечное, что снова душу его что-то резануло, и словно отделилось внутри него что-то отболевшее. Бедняга еще раз услыхал тот ласковый призыв и, наконец, бессознательно двинулся за незнакомцем. Он не осознавал, что он делает, куда и зачем идет. Как под гипнозом шел он за своим избавителем, шатаясь и невольно передвигая ноги. Тот привел его в свой дом, пригласил в кабинет и придвинул ему мягкое кресло. Тут только молодой человек безотчетно рухнул лицом на стол и горько зарыдал. Долго рыдал он, и, казалось, слезы постепенно смывали все, что наболело в сердце, а ласковые слова незнакомца убаюкивали его. Добрый человек между тем приготовил ему постель, уложил его и успокоил холодным компрессом его горячую голову. Студент заснул в первый раз после многих бессонных ночей, заснул как убитый.

Когда он проснулся, было темно. Он вскочил, как ужаленный, вспомнив о матери.

— Где я? — вскричал он.

— У меня, — ответил, поднимаясь и подходя к нему, сидевший неподалеку священник. — Как я рад, что вам лучше. Я стал уже бояться, не заболели ли вы? Скажите, голубчик, что вас заботит? Скажите, пожалуйста.

— Мать моя при смерти, а я здесь, — угрюмо ответил тот.

— Поедемте к ней сию же минуту, — предложил священник, помогая ему одеваться, — что же с ней? Не отчаивайтесь, Бог даст — поправится!

— Ах, вы не знаете, — вырвалось у студента, и он смолк.

Но священник тихо, осторожно и настойчиво расспросил студента, и тому пришлось рассказать. Он не мог устоять против испытующего взора пастыря. Они вышли из дома, наняли стоявшего на углу извозчика и поехали по адресу, данному студентом.

Приезжают в одну из трущоб города, в большой дом с множеством квартир, и там застают больную женщину в плачевном положении. В тесной и нетопленной сырой комнате на плохонькой постели стонала в бреду мать студента.

Насилу отыскали огарок. Комната осветилась и стала еще непригляднее.

Священник подошел к больной, оглядел ее опытным взглядом и сказал, обратившись к студенту:

— Она больна от истощения, но не безнадежна. Вы об этом не думайте. Я уверен, что еще не поздно и мы ее выходим.

Больная, как бы в подтверждение этих слов, открыла глаза.

— Не желаете ли облегчить совесть исповедью? — спросил священник.

— Мы евреи, — угрюмо сказал студент.

— Ах, я не знал, — ответил священник, — но это все равно, помолимся вместе. Вы по-своему, а я по-своему.

Он встал на колени и кротко помолился, осенив себя крестным знамением. Затем сказал студенту подождать его у постели больной и поехал в ближайшую аптеку. Там он взял всего, что могло подкрепить силы истощенной женщины, и поспешил вернуться. Затем он поднес к ее устам прохладительное и вместе с тем питательное молоко. Больная прильнула к стакану и выпила молоко с жадностью. Тогда он разогрел на спиртовке настой из крепкого бульона, положив туда немного белого хлеба и дал его больной. Силы, казалось, мало-помалу возвращались к женщине, и через полчаса она могла сказать уже несколько слов. Сын ее все время не спускал глаз со своего благодетеля и едва мог удерживать радостные слезы при виде его хлопот около больной матери.

Между тем рассвело. Священник протянул двадцатипятирублевую бумажку, сказав:

— Сходите, купите дров, чаю, сахару, провизии, — все, что нужно, а я пока посижу у больной, а то мне скоро придется идти домой.

Как в чаду исполнил студент поручение. Вернувшись с запасами, он, как мог, благодарил своего благодетеля, но тот не дал ему договорить:

— Полноте, полноте, завтра я буду снова у вас, привезу вам еще денег и, быть может, доставлю вам занятие. Вы не беспокойтесь, это мне со временем вернется. В этом я убежден.

Когда он вышел, студент не мог понять, что с ним делается: радость ли, недоумение ли брало верх в его мыслях. Он видел только избавление от нищеты рукой православного священника. И на другой день, и на третий день добрый человек посещал убогий угол, превращенный теперь в уютное жилище. Мать стала понемногу поправляться, а сыну достался хороший заработок. Все пороги обил добрый отец Петр и нашел искомое. Теперь мать студента снова принялась за работу. Студент продолжает учиться, а впереди его ждет обещанное место, выхлопотанное отцом Петром.

Но вот умер отец Петр. Мир праху твоему, добрый, необыкновенно добрый человек. Ты, пастырь православных, не погнушался войти в положение иноверца, ты не пожалел ни денег, ни хлопот, чтобы вытащить из ямы совершенно чуждого тебе человека, ты продолжал о нем заботиться и ни разу не попытался склонить его на переход в твою веру. Ты, горячо верующий, ни словом не обмолвился при нем о вере. Но какой громкий гимн Христу и Его учению пропел ты своим молчанием и своими делами.

С этими мыслями, когда подошла его очередь, вошел студент в комнату. Шедший перед ним положил земной поклон, осенив себя крестным знамением, и приложился к Святому Евангелию, лежавшему на груди усопшего иерея.

Студент тоже опустился на колени. Поднявшись, весь орошенный слезами, он жаждал взглянуть на дорогое ему лицо — но оно было покрыто воздухом.

«Так вот конец пройденного тобой пути, — подумал он, — спасибо тебе, учитель мой, спасибо», — и он прильнул к его холодной руке, державшей крест, и внезапно осенил себя крестным знамением и приложился к кресту.

Вера, которая направляла такого человека, которая порождала такие дела, и есть Истинная Вера.

«Я пойду по твоим стопам, учитель мой. Я отдам весь свой излишек тем, кто нуждается, и если встречу несчастного, помогу ему, не рассуждая, как сделал ты!» — подумал он, выходя. А лицо его светилось неизведанной дотоле радостью, как и у всех, кто выходил из дома священника.

Родом Данилушка был из села Лыкова, Коломенского уезда. Отец его был зажиточный крестьянин, человек богатый и закоренелый раскольник, имевший у себя на дому молельню. Мать его считалась большою начетчетцею старых духовных книг.

Данилушка почему-то не был любимцем родителей и рос как-то одиноко, не дружил он с детьми в своем селе, но для любимой им игры в бабки ходил в другое село, верст за десять. Так как Данилушка был лучшим игроком в бабки, то выигрывал в течение недели порядочную сумму, которую всю отдавал в церковь церковному старосте. Последний любил Данилушку за это, любил за его сиротливость, кормил и нередко оставлял у себя ночевать, брал с собою в церковь, где заставлял его петь на клиросе и торговать свечами. Отец Данилушки сердился за это на старосту и даже жаловался на него своему помещику. Помещик же, узнав, что Данилушка мальчик смирный и добрый, взял его к себе в дом, сделал казачком и хотел учить его грамоте. Но Данилушка в скором времени снял с себя одежду казачка и сапоги, принес помещику и сказал, что ходить в этом он не может, потому что все это сваливается с него. И с тех пор Данилушка уже никогда больше не носил сапог и верхней одежды.

В праздничные и будничные дни он постоянно ходил в церковь, а когда не бывало службы в своем селе, то бегал за две, за три и даже за пять верст в соседние села. На дворе еще темно, а Данилушка уже бежит куда-нибудь к заутрене и, как бы рано она ни началась, поспевает к началу. Его не останавливал никакой мороз, хотя бы в тридцать и более градусов. В одном нижнем белье, с открытою головою, часто по колена в снегу, по оврагам и полям бежит он к церковной службе. Если же, как случалось нередко, придет он раньше благовеста, то зайдет к кому-нибудь из крестьян и там дожидается.

Достигши совершеннолетия, он покинул свое село и пришел в Коломну, горожане приняли его радостно, как юродивого. Босиком он ходил по улицам, по церквам. Особенно он любил бывать на праздничной службе в городском соборе. Собор был холодный, с чугунным полом, и Данилушка стоит себе на полу голыми ногами в своем обычном костюме и от души подпевает певчим или псаломщикам, стоит весь погруженный в молитву и по сторонам не крутится.

Днем Данилушка ходил по городу — по площадям и по торговым рядам. Ему обыкновенно давали денег — он их брал и опускал за пазуху, где у него был устроен мешочек, вечером относил деньги в свою квартиру, которую давал ему у себя в доме один купец. Каждую неделю приезжал к Данилушке церковный староста из его села и брал все собранные им деньги. Собирая деньги, Данилушка любил шутить с купцами. Если купец был толст, то, потрепав его по плечу, говорил: «Эй ты, кашелка», одного он называл «синим», другого «звонким» и т. п. Смеясь, нередко говорили ему: «Данилушка, ты ноги-то отморозил», но он любезно отвечал: «Сам отморозил». И, заложив руки за спину, продолжал идти далее, напевая про себя: «О, воспетая Мати» или «Милосердия двери отверзи».

Так, живя несколько лет в Коломне, Данилушка успел собрать значительную сумму денег — сначала на постройку колокольни у себя на родине, а затем и саму церковь на собранные подаяния расписали внутри и подновили снаружи. Говорили про него, что он иногда пророчествовал. Три раза он предсказывал пожар в своем селе, последний раз сказал, что пожар будет в Великую субботу, и что сгорит дом его отца. Сбылось.

Бывал Данилушка и в Москве. Сюда привезли его с собой коломенские купцы, и всюду он был желанным гостем. Перед смертью он похворал и был похоронен с большой почестью.

В Киево-Печерской Лавре жили два инока, которые были очень дружны: Тит и Евагрий. Но случилось, что они поссорились и стали врагами. Напрасно братья старались примирить их, иноки не хотели никого слушать, и злоба их росла с каждым днем. Однажды Тит захворал. Злой недуг поразил его, и силы инока заметно слабели. Братия уже отчаивалась видеть его выздоровевшим, кончину Тита ждали с часу на час. Однажды, когда Тит чувствовал себя особенно плохо, он сказал брату, сидевшему у его изголовья:

— Брат! Вижу, как силы меня покидают, но не хочу идти к Престолу Всевышнего со злобой на брата. Позови Евагрия, я хочу примириться с ним.

Инок побежал к Евагрию и сообщил ему просьбу умирающего. Но тот отказался идти. Долго уговаривали иноки Евагрия пойти к Титу, он все упирался. Тогда иноки силой привлекли его в келью Тита. При виде Евагрия больной, собрав последние силы, встал с одра и, склонившись на колени, стал молить Евагрия простить его.

— Отпусти мне грех мой, — говорил больной, — не допусти душу мою отягощенной злобой вознестись на Суд Божий. Я виноват пред тобой.

Но лицо Евагрия было сурово и злобно. Он с гневом смотрел на Тита и, когда тот кончил говорить, грозно вскричал:

— Нет! Я не прощу тебя! Не прощу тебе обиды, которую ты мне причинил! Ни в этой, ни в будущей жизни не хочу с тобой мириться!

Евагрий вырвался из рук братьев и упал на землю. Иноки бросились поднимать его, но, едва прикоснувшись к Евагрию, в ужасе отступили. Евагрий был мертв.

Солнце клонилось к западу, монастырь погружался в сон, умолкли голоса, опустел двор обители, иноки разошлись по кельям. Стемнело. Вдруг поспешные шаги послышались во дворе, кто-то торопливо шел по направлению к келье старца Сисоя. Это был престарелый монах, отец ризничий. Дойдя до двери старца, он сотворил молитву и, услышав за дверью «аминь», торопливо вошел в келью. В углу, перед иконами у аналоя, на котором лежало раскрытое Евангелие, стоял старец Сисой. На вид ему было лет семьдесят, длинная седая борода спускалась почти до пояса.

— Прости, отче, что помешал тебе, нарушил молитву, — начал вошедший, — у нас случилось несчастье.

— Говори, брат, в чем дело?

— Два молодых инока горячо спорили между собой; брат Феофил оскорбил брата Павла, и теперь Павел возгорелся местью. Только и говорит, только и твердит: «Я отомщу ему! До тех пор не успокоюсь, пока не отомщу ему за обиду». Страшно на него смотреть. Мы пробовали его уговаривать, убеждать — ничего не помогает, твердит свое.

— Пришли его сюда, ко мне, — сказал старец.

Отец ризничий вышел. Прошло несколько минут, и за дверью снова послышалась молитва. В келью вошел молодой инок. Лицо его было сурово и гневно, брови крепко сдвинуты, глаза горели недобрым огнем, стиснутые губы дрожали. Он был бледен как полотно. Старец пристально посмотрел на вошедшего.

— Ты не простишь брата? — спросил он.

— Нет! — отвечал Павел.

— Хорошо, — продолжал старец, — мсти. Но всякое дело надо начинать с молитвы. Давай помолимся.

Павел с недоумением посмотрел на старца и опустился вслед за ним на колени.

— Боже, — начал Сисой, — уж мы больше на Тебя не надеемся. Ты не пекись о нас, не мсти за нас, за себя мы сами мстим.

Громкие рыдания прервали слова старца.

— Довольно! Довольно, отче, — молил Павел, с плачем бросаясь к ногам старца. — Понял я безумие мое, благодарю тебя, что научил. Все прощаю брату, да простит и мне Господь!

Ласково поднял Сисой склоненного юношу и обнял его.

— Верь, сын мой, — сказал он, — что всякий, терпеливо сносящий обиды, без труда спасается, а кто гневается на ближнего, тот все свои добродетели губит и делается рабом дьявола.

Чудна рождественская ночь. В темносинем небе ярко и нежно горят звезды. Большая Медведица где-то далекодалеко, а Полярная звезда точно совсем ушла — ее нигде не видно. Белая снежная пелена сияет серебром, вспыхивает радужными искрами, и заиндевелый воздух переливается миллионами алмазных пылинок. Так тихо и неподвижно все кругом, все дышит покоем и миром, точно счастье спустилось в этот вечер с неба на землю. Родился Тот, Кто всех любил, и людское сердце, тоже открыто в эту ночь для любви.

Но там, где быстрый горный поток ниспадает с соседних предгорий изумрудными каскадами и прыгает по обломкам скал, там, где с незапамятных времен гордо высится на вершине неприступной горы могучий замок — колыбель целого поколения доблестных рыцарей, — там крики и смятение.

Бледный свет месяца тускнеет перед заревом ночного пожара, охватившего все небо. Вероломный рыцарь решил овладеть замком, в эту дивную святую ночь. Яркое зарево поднимает вверх столпы дыма, выбрасывает языки пламени. А внизу, в долине, в глубоких ущельях, царит мгла.

Но вот на дороге, прихотливо извивающейся по склону горы, показалась фигура женщины. Трепетные лунные лучи кротко освещают ее и мягко играют на прекрасном, печальном лице. Прижимая одной рукой к груди своего ребенка и держа в другой мешочек, полный золота, поспешными шагами пробирается она по тропинке, и наконец замок остается далеко позади нее.

Не чувствуя усталости, идет она, полная одной мысли — спасти своего ребенка и освободить из плена своего супруга, владетеля замка. Всего год прошел с тех пор как он, созвав под свои знамена вассалов, отправился в Святую землю, чтобы освободить из-под власти неверных гроб Господень. Но не удачен был поход, и скоро храбрый рыцарь попал в плен к неверным.

Кроткая и любящая жена его хотела уже послать своего преданного слугу в Палестину с богатым выкупом, чтобы освободить супруга, но беда никогда не приходит одна. Дурные вести словно имеют крылья, и слухи о пленении рыцаря быстро разнеслись по окрестностям. Замок так велик и неприступен, так недосягаемо высоко стоит на горе, что из него можно устроить славное разбойничье гнездо. И вот один вероломный рыцарь решается овладеть им. Замок плохо охраняется, его доблестный владелец в плену, лучшие защитники в походе.

До слуха бедной матери еще доносятся крики нападающих и треск пламени, она точно видит вокруг себя раненых слуг, умоляющих ее бросить все и бежать вместе с сыном. Через подземный ход она покидает замок. Душа ее полна невыразимым горем и любовью к своему ребенку. Она полна надежды на Того, Кто создал весь мир. Он не сделает ее несчастной, Он вернет ей и супруга из плена, и не оставит ее ненаглядного мальчика.

Путь труден и далек. Дитя плачет от холода и голода. Наконец, обессиленная мать падает на колени, поднимает глаза к небу, и ее похолодевшие уста тихо шепчут молитву:

— Милосердный Боже. Ты, Который родился в такую же ночь для спасения несчастных, научи, что мне делать для спасения моего ребенка и мужа?

Кругом безмолвно. Только ветер глухо завывает в ущельях гор.

Но, что это? Уж не ответ ли свыше? Вдали, чуть заметной точкой засветился трепетный огонек. Да, это Бог услышал ее молитву и указывает ей кров. Она идет навстречу этому радостному огоньку, согревая сына горячими поцелуями. Силы вот-вот оставят ее. Но все ближе и ближе огонек, все ярче светит он, и вот наконец перед ней открывается небольшая поляна.

У подножия старого дуба приютилась ветхая хижина, почти ушедшая в землю. Вместо двери у нее две плохо склоченные доски, которые образуют громадные щели. К хижине примыкает хлев, из которого временами доносится шум.

Сердце матери полно страха, она боится переступить порог этой хижины. Что, если ее выгонят? Но она тут же отгоняет от себя эту мысль и робко входит. В переднем углу, где висит образ, тускло мерцает лампада перед святым ликом Богородицы. Ее свет в крошечном уголке закоптелого потолка и таких же черных стен делает остальную часть жилища еще темней. Сквозь замерзшие окна чуть видны в небе далекие звезды. Мать смотрит на небо, на звезды, словно ища там помощи. Ее мысли путаются, она боится оставить ребенка одного и в глубокой задумчивости стоит не зная, на что решиться. Но еще минута и, точно вспомнив что-то, она вдруг выходит из хижины и направляется к хлеву. Там, в стойле корова бьет в темноте рогами о доски яслей. Мать опускает в ясли сына, укутывает его пеленками, подкладывает корму корове, потом снова наклоняется к изголовью мальчика, припадает губами к его личику, и целует его, стараясь в темноте различить милые, дорогие черты, чтобы навсегда запечатлеть их в своей памяти. Крупные, жгучие слезы струятся по ее лицу. Неужели она видит его в последний раз? Нет, не может быть! Бог так велик и всемогущ. Он внял ее молитве и даровал ей сына. И неужели Он дал его только для того, чтобы отнять так скоро и сделать еще более одинокой ее жизнь? Нет! С глубокой надеждой и верой во всемогущество Того, Кто дал жизнь миллионам людей, опустила она в ясли своего милого мальчика. Ей кажется, что обитатели этой хижины добры, они не решатся бросить ребенка в такую ночь, когда самое черствое сердце становится мягким. Увидев его, они вспомнят о Том, Кто родился в эту дивную ночь в Вифлееме, найдя себе приют в яслях, и не бросят ребенка, заменят ему отца и мать, научат его любить ближних, сделают его сердце мягким и отзывчивым к чужому горю и несчастию. И снова она падает на колени и тихо шепчет:

— Пресвятая Богородица, вот дарованный Тобою малютка. Я снова отдаю его Тебе. Пусть он растет под Твоим святым покровом. Взгляни же на него и не забудь в тот день, когда ему понадобится Твоя святая помощь.

С просветленной душой встает она с колен, в последний раз целует сына, на пороге хлева еще раз оборачивается и пускается в далекий путь, не чувствуя ни усталости, ни голода, с одной мыслью — освободить своего супруга и скорее вернуться сюда за своим сыном. И хотя идти еще далеко, но луч надежды не гаснет в ее сердце.

С посохом в руке подвигается она все вперед и вперед, и, подобно птице небесной, всюду находит себе хлеб насущный. Точно чья-то невидимая рука хранит ее, и мешочек с золотом, который она несет, не соблазняет попадающихся ей на пути корыстных рыцарей, поджидающих часто путников в горах для того, чтобы ограбить их.

Много раз уже успела зима смениться весной, а лето осенью, — и вот, наконец, перед ней Святая Земля, и ее глаза уже ясно различают вдали палатки сарацинов.

Сам султан Саладин, повелитель неверных, встречает ее и, как доблестный воин, с возвышенным и великим сердцем, он проникается глубоким уважением к жене рыцаря, пришедшей за ним из столь далекой страны, и преклоняется перед ее подвигом.

— Возвратить ей мужа и его выкуп, — слышится его голос, — дать им двух из моих лучших арабских скакунов, оружие и одежду, чтобы они могли возвратиться на родину.

Пленник освобожден.

* * *

Снова наступил канун Рождества. Заходящее солнце последними лучами золотило далекие горы. Ручеек тихонько плескался и терялся за маленькой буковой рощей. Из долины доносился звон колоколов, нежный, как голос матери, убаюкивающей своего ребенка, и радостный, торжественный, как чудная песнь.

На повороте дороги показался мальчик лет десяти, возвращающийся, по обыкновению, из соседнего городка, куда он ходил продавать молоко. Проворный с разгоревшимся личиком, с золотистыми волосами, он так прекрасен, что нельзя глаз отвести от него. Но теперь, в этот тихий вечер, он почему-то казался печальным, и его большие голубые глаза были полны слез. С грустью думал он, что вот опять наступает Рождество, а ему и эти праздники придется провести в тяжелой работе.

Он считался самым бедным, несчастным мальчиком в деревне. Спал он в стойле, с коровами и овцами. Едва только солнце посылало первый привет цветам и птичкам, он вставал, надевал свои жалкие лохмотья, доил коров и коз и отправлялся разносить молоко по окрестностям. Привязав огромные кувшины к спине своего осла, от старости едва передвигавшего ноги, он уходил утром и возвращался лишь с наступлением вечера. Летом он страдал от жары, осенью мок под дождем, зимой мерз от ветра и снега. Он должен работать, иначе хозяйка выгонит его, как бродячую собаку.

Правда, окрестные поселянки любили доброго, мальчика, но любовь их не делала солнце менее жгучим, холод менее суровым, а женщину, у которой он жил, менее ворчливой. И когда он возвращался домой, ему приходилось переносить незаслуженные выговоры хозяйки, ее насмешки, попрекавшей его тем, что у него нет ни роду, ни племени, как будто он по своей вине остался круглым сиротой. Но он терпел безропотно и долго плакал у себя в хлеву, прежде чем заснуть на холодном ложе.

Святой вечер опустился на уснувшую землю. Небесный свод потемнел, и в вышине одна за другой вспыхнули звезды. В эту ночь радость проникает и во дворцы богачей, и в бедные избушки крестьян, и в хижину дровосека. Грусть кажется в эту ночь упреком всеобщей радости, и на всех лицах и во всех сердцах сияет счастье. Все спешат в церковь, заслышав колокольный звон, призывающий к полуночной службе, и хозяйка хижины, где жил бедный мальчик, со всей семьей, также отправляется в церковь, оставив его дома и настрого запретив уходить куда бы то ни было.

Мальчик лежит в стойле, на соломе и смотрит сквозь щели плохо сколоченных стен на далекое небо, на звезды, так ярко горящие там, в вышине. Гму холодно, он весь дрожит под своими лохмотьями, и так сильно хочется ему есть. Он так мал еще, что не знает, сколько может выстрадать человек, и думает, что скоро уснет навеки, и Иисус Христос протянет ему руку с далекого неба, возьмет к Себе в Рай, утешит, приласкает. И тогда снова наступят для него хорошие дни.

Ах, как он любил своих приемных родителей и все, что окружало его. И золотое солнце на небе, и серебряную луну, и яркие звезды.

Ничему его не учили люди, приютившие его, но добрая женщина часто рассказывала ему о том, как нашла его в яслях, научила его терпению и заронила в его детскую душу любовь к бедной матери, вверившей его состраданию людей и покровительству Божию.

Но пришел день, и добрая женщина умерла, и переменилась жизнь мальчика. Он рос теперь совершенно одиноким, предоставленный самому себе. Ему не с кем было играть и не с кем даже поговорить. Его приемный отец скоро женился на другой, злой женщине, у которой также были маленькие дети. Она одевала его в самое грубое платье, кормила впроголодь, и он часто страдал от дурного обращения. Но пока был жив приемный отец, ему не так приходилось плохо. Вскоре же умер и он, и жизнь стала для него еще тяжелее. Теперь у него не было ни одной свободной минуты. Он пас скот, возил и продавал молоко в город, носил воду и дрова, полол огород, и все-таки дня не проходило, чтобы его не попрекали каждым куском хлеба. Его мягкая теплая постель отдана старшему сыну хозяйки, и все ночи он проводит в хлеву, — ведь его и нашли-то там.

— Мама, моя милая, добрая мама, — шепчет он нежно, устремив свой чистый взор к далеким небесам, где кротко мерцают звезды: — приди ко мне, приласкай и поцелуй. Я прощу тебя. Я совсем один и мне так грустно одному без тебя.

С именем мамы на губах мальчик уснул. И странный сон снится ему. Он видит себя в дупле дуба, сладко спящим. Но вот прилетела птичка и разбудила его звонкой трелью. Он выглянул и увидел вдали дворец с башнями, утопающий в лесной зелени. Дворец был выстроен из серебряных кирпичей, а башни из золота.

Небо над ним было темно-лазоревое, и кругом царила вечная весна, цветы никогда не отцветали, и листья никогда не падали с величавых деревьев. Внизу журчал ручей-говорун, чистый, как хрусталь, прозрачный, как исцеляющие воды чудотворного ключа. Его неудержимо потянуло туда, где вдали сиял серебряный дворец с золотыми башнями и где все казалось ему таким прекрасным. Только он хотел встать и по тропинке, усеянной цветами, пуститься в путь, как какой-то грозный и величественный гул остановил его. Он прислушивается и ясно различает быстрый лошадиный топот по дороге, и с каждой минутой он все ближе и ближе.

— Здесь! — доносится до него чей-то голос, и он видит, как прекрасная женщина, наклоняется над ним и долго смотрит в его лицо своими большими добрыми глазами.

— Кто ты, бедный мальчик?

От звука ее голоса он просыпается и раскрывает глаза. Так значит это не сон? Неужели добрый Бог услышал его молитву, и эта прекрасная женщина, которая так ласково смотрит на него, его мать?

— Я не знаю своего имени. Меня нашли здесь, когда я был совсем еще маленький, в ночь на Рождество.

— О, мое ненаглядное дитя!

Как светло вдруг стало вокруг. Все небо, казалось, засияло ярким, ослепительным, как молния светом. Перед этим светом все сразу поблекло, как бледнеет луна в утренний час перед снопами лучей восходящего солнца.

— Мама, — шепчет он, — ты услышала меня и пришла. Я знал, что ты снова придешь ко мне. Ведь теперь ты никогда не оставишь меня одного?

И светло, и радостно на сердце матери от этих слов. Быстро разносится по окрестностям радостная весть. Краса и гордость всех рыцарей, — вернулся со своей женой и прогнал разбойников, овладевших их родовым замком. Мать нашла своего сына. В ночь бегства, она поручила мальчика ангелам Божиим, и они охраняли его в течение десяти лет, и теперь снова вернули матери.

Тихое рождественское утро. Золотое солнце радостно обливает лучами башни замка, выделяющиеся своими зубцами на синем небе, ярко горит на далеких снежных вершинах. Во всех хижинах и дворцах ликование. Повсюду на земле царят радость и счастье, и все славят имя Господне.

— Слава Боту! — поют ангелы, и миллионы людей на земле с восторгом вторят им: — Слава Богу, и на земле мир! — Ибо мир и прощение принес людям Младенец, лежавший в Вифлееме, в яслях, между волом и ослом.

Были святки — время, когда на Кавказе идут проливные дожди. Среди нависших туч лишь изредка перед наступлением сумерек проглянет солнце, пошлет несколько печальных, бледных лучей далеким снежным вершинам и снова скроется, чтобы уже не вернуться до следующего дня.

— Дети, — сказал доктор, придвигая свое кресло ближе к камину и бросая мягкий взгляд на окружавшие его русые детские головки, — я не желаю, чтобы кто-нибудь прерывал мой рассказ посторонними вопросами. Дайте обещание слушать смирно, тогда я начну.

— Да, да, да! — разом ответили ребята, но тут же на доктора посыпался целый град вопросов.

— Тише, тише, друзья, ну, можно ли так кричать. Костя, не греми саблей и не стучи ногами. Маруся сядет ко мне ближе, она серьезнее всех и будет для вас примером. Миша может остаться, если хочет. Убавьте свет в лампе, камин пылает ярко, и в комнате достаточно светло. Тише! Кто громко будет грызть миндаль, того тотчас выгоню из комнаты.

В небольшом кабинете воцарилась тишина. Костя осторожно сел на ковер, поближе к доктору, бережно положил только что полученную с елки саблю рядом с собою и стал глубокомысленно поглаживать руками ее рукоятку. Маруся кокетливо поправила карманы хорошенького передника, полные лакомств, и положила свою маленькую ручку на плечо доктора, устремив на огонь большие голубые глаза. Миша, гимназист четвертого класса, облокотился плечом о косяк двери и смотрел на расположившееся у ног доктора маленькое общество с философской улыбкой. Только мерный стук часов нарушал тишину комнаты, наполненную странной смесью запахов зелени, цветов и новых игрушек.

— Лет пятнадцать тому назад, — начал доктор свой рассказ, — я слушал лекции в одном из больших городов на юге. Среди профессоров был один добрый, хотя и упрямый человек, которого мы любили больше других. Однажды он пригласил меня с товарищами провести в его радушном семействе канун Рождества. Я с удовольствием согласился, радуясь возможности лишний раз увидеть его сына Сережу, с которым меня связывала самая тесная дружба. Это был очень маленький, несмотря на свои девять лет, худенький мальчик с большими, грустными глазами, смотревшими не по-детски строго. Нежное личико, чуть подернутое легким румянцем, походило на лицо нашей Маруси. Он часто болел и не любил играть с товарищами, предпочитая чтение. Я познакомился с ним случайно и очень скоро привязался и полюбил его. Он мне платил тем же, и наша дружба крепла день ото дня.

Он делился со мной всем, что его занимало, рассказывал содержание прочитанных книг, поверял мне свои планы и передавал все это с таким увлечением, что иной раз я по нескольку часов проводил в его милом обществе, не замечая, как быстро летело время. В семье профессора все говорили о его блестящих способностях, и сам отец не раз подтверждал это, когда речь заходила о его сыне.

Вечер у профессора был весьма оживленным. Он пригласил детей всех своих знакомых, и среди них Сережа заметно выделялся. Прекрасная елка, убранная цветными фонарями и свечами, золотыми орехами и массой всевозможных изящных вещиц, привлекала к себе все взоры. Дети были в восторге, и веселый говор не умолкал ни на минуту. Все смеялись, шутили и отгадывали, кому какой достанется подарок. Все были вне себя от счастья и выкликали имена друг друга, написанные на игрушках. Вдруг кто-то произнес с удивлением:

— А вот подарок и Сереже, отгадайте, что?

— Какая-нибудь книга?

— Ящик с красками?

— Альбом для стихов?

— Да скажите же, что такое?

Эти вопросы посыпались со всех сторон на того, кто первый заметил подарок, предназначенный сыну профессора.

— Скрипка!

— Что? — переспросили дети в один голос, словно не веря тому, что услышали.

— Да, скрипка, и какая хорошая. Просто прелесть!

Действительно, когда мы подошли к столу, среди других подарков выделялась небольшая нежно-янтарного цвета скрипка с точеной шейкой и с надписью: «Для Сережи». Гостям это показалось очень забавным. Все знали, что Сережа не любил музыку, так как она отвлекала от чтения, и никогда не хотел брать уроки игры на каком-нибудь инструменте. Дети разразились смехом, а один из них воскликнул:

— Ты будешь великим скрипачом, Сережа! Сережа был так поражен, что не мог произнести ни слова. Он ожидал получить книгу интересных рассказов или сказок, которые так любил, и вы можете себе представить, как огорчила его эта скрипка. И вот он горько заплакал и выбежал из комнаты. Смеявшимся над ним стало стыдно, и все спрашивали, кто положил на стол скрипку? Но никто не знал этого. Но всего страннее было то, что никто не замечал на столе скрипки, пока на нее не указал один из мальчиков. Так это и осталось неизвестным, и в тот вечер Сережа больше не показывался в гостиной, и мы скоро разошлись.

Доктор на секунду замолчал, вспоминая, и продолжил рассказ:

— После этого вечера я долго не видел Сережу. Вскоре после праздников начались выпускные экзамены, а затем, ни Сережи, ни его родных в городе уже не было. Они переехали на лето в Крым.

Вскоре я был направлен в те места и по дороге решил навестить Сережу. В Крыму, я отправился к его родным. Ко мне навстречу вышел отец и на мой первый вопрос о сыне грустно покачал головой.

— Он не здоров, — сказал его отец, — чахнет с прошлого Рождества. Это странный, очень странный случай. Взгляните на него сами, ваше посещение, быть может, развлечет его.

Я нашел Сережу в его комнате, на диване. Вокруг него валялись книги, а над самой головой висела на гвоздике скрипка. Мальчик обрадовался мне и, когда узнал, что я думаю пробыть в Крыму несколько дней, заметно оживился, и мягкая, нежная улыбка заиграла на его личике. Сережа весь, казалось, преобразился, говорил без умолку. Вдруг он схватил меня за руку, привлек к себе и спросил шепотом:

— Доктор, вы не будете смеяться надо мною, если я что-то скажу вам?

— Нет, милый, — ответил я.

— Вы помните эту скрипку? — продолжал он, указывая на стену. — Несколько недель после Рождества я лежал в постели, как вдруг скрипка, висевшая над моей головой на стене, стала издавать сначала тихие, а потом все более громкие звуки, которые вскоре перешли в какую-то чудную мелодию, наполнившую всю комнату. После полуночи эта мелодия заново повторилась. Эти мягкие, ласкающие звуки словно звали, манили куда-то. На следующий день я никому не сказал ни слова о случившемся, но с тех пор чудная мелодия не дает мне покоя. Но, доктор, — прибавил мальчик, глядя на меня с беспокойством, — никто, кроме, меня, кажется, не слышит звуков скрипки.

Я в этом был совершенно уверен и спросил его, слышал ли он ее днем.

— Да, по два раза в день скрипка играет очень громко и сердито, будто хочет отвлечь меня от чтения.

Я старался объяснить ему, что его нервы от слабости напряжены, поэтому ему слышатся звуки скрипки. Он выслушал меня недоверчиво, с грустной улыбкой, а потом сказал:

— Знаете, что, доктор, мне кажется, следует начать заниматься музыкой. Мне все говорят, что у меня блестящие способности.

— Что же, попробуйте. У вас отличный слух, вы очень впечатлительны, из вас со временем может выити хороший скрипач.

— Вы так думаете? — оживленно заговорил мальчик, крепко сжимая мою руку и глядя на меня глазами, полными благодарности и счастья. — Только знаете что, доктор? Отец против этого. Я несколько раз обращался к нему с просьбой, чтобы он пригласил учителя музыки, но он слышать не хочет об этом. Уговорите его.

Я обещал сделать это, и мы на этом расстались. Вернувшись в кабинет профессора, я высказал ему свое мнение и передал просьбу сына.

— Ему просто нужны воздух, движение и практическая деятельность, — ответил отец, — занятия музыкой не излечат его.

Я передал все это Сереже. Его личико стало еще более печальным, он отвернулся к стене, тяжело вздохнул, и я заметил, как на его ресницах задрожали слезы. Через пять дней я расстался с ним и потерял его из вида на несколько лет.

Доктор снова остановился. Дети сидели молча, не шевелясь. Даже Миша отошел от двери и сидел уже на диване, в двух шагах от Кости, со снисходительной улыбкой наблюдая, как тот гладил саблю. Доктор, улыбнулся и продолжал:

— Прошло много лет. Я до того увлекся службой, что совершенно забыл о своем маленьком друге. В начале этого года я случайно попал в Петербург, и опять встретил его. Как-то вечером я просматривал афиши, и мое внимание привлекло объявление о концерте. Мне бросилась в глаза фамилия исполнителя. Я прочел имя Сережи. Мысль, что Сережа скрипач, что сегодня, быть может, его дебют, поразила меня. Я отправился за билетом. Так как было еще очень рано, я решил навестить Сережу до концерта. В кассе мне сообщили его адрес, и вскоре я обнимал Сережу, возмужавшего, совсем не похожего на того маленького, худенького мальчика, каким я его знал. Передо мной стоял стройный, красивый юноша во фраке, ловко обхватывавшем его фигуру. Когда первое волнение улеглось, он меня усадил на диван рядом с собой. Я просил его рассказать все, что случилось с ним за эти годы, и вот что он мне поведал:

— После вашего отъезда из Крыма, я тайком от отца начал заниматься игрой на скрипке. Очень скоро я так привязался, так полюбил ее, что проводил с ней целые дни. Сначала я только извлекал из нее разные звуки, но мало-помалу научился наигрывать песенки, которыми не так давно убаюкивала меня моя мать. Потом, я стал играть мелодии своего собственного сочинения, а старые украшал различными вариациями. Переехав с наступлением осени в город, я уже играл настолько хорошо, что обратил на себя внимание одного музыканта, который и начал давать мне уроки без всякой платы. Отец ничего не знал об этом. Так прошло два года. Меня все более и более тянуло в консерваторию, так как я чувствовал, что без нее из меня ничего не выйдет, и только она даст полный расцвет моему дарованию. Мой учитель поддерживал меня в моем желании, но отец по-прежнему и слышать не хотел об этом. Я решил оставить родной город и отправиться в Петербург. Все мне говорило, что там я добьюсь того, о чем думал в тиши ночной, поверяя милой скрипке и далеким звездам свои мечты и надежды. Наконец, меня поддерживала вера в мое призвание, и вот, в один прекрасный день, я пешком отправился в Петербург.

— Как, пешком?! — воскликнул я.

— Да, пешком, — с мягкой улыбкой ответил Сережа, — с полутора рублями в кармане. Конечно, с такими средствами пройти тысячекилометровое расстояние трудновато, и на первый взгляд покажется невероятным, но на свете нет ничего невозможного, если есть силы и энергия, есть вера в себя. Вера — это успех, победа, это все. Сначала, пока у меня были деньги, мое путешествие было сносно. Но потом, когда деньги кончились, приходилось в иных местах засиживаться по неделе и больше, чтобы добыть себе трудом денег на пропитание. В Петербурге, благодаря участию добрых людей, поступил в консерваторию. Мои познания обратили на себя внимание профессоров, которые пророчили мне блестящую будущность. Я первым кончил курс, пробыл два года за границей, где завершил свое музыкальное образование, и сегодня в первый раз выступаю перед столичной публикой.

— И не трусите? — спросил я.

— О, нисколько! — возразил Сережа. — Помните, я вам говорил о звуках, которые издавала скрипка. Они точно манили меня за собой. Я послушался и пошел за ними.

Сегодня точно так же эти звуки поведут за собой публику, они покорят ее. Это будет успех.

Часы показывали семь, и мы отправились. У подъезда театра мы расстались. Сережа прошел в комнату для артистов, а я вошел в зал. Ярко освещенный, переполненный зрителями, шумно занимавшими свои места, он был наряден. На обтянутой красным сукном эстраде уже находились музыканты, настраивавшие свои инструменты. Дав утихнуть немного залу, дирижер ударил палочкой по пюпитру, и концерт начался. Довольно равнодушно отнеслась публика к увертюре, исполненной оркестром. Публику интересовал молодой скрипач. Имя Сережи было у всех на устах, и все с нетерпением ожидали его появления. После короткого антракта портьера раздвинулась и на эстраде появился Сережа. Поклонившись публике, он вынул из кармана платок, спокойно вытер им шейку скрипки и, дав знать легким наклоном головы дирижеру, что он готов, начал играть. Тихо плача, запела скрипка. Она говорила о том, что не в силах выразить человеческое слово, о том, что живет глубоко в затаенном уголке души, она говорила о милом потерянном прошлом, о детском невинном счастье. Но все шире и шире разливались звуки, они росли, усиливались с каждой секундой, в них появилось раздражение, упрек. Будто чья-то страдающая душа выплакивала свое горе, потом тихий покорный плач превратился в мощный океанский рокот и могучими волнами звуков затопил зал. После бравурного марша, вновь послышался плач и оборвался моментально. Молодой виртуоз опустил скрипку. Несколько секунд странная тишина царила в зале, точно публике не хотелось просыпаться от очарования. И вдруг, как бы сговорившись, в одно мгновение, зал загремел рукоплесканиями.

В живописной провинции Дофинэ, там, где гордые Альпы высоко возносятся к небу белоснежными вершинами, у самого входа в ущелье есть узкая прохладная долина. В глубине ее протекает ручей, превращающийся весной в бурный и шумный поток. Здесь скромно приютилась маленькая деревенька Тренни. В старинные времена в этой деревне жило лишь несколько семейств бедных пастухов. Живший в соседнем замке на вершине высокого холма священник каждое воскресенье спускался вниз, в маленькую деревенскую церковь, чтобы отслужить обедню и читать Евангелие.

У этого священника была добрая и кроткая душа. Как детей, любил он своих прихожан. Он часто читал им различные места из Священного Писания и знакомил их с библейской историей. И так как они особенно любили историю Иисуса-младенца, то он чаще всего читал им Евангелие от Матфея: «Когда же Иисус родился в Вифлееме Иудейском, во дни царя Ирода, пришли в Иерусалим волхвы с Востока и говорят: — Где родившейся Царь Иудейский? Ибо мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему.

Увидев же звезду, они возрадовались радостью весьма великою и, войдя в дом, увидели Младенца с Мариею, Матерью Его; и, пав, поклонились Ему; и, открыв сокровища свои, принесли Ему дары: золото, ладан и смирну…»

Джеджи — маленький пастух — запомнил эти слова. Глубоко запали они в его душу, и каждый раз, возвращаясь домой со своим стадом и видя, как одна за другою зажигаются на небе звезды, он искал между ними ту, которая вела волхвов. Ведь найти ее было совсем нетрудно, — так думалось бедному мальчику. Она должна быть самою большою, самою блестящею, и он отличит ее из тысячи. Но, как ни напрягал он свое зрение, подолгу ожидая этой прекрасной звезды, она не появлялась на небе.

Вернувшись однажды домой поздно вечером, после нескольких часов напрасного ожидания, Джеджи решил в первое же воскресенье спросить у священника, появляется ли эта звезда когда-нибудь на небе? Священник ему сказал, что звезда давно погасла и никогда-никогда уже более не появлялась с тех самых пор, как люди распяли Христа.

Тогда мальчик спросил:

— Что такое восток?

— Это то место, дитя мое, где восходит солнце.

Личико мальчика озарилось радостною улыбкой, и он живо воскликнул:

— Значит, это там, где стоит замок Оптевоц, у входа в долину?

— Да, это там…

— Я часто вижу, как солнце восходит там. Мои овцы любят щипать траву, растущую у пруда возле замка, и чаще всего выбирают это место. Когда солнце показывается из-за Альп, они делаются совсем розовые и даже пруд сверкает, точно золотой. Ах, это так красиво.

И с этих пор маленький пастух стал еще чаще водить свое стадо к замку Оптевоц и, возвращаясь вечером домой, беспрестанно оборачивался, в надежде, что высоко на небе, покажется звезда, приведшая волхвов к Младенцу Иисусу.

Наступила зима, одев снежным покровом землю. Стада нельзя уже было выгонять на пастбище, и Джеджи целыми днями сидел дома. Было очень холодно. Горный ручей не замерз, но разлился, так что переход по ущелью сделался затруднительным. Бедные жители Тренни питались одними печеными каштанами, остававшимися от осеннего сбора, и со страхом видели, как с каждым днем уменьшались запасы валежника, набранного в лесу.

Но маленький Джеджи был ловок и бесстрашен. Легко и свободно карабкался он по ответным кручам, собирая сучья, сломанные порывами ветра. Но зато каждый день он возвращался домой, радостный, с полною охапкой валежника в руках, — и, думая о веселом огне у которого вечером соберется семья, он забывал об опасностях.

Однажды, накануне Рождества, собирая хворост дольше обыкновенного, Джеджи немного запоздал и возвращался домой, с трудом отыскивая дорогу. С каждым шагом он спрашивал себя, не заблудился ли и не упадет ли сейчас в бездну? Он поднял голову, чтобы по знакомым очертаниям вершин узнать, в каком именно месте находится, и вдруг радостно воскликнул:

— Звезда!

Да, это была она, та самая звезда, которую ему так хотелось увидеть. Прекрасная, ослепительно-лучезарная, она горела в темноголубом небе, затмевая своим блеском остальные звезды. Роняя валежник, Джеджи быстро пошел вперед, устремив глаза на небо, туда, где явилась чудная звезда. Он шел вперед, и звезда ни на одну минуту не покидала его. Шла ли тропинка прямо, извивалась ли она в крутых поворотах, — звезда была постоянно перед ним, все такая же лучезарная и прекрасная.

И когда наконец после продолжительного подъема, он взобрался на гору, новое величественное зрелище еще более поразило его. Замок Оптевоц, ярко освещенный, возвышался за прудом.

Тихо подошел Джеджи к замку. Мост был опущен. Он толкнул обитую железом тяжелую дверь, и она бесшумно отворилась.

В громадных сенях горели факелы, а на каменной лестнице с каменными перилами стояли через каждые три ступени стражники с алебардами в руках. Не останавливаясь на пороге, маленький пастух начал подниматься по лестнице вверх. Достигнув последней ступени, он прошел через ряд полутемных комнат и вошел в громадный зал, освещенный сотнями люстр.

Джеджи остановился, потому что звезда, указывавшая до сих пор путь, сияла теперь на вершине елки, занимавшей середину комнаты.

Ах, что это была за прекрасная елка! Бедный маленький Джеджи никогда еще не видел такой. Вся она была увешена разноцветными фонариками, драгоценными безделушками, великолепными игрушками и картинками. Под елкой были сооружены ясли, в корзине, наполненной шелковистою ватой, маленький ребенок, весь в белом одеянии, улыбался молодой прекрасной женщине, с добрым, ангельским лицом. За нею старик, с длинною седою бородою, ниспадавшею до пояса, стоял на коленях и читал молитву. Бык и осел, в натуральную величину, выточенные из дерева и раскрашенные красками, стояли у колыбели и, казалось, оберегали младенца. В громадном камине, занимавшем почти половину стены, горели громадные дубовые стволы.

Дети, стоя и сидя вокруг елки, смотрели на нее с восторгом. Их матери — все благородные дамы в бархате и шелку — любовались своими детьми и радовались. Знатные и могущественные рыцари, суровые лица и нравы которых заставляли трепетать все окрестные селения, улыбались теперь так же нежно и кротко, как священник, только что освятивший елку и ясли. Через открытые настежь двери в соседней зале был виден роскошно сервированный стол, вокруг которого суетились слуги.

Джеджи переступил порог, говор и смех, царившие до этого в комнате, умолкли: как мог этот ребенок в убогой одежде, бедняк, весь покрытый инеем, с посохом в руке, пробраться в покои замка?

Оглянувшись, Джеджи пошел прямо к дереву и склонился перед яслями. Его губы тихо шептали молитву «Отче наш», единственную, которую он знал и которой научил его добрый священник. Потом он поднялся и, окинув взглядом всех находившихся в зале, заговорил. Слова слетали с его губ без малейшего усилия. И в то время, когда он говорил, совершилось настоящее чудо: звезда, спустившись с вершины елки, остановилась неподвижно над его головой, и на ее золотом фоне он стоял — прекрасный и чистый, как византийская икона. И все свечи в люстрах и на громадной елке вдруг побледнели рядом с ярким светом, разлившимся вокруг маленького пастуха.

* * *

Джеджи говорил:

— Вы сильны и богаты; у вас тысячи слуг. Вы сжигаете целые леса в ваших каминах, и все, что производит земля, — на ваших столах. Мы, дети бедняков, зябнем и голодаем. Чтобы согреться, мы должны довольствоваться лишь валежником, который с трудом собираем по дорогам, занесенным снегом и покрытым льдом. И мы работаем в поте лица, чтобы добыть себе самое скромное пропитание. А ведь мы такие же, как и вы, дети Бога. Маленький Иисус, лежащий в яслях, подтвердит вам, что Он пришел на землю, чтобы освободить бедных и слабых. Мы не хотим ни богатых одежд, ни вкусных яств. Ничего этого нам не надо. Мы хотим только, чтобы наши престарелые родители не мерзли в убогих хижинах, продуваемых насквозь ветром. Мы хотим, чтобы голод не истощал наше тело, делая его неспособным к работе.

Принесли вы в дар Иисусу Младенцу гостинцы, подвешенные на ветках этой елки, как волхвы принесли Ему свое золото, ладан и смирну. А для того, чтобы Он милостиво принял ваши дары, скажите Ему, что вы будете помогать тем, у которых ничего нет, что вы, как братьев будете любить тех, которые теперь бедны, но на небе будут ближе всех к Господу Богу.

И по мере того, как Джеджи говорил, казалось, что он постепенно поднимался, окруженный туманом, и все: дети, дамы, рыцари, упав на колени, горячо молились.

Потом старейший из дома Оптевоц, старик с седою бородой, сказал:

— Пускай мои слуги идут по деревням и селам на десять миль в окружности и соберут всех детей бедных. Мы же будем молиться до тех пор, пока они не вернутся. А когда они придут, мы их посадим за стол, приготовленный для нас, и будем им служить.

И, преклоняясь перед маленьким Джеджи, он продолжал:

— Кто бы ты ни был, дитя, ты займешь первое место за столом, и я — глава могущественного дома Оптевоц буду тебе прислуживать.

С тех давних пор каждый год накануне Рождества детей бедняков приглашают в Оптевоц, и, прежде чем раздавать подарки, прежде чем садиться за стол, кто-нибудь тотчас после молитвы рассказывал историю маленького альпийского пастуха, которого звезда с Востока привела в замок много-много лет тому назад.

В разоренной избушке, на самом краю большого губернского города, приютилась бедная вдовица с тремя небольшими ребятками. Самому старшему, Мише бьгло девять, младшему Грише — семь лет, а сестренке Наденьке бьгло всего четыре года. И вот с тремя своими детками перебивалась кое-как вдовица с помощью добрых людей.

Трудно ей жилось. Оставшись без мужа, она вот уже третий год перебивалась редкой работой: то поденщицей нанималась к господам, то брала белье стирать на дом, а когда и эта работа истощалась, скупала и продавала разный хлам. Тем и жила. Часто бывала бедная вдова в большой нужде, почти без куска хлеба, потому что силы у нее от природы были слабые, а когда приходится жить впроголодь, уже и вовсе сил не остается: таскаешь кое-как ноги, и за то спасибо!

И поел бы иногда, вот как поел бы, да как взглянешь на слабые детские ручонки, душа перевернется. Вот их три пары, ручонок этих, протягиваются за кусочком хлеба, невинные глазки смотрят с мольбой.

— Мама… Мамочка. Мне, мне кусочек.

И разделит бедная скудную краюху детям, оставив себе небольшой кусочек. Ничего что она голодна, лишь бы сыты были детки, ее радость, ее счастье. За них она жизнь готова отдать.

Между тем год за годом убегали, и бедная женщина чувствовала, как силы ее уменьшались. И часто тяжелая дума тоскливо сжимала сердце. Дума эта была о бедных детках:

«Умру, как они будут без меня? — размышляла с печалью бедная вдова, — кто приютит, кто приласкает бедных сироток? Кому нужны они будут? Несчастные детки, сколько у них горя впереди. Боже, мой, Боже! На Тебя одного надежда. Не оставь убогих твоих».

И горячо молилась бедная вдовица перед святою иконою, и с покорностью воле Божией готовилась принять близкую беду, которую чувствовала она сердцем: свою близкую болезнь и смерть.

Но внезапно разразилось над бедной хижиной несчастье, которого вдова и вовсе не ждала. Часто случаются беды и напасти с нами, и мы уже готовы роптать на Бога, не понимая своим бедным земным умом, что часто беды и напасти эти приводят к духовной пользе. Так было и с вдовой.

* * *

Случилось это поздней осенью. Однажды вдове посчастливилось. Она получила сразу несколько рублей за свою работу, и обрадованная, принесла домой целый узел покупок. Дети облепили ее. Она достала из узла большой кусок белого хлеба, при виде которого Миша и Гриша в восторге запрыгали по комнате, а Наденька протянула обе ручонки и запищала:

— Мамочка… кусочек!

— Погоди, погоди, дочка. С чайком.

Но Наденька не хотела ждать, ей сейчас хотелось заполучить «редкого гостинца». Но восторга детей не было пределов, когда из узла посыпались грошовые пряники, леденцы и конфеты. Между тем вдова разожгла самовар, покрыла беленькой холстинкой старый колченогий стол, собрала на нем прибор для чая, разложила гостинцы, и когда самовар запел, зашумел, она заварила чай и сказала:

— Ну, миленькие, помолитесь Боженьке и давайте чай пить.

Детки встали с благоговением перед святой иконой, сиявшей в темном углу своей ярко вычищенной ризой, и стали повторять за матерью слова святой молитвы. Потом вся семья чинно уселась за стол, и в бедной хижине началось небывалое угощение.

— Кушайте, кушайте, детки, — говорила вдова, — нынче нам Боженька послал всего вдоволь.

— Разве тебе Боженька дал все это, мамочка? — спрашивал Миша.

— Да, милый…

— Как же Он тебе дал это?

— Помолишься ему усердно со слезами, вот он и посылает, посылает невидимо через добрых людей. Найдется добрый человек — работу тебе даст хорошую, в беде тебе поможет, в несчастий выручит. И все это — от Бога. Молись Ему усердно, Мишенька…

Задумался Миша над словами матери и обещал в душе молиться усердно.

* * *

Еще детки не напились чаю и не съели лакомства, как хлопнула калитка, распахнулась дверь и вошли полицейские с понятыми.

— Здесь Анна Иванова живет? — спрашивают.

Вдова обомлела.

— Здесь, — говорит, — Я это.

— Была ты сегодня у купчихи Ивановой?

— Как же, была, должок получила.

— Вот что, родная, признавайся: ты у Ивановой золотое кольцо и брошку украла?

Вдова затряслась при этих словах.

— Владычице Матушка! — завопила она. — Сроду я чужих вещей не брала, как это можно?

Тут полиция принялась за обыск: все скудное добришко перевернули вверх дном, перетрясли, в каждую щелочку заглянули. Вдова ничего не видела от слез и причитаний. Ребятишки, ничего не понимая, жались к ней, как птенчики в бурю жмутся под крылышко своей матери. Кончили полицейские обыск и сказали:

— Ну, родная, пойдем с нами.

— Отцы родные! — завопила вдова, — Как я моих деток брошу? Ничего я у купчихи не брала, вот икону святую сниму!

— Не надо нам иконы, мы тебе и так верим, да нам нельзя: купчиха тебя обвиняет. Вот в участке дело разберут, — не виновата окажешься, так тебя и отпустят.

Долго плакала бедная женщина. Наконец, понимая бесполезность своих причитаний, собралась она, перекрестила и поцеловала своих деток и сказала уходя:

— Мишенька, сыночек мой. Ты у меня умный. Смотри за детками, на тебя их оставляю. Попроси соседку, она вам печку утром истопит. Да молись усердно Господу Батюшке, Он Милосердный не покинет в беде сироток.

Детки плакали, цеплялись за подол своей матери слабыми ручками. Только Миша один был бледен и серьезен.

* * *

Нахлынула беда на убогую хижину. Уже три дня прошло с тех пор, как увели вдову, и детки все время оставались одни. Два первых дня сердобольная соседка приходила к ним утром. Она топила печь, поила их чаем, плакала над ними, но на третий день соседке пришлось уехать в деревню, и детки остались одни.

В этот день Миша старательно обыскал все ящики и полочки, но нашел только вчерашнюю краюху хлеба и старую луковицу. Все это он разделил между Наденькой и Гришей, когда те стали плакать и просить есть, а себе самоотверженный мальчик не оставил ничего: он помнил слова матери и считал себя единственным покровителем ребяток.

Пока Наденька и Гриша доедали последний кусок хлеба, Миша погрузился в глубокую думу. Хлеба не было больше ни крошки. Как быть? Что предпринять? О себе он не думал. А вот Наденька, Гриша. Они, бедняжки, давно уже не ели вволю, — без пищи им и дня не прожить. Вдруг Мишу осенила счастливая мысль: «Маменька говорила, что Боженька посылает все, что только надобно человеку, если у Него усердно попросить. Чего же лучше, как у Боженьки хлебца попросить?» Тогда Миша подошел к иконе и посмотрел в лампаду: — есть ли там масло. Масла немного было. Миша зажег лампаду, потом встал перед иконою на колени и со слезами усердно стал просить Господа о помощи. Его молитва была несложна: «Господи, пошли нам хлебца. Нам негде взять. Пошли сироткам хлебца, Господи!» И по худому личику Миши текли слезы. Долго он молился и ждал в сердечной простоте, что вот-вот отворится дверь и явится все необходимое. Но ничего не явилось, а маленькое сердечко начало наполняться отчаянием.

Но вдруг Мише пришла в голову наивная мысль, что, быть может, Бог не слышит его. Он вспомнил, что далеким людям, живущим в другом городе, посылают письма. Вспомнив это, Миша встрепенулся. Снова надежда загорелась в его маленьком сердце. Он решился написать письмо Боту. Отыскал в мамином сундуке старый, пожелтевший конверт и клочок бумаги. На этом клочке он стал выводить карандашом еле понятные каракули, которым он научился сам. Однако, когда он написал, можно было разобрать следующие слова:

«Боженька! Маменьку у нас взяли, остался у нас один Ты! Нынче мы весь день голодные! Пошли нам хлебца, Боженька, пока наша маменька вернется!» Написавши так, запечатал Миша письмо в конверт и на конверте написал: «Боженьке». Гриша и Наденька с любопытством наблюдали за работой брата.

— Я ухожу, — сказал им Миша, — сидите без меня смирно, скоро у нас будет хлеба вволю!

* * *

Вышел Миша на улицу и направился к тому месту, где висел зеленый почтовый ящик. Ящик этот висел на большой и людной улице. Подойдя к ящику, Миша захотел опустить письмо, — но ящик был высоко, и Миша никак не мог достать до отверстия: он, то становился на цыпочки, то подпрыгивал, то с соседнего крыльца старался достать ящик, но из всех его стараний ничего не выходило.

— Зачем ты шалишь тут, мальчик? — спросил вдруг Мишу ласковый, но серьезный голос.

Миша оглянулся и увидел старичка-священника, который остановился и с любопытством наблюдал за мальчиком. Миша отвечал сквозь слезы:

— Мне надо опустить письмо, а я не моту.

— Письмо? Ну, дай я опущу его. Священник взял письмо и хотел опустить его в ящик. Но вдруг он заметил, что нет марки.

— Мальчик, — сказал он, — ведь на твоем письме нет марки.

— Марки? — печально повторил Миша.

Тут священнику бросился в глаза адрес на письме: «Боженьке».

— Это что такое? — изумился священник, — Что это? Куда это письмо?

— Я это написал Боженьке, — ответил Миша, заливаясь вдруг слезами, — Мы сегодня ничего не ели, а маменьку у нас увели. Я у Боженьки хлебца прошу. Боженька даст.

Задумался и прослезился священник. Затем взял Мишу за руку и сказал:

— Пойдем к тебе.

По дороге священник купил хлеба, сушек, чая, и, когда они пришли в хижину вдовы, Наденька и Гриша захлопали в ладоши и запрыгали от радости, увидавши хлеб.

«Бедные детки», — думал священник.

Он ушел только тогда, когда накормил и напоил ребяток и нашел по соседству добрую женщину, которая согласилась на время ухаживать за ними. Уходя, он увел с собой и Мишу.

* * *

На другой день был праздник. После обедни священник, прежде чем подпустить к кресту, попросил прихожан послушать его. Долго и искренно говорил он о том, как крепка должна быть вера христианина, и в заключение рассказал трогательную историю Миши, который стоял все время около него. Прихожане плакали во время рассказа священника. Когда же священник предложил благодетелям помочь бедному сиротке и его семейству, то щедрые приношения в изобилии посыпались на церковную тарелку. Более двухсот рублей было собрано в пользу Миши. Так услышал Господь молитву Миши и послал ему «сторицей»!

Купчиха в тот момент была в церкви. До глубины души тронул ее рассказ священника, и она раскаялась в своем поспешном обвинении, поняв его неосновательность и свой грех перед Богом. Она отказалась от обвинения. Вдове была тотчас же, возвращена свобода, и купчиха, чтобы немного загладить свой поступок, послала в тот же вечер ей сто рублей.

Мишу священник попросил отдать в школу. Нельзя передать словами радости бедной матери. Она ни на минуту не сомневалась, что это им, сиротам, Бог помог. Бог их защитил. И она с горячими слезами благодарности и веры молилась Богу и заставляла молиться своих малюток.

Мирские не понимают пути юродивого, подвижники встречают с их стороны одни глумления и осуждения. Постараемся же поглубже вдуматься в сущность подвига юродства.

Антоний Алексеевич родился в бедном селении Задонского уезда, Клиновом, в семье крепостных — Алексея и Екатерины Монкиных.

Когда ему было семь лет, во время сильной бури, разразившейся над Клиновым, он пропал из родительского дома и был найден через три недели в поле у ручья, где он питался все это время росшим на берегу горохом. Когда его стали расспрашивать, зачем он скрылся, — он или молчал, или отвечал совсем невпопад. Так началась его жизнь юродивого, продолжавшаяся свыше ста лет.

Когда он повзрослел, отчим заставлял его обрабатывать землю, и за неумение жестоко бил его, а, когда мать Антония умерла, то и вовсе выгнал пасынка из дому, так что тот остался без крова. Его взял к себе его племянник. Антоний часто ходил в соседние села и деревни, иногда для молитвы на целый месяц уединялся в лесу, иногда ходил в Задонский монастырь.

Однажды ночью в лесу, он был окружен стаею волков, и, вынув из-за пазухи бывший там хлеб, стал спокойно кормить их. Но один волк бросился на него и искусал ему икру левой ноги. Добредя до дому, он спросил тряпку, насыпал на нее земли, привязал этот самодельный пластырь к ране, и рану затянуло, только на всю жизнь остался шрам.

Недоступная для людей духовная жизнь Антония Алексеевича, его невидные людям подвиги дали ему великие дары.

Антоний Алексеевич, каким знали его в последние десятилетия задонские богомольцы, был сгорбленный древний старик с выразительными чертами лица. Одевался в русский кафтан из толстого белого сукна, подпоясывался красным кушаком, носил на ногах суконные онучи и кожаные коты. Не раздеваясь и не разуваясь ни днем, ни ночью, он всегда раздавал встречным, вынимая из-за пазухи, — кому камень, кому огурец, кому хлеб. Равнодушный к деньгам, он не знал им цену. Однажды, отправившись покупать рукавицы, он отдал за них 28 рублей и, показывая их, радостно говорил:

— За серебряные-то.

Стремящийся к внутренней, душевной чистоте, Антоний Алексеевич не обращал внимания на внешность. Как-то он попросил одного дьячка подвезти его. Дьячок заметил у него на чекмене грязное пятно и мысленно осудил его нечистоплотность. В ту же минуту блаженный нагнулся к уху дьячка и тихо сказал ему:

— Пускай будет чекмень замаран, лишь бы не душа.

Летом Антония Алексеевича постоянно можно было встретить на монастырском дворе. Его всегда окружала тут толпа богомольцев, которые желали получить от него что-нибудь на благословение или слышать от него какое-нибудь слово.

Однажды шли на богомолье в Задонск две женщины. Одна из них считала себя великою грешницею, так как в ее жизни было одно большое греховное дело, преступная любовь. Другая же почитала себя за честную, хорошую, примерную женщину. Она жила в согласии с мужем; был у нее большой порок — суеверие, но это заблуждение нисколько не беспокоило ее.

— Вот, — говорила та, которая почитала себя грешницею, — идем мы ко святому месту, а как мне недостойной туда показаться? Ведь я в каком тяжком грехе. Молитва моя будет ли принята Богом?

— А за мною — так на совести ничего нет, — сказала другая. — Благодарю Бога, мне нечем себя особенно попрекнуть. Живу по закону, как следует, совесть моя спокойна.

Идет им навстречу Антоний Алексеевич.

— Здравствуйте, — говорит, — пойдите сюда. Я вот вам задам работу. Ты, грешница, найди мне большой камень — такой, какой поднять сил хватит, и принеси его ко мне.

А ты, праведница, тоже принеси мне камней, только мелких набери.

Женщины исполнили приказание старца. Одна положила свой большой, другая высыпала из мешка свои мелкие к его ногам.

— Хорошо, — сказал старец. — Теперь сделайте вот что. Вернитесь на те места, где вы взяли камни, и положите их так, чтобы каждый остался на том самом месте, на каком прежде лежал.

Женщина, которая принесла большой камень, легко нашла то место. Но совсем не то пришлось делать другой. А другая, конечно, забыла все те места, где они лежали, и тщетно ходила, присматриваясь, нет ли каких следов, по которым бы она могла узнать, откуда взяла их. Ничего не сделав, она с тем же полным мешком вернулась к старцу, между тем как другая женщина уже давно стояла спокойно пред ним.

— Все места растеряла, ни одного не могла положить на свое место, — сказала смущенная женщина юродивому.

— Ну, послушай меня теперь, — сказал старец. — Вы шли сюда и говорили о своей жизни. Та осуждала себя и каялась, а ты хвалила себя и превозносилась. А обе вы одинаково грешили, обе набрали равный груз грехов. Бывает даже, что человек, сделавший один большой грех, не так обременен нечистотою греховною, как тот, который не совершал тяжких падений, но постоянно грешит мелкими проступками. Вот большой и тяжелый камень эта женщина подняла, принесла ко мне и, запомнив, откуда его взяла, могла положить его на место: так бывает и с большим грехом. Такой грех сильно тяготит душу совестливого человека и не дает душе покоя. Человек кается, постоянно скорбит, что не сумел побороть искушения, сознание греховности глубоко смиряет его, и он может тогда сказать с царем Давидом: «Беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть выну». И, быть может, когда грех давно разрешен милосердым Богом, человек продолжает оплакивать его и нести укоры людей.

Не так бывает с мелкими грехами: человек постоянно грешит, но часто и не хочет понять, как дурно он поступает, а между тем эти, неважные по его мнению, поступки образуют греховную привычку. Все меньше и меньше человек видит свои ошибки и живет среди мелких, но нераскаянных и закоренелых грехов, не сознавая своего недостоинства, уверенный в своей правоте, и осуждает других, хотя и тяжко согрешивших, но кающихся грешников. Так и вы, — обратился старец к женщинам. Она совершила в своей жизни большой грех и, идя сюда, каялась, как кается всю свою жизнь. Как тяжелый камень, висит он у нее на шее: она помнит, когда приняла на себя эту ношу и с ужасом вспоминает и проклинает место греха. Видя такое смиренное покаяние, Господь помилует ее и простит ей этот грех. А ты, — обратился он к женщине, считавшей себя чистою, — не имела в жизни таких падений. Но ты не лучше ее, — она, раз поддавшись греху, теперь строго оберегает себя, а ты, точно не боясь согрешить, живешь в небрежении. А сколько у тебя мелких грехов — и не счесть. Принимая на себя тот суд, который принадлежит одному Богу, ты судишь и рядишь людей: тот не гож, другой еще хуже, третий не ладен. Как делают язычники, ты предаешься глупым гаданиям. Упадет у тебя со стола нож, ты кричишь: гости едут! Верно, едут на твой крик гости. Да какие? Враги, дьявол к тебе едет. Не так, родная, надо жить. Натворишь ты за день грехов, которых по гордости и за грехи не считаешь, и до ночи их забудешь. Не перечесть всех твоих грехов, и, заставь тебя теперь припоминать, объяснять, чем грешна, так их у тебя так много, что и сама не упомнишь, как и когда грешила. И тянут они тебя к низу не менее грузно, как тяжесть одного смертного греха. Все мы грешны, все окаянны. Все погибнем, если не помилует нас неизреченное милосердие Божие.

Конечно, такое наставление произвело благотворное действие на обеих женщин: смягчило горечь раскаяния одной и смирило другую.

Шла к святителю Тихону на богомолье одна женщина, гонимая свекровью. Невзлюбила ее свекровь, гнала, унижала, томила работой и постоянно укоряла, так что ей житья не было. Нрава была она кроткого, тихого, никому не перечила, все сносила, только иногда украдкой плакала.

Идут себе богомольцы медленным шагом, и сзади всех понуро бредет молодая женщина. Идет она и видит вдруг: лежат на земле четки. Она их подняла. Стали путники подходить к городу, выходит им навстречу Антоний Алексеевич и говорит этой женщине:

— Тебе, смиренная раба Божия, святитель Тихон четки послал. Ведь это из его раки четки, с его нетленных ручек.

И сама женщина, и ее спутницы были поражены словами старца и в смущении направились к монастырю.

Когда с трепетом подошли они к раке святителя, гробовой иеромонах спросил:

— Откуда у тебя эти четки?

Женщина рассказала, как нашла их на дороге и что ей говорил Антоний Алексеевич.

Для проверки этого рассказа иноки подняли пелену с мощей и, действительно, тех четок, которые лежали раньше на руках не было. Тогда поняли, что святитель чудным образом послал утешение женщине, которая ни от кого в жизни не видала добра, и вместе с тем вразумил тех, кто особенно ее преследовал.

Утешенная женщина отдала четки, и после горячей молитвы святителю, успокоенная и облегченная душой, вернулась домой.

Вообще же обыкновенно Антоний Алексеевич говорил коротко, и каждому именно то, что нужно.

Часто находился он как бы в неземном настроении духа, был необыкновенно кроток, послушен и обходителен.

— Сударик мой, — с теплою ласкою говорил он обыкновенно людям, приходившим к нему с горем: — я ничего: — так Бог дал; знать, так мать тебе обрекала.

И от этих простых слов становилось легко и отрадно на сердце. То было действие посланного ему дара утешения.

Но были времена, когда его видали беспокойным, несговорчивым, даже грозным. Видно было, что он вел тогда борьбу с духами злобы. И тогда ночи проводил он без сна, целые недели без пищи и питья. Он с длинною палкой в руках ходил или бегал по монастырю, точно выгоняя кого-то, с криком:

— Эк их нашло сколько!

В такое время сверкающий как молния взор его проникал в душу, и он беспощадно обличал людей, не разбирая ни звания, ни положения.

В один из ноябрьских дней Антоний Алексеевич в самом тревожном состоянии духа бегал по монастырю и пел: «Вечная память», а к полудню посреди монастырского двора стал слезно молиться, произнося: «Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего!» Когда после трапезы у него спросили, о ком он молится, он ответил:

— Как же не петь, братцы, вечную память. Ведь в Таганроге к морю-то упал большой столп.

Через некоторое время пришло известие, что в Таганроге скончался Император Александр I.

За несколько лет до открытия мощей святителя Тихона, говоря с одним монахом, Антоний Алексеевич, изменившись вдруг в лице, громко воскликнул:

— Сколько народу-то идет. Видимо-невидимо! Один только Господь это знает и моя душенька.

На вопрос монаха, куда этот народ идет, отвечал:

— К Оське в яму.

Ямою он называл пещеру, где лежал святитель Тихон до прославления, а Оською — иеромонаха Иринея, около 50-ти лет служившего при гробе святителя.

Один чиновник из министерства был оклеветан и лишен должности. Ездил он оправдаться в Петербург, но бесплодно. С горя он запил. Однажды мимо его дома проходит Антоний Алексеевич и говорит:

— Полно тебе бражничать! берись-ка за дело. Бог о тебе не забыл.

На следующий день чиновник получил бумагу, утверждавшую его в его прежней должности.

Приехал в Задонск, еще до прославления святителя Тихона, один мирянин. Когда он выходил из пещеры святителя, к нему подошел неизвестный тогда посетителю Антоний Алексеевич и строго сказал ему:

— Давно, давно тебе пора прийти сюда. Я все тебя ждал!

На вопрос, кто он, Антоний Алексеевич сказал:

— Незачем тебе этого знать. Но я знал тебя, когда ты жил еще на севере в большом каменном доме. Ты тогда дал обещание прийти сюда. С тех пор я все ждал тебя.

Поразило посетителя это слово. Действительно, когда он учился в Петербурге в кадетском корпусе, он, чувствуя тщету мира, дал себе слово стать монахом. Но впоследствии обстоятельства задержали исполнение его намерения. Под влиянием слов Антония Алексеевича он немедленно просил настоятеля принять его в число братии. Впоследствии он сам стал истинным подвижником. Его имя — о. Нафанаил.

Был у старца дар исцеления. Один монах ужасно страдал от нарывов на спине и думал даже оставить свое послушание. Чувствуя его мысль, Антоний Алексеевич сказал ему:

— Куда ты думаешь от меня бежать, Николашка, — и затем стал молиться, приговаривая: — Помилуй, Господи, Николашку, — после трех молитв этих нарывы прорвались, и боль исчезла.

Другому молодому послушнику боль в груди мешала петь на клиросе. Старец велел потереть грудь снегом и продолжать петь на клиросе. Грудная боль прекратилась навсегда.

Когда блаженный хотел видеть свое родное село Клиновое, он начинал заочно призывать своего правнука Ивана. На другой же день к вечеру являлся в монастырь правнук и объяснял:

— Вчера напала на меня такая тоска по дедушке, что рад бы хоть пешком идти к нему.

За год до кончины блаженный пришел в Задонск в дом, купленный незадолго до того помещицею Демидовой, и сказал ей:

— Я к вам, так Бог велел.

— Мама, — говорил он, заболев, г-же Демидовой, — пора мне умереть: похорони меня. Похорони меня во спасение души в монастыре и заплати за меня пять рублей.

Когда та сказала себе, что едва ли можно схоронить за эти деньги, он, догадываясь о ее мысли, прибавил:

— Ну, пятьсот отдай. Хотя у тебя и был ныне недород хлеба, да зато у меня его много. Вот, даст Бог, я перейду, тогда и тебя возьму к себе, мама. Да сшей мне новый белый кафтан, нижнее белье и купи новый кушак.

За две недели до Покрова он стал говорить ей:

— Мама, пеки блины в субботу под Покров.

И в ту самую субботу, 29 сентября 1851 года, он тихо почил на 120-м году земной жизни.

Стали сходиться к его гробу и служить по нему панихиды. Его похоронили в усыпальнице, где покоятся другие праведники.

В Новгороде в XIV веке жил Николай, Христа ради юродивый. Он с юности ходил в храмы, полюбил молитву и пост. Видя его добродетельную жизнь, люди начали хвалить его. Тогда блаженный, испугавшись славы, стал юродствовать ради Господа.

Однажды один богатый вельможа устроил пир, на который позвал многих именитых новгородцев. Незадолго до этого он встретил на улице блаженного Николая. Глубоко уважая его за святую жизнь, вельможа пригласил юродивого к себе на обед. Блаженный Николай пришел, но случилось так, что именно в тот момент хозяина не оказалось дома.

Слуги, не знали, что он также приглашен на обед, и стали издеваться над ним. Они толкали его, били, насмехались над ним. Блаженный безропотно переносил все их оскорбления и смиренно ушел оттуда.

Наконец вельможа вернулся и настало время угощения. Он приказал слугам подать вино, мед и разные напитки. Слуги пошли в погреб, к бочкам, но с изумлением обнаружили, что те были совершенно пусты. В страхе они рассказали об этом вельможе. Он не знал, что ему делать, но вдруг вспомнил о блаженном Николае и спросил о нем слуг.

Они признались, как жестоко поступили с ним. Тогда хозяин послал других слуг, чтобы они разыскали юродивого и уговорили его вернуться.

Незлобивый блаженный опять пришел в дом вельможи. Хозяин с радостью встретил его на крыльце, поклонился ему до земли, посадил вместе со знатными гостями и во всеуслышание попросил прощения за обиду, нанесенную ему. Затем он попросил юродивого благословить вино. После этого бочки оказались наполненными вином, которое было лучше прежнего. Но рассказывать об этом блаженный запретил.

Одновременно с Николаем в Новгороде жил еще один юродивый — блаженный Феодор. Николай жил на Софийской стороне, а Феодор — на Торговой. Блаженные делали вид, что они непримиримые враги, стерегли друг друга на Волховском мосту, и когда кому-нибудь из них надо было переходить мост, то другой не пускал его на свою сторону. Так они обличали распри новгородцев, которые происходили главным образом на Волховском мосту.

Однажды один боярин пригласил Феодора к себе в дом, но блаженный долго отказывался, поскольку боярин жил на Софийской стороне, как бы во владениях блаженного Николая. Но в конце концов он уступил настойчивым просьбам боярина.

Как только Феодор появился на «вражеской» стороне, Николай сразу оказался рядом и начал его бить, упрекая Феодора в том, что тот появился в чужой части города. Блаженный бросился бежать, Николай — за ним. Они бежали по улицам, затем по городским огородам. Так они достигли Волхова. Блаженный Феодор бросился к реке и побежал по ней, как по суше.

Николай, чтобы не упустить противника без «отмщения», схватил попавшийся ему под руку кочан капусты и тоже кинулся в воду. Он также побежал по ней, как посуху. На середине реки, где проходила «граница» между «владениями» двух блаженных, Николай бросил в Феодора этим кочаном. Многие люди видели это чудо и с тех пор прозвали блаженного Николая Кочановым.

Тот, кто жаждет небесного венца, избегает земной славы. Так авва Леонтий прятал от мира Божию благодать, которой он сподобился за свои великие подвиги. Но трудно в мирской тьме утаить яркий пламень, горящий в душе праведника. Поэтому далеко разнеслась молва о его чудотворной силе, и к нему в келью стекались жаждущие исцеления недугов, облегчения скорбей.

В то время в Александрии жила женщина, страдающая раком. Вся ее грудь была покрыта огромной опухолью, с каждым днем болезнь становилась сильнее, и ее отказались лечить самые искусные врачи. Отчаявшись в исцелении человеческими силами, она решила просить авву Леонтия, чтобы он вымолил ей исцеление от Господа.

Расспросив людей, где живет чудотворец, она вышла из города и пошла вдоль морского берега. Наконец, она увидела старца, который ходил по мелководью, собирал выброшенные морем дрова и складывал на берегу.

Это и был авва Леонтий. Но женщина не знала его в лицо, поэтому приняла за простого городского жителя. Она спросила его, долго ли ей идти до кельи старца Леонтия? Он, стоя в воде и держа на плечах охапку мокрых поленьев, сказал:

— Тот, кого ты ищешь — обманщик.

Но женщина не придала значения грубому слову и объяснила, что страдает смертельной болезнью и надеется упросить старца помочь ей своими молитвами. Тогда Леонтий вышел из воды, бросил собранные дрова и сердито повторил:

— Говорю тебе, Леонтий обманщик, он не может исцелить тебя! Напрасно ты идешь к нему, тебе надо вернуться в город!

Но женщина твердо решила разыскать старца. Когда она отошла на несколько шагов, авва Леонтий увидел, что никакими словами не отнимет у нее надежду на исцеление, и крикнул вслед:

— Остановись!

Он подошел к ней и спросил про болезнь. Она рассказала. Леонтий немного помолчал, вознеся молитву к Богу, потом осенил грудь женщины крестным знамением и сказал:

— Господь исцеляет тебя, только Он один всесилен! Леонтий же сам ничего не может, он обманщик. Вот, теперь ты здорова, иди домой!

И опухоль сразу стала опадать. Женщина с радостью кинулась благодарить старца. А он опять вошел в воду и на все слова благодарности отвечал:

— Иди, иди, не мешай мне! Видишь — я занят делом!

Лишь вернувшись в город и рассказав о своем исцелении, женщина узнала, что это был авва Леонтий.

В другой раз к нему привели бесноватого, но старец даже не вышел из своей кельи, несмотря на мольбы о помощи родителей больного. Он говорил, что ничем не может ему помочь. Родители бесноватого не оставляли его в покое, и он сказал им:

— Я ничего не могу. Идите к авве Зенону, его молитвами поможет вам Господь!

И указал дорогу.

Авва Зенон вышел к бесноватому и, склонившись над ним, начал громко молить Бога о помощи.

Молитва стала теснить беса, тело больного сотрясалось в судорогах, и он хулил Бога, проклинал Его. Когда же бесу стало невмоготу и началось явное Божие заступничество, то устами больного бес сказал:

— Не ради тебя, Зенон, я покидаю это тело. И не твоими молитвами гонит меня Господь. Я слышу, как в своей келье молится авва Леонтий, как он поносит меня перед Богом, как терзает меня своей молитвой. Нет у меня сил оставаться здесь. Тебя бы я не послушал!

И больной сразу успокоился, бес покинул его.

Так все узнали, кто был истинным виновником исцеления, ведь сам авва Леонтий не хотел земной славы.

Есть святые, угодившие Богу не столько великими подвигами, сколько своей незлобивой простотой. Таким угодникам Божиим был Спиридон, епископ Тримифунтский.

Не обученный мирским наукам, постигший величие Создателя глубиной своего смирения и простоты, Спиридон в юности пас коз. И уже будучи епископом, он не оставлял привычного и любимого дела.

Многого достиг он перед Господом своей великой простотой. Святитель Спиридон был среди великих и богомудрых отцов на Первом Вселенском Соборе, участием в котором он принес большую пользу Православной Церкви, посрамив нечестивых ариан.

В то время, когда он был епископом Тримифунтским, на острове Кипр случился большой неурожай и голод. Особенно страдали бедняки, не имеющие средств, чтобы приобрести даже самое необходимое. Богачи же, пользуясь великим бедствием, дорого продавали припасы. Особой жадностью отличался один торговец. Из далеких стран на кораблях он привез на Кипр зерно и продавал его только за золото.

Однажды к нему пришел умирающий от голода бедняк, прося уступить хоть немного зерна, но торговец прогнал его. Тогда бедняк обратился за помощью к епископу Спиридону. И тот утешил его, пообещав, что на следующее утро богач сам будет просить бедняков брать у него зерно без всякой платы.

В ту же ночь неожиданно начался ливень, и потоки воды размыли житницы и амбары, а зерно было вынесено водой на улицу. Богач в отчаянии призывал всех помочь ему сохранить хоть часть зерна и за это в награду взять все, что размыл ливень. И бедняк помогал ему и запасся зерном, так что ему хватило этого до нового урожая.

Но торговец не вразумился этим несчастьем и в следующем неурожайном году опять поступил так же жестоко. И опять бедный крестьянин обратился к епископу Спиридону за помощью. Святитель дал ему золота в долг.

Когда крестьянин собрал урожай, он вернул епископу золото. Взяв его, святитель предложил земледельцу посмотреть, каким богатством тот пользовался. Он отвел его в свой виноградник. Когда золото положили на землю, то оно превратилось во множество змей, которые по слову святителя Спиридона расползлись по своим норам.

* * *

Однажды некий купец приобрел у святителя сто коз и, зная доверчивость епископа, заплатил только за девяносто девять. Когда же он стал отделять купленных коз от всего стада, то к нему подошли только девяносто девять, а сотая коза, плату за которую он утаил, не хотела идти. Святитель Спиридон понял, что купец нечестно рассчитался с ним за покупку, и устыдил его. Когда купец раскаялся в обмане и отдал недостающие деньги, коза сразу подбежала к нему.

* * *

У святителя была соседка по винограднику, Софрония. Ее муж был язычником. Однажды, по соседскому обычаю, она с мужем была в гостях у епископа. В это время приехал пастух с известием, что они потеряли всех коз. Но не успел он открыть рот, как Спиридон сказал ему:

— Не огорчайся, брат. Стадо уже найдено в дальней пещере!

И действительно, в это же время пришел другой пастух, который подтвердил, что козы нашлись.

Услышав это, язычник спросил, наверное, Спиридон обладает силой Бога?

— Не Бог я, но слуга Единого Бога, — ответил ему Спиридон и этим заставил его признать великую силу Творца и Вседержителя.

* * *

Когда святитель Спиридон ехал на Никейский Собор верхом на белом коне, слуга сопровождал его на вороном. Вечером они остановились ночевать в гостинице. Об этом узнали ариане и решили задержать епископа в дороге, чтобы он не смог выступить против них на Соборе. Они пробрались в конюшню и отрубили коням, на которых ехал Спиридон и его слуга, головы.

Увидев это, слуга прибежал к епископу и стал жаловаться на ариан. Святитель поспешил за ним в конюшню и приказал:

— Скорее приставь отрубленные головы к туловищам, и они будут живы!

Слуга бросился выполнять повеление епископа. Но в темноте он все перепутал и приставил белому коню черную голову, а черному — белую. Так и приехал святитель Спиридон в Никею на белом коне, у которого была черная голова.

* * *

Но самое большое доказательство того, насколько велик был Спиридон в очах Божиих, видно из его участия в Александрийском Соборе епископов.

Этот Собор был созван Александрийским патриархом, чтобы епископы могли совместными молитвами повергнуть в прах всех языческих идолов, находящихся в капищах. И действительно, по их молитвам многие идолы были повержены. Наконец остался лишь один, который противостоял всем молитвам Собора. В это время к берегу подошел корабль, на котором находился святитель Спиридон.

Когда корабль вошел в гавань, главный идол зашатался и рухнул со своего подножия. Увидев это, патриарх воскликнул:

— Друзья, это приближается Спиридон, епископ Тримифунтский!

В городе Катане, в Сицилии, был епископом святой Лев, чудотворец, благодетель сирот и нищих, победитель бесовской силы, пастырь Божий.

В этом же городе жил некий Илиодор. Раньше он был христианином, но потом тайно отрекся от Христа и стал служителем дьявола. Святитель Лев убеждал Илиодора отойти от злых дел и обратиться к Богу, но напрасно.

Илиодор был научен дьяволом, своим господином, творить различные чудеса, которые вводили в большой соблазн всех людей. Так, он неожиданно являл перед всеми реку посреди города, и люди разувались, чтобы перейти ее вброд. На самом же деле они стояли на сухой городской площади. Или превращал комок земли в золото, и многие начинали спор, когда находили его на своем пути: выясняли, кому золото будет принадлежать. Обычно такой спор заканчивался дракой. А когда кто-нибудь забирал себе это золото, то оно опять превращалось в комок земли. Илиодор совершал эти лжечудеса, стремясь смутить души христиан.

Наконец после многочисленных жалоб жителей Катаны его отвезли на суд в Царьград. Император Лев и его сын Константин Багрянородный, узнав о всех «чудесах» Илиодора-волхва, велели предать его смерти. Но в то время, когда произносили приговор, Илиодор вдруг стал невидим и с бесовской помощью оказался в Катане. Его опять схватили, заковали в тяжелые цепи и на корабле доставили в Царьград.

С большими трудностями его привели к месту казни. Когда же палач замахнулся и опустил меч, то оказалось, что он ударил по пустому месту, потому что Илиодор исчез с места казни и вновь очутился в Катане.

Тогда он начал больше прежнего издеваться над людьми и над христианской верой. Наконец он дошел до того, что осмелился во время церковной службы войти в храм, как добрый христианин, и тайно заняться там волшебством. В этот момент одни из молящихся стали топать ногами, другие замычали или начали блеять. Одни не смогли удержаться от громкого смеха, а другие впали в гнев и начали громко ругаться. Тогда Илиодор сказал, что сейчас он сделает так, что сам епископ Лев, священники и дьяконы, оставив службу Господню, начнут плясать и петь, как шуты!

Тогда епископ Лев встал на колени перед престолом Божиим и попросил у Господа помощи против колдовства. Он вышел из алтаря обвязал шею волшебника своим омофором и вывел его на площадь. Там он повелел Илиодору признаться во всех злодеяниях, приказал развести большой костер и без колебаний вошел в него вместе с колдуном. Ветер раздувал пламя, трещали дрова, сыпались искры, черный дым высоко поднимался над домами. От костра шел сильный жар, но святой Лев стоял посреди этого огненного моря — цел и невредим.

Так он и стоял в огне до тех пор, пока тело Илиодора-волхва не превратилось в пепел.

После этого епископ вернулся в храм и продолжил службу, благодаря Бога за то, что Он помог ему посрамить волшебство.

В городе Амнии жил Филарет, известный своим богатством и милосердием. Его богатство было достоянием нищих и странников, и все могли получить от него помощь. Дом Филарета был как полная чаша, огромные стада паслись на его пастбищах, виноградники приносили большой доход, множество рабов служили ему. Счастливо и мирно жила семья Филарета — его жена и дети.

В то время на их страну напали несметные полчища исмаильтян. Они сжигали дома, угоняли скот, жителей забирали в рабство. Когда исмаильтяне ушли, Филарет стал нищим, потому что ни рабов, ни рабынь у него не осталось, а весь скот угнали. Он продал виноградники и пастбища, чтобы помочь другим разоренным.

У Филарета осталось лишь небольшое поле, пара волов, корова с теленком, конь и немного ульев. Теперь он сам обрабатывал поле и собирал урожай, чтобы было чем кормить жену и детей.

Однажды он пахал поле на двух волах. Рядом с ним трудился сосед, который взял волов на прокат у своего знакомого. Вдруг вол соседа, укушенный ядовитым насекомым, зашатался и упал. Не надеясь получить помощь от обедневшего Филарета, сосед все же пришел к нему, чтобы услышать, по крайней мере, слова утешения.

Выслушав его, Филарет отпряг одного из своих волов и попросил принять его в дар. Обрадованный сосед согласился на эту милость и вернулся на свое поле с его волом. Филарет же погнал единственного оставшегося вола домой. Увидев это, его жена Феозва разгневалась и спросила, где другой вол. Филарет же, не желая еще больше прогневать жену, сказал, что его угнали лихие люди.

Тогда она послала своего сына Иоанна на поиски этих грабителей. Вскоре Иоанн увидел, что сосед-земледелец пашет на их воле. Он хотел забрать вола, но сосед успокоил Иоанна, сказав, что его подарил Филарет. Узнав об этом, жена Филарета горько заплакала.

Через некоторое время другой сосед пришел к Филарету и стал жаловаться, что его корова пала, и семья погибает от голода. Тогда Филарет отдал ему свою корову. Когда сосед увел ее, то теленок, оставшийся один, стал жалобно мычать. Жена Филарета заплакала и сказала:

— Смотри, как мычит оставленный теленок, разлученный с матерью!

— Ты права, — ответил Филарет. — Догони соседа, взявшего корову!

Она с радостью побежала за соседом и вернула его. Тот подумал, что Филарет хочет вернуть корову и опечалился.

— Брат, — утешил его Филарет, — моя жена не может слышать, как мычит теленок, разлученный с матерью, поэтому возьми с собой и его!

Так очень скоро Филарет раздал все, что имел, и стал самым бедным во всей своей стране.

В то время наступил великий голод, даже у богатых не хватало хлеба, а бедным приходилось питаться лебедой и корнями диких растений. Но Филарет делился с голодными даже и кореньями! Не в силах терпеть такого, жена разгневалась на Филарета и настроила против него детей.

В то время в Царьграде правила благочестивая царица Ирина со своим сыном Константином. Когда царю пришло время жениться, Ирина послала верных слуг по всему государству, чтобы они привезли на смотрины во дворец всех красивых, добрых и мудрых девушек, каких только найдут. Объезжая города и села, царские слуги прибыли в город Амнию и увидели там богатый дом Филарета.

Но когда они захотели пойти к нему, горожане сказали им, что дом Филарета только с виду богат, а на самом деле во всем городе нет большего бедняка, чем его хозяин.

Все же царские слуги решили зайти к Филарету. Он принял их приветливо, и они были удивлены благочестием его дома, несмотря на бедность хозяина. А еще больше их удивила красота, благонравие и мудрость внучки Филарета — Марии. Тогда они попросили Филарета отпустить с ними Марию на смотрины во дворец.

Прибыв вместе с другими девушками в Царьград, Мария поразила всех красотой, благонравием и кротостью. Ее избрали в невесты царю Константину.

Филарет стал дедом царицы, получил от царя богатые подарки, так что его достояние увеличилось по сравнению с тем, что было раньше.

Спустя некоторое время Филарет почувствовал приближение смерти и заказал заранее гроб в монастыре около Царьграда. Прежде чем уйти туда на покой, он сказал жене, что хочет устроить пир и пригласить всех царских приближенных. Жена с радостью согласилась.

Они устроили большой пир, закололи множество баранов, напекли хлебов, наполнили кувшины разными винами. Но не приближенных земного царя пригласил к себе Филарет, а иных гостей: нищих и убогих, слепых и калек! Им, истинным вельможам Единого Царя и приближенным Единого Владыки, он предложил сесть за стол и угощал их яствами, и наливал им вино, и всячески ухаживал за ними. Тогда его жена поняла, о Каком Царе говорил Филарет.

Он переселился в монастырь и вскоре скончался там. При погребении около его гроба совершилось множество чудес.

После смерти праведного Филарета его жена Феозва трудилась, восстанавливая храмы и монастыри, разрушенные во время иноземных нашествий.

В IV веке в Африке жил богатый, знатный человек по имени Петр. Он был сборщиком податей. Деньги были главной ценностью его жизни, он заботился о приобретении богатства больше, чем о спасении своей души. Об этой его страсти знали все жители города. Петр требовал с людей долги без всякой пощады. Но самой дурной славой он пользовался среди нищих. Петр никогда не подавал им милостыню.

И вот однажды за стенами города собрались слепцы, калеки, хромые и убогие. Они говорили о своих благодетелях. Слепой старец восхвалял вдову знатного гражданина, которая в канун каждого праздника Господня принимает в своем доме странников и нищих и кормит их. Другой убогий рассказывал, что начальник городской стражи делит десятую часть своих доходов между бедными. Два мальчика, оставшиеся без родителей, показывали новую одежду, которую им сшила одна добрая девица.

Только никто из них не мог вспомнить, чтобы Петр, сборщик податей, оказал кому-нибудь помощь. Тогда один калека поспорил, что до заката солнца он выпросит у Петра подаяние. Но над ним стали смеяться, потому что скупость Петра была всем хорошо известна.

После этого спора нищие пошли собирать себе пропитание. А тот калека, который решил получить милостыню от Петра, направился к его дому и стал стучаться в ворота. Привратник приоткрыл дверь, но когда увидел, что перед ним нищий, сказал:

— Разве ты не знаешь, что мой господин никому не подает? Иди дальше!

Но нищий не ушел, а сел на землю и стал ждать. Вскоре ворота открылись, и Петр вышел на улицу, ведя осла, нагруженного корзинами с хлебом. Он должен был доставить этот хлеб в дом правителя страны. Нищий, идущий за ним, стал со слезами умолять, чтобы Петр дал ему хотя бы кусочек хлеба. Но тот не слушал его и продолжал свой путь. Когда же нищий споткнулся и упал, то Петр громко рассмеялся и стал сильнее погонять осла.

— Мы должны будем дать Богу отчет за всю свою жизнь, — сказал нищий, — а ты смеешься!

И вновь стал просить милостыню ради Христа.

Петр сильно разозлился. У него под рукой не оказалось камня, тогда Петр схватил буханку хлеба и кинул в лицо хромому.

У нищего на виске выступила кровь, и он, шатаясь, опустился на землю.

Однако он получил подаяние и, взяв хлеб, отправился к своим друзьям, чтобы похвастаться удачей. Те сначала не поверили, но заметив рассеченный висок, стали удивляться жестокости Петра и упорству своего товарища.

Петру же в ту ночь приснился сон. Он видел себя в большом и светлом зале. Справа от него стояли прекрасные юноши, одетые в белые одежды. А слева стояли бесы с безобразными черными лицами. Над грешной душой Петра совершался суд!

На огромную чашу весов бесы положили его грехи: вот последние копейки вдовы, вот слезы ее детей. А вот слезы земледельца, которому было нечем заплатить налог из-за града, побившего его урожай. И еще много чего добавляли бесы на чашу весов, потому что не было конца грехам Петра.

Светлые юноши стояли смущенно, опустив взор, им нечего было положить на чашу весов. И вдруг один юноша приблизился к весам, держа в руках хлеб, слегка запачканный кровью. Это был тот самый хлеб, который Петр бросил в старца.

Этот хлеб и решил на время участь Петра. Приговор над ним не был произнесен, душа его не была отдана бесам, ему еще дали некоторый срок земной жизни для покаяния. Утром Петр проснулся в большом смущении и страхе. Он понял, что приблизился к смерти, что ему осталось мало времени для спасения души!

Петр встал, вышел из дома и увидел у пристани полуголого человека, потерявшего свое имущество во время кораблекрушения. Этот человек просил милостыню. Петр снял свой богатый плащ, расшитый золотом, и отдал страдальцу.

Человек же, просивший подаяние, обменял его у купца на скромную одежду и на продукты.

В тот же день Петр проходил мимо лавки этого купца. Он увидел свой плащ, вывешенныи на продажу, и очень расстроился, подумав, что по его грехам Господь не хочет принять от него милостыню. Опечаленный, вернулся он домой. А ночью Петру опять приснился сон. Он увидел прекрасного Юношу, лицо которого было преисполнено света и красоты. Этот Юноша был одет в плащ Петра.

Он спросил Петра:

— Почему ты так печален?

— Господин, — ответил Петр, — по моим грехам Господь не принимает от меня подаяния. Я отдал свой плащ нищему, а тот не захотел принять его и отдал торговцу!

— Петр, — ответил Юноша, — узнаешь ли ты плащ на Моих плечах?

— Да, узнаю!

— Знай, Петр, что дающий убогим Мне дает, потому что нищие и убогие — Мои приближенные!

После этого Петр стал раздавать свое имущество нищим. Жители того города были поражены переменой, произошедшей с ним. Убогие же и обездоленные вскоре стали называть Петра своим отцом.

Петр продал виноградники, стада, дорогой дом, а деньги раздал нищим. Он отпустил на волю всех своих рабов, кроме одного. Рабам он тоже дал денег, чтобы они смогли безбедно жить. А своему последнему рабу Петр сказал:

— Обещаешь ли ты исполнить мою последнюю волю?

— Да, господин! — ответил он.

— Пойдем вместе в Иерусалим, поклонимся Гробу Господню, а потом ты должен будешь продать меня какому-нибудь христианину в рабство. Деньги за продажу раздай нищим. Сам же ты будешь после этого свободным. И сохрани все это в тайне.

Раб смутился и ответил:

— Господин, сопровождать тебя ко Гробу Господню мне велит долг, я это сделаю с радостью, но продать своего господина в рабство я считаю грехом и никогда этого не сделаю!

Но Петр на это ответил:

— Выбирай сам: или ты продашь меня, или я продам тебя язычнику!

Видя твердость своего господина, раб согласился выполнить его волю, и они сели на корабль, отплывающий к святым местам. Прибыв в Иерусалим, Петр долго молился и каялся в своих прежних грехах. После этого раб отвел его на торг. Там им встретился богобоязненный человек по имени Зоил. Раб стал уговаривать его купить Петра, но тот отказывался, потому что у него не хватало денег.

— Купи этого человека, а деньги займи у своих друзей, — сказал раб, — потому что Господь благословит все твои дела его молитвами!

Зоил согласился и, заняв достаточно денег, уплатил их рабу, а Петра повел в свой дом. Раб же, раздав нищим деньги, полученные за своего господина, вернулся в Царьград и никому не сказал, куда исчез Петр.

В доме Зоила Петр чистил хлев, выносил навоз, копал огород, убирал в доме, стряпал обед, он старался угодить хозяину, чем мог. Вскоре Зоил стал замечать, что его богатства умножаются, и, действительно, Господь благословил его дом по молитвам Петра. И тогда он предложил отпустить его на свободу, стать ему не рабом, а братом. Но Петр отказался от этой милости и продолжал подвиг добровольного отсечения воли.

Однажды в Иерусалим приехали купцы из родного города Петра. У них были торговые дела с Зоилом, и тот пригласил их к себе в дом. Петр должен был прислуживать за столом. Увидев его, купцы очень удивились, как он похож на Петра, сборщика податей! Заметив их взгляды, Петр смутился и поспешно вышел из комнаты.

Тогда один из гостей сказал Зоилу:

— Ты знаешь, кто этот раб? Он был в нашем городе богатым, знатным человеком, и правитель до сих пор оплакивает его. Отпусти его с нами на родину!

Зоил очень удивился и с радостью согласился отпустить Петра. Тот же стоял недалеко от дверей и слышал весь разговор. Поняв, что они его узнали, Петр решил убежать.

Подойдя к воротам, Петр встретился с привратником, глухонемым от рождения. Забыв о его недуге, он сказал:

— Брат, именем Господа Иисуса Христа, отвори мне ворота!

И привратник, затрепетав, ответил:

— Хорошо, господин, я все исполню!

С тех пор Петра никто не видел. Привратник же, славя Господа, кинулся в дом своего господина.

— Поистине, — кричал он, — твой раб Петр был раб Божий! Услышав его слова, обращенные ко мне от имени Христа, я увидел, как пламя вырвалось из его уст! И в тот же миг, когда оно коснулось моих уст, я заговорил!

Тогда Зоил и гости поняли, что им служил великий праведник, и прославили Господа.

Место, выбранное преподобным Варлаамом для молитвенных подвигов, называлось Хутынь. Оно находилось недалеко от Новгорода, на правом берегу реки Волхов. По народному преданию, в этом месте обитала нечистая сила. Когда там поселился преподобный Варлаам, бесы восстали против святого. Они являлись ему в виде змей, различных зверей, стараясь запугать его и прогнать оттуда, но подвижник, ограждая себя крестным знамением и молитвой, побеждал их.

Однажды преподобный Варлаам ехал к Новгородскому владыке. На мосту через Волхов ему преградила путь толпа людей. Они собирались сбросить в реку преступника. Посмотрев на осужденного, преподобный сказал:

— Отдайте мне его, он загладит свою вину на Хутыни!

И ему отдали преступника. Преподобный привез его в монастырь, и там он стал усердно трудиться. Впоследствии Варлаам постриг его в иноческий сан, принял в число братии.

Через какое-то время преподобный Варлаам вновь проезжал через мост в то время, когда новгородцы готовились сбросить в Волхов еще одного осужденного, причем его родственники умоляли преподобного спасти несчастного от смерти. Но святой молча проехал мимо.

Когда же недоумевающие ученики спросили, почему он одного спас, а другому не захотел оказать милость, Варлаам ответил:

— Мне Господь открыл, что первый осужденный, которого я выпросил у народа, был осквернен многими грехами и осужден справедливо, однако раскаяние проникло в его сердце. Он не ждал помощи, но его час еще не наступил тогда. Я увидел, что он верит в спасение, поэтому выпросил его себе на поруки и устроил его, как было угодно Господу. Другой же был осужден несправедливо и вопреки закону, и я увидел, что он умирает мученической смертью и получит венец от Христа. Ему не нужна была моя молитва ко Христу, ибо его Помощник и Избавитель — Сам Христос. Вы же не сомневайтесь об этом!

* * *

Приближался праздник Светлого Христова Воскресения. Преподобный послал монастырских рыбаков ловить рыбу, и по его молитвам улов был очень хорош. Они также поймали огромного осетра, но скрыли это и принесли к преподобному только мелкую рыбу. Разбирая улов своим посохом, Варлаам спросил:

— Детей вы принесли, а куда дели мать?

Рыбаки упали ему в ноги, покаялись в своем грехе и принесли спрятанную рыбу.

* * *

Однажды преподобный Варлаам был у Новгородского архиепископа Григория, и он на прощание сказал, чтобы Варлаам пришел к нему через неделю.

— Если Господу угодно, — ответил преподобный, — в пятницу первой недели Петровского поста я приеду на санях.

Архиепископ удивился, что старец в летнюю пору обещает приехать на санях, но не стал его переспрашивать.

Через неделю неожиданно выпал глубокий снег, ударил мороз, и подвижник действительно приехал к владыке на санях.

Архиерей стал горевать о том, что мороз может погубить цветущую, рожь, но преподобный, утешил его:

— Не скорби, но благодари Господа нашего Иисуса Христа, Его Пречистую Матерь и всех святых, что Господь ниспослал нам Свою милость! Если бы Он не послал снег и мороз, то наступил бы голод. Ради молитв Пречистой Богородицы и всех святых великих чудотворцев Он даровал снег и мороз для того, чтобы черви, в изобилии расплодившиеся в корнях ржи, вымерли. Снег же пробудет на земле только один день, потом наступит теплая погода, и снег вместо дождя напоит жаждущую землю и умножит урожай.

Действительно, на следующий день стало тепло, снег растаял, вода напоила сухую землю, а в корнях ржи были найдены погибшие от мороза черви.

* * *

Один человек, имевший большую веру в силу молитв преподобного, повез к нему своего единственного больного сына. Но по дороге мальчик умер, и отец привез в обитель его бездыханное тело. Когда же преподобный Варлаам помолился о нем, ребенок воскрес.

* * *

Устроив Хутынскую обитель, преподобный почувствовал приближение своей кончины. В это время из паломничества в Константинополь вернулся монах Антоний, сверстник преподобного Варлаама. Ему подвижник поручил свой монастырь. Он сказал Антонию:

— Я поручаю тебе монастырь, заботься о нем, сохраняй, ибо я отхожу к Небесному Царю. Я рад, что вижу тебя. Господь же зовет меня отсюда.

Обращаясь к инокам, умирающий подвижник сказал:

— Я ухожу от вас телом, а духом всегда буду с вами.

Кончина почитаемого всеми подвижника собрала в Хутынскую обитель множество народа. Прибыл архиепископ Новгородский, собрались иноки из окрестных монастырей и с честью погребли преподобного. В то время многие больные получили исцеление.

В XV столетии были обретены нетленные мощи угодника Божия. Новгородский епископ Евфимий II, призвав Хутынского игумена Тарасия, благословил строго поститься и молиться в течение трех дней, чтобы узнать волю Божию об основателе обители.

Через три дня архиепископ, игумен и один иподиакон вошли в храм, сняли каменную крышку с гроба преподобного и нашли его тело нетленным. Архиепископ прославил Бога, а иподьякон, пораженный чудом, тогда же принял монашество. Но мощи преподобного и после этого остались закрытыми, а празднование его памяти не распространилось дальше Новгородской области.

Дальнейшие чудеса преподобного Варлаама прославили его на всю Святую Русь как великого чудотворца. Во время пребывания великого князя Московского, Василия, в Новгороде его слуга Григорий тяжко заболел и был близок к смерти. Григорий читал житие преподобного Варлаама и, веря в силу его молитв, попросил отвезти его в Хутынский монастырь. И вот во сне ему явился преподобный и обещал исцеление. Обрадованный юноша с верой говорил окружающим:

— Если даже в пути меня застанет смерть, все равно — и мертвого — везите меня к преподобному!

По дороге он действительно умер. Но недалеко от обители мертвец вдруг ожил и, прибыв в обитель, поклонился преподобному и полностью выздоровел. Когда юношу спросили, что с ним было, он рассказал:

— Я видел около себя множество бесов, один из которых держал свиток, где были записаны мои грехи. Но вдруг явился святитель Николай и сказал: «Немногие его добрые дела значат больше, чем его грехи, причем открытые духовному отцу». После этого бесы скрылись. Потом явились Ангелы, и один из них повел меня в какое-то светлое место, где было много прекрасных деревьев и цветов. И вот там я увидел преподобного Варлаама чудотворца с посохом в руке, в том виде, как он написан на иконе. Он сказал мне: «Григорий! Я не успел прийти к тебе при твоем исходе. Ты хочешь остаться здесь?» Я сказал, что хочу. На это святой Варлаам ответил: «Да, хорошо бы тебе остаться здесь, но о тебе будут скорбеть твои родители. Иди, утешь отца и мать!» Взяв за руку, он повел меня оттуда, а перед нами шел Ангел в дьяконском облачении. Пройдя мимо цветущих деревьев, Ангел стал невидим, а святой Варлаам, оградив меня крестным знамением и благословив иконой святителя Николая, сказал: «Григорий! Ты молился великому чудотворцу Николаю и призывал меня на помощь. Молись ему и впредь, а я буду твоим помощником!» Отойдя немного, он оглянулся и сказал: «Через семь лет ты будешь у меня!»

Это дивное чудо при гробе преподобного Варлаама послужило поводом к установлению церковного празднования в честь чудотворца Хутынского в Москве и затем по всей России. Тогда же сам великий князь Василий Васильевич построил в Москве и первую церковь во имя Преподобного Варлаама.

* * *

Великий князь Иоанн Васильевич был свидетелем грозного чуда при гробе преподобного Варлаама. В 1471 году великий князь, опустошив Новгородскую область, вступил в Новгород как грозный победитель. Заехал он тогда и на Хутынь — поклониться преподобному.

— Почему, — спросил великий князь, — не открывают гроб святого Варлаама?

— Издавна, — ответил игумен обители отец Нафанаил, — никто не смеет видеть мощи чудотворца. Ни для архиепископов, ни для бояр не открывают, пока Господь не изъявит на это Свою святую волю!

Тогда грозный победитель Новгорода с гневом приказал открыть мощи угодника Божия. Но едва начали поднимать каменную плиту и копать землю, как из гроба чудотворца вырвалось пламя, опалившее стены храма. Великий князь в ужасе выбежал со своей свитой из храма.

* * *

Трудно описать все чудеса, совершенные по молитвам преподобного Варлаама. Одного игумена, не кормившего в монастыре голодающий народ, он ударил жезлом, и у виновного отнялись рука и нога. В другой раз за скупость монастырских начальников, переставших принимать странников, преподобный наказал обитель оскудением хлеба в амбарах. Зато внимательным и строгим к себе монахам преподобный помогал в различных нуждах.

Инок Иринарх три года тяжко страдал от грыжи и уже готовился к смерти. На Пасху он увидел во сне преподобного, который явился к нему в сопровождении иеродьякона и нескольких иноков. После каждения икон преподобный Варлаам благословил больного и сказал:

— Вот ты и здоров, брат мой!

Больной проснулся и почувствовал себя здоровым. Он прославил Бога и Его угодника, преподобного Варлаама чудотворца.

* * *

В XVI веке в Хутынской обители произошло великое чудо. Инок Тарасий вошел ночью в Преображенский храм и увидел, что свечи на паникадилах и подсвечниках зажглись сами собой, храм наполнился дивным благоуханием, а из гроба поднялся преподобный Варлаам.

Чудотворец встал посреди храма и долго молился Господу Иисусу Христу, Его Пречистой Матери и всем святым за Новгород, чтобы Господь отвратил от него Свой гнев. Тарасий в ужасе упал на колени. Но преподобный, подойдя к нему, сказал:

— Брат Тарасий! Господь хочет погубить Великий Новгород. Иди поднимись на церковную кровлю и увидишь будущее бедствие Новгорода и что Господь хочет сделать с ним!

Тарасий пошел и увидел, что воды озера Ильмень поднялись и угрожают затопить город. В страхе он прибежал к преподобному и рассказал об увиденном. Тогда Варлаам со слезами снова стал молиться Господу и Пречистой Богородице о спасении города, потом опять послал инока посмотреть на город. Тарасий во второй раз поднялся на кровлю церкви и увидел множество Ангелов, бросающих огненные стрелы в мужчин, женщин и детей, стоящих внизу. Когда он рассказал об этом преподобному, тот еще раз стал слезно молиться за Новгород. Потом он сказал:

— Молитвами Богородицы и всех святых Новгород избавлен от потопления, но в нем будет сильный мор.

И опять послал Тарасия посмотреть на город. Иноку представилась огненная туча, наступающая на город. В трепете он поведал об этом святому.

— После мора в Новгороде будет пожар, и вся его торговая часть сгорит, множество людей погибнет, — сказал преподобный, опять лег в свою раку, и свечи погасли.

Печальное пророчество преподобного исполнилось через несколько лет.

* * *

Во время нашествия на Москву Махмет-Гирея она была избавлена от страшного врага чудесным заступлением преподобных Сергия Радонежского и Варлаама Хутынского. В то время одной престарелой слепой инокине было видение. Оглушенная сильным гулом, она увидела, что из Кремля выходит сонм святителей. Они уносили чудотворный образ Божией Матери. Шествие было похоже на крестный ход. Среди святителей можно было узнать митрополитов Московских — Петра, Алексия, Иону и Леонтия, епископа Ростовского. После выхода из Кремля их встретили два старца — один был преподобный Сергий, другой — Варлаам Хутынский. Старцы спросили святителей, почему они покидают город. Святители ответили, что они уходят по воле Божией за нечестие жителей. Святые подвижники стали их просить, чтобы они умолили Господа, и начали все вместе служить молебен. Потом, благословив город, все вернулись в Кремль, и Москва была спасена от вражеского нашествия и разорения.

* * *

Люди, приходившие к гробу преподобного Варлаама, по своей вере получали утешение в скорбях и исцеление от недугов.

Один человек ослеп. Он много истратил на врачей, но не получил исцеления. Когда наступил день памяти преподобного Варлаама, слепец попросил привезти его в монастырь к мощам святого. Он со слезами молился ему о своем исцелении. В это время в храме шел молебен. И когда в конце молебна запели: «Владычице, приими молитвы раб Твоих», слепой вдруг прозрел и увидел ковчег с мощами. Не веря себе, он подошел к нему, а потом посмотрел на молящихся. Убедившись, что к нему вернулось зрение, он прославил Господа и Его угодника Варлаама.

Один почитатель преподобного пришел вместе со своей женой в Хутынский монастырь и устроил там за свой счет общую трапезу. Когда он возвращался с богомолья, то недалеко от монастыря его лодка опрокинулась, и он утонул, а остальные с трудом спаслись. Люди на берету побежали в ближайшую деревню и позвали рыбаков с сетями искать тело погибшего. Наконец мертвое и уже посиневшее тело было найдено. Жена утонувшего громко плакала, причем с гневом укоряла святого Варлаама:

— По твоим молитвам мы надеялись получить долголетие, а ты попустил моему мужу умереть нечаянной смертью! Лучше бы мы не приходили к тебе, тогда бы мой муж не погиб!

Вдруг вода хлынула изо рта утопленника, и он встал здоровым, сказав, что именно по молитвам преподобного Варлаама был возвращен к жизни.

* * *

Однажды в обитель преподобного из Новгорода привезли больного князя Константина (сына Димитрия Донского). Он уже не мог двигаться и говорить. Но когда его положили у раки преподобного и отслужили молебен, князь внезапно встал совершенно здоровый и возвратился домой, будто никогда и не болел.

Много других чудес совершилось по молитвам преподобного Варлаама. Он не оставит нас, если мы будем обращаться к нему с теплой молитвой и верой в Господа.

Память милосердного святителя Митрофания почитается народом уже не одно столетие.

В 1829 году сильно заболел липецкий помещик Иван Николаевич Ладыгин. Его состояние с каждым днем ухудшалось. Вскоре он уже не мог пошевельнуться, лишился сна и был сильно изможден. В таком безнадежном состоянии больной вдруг почувствовал горячее желание отправиться в Воронеж поклониться гробу святителя Митрофания. С этой мыслью он смог уснуть. Пробудившись, Иван Николаевич с радостью заметил неожиданное облегчение своих страданий: он мог сам поднять голову и сесть в постели, прислонившись к подушке. Вскоре с помощью костылей он стал ходить по комнате. В таком состоянии его привезли в Воронеж и внесли в собор. Перед иконой Божией Матери, находящейся над мощами святителя Митрофания, был отслужен молебен. Когда на больного возложили мантию угодника Божия, он сразу почувствовал такое облегчение, что вышел из собора без посторонней помощи и с одним костылем. Дома он чувствовал себя не совсем здоровым, и снова отправился в Воронеж. От мощей святителя он возвратился уже полностью здоровым.

Через год после исцеления самого Ладыгина заболела его одиннадцатилетняя дочь.

Она впала в беспамятство и была при смерти. Но вот во сне ей явился святитель Митрофаний, облеченный в архиерейские одежды, и благословил ее. С этого момента девочка стала быстро поправляться.

* * *

У девицы Прасковьи Трофимовой на носу была опухоль, которая вскоре распространилась почти на все лицо. Горячо веруя в силу молитвенной помощи святителя Митрофания, больная в течение трех месяцев ежедневно приходила в Благовещенский собор к его мощам. Здесь она заказывала панихиды святителю и молебны перед иконой Божией Матери. И вот однажды, вернувшись из собора домой, Прасковья в тонком сне увидела святителя Митрофания, который сказал ей:

— Хватит тебе лечиться! Я — Митрофаний, будь здорова!

Когда на другой день на больную возложили мантию святителя, опухоль на носу стала уменьшаться и вскоре совсем исчезла.

* * *

Крестьянин Василий Матвеев в течение двух лет страдал слепотой. Его мать отслужила панихиду у гроба святителя Митрофания и помазала его глаза маслом из лампады перед иконой Божией Матери. Образ Царицы Небесной находился над гробом святителя. После этого Василий прозрел.

* * *

Мария Дорожкина десять лет страдала гнойными нарывами на кистях рук. В 1830 году она отправилась на богомолье в Воронеж. После молебна перед иконой Богородицы и панихиды по святителю Митрофанию больная с верой помазала руки маслом из лампады над его гробом и сразу почувствовала облегчение. В течение четырех дней руки измученной женщины полностью очистились от гнойных язв.

* * *

Агафья Струкова сорок пять лет подвергалась сильным припадкам беснования, во время которых готова была наложить на себя руки.

Когда ее муж, ища помощи у святителя Митрофания, хотел привести ее в Благовещенский собор, то она этому всячески сопротивлялась. Когда на больную возложили мантию святителя, она упала в обморок, а затем, очнувшись, полностью исцелилась от своей болезни.

* * *

В 1830 году восьмилетняя Мария Жукевич заболела судорожными припадками. Врачи не смогли облегчить состояние девочки, напротив, после их лечения у Марии отнялись руки, ноги и язык. Осталась надежда только на помощь Божию, и родные больной обратились с горячей молитвой к Божией Матери и святителю Митрофанию. Они служили молебны перед иконой Божией Матери, находящейся над могилой святителя, и панихиды около его гробницы. При этом в течение трех дней на больную возлагали мантию святителя Митрофана, что облегчало ее страдания. На третий день больная почувствовала приятную теплоту в теле, а потом крепко заснула и спокойно спала целых двенадцать часов. Во время этого сна девочка увидела, что у ее кровати появился какой-то старец в монашеской одежде. В течение последующих трех недель Мария полностью избавилась от своего недуга. Увидев затем икону святителя Митрофания, она узнала в нем являвшегося ей старца.

* * *

В 1830 году воронежский купец Гарденин, почитавший святителя Митрофания как великого угодника Божия, нашел его старинный портрет. Он обратился с просьбой к знакомому художнику, чтобы тот сделал копию.

Но портрет был таким ветхим, что трудно было уловить черты, стертые временем. Боясь исказить лик великого святителя, художник отказался выполнить просьбу Гарденина. Изменить его решение не мог и Воронежский епископ Антоний, также хотевший иметь изображение святого. Однажды владыка Антоний с глубокой уверенностью сказал художнику:

— Не сомневайся — ты увидишь святителя, наяву или во сне!

Художник поверил словам епископа и весь день провел в молитве к Богу, чтобы Он сподобил его увидеть святителя Митрофания. И вот на следующую же ночь он увидел во сне старца, но только в сумраке, неясно. Затем свет рассеял сумрак, и перед ним предстало отчетливое изображение святителя Митрофания. Художник проснулся и по памяти воспроизвел его на холсте. Затем он рассказал об этом преосвященному Антонию и показал рисунок. Владыка благословил художника писать с него копии.

* * *

В день прославления святителя Митрофания Господь даровал Свою помощь всем, с верою приходившим к его мощам и искавшим исцеления.

Петр Юрьев, глухонемой от рождения, прибыл в Воронеж ко дню открытия мощей святителя Митрофания. Приложившись к мощам угодника Божия, он стал слышать и говорить, но, не зная названия предметов, сначала только повторял слова, произносимые другими. Через месяц он уже начал учиться азбуке.

* * *

У майора Александра Юрьева в 1832 году сильно заболела дочь Наталия — у нее весь рот покрылся гнойными ранками. Она не принимала лекарства, потому что не могла глотать. Десять дней девочка была без пищи, с большим трудом пила воду. В день открытия мощей святителя Митрофания ее приобщили святых Христовых Тайн, после чего она почувствовала некоторое облегчение. На следующий день девочку принесли к раке святителя, и лишь только она приложилась к мощам угодника Божия, как ее болезнь прошла, и в тот же день она смогла есть.

* * *

За пять лет до открытия мощей святителя Митрофания девицу Анну Лыжину постиг странный недуг. Однажды она вышла на крыльцо и увидела перед собой свирель, которую ей подбросили. Девушка нагнулась, чтобы ее поднять, и в тот же миг почувствовала, будто кто-то облил ее с головы до ног ледяной водой. Анна стала рвать на себе одежду и волосы. Во время этих припадков у девушки появлялась такая сила, что взрослые мужчины с трудом ее удерживали. Больная чувствовала отвращение к святыне, и ее невозможно было привести в храм. По просьбе родственников был совершен молебен о здравии болящей Анны. Во время молебна она стала кричать:

— Сколько ни старайтесь, ничего мне не сделаете! Я выйду только через пять лет, когда она пойдет в Воронеж!

Эти припадки повторялись в течение пяти лет. Когда же больная отправилась в Воронеж на открытие мощей, то лишь с посторонней помощью смогла достичь цели, потому что в пути ее покинули силы. В соборе у мощей святителя с Анной случился такой сильный припадок, что ее в обмороке поднесли к окну. После усиленных молитв угоднику Божию страдалица получила полное исцеление.

Святитель Митрофаний продолжает помогать всем, с верою обращающимся к нему. Благодатный источник исцелений по его молитвам не оскудел и доныне.

Вто время, когда Александрийским патриархом был Иоанн Милостивый, в Египетской пустыне подвизался монах по имени Виталий. Он много лет жил в пещере, питался травой, собирая ее тут же, на склонах. Достигнув преклонных лет, он поднялся на большую высоту богопознания, его сердце было исполнено великой любовью к ближним — погибающим грешникам.

Виталий стал оплакивать богатые города. Ночуя под каменным сводом, он молился за тех, кто живет во дворцах. Он не мог больше оставаться в пустыне и пошел в город Александрию. Ему было в то время уже более шестидесяти лет.

В Александрии он стал работать на пристани, выгружая и загружая трюмы кораблей. Он работал каждый день, кроме праздников, от восхода и до заката солнца. Тюки с товарами и мешки с пшеницей были тяжелыми, работники не жалели его старость и часто смеялись над его слабостью. Его труд оплачивался плохо. Помимо этого, шум разгружаемых кораблей, брань рабочих, песни корабельщиков и ссоры торговцев мешали его молитвенному общению с Богом.

Так проводил Виталий свои дни в Александрии. А та работа, для которой он оставил пустыню, начиналась вечером и длилась до утра.

Получив от хозяина плату за день, Виталий пошел в ближайший притон, которых было много в городе. Там старца встретили беспутные женщины. Громко играла музыка, гости были пьяные и веселые. Одна из блудниц подошла к Виталию и повела его с собой. Но оставшись с ней наедине, Виталий стал горько плакать. Тогда женщина смутилась и спросила его, чем он недоволен.

Виталий сказал ей:

— Окажи мне милость — не пускай к себе никого сегодня!

И Виталий начал молится. Женщина удивленно слушала, как он молится, потом упала на колени и тоже стала со слезами молиться, потому что вдруг почувствовала, какая тяжесть у нее на душе.

Наутро Виталий покинул ее, умоляя, чтобы она никому не говорила, как прошла эта ночь.

На следующий день он пошел в другой дом терпимости, и другая женщина пригласила его следовать за собой. Она жалела Виталия, говорила, что такой пожилой человек не должен так тяжело работать.

Виталий же рассказал ей о тяготах отшельнического пути, о ночном бдении, об изнурении постом своего тела, о непрестанной молитве, о дикой пустыне и о своем ложе в пещере. В конце рассказа, заплакав, он обратился к молодой женщине и сказал, что ему очень жаль ее, и стал молиться. Он проникновенно произносил слова молитвы, и через какое-то время они коснулись сердца женщины. Она стала повторять за ним молитву и сокрушаться о своей греховной жизни.

И каждую ночь после тяжелого труда в порту Виталий ходил в притоны и говорил с падшими женщинами. Он узнал, что одни тяготились своей участью, а другие находили радость в разгуле. Чем больше узнавал Виталий всю меру их падения, тем больше его сердце наполнялось жалостью любовью к этим несчастным созданиям. За многие годы своей греховной жизни они впервые увидели сострадающего им человека. И человек этот был монах. Они очень удивлялись, что он ничего от них не ждет, не просит для себя, а исполнен к ним только отцовской жалости и братской любови. Поэтому они поверяли ему свои самые сокровенные тайны и помыслы, обиды и желания.

Вскоре все жители Александрии стали говорить, что монах, пришедший из пустыни, приносит соблазн в их жизнь. Был он якобы иноком, а стал завсегдатаем домов терпимости и отрекся от монашеских обетов. Весь город осуждал его, лишь один патриарх Иоанн Милостивый не верил людской клевете. А женщины помнили, о чем просил Виталий, — хранили молчание.

Когда же старец умер, его нашли коленопреклоненным перед иконами, лицо его было озарено дивным светом. К его гробу со всех концов города, из всех притонов пришли женщины, которые получили от него утешение и за которых он молился. Все они горько плакали, потому что после кончины Виталия в этом городе не осталось человека, которого они могли бы назвать братом.

После смерти старца его запрет потерял силу, и женщины рассказали всем, как в молитве и слезах он проводил у них ночи, как научил их слезам и покаянию. Только тогда все поняли, что осуждали праведника.

Родиной святого Иоанна был город Дамаск в Сирии. Его отец занимал высокую должность у правителя Дамаска. Вместе с женой они отличались благочестием и преданностью православной вере.

Когда Иоанн начал подрастать, его отец потратил много сил и средств на то, чтобы дать ему хорошее образование. Сам Господь помог ему в этом: Он послал ему мудрого старца — инока Косьму.

Этот инок знал философию греческих мудрецов Аристотеля и Платона, геометрию и астрономию, постиг искусство музыки, был силен в диалектике, в совершенстве знал христианское богословие. Несколько лет Иоанн провел у старца Косьмы. Он изучил все науки с таким успехом, что однажды старец сказал отцу Иоанна:

— Твой сын уже превзошел меня своей ученостью и больше не нуждается в учителе. Прошу тебя, отпусти меня теперь в монастырь, чтобы перед смертью мне самому научиться высшей духовной мудрости для спасения души.

Отец Иоанна умер. Через несколько лет после его смерти правитель Дамаска назначил Иоанна на высокую должность. В это время в Царьграде началось иконоборческое гонение. По приказу императора Льва Исаврянина всех, кто почитал святые иконы, подвергали мучениям и заключали в темницы.

Иконы же было приказано вынести из храмов и уничтожить. Царские воины ходили по домам, собирали святые иконы и всенародно сжигали их. Плач стоял по всей империи. Да и как было не плакать, когда святые лики Спасителя и Божией Матери, перед которыми так привычно было становиться на молитву, с издевательствами предавались огню?

Об этих гонениях узнал Иоанн. Он написал несколько посланий в защиту икон. Эти послания очень поддержали и утешили благочестивых людей, но в то же время обозлили еретиков-иконоборцев и прежде всего императора Льва.

Император разгневался на Иоанна и решил погубить его. Он приказал подделать почерк Иоанна и написать письмо, как бы его рукой, ему, императору Льву. В нем было написано: «Сообщаю тебе, император великой христианской державы и покровитель всех христиан, что наш город плохо охраняется. Если ты пошлешь свое войско, оно без труда овладеет Дамаском. Я же окажу тебе всяческую помощь, ибо здесь все находится в моем ведении».

А в другом письме, уже от своего имени, Лев велел написать арабскому халифу в Дамаск: «Некий христианин, живущий в твоем городе, побуждает меня к войне с тобой и изменнически обещает свою помощь. Чтобы ты не сомневался в моих словах, посылаю тебе одно из писем этого христианина. Отыщи его и поступи, как хочешь».

Когда эти письма были доставлены Дамасскому халифу, тот сразу узнал почерк Иоанна. Он тотчас послал за ним и, не говоря ни слова, показал ему фальшивое письмо. Иоанн сказал:

— Почерк мой, но не моя рука это писала. Нужно быть подлым человеком, чтобы решиться на измену своему государю!

Халиф не поверил Иоанну и велел отсечь ему правую руку. Отсеченная рука была вывешена на площади для устрашения всех, кто дерзнул бы отважиться на такое дело. Иоанна, изнемогавшего от боли, отвели домой. Вечером, в надежде, что гнев халифа уже остыл, Иоанн послал к нему слугу просить отсеченную руку. Получив ее, он вошел в свою спальню, упал на колени перед иконой Божией Матери и стал горячо молиться и просить исцеления. Ночью ему было видение: явилась Божия Матерь, смотревшая на него милостивым взглядом, и он услышал Ее слова: «Вот, рука твоя здорова!»

Проснувшись, Иоанн убедился, что действительно отсеченная кисть руки приросла.

Его радости не было границ! Весь его дом наполнился ликованием, все славили Господа и Его Матерь.

И халиф узнал о чуде. Он пожалел, что так поспешно и необдуманно поступил с ним, и решил вознаградить его, сделав своим первым советником. Но Иоанн решил оставить мир с его суетой и тревогами и уйти в монастырь. Как ни уговаривал его халиф, Иоанн остался непреклонен.

Придя домой, он созвал родственников и объявил о своем решении. Свои богатства он оставил им и велел отпустить всех рабов на свободу, дав каждому столько денег, чтобы они могли начать новую жизнь. В простой одежде, взяв в суму лишь несколько сухих лепешек, а в руку — посох, Иоанн ранним утром отправился в Иерусалим. Поклонившись святым местам, он ушел за Иордан, в пустыню, где в лавре Святого Саввы спасались иноки. Игумен тотчас узнал Иоанна и был рад, что такой человек смиренно просит принять его в число братии.

Но кто же решится быть наставником прославленного Иоанна? Все отказывались. Наконец нашелся старец, простой и мудрый, который согласился взять к себе Иоанна на послушание. Старец заповедал ему ничего не делать по собственной воле, молиться Богу и сокрушаться о своих грехах. Долгое время Иоанн жил у старца и соблюдал все его наставления без прекословия. А старец радовался, видя, что Иоанн духовно возрастает.

Однажды старец, желая испытать послушание и смирение Иоанна, собрал корзины, которые они вместе сплели, и послал его продать их в Дамаске.

— Смотри, — сказал он, — продай только за ту цену, которую я назначил!

Иоанн ни слова не возразил старцу, что цена слишком высока, что путь далек, что за меньшую цену их можно было бы продать и в Иерусалиме, что, наконец, ему стыдно идти с корзинами на спине в город, где все его знали, когда он был богат. Он только произнес: — Благослови, отче! — взял корзины и пошел.

Он ходил по площадям и улицам Дамаска, предлагая корзины, но узнав цену, никто их не покупал. Над ним даже смеялись:

— В своем ли ты уме, требуя таких денег? Никто, конечно, не мог распознать в этом загорелом, худом иноке советника халифа Иоанна. Только один человек, бывший слуга Иоанна, присмотревшись, узнал его. Его сердце больно сжалось, когда он увидел своего бывшего господина. Он, сделав вид, что не узнал бывшего господина, подошел к Иоанну и купил все корзины, заплатив столько, сколько тот просил.

Иоанн вернулся в обитель, радуясь, что одержал победу над своим самолюбием.

Но, как часто радость сменяется слезами, и после успехов нередко следуют неудачи, так и Иоанну пришлось перенести тяжелое испытание.

Среди иноков обители, где подвизался Иоанн, было два родных брата, сильно любивших друг друга. Один из них умер. Оставшийся горько плакал об усопшем. Иоанн пытался его утешить, но скорбь брата была так сильна, что слова Иоанна были бессильны. И скорбящий инок стал упрашивать Иоанна сложить такую надгробную песнь, которая успокоила бы его душу. Иоанн помнил наказ своего старца — ничего не делать самовольно, и отказывался. Но инок с такой настойчивостью, с такими слезами умолял его, что он не удержался. Скорбь инока об усопшем брате была так сильна, что передалась Иоанну, и он сочинил дивное песнопение, которое и сейчас поется в церквах.

Старца в это время не было в монастыре. Когда он вернулся в обитель, то услышал песнопение, доносившееся из его кельи. Старец начал строго выговаривать Иоанну:

— Как быстро ты забыл свои обеты! Вместо плача я слышу песни.

Иоанн пробовал объяснить авве причину пения, показывая написанный им тропарь.

Наконец он упал ему в ноги и стал просить прощения. Но старец не хотел ничего слышать и прогнал Иоанна. Целый день провел Иоанн у кельи старца, плача и умоляя о прощении, но тот был неумолим. Другие старцы, любившие Иоанна за его кротость и смирение, тоже просили за него и говорили старцу:

— Наложи епитимью на согрешившего, но не лишай общения с собой, не гони его от себя!

Старец на это ответил:

— Если Иоанн хочет получить прощение, пусть своими руками выгребет все нечистоты в обители.

Услышав это, Иоанн не только не огорчился, но с радостью приступил к назначенному делу.

Узнав о глубине смирения и послушания Иоанна, старец умилился, прибежал к нему, обнял его, целовал те самые руки, которые только что прикасались к нечистоте, и восклицал в радости:

— О, какого послушника даровал мне Христос!

Спустя некоторое время старцу в ночном видении явилась Сама Пречистая Владычица и повелела ему разрешить Иоанну слагать песнопения Господу Богу. И с тех пор Иоанн стал писать церковные песнопения. Лучшим гимном можно считать пасхальный канон: «Воскресения день, просветимся, людие: Пасха, Господня Пасха! От смерти бо к жизни и от земли к небеси, Христос Бог нас преведе, победную поющия».

В этом каноне звучит духовный восторг, которым бывают охвачены богомольцы в пасхальную ночь в Иерусалимском храме Воскресения Христова. Свидетелем этого часто был и святой Иоанн, приходя Иерусалим из своего монастыря, и запечатлел это в дивных стихах, которыми и мы наслаждаемся в светозарную пасхальную ночь.

Святой Иоанн прожил 104 года и отошел ко Господу в иной мир, где нет ни печали, ни воздыханий, но радость и жизнь бесконечная.

Златоустом святителя Иоанна назвала одна женщина, услышав его проповедь. С тех пор прошло семнадцать веков, но слово этой простой женщины не забылось, оно навеки соединилось с именем великого учителя Церкви. И теперь, когда кого-нибудь хотят похвалить за его красноречие, говорят: «Это Златоуст!»

Святителя Иоанна Златоуста поминают на литургии потому, что в течение всего года служится литургия, составленная им. Мы благодарим святителя за это, потому что на земле нет более высокого служения Богу, чем служение литургии, во время которой приносится Бескровная жертва Тела и Крови Христовых.

Из жизни святителя мы можем увидеть, как много ему пришлось пострадать за правду и закончить свои дни не в столице, где он был главой Церкви, а в изгнании, в далекой Абхазии. Но сердце его не озлобилось от страданий, об этом свидетельствуют его последние слова, которыми он благодарит Господа: «Слава Богу за все!»

Иоанна воспитывала его благочестивая мать, Анфуса, которая овдовела на 20-м году жизни. Святая Анфуса души не чаяла в своем единственном сыне и любила его так, что не захотела больше выходить замуж, хотя была молода и богата. Всю себя без остатка она посвятила воспитанию сына.

Первые уроки добродетельной христианской жизни Иоанн получил в родительском доме. Потом, когда он подрос, был отправлен матерью в Афины к знаменитому оратору Ливанию для совершенствования в науках. Там он не знал других дорог, только в церковь и к своему наставнику. Иоанн быстро достиг блестящих успехов в науках и красноречии, и скоро Ливаний должен был признаться, что ученик превзошел своего учителя.

Вернувшись в родную Антиохию, Иоанн стал адвокатом. Его образованность, красноречие и светлый ум легко могли привести Иоанна к высоким должностям. Сначала успехи и слава радовали его, но добрая основа, заложенная с детства, и молитвы матери удержали Иоанна от светской жизни.

Вскоре он оставил гражданскую службу и стал проводить дни в посте и молитве. Только просьбы матери удерживали его от немедленного ухода в пустыню. Когда же святая Анфуса скончалась, Иоанн раздал все имение, отпустил своих рабов и удалился в пустынную обитель к отшельникам. Там он предался столь суровым подвигам, что его и без того слабое здоровье пошатнулось, он заболел, и ему поневоле пришлось вернуться в Антиохию. Здесь епископ Мелетий, уже давно заметивший склонность Иоанна к благочестивой жизни, сказал ему, чтобы он готовился к принятию сана дьякона. В день посвящения болезнь Иоанна прошла. Он принял это, как указание Божие к тому, что нужно отдать себя целиком служению Церкви.

Через пять лет его посвятили в сан иерея и назначили на должность проповедника. С этого времени начинается славное проповедническое служение святителя Иоанна. Каждое воскресенье, а то и дважды в неделю, он проповедовал Слово Божие. Слушать его собирались толпы людей, причем не только христиане, но даже иудеи. Сначала они приходили просто из любопытства, чтобы послушать нового проповедника, но, тронутые до глубины души горячим словом Иоанна, часто тут же исповедовали свои грехи и меняли свою жизнь. Временами, когда речь Иоанна была особенно хороша, его прерывали рукоплесканиями и шумными проявлениями восторга. Но сам Иоанн не любил этого.

— Что мне в ваших похвалах? — говорил он. — Тогда мне похвала, когда вы исправите вашу жизнь и обратитесь к Богу!

Слава о Златоусте распространилась по всему Востоку и вскоре достигла Константинополя — столицы Греческой империи. И как только там освободилась кафедра столичного архиепископа, император Аркадий, духовенство и народ единодушно решили избрать на это место святителя Иоанна Златоуста.

Но как лишить антиохийцев любимого ими пастыря, не возбудив общего ропота и возмущения? Было решено прибегнуть к хитрости. Императорский чиновник, которому было поручено это дело, пригласил Иоанна в своей колеснице посетить загородные храмы мучеников. Ничего не подозревавший Иоанн согласился, и уже потом, в пути, ему объявили императорский указ о его назначении в Константинополь, и Иоанну пришлось подчиниться. Так он был посвящен в епископы Нового Рима.

Для Константинопольской Церкви началась заря новой жизни. Призывая народ к молитве, Иоанн всячески старался восстановить богослужение во всей его красоте, особое внимание он обращал на пение. «Ничто так не возвышает душу, — писал он, — ничто с такой силой не отрывает ее от земли, ничто так не располагает к святой любви, как священная песнь… Духовная песнь — это источник освящения, ее слова очищают душу, и Святой Дух нисходит в души поющих. Так же, как и те, кто поет псалмы с сознанием, действительно призывают на себя благодать Его». Он призывал всех бывать как можно чаще в церкви, где человек даже помимо воли изменяется к лучшему.

«Выходя из церкви, — говорил он, — человек никого не учит, но спокойствие в чертах его лица, его взгляд и даже голос показывают, какую радость вкусил он, какое благо получил он для своей души. Мы должны выходить из церкви так, как посвященные выходят из святилища, чтобы, глядя на нас, все ясно ощущали, какое благо мы выносим отсюда». И действительно, народ толпами устремился к церкви, и восторженная любовь, которую Иоанн сумел возбудить в Антиохии, разгоралась к нему и среди новой его паствы.

Много трудов положил святитель Иоанн на устроение благолепного богослужения: составил чин литургии, ввел антифонное пение за всенощным бдением, написал несколько молитв чина Елеосвящения, ввел крестные ходы.

Между тем у этого святого мужа оказались не только друзья, но и враги. Это были те, кто обманулся в своих надеждах занять выгодное место Константинопольского архиепископа, и те, для кого праведная жизнь Иоанна была постоянным укором. А в особенности это были те, чьи пороки и распущенность обличал святой Иоанн в своих проповедях.

Когда императрица Евдоксия, жена императора Аркадия, распорядилась о конфискации собственности у вдовы и детей опального вельможи, святитель встал на их защиту. Гордая императрица не уступила и затаила гнев на архипастыря. Ненависть Евдоксии к святителю разгорелась с новой силой, когда недоброжелатели донесли ей, будто святитель в своем поучении о суетных женщинах имел в виду ее. Она пожаловалась на него императору, и тот решился поставить на вид Златоусту его слишком смелые речи. Иоанн же ответил:

— Я епископ, и мне поручена забота обо всех. Если царица не знает худа за собой, то ей не на что сердиться. Я обличаю беззаконие и никого по имени не называю, но учу всех не делать зла.

Взбешенная таким ответом императрица приблизила к себе всех, кто был против Иоанна, и благодаря их козням Иоанн был осужден и по приказу императора приговорен к изгнанию из столицы. Когда об этом объявили, весь народ пришел в волнение. В городах стали ходить самые тревожные слухи. Говорили уже не только об изгнании, но даже и о смертном приговоре Иоанну. Народ наполнил церкви, молясь за него, собирались целые толпы на соборной площади в надежде хотя бы издали увидеть архиепископа или услышать звук его голоса.

Подчиняясь императорскому указу, чтобы избежать народных волнений, Иоанн покинул город под покровом ночи. Однако в ту же самую ночь в Константинополе произошло сильное землетрясение, и особенно сильные подземные удары были возле императорского дворца. В слезах и испуге императрица вбежала среди ночи в покои своего мужа:

— Мы изгнали праведника, — закричала она, — и за это Господь карает нас! Надо возвратить его немедленно, иначе мы все погибнем!

Императрица сама написала письмо Иоанну, умоляя его простить все и вернуться.

Возвращение Иоанна было триумфом. Десятки тысяч людей встречали святителя с криками радости, со свечами в руках. Он вошел в свой кафедральный собор и произнес умилительную проповедь, начав ее следующими знаменательными словами:

— Благословен Бог, удаливший меня! Благословен Он, меня возвративший! Благодарение Богу и за горе, и за радость!

Весь народ плакал от умиления и радости, что снова видит своего любимого архипастыря. С того дня каждый день святитель проповедовал в церкви, раскрывая верующим тайны Слова Божия и бесстрашно бичуя пороки, начиная с пороков, творимых императорским двором и высшими кругами общества.

Прошло немного времени. Враги Иоанна вновь донесли императрице, будто бы он не оставляет в покое ее имя. Еще яростнее запылала она гневом, забыв недавнее Божие предостережение. На сей раз она настояла, чтобы Иоанна отправили в далекую ссылку, на восточную окраину Ереческой империи.

После удаления святителя из столицы пожар обратил в пепел здание сената, последовали опустошительные набеги варваров, вскоре умерла Евдоксия. Даже язычники видели в этих событиях небесную кару за неправедное осуждение угодника Божия.

Долог и мучителен был путь святителя Иоанна в ссылку. То в непогоду, то под палящими лучами солнца совершал больной архипастырь это путешествие. Все как будто специально было устроено так, чтобы причинить изгнаннику наибольшие страдания. После 70 дней пути они достигли деревни Кукуз в горах Армении, где святителю было приказано находиться. Но здесь, в заброшенной деревне, в дикой горной стране святитель встретил столько радушия и сочувствия, что его измученное сердце стало понемногу оживать. Епископ и жители этого края сделали все возможное, чтобы облегчить положение великого страдальца.

В течение последующих трех лет, среди крайних лишений и тяжких недомоганий, святитель Иоанн не уставал писать и трудиться на благо Святой Церкви. Он переписывался со многими епископами Востока и Запада, вел беседы с многочисленными посетителями, которые приходили к нему даже из Константинополя. Это стало известно императрице, и тогда был издан указ сослать Иоанна еще дальше, к самому Черному морю.

И снова Иоанн пустился в путь, и когда после длительного путешествия достиг наконец города Команы, ему пришлось остановиться. И без того больной святитель был в крайнем изнеможении от путешествия. Всем стало ясно, что наступают последние дни его земной жизни. Здесь же, в Команах, причастившись Святых Христовых Тайн, он со словами: «Слава Богу за все!» скончался.

30 лет спустя патриарх Прокл убедил императора Феодосия Младшего перенести святые мощи Иоанна Златоуста в Константинополь. Это было совершено с великим торжеством: император лично выехал далеко за город встречать мощи, где, упав на землю, умолял святителя простить его родителей за напрасно причиненные страдания. Весь Константинопольский залив покрылся бесчисленным количеством лодок — это народ с благоговейной радостью встречал мощи великого учителя Церкви.

В V веке в Царьграде при императорском дворе служил благородный вельможа Евтропий. У них с супругой Феодорой было три сына. Младший, Иоанн, с раннего возраста выделялся своими способностями и удивительной кротостью характера. Он любил читать священные книги и посещать церковные службы. Постепенно его сердце наполнилось такой любовью к Богу, что он не мог оставаться в миру. Его потянуло в монастырь, где, как он слышал, время проходит в молитве и посте, в трудах и подвигах для спасения души.

Но как уйти из родительского дома, где его так любят, где только и мечтают видеть его на царской службе, окруженного почетом и славой?! Где найти такой монастырь, в котором можно было бы скрыться от мирской суеты и служить только Господу?

Господь пришел к Иоанну на помощь и послал к нему инока из отдаленного монастыря. Этот инок шел в паломничество в Иерусалим. По дороге он зашел в Царьград и встретился там с Иоанном. Мальчик долго расспрашивал инока о монашеской жизни и решил, когда инок будет возвращпться в монастырь, он уйдет с ним.

Иоанн, стараясь во всем жить по Евангелию, попросил своих родителей приобрести ему эту Священную книгу, чтобы не только в церкви слышать ее, но постоянно иметь с собой.

Святые мученики Мария Магдалина, Павел Фивийский и Преподобный Иоанн Кущник на иконе XVIII в.

Родители с радостью выполнили просьбу Иоанна. Они наняли искусного писца, изготовленный им список Евангелия украсили драгоценным переплетом и подарили сыну. Радость Иоанна была безграничной, он читал Евангелие каждый день. Его душа была полна желанием нераздельно принадлежать Христу. Перед его глазами, как бы написанные огненными буквами, стояли слова Спасителя: «Если кто любит отца или матерь больше, чем Меня, недостоин быть Моим учеником».

Когда инок вернулся в Царьград, Иоанн тайно оставил родительский дом, еще не зная, как тяжела будет эта разлука и сколько горя он причинит своим родителям.

После недолгого плавания по морю они прибыли к обители, где молитвы и чтение Псалтири не смолкали день и ночь. Увидев, что Иоанн очень молод, игумен сказал ему:

— Тебе не под силу будет наша жизнь: трудны иноческие подвиги, изнурительны строгие посты. Поживи у нас, присмотрись, испытай себя.

Иоанн со слезами бросился к его ногам, умоляя не медлить с постригом. Игумен, тронутый слезами Иоанна, сжалился и согласился принять его в число братии. Когда Иоанн стал монахом, он ревностно устремился к иноческому житию. Исполнял все, что ему приказывали, с усердием и смирением и скоро достиг такого совершенства в добродетели, что стал примером для других в непрестанной молитве, кротком послушании и терпеливом перенесении самого строгого поста. Часто он в течение многих дней ничего не вкушал, кроме пречистых Таин Христовых, и только этим поддерживал себя. Даже сам игумен говорил ему:

— Смотри, как бы тебе не ослабеть, не расстроить здоровье, тогда ты не сможешь служить Господу подобающим образом!

На это Иоанн, смиренно кланяясь игумену, отвечал:

— Прости, отец, меня, негодного раба, и помолись за меня, ленивого и малодушного, чтобы Господь помог моей слабости!

Так прошло шесть лет. От непомерных подвигов Иоанн ослабел душой и телом, и его стали все чаще мучить мысли о родителях, о их любви к нему, о том, как он нехорошо поступил, тайком оставив родительский дом. Ему вспоминались братья, богатство и почести, которыми они теперь окружены. Эти воспоминания днем и ночью не давали ему покоя. Игумен, видя, что Иоанн тает с каждым днем, сказал:

— Не говорил ли я тебе, что Бог не требует от нас непомерного труда, но хочет, чтобы каждый служил ему по силам? Ты не послушал меня в свое время — и теперь изнемог от неумеренного поста и от непосильных трудов.

— Не пост иссушил меня, — ответил Иоанн, — и не труды изнурили, а помыслы, внушаемые лукавым, мучают меня и днем и ночью в течение долгого времени.

Иоанн признался игумену, какие помыслы его терзают. Игумен заплакал и по внушению Божию решил не препятствовать ему вернуться к своим родителям. Недолгими были сборы. Придя на другой день к игумену, Иоанн упал к его ногам и просил не гневаться за уход из монастыря, но благословить и проводить его с молитвами. Прощаясь с иноками, Иоанн сказал:

— Знаю, что дьявол хочет совсем прогнать меня из этого святого места под предлогом свидания с родителями. Но я надеюсь на Бога и на ваши святые молитвы. Они помогут мне и с родителями увидеться, и врага победить. Вас же, отцы и братья, принявшие меня в вашу святую семью, да спасет Господь Бог!

С этими словами он вышел из монастыря. Отойдя на некоторое расстояние, Иоанн оглянулся и, увидев обитель, горько заплакал.

Был вечер, когда Иоанн достиг Царьграда. Увидев издали родительский дом, он произнёс.

— Господи Иисусе Христе, не оставь меня!

В полночь, подойдя к своему дому, он снова упал на землю и молился:

— Господи, вот дом моего отца! Не попусти мне лишиться из-за него Твоей благодати! Молю Тебя, Владыко, даруй мне помощь свыше и силу победить дьявольское искушение, не дай ему восторжествовать надо мной, но помоги мне доблестно окончить на этом месте мою жизнь!

Так он молился всю ночь до рассвета. Утром открылись двери, и вышел управитель дома. Увидев Иоанна, он принял его за нищего и приказал ему уйти, так как скоро должны были выйти господа.

— Господин, — кротко сказал ему Иоанн, — сжалься надо мной, не гони меня! Я никому не сделаю зла.

Спустя некоторое время из дома вышли его родители. Увидев их, он заплакал и подумал: «Мое желание исполнилось, но если я откроюсь и они введут меня в дом, я снова стану жить мирской жизнью, забыв монашеские обеты, и моя душа погибнет!» И он снова от всей души воззвал к Богу: «Господи Иисусе Христе, не оставь меня!»

Блаженный Иоанн стал жить у ворот своих родителей так никем и неузнанный. Его отец, видя лежащего у ворот бедного нищего, стал посылать ему еду со своего стола, говоря:

— Какое терпение у этого нищего! Он переносит холод, жару и непогоду, оставаясь без крова круглый год. Кто знает, может быть, такую же нищету терпит и наш любимый сын Иоанн, о котором мы ничего не знаем. Ради этого несчастного, которому мы оказываем милость, может быть, Господь и нас спасет.

Так говорил благородный Евтропий. А его жена, наоборот, совсем не жалела нищего. Увидев его однажды, лежащим в лохмотьях на куче мусора, она сказала слугам:

— Уберите отсюда этого противного человека, я не могу его видеть!

И слуги оттащили Иоанна подальше от дома. А управитель, сжалившись над несчастным, построил ему небольшой шалаш, в котором святой стал жить. Отец продолжал посылать ему пищу со своего стола, а он делился ею с другими, такими же нищими, как он сам. В течение трех лет Иоанн вел такую жизнь, никому не открывая своей тайны. Укрывшись в шалаше от людских глаз, он проводил дни и ночи в молитве. Особенно горячо он молился о родителях.

— Господи, помилуй моих родителей и очисти их грехи!

Через три года Господь открыл Иоанну, что близок конец его трудам и терпению. Тогда святой попросил управителя дома позвать к нему его госпожу. Та ответила:

— Что ему от меня надо? Я и смотреть-то на него не моту, а он еще беседовать со мной захотел!

Но когда она рассказала об этом мужу, тот стал ее уговаривать:

— Иди, не гнушайся нищим, ибо Сам Господь избрал нищих и назвал их блаженными.

Тогда мать Иоанна скорее из любопытства, чем из послушания мужу согласилась, чтобы к ней привели нищего.

— Скоро, госпожа моя, — сказал Иоанн, — я перестану нуждаться в вашей помощи и приюте. Вам за это будет награда от Господа. Прошу тебя, госпожа, похорони меня на том месте, где стоит моя куща, и не покрывай никакими другими одеждами, кроме тех рубищ, которые сейчас на мне. И он протянул ей Евангелие со словами: — Пусть эта святая книга будет тебе утешением!

Взяв Евангелие, она стала рассматривать его, думая про себя: «Как оно похоже на то, которое мой муж подарил нашему сыну!» Потом она показала его своему мужу. Он сказал, что это именно то самое Евангелие. Родители вернулись к Иоанну и стали умолять его рассказать, откуда оно у него. Не в силах больше скрываться, еле сдерживая слезы, Иоанн воскликнул:

— Я ваш сын Иоанн, а это то самое Евангелие, которое вы мне подарили! Правда, я виноват в причиненной вам скорби, но ваше Евангелие научило меня любить Христа.

Евтропий и Феодора обнимали сына и плакали от радости. Они сокрушались, что в течение трех лет смотрели на сына, как на нищего, гнушались им и оставили лежать у ворот в нищете и убожестве.

Зато когда они похоронили Иоанна на том самом месте, где он завещал, то построили над его могилой церковь и большой странноприимный дом, отдав все свое богатство на содержание странников и пропитание нищих.

Водном городе жили два друга — Никифор и Саприкий. Многие удивлялись их дружбе и считали их родными братьями. Но, как в раю дьявол позавидовал счастью первых людей и толкнул их на грех, так и здесь он поссорил давних друзей. Никто из них не мог сказать точно, из-за чего они стали враждовать, но больше они не могли друг друга видеть. Если они случайно встречались где-либо, то отворачивались, избегая взаимных поклонов. Одним словом, они возненавидели друг друга с такой же силой, с какой раньше любили.

Прошло довольно много времени. Никифор начал думать о примирении и стал посылать к Саприкию своих друзей.

— Прости его, — говорили они Саприкию. — Видишь, как он жалеет и раскаивается во всем, что случилось!

Но Саприкий не хотел ничего слышать о примирении. Еще два раза с той же просьбой посылал к нему Никифор своих друзей, но тот был неумолим. Хотя Саприкий помнил слова Господа о том, что мы должны прощать своих врагов, но не мог этого сделать.

Никифор решил сделать последний шаг к примирению, пришел к Саприкию, поклонился ему до земли и сказал:

— Прости меня, отче, прости ради Христа! — и заплакал.

Но Саприкий даже не посмотрел на своего бывшего друга. Ни земной поклон, ни слезы не тронули его черствое сердце. Казалось, в нем не осталось и тени бывшей привязанности к Никифору.

В это время вспыхнуло очередное гонение на христиан. Поскольку Саприкий был священником, его схватили одним из первых и привели на суд правителя.

— Ты христианин? — спросили его.

— Да, — ответил Саприкий.

— Ты священник?

— Да, — снова сознался он.

— Император приказал, чтобы христиане приносили жертвы богам. Ты согласен выполнить приказ?

— Нет! — воскликнул Саприкий. — Разве ты не знаешь, что есть один истинный Бог, Творец неба и земли, морей, а ваши боги — это бесы?

В ответ на это язычник повелел безжалостно мучить Саприкия. Но какие бы ужасные пытки ни применяли к нему, он оставался непреклонным и только говорил:

— Лишь над моим телом вы имеете власть, но не над душой. Владыка моей души — Господь Иисус Христос, создавший ее. И Ему я останусь верен!

Сколько бы ни мучили Саприкия, он не отрекся от Христа. Видя его твердость, правитель вынес ему смертный приговор. В то время, когда Саприкий шел на казнь, его бывший друг Никифор, уже считая его мучеником за Христа, бросился навстречу и сказал:

— Мученик Христов, прости меня! Я согрешил перед тобой!

Но он не получил никакого ответа на свою смиренную просьбу. Через какое-то время блаженный Никифор вновь припал к ногам Саприкия, умоляя о прощении:

— Мученик Христов, прости меня, в чем бы я ни согрешил перед тобой! Вот с небес на тебя сходит мученический венец! Неужели ты не пожалеешь меня даже в эту минуту?

И снова не было ответа. Саприкий, окаменевший в своем ожесточении, даже не повернул голову в сторону Никифора. Видя эту сцену, мучители удивлялись и говорили Никифору:

— Такого странного человека, как ты, мы никогда не видели. Зачем ты просишь прощения? Разве он может повредить тебе хоть чем-то после своей смерти? Зачем тебе нужно примирение с ним?

На это святой Никифор ответил:

— Вы не знаете, чего я прошу у исповедника Христова, а Господь знает.

Когда они, наконец пришли на место казни, Никифор в очередной раз обратился к Саприкию:

— Молю тебя именем Христовым, за Которого ты страдаешь, прости меня! Господь сказал: «Простите, и вам воздастся за это». И вот я умоляю тебя в последний раз: прости меня! Неужели ты, идя ко Христу, не хочешь исполнить Его слово?

Но Саприкий не ответил и на эту слезную мольбу. И тогда Господь лишил его Своей благодати, которая до сих пор помогала ему терпеть мучения и оставаться верным Христу. Когда мучители велели Саприкию встать на колени и приготовиться к отсечению головы, он воскликнул:

— Не убивайте меня! Я готов поклониться богам и принести им жертву!

Услышав такое из уст своего друга, Никифор воскликнул:

— Не делай этого, возлюбленный брат мой! Вот Владыка Христос сходит с небес, чтобы принять твою душу, увенчать ее венцом победы и ввести в вечную жизнь!

Однако Саприкий остался глух и к этим словам друга. Одно мгновение, один удар меча отделял его от вечной жизни, но, лишенный помощи Бога за свое жестокосердие, он потерял мужество, принес жертву идолам и погиб для вечной жизни. Святой же Никифор, видя, что Саприкий совершенно отпал от веры и отрекся от Христа, начал громко взывать к мучителям:

— Я христианин, я верую в Господа Иисуса Христа, от Которого отрекся Саприкий! Тогда казните меня вместо него!

Правитель приказал отпустить Саприкия, а вместо него казнить Никифора. Так святой мученик был убит за Христа и, радуясь, отошел ко Господу, чтобы принять от Него мученический венец.

Святой великомученик Пантелеймон жил в конце III века, когда всеобщей верой было язычество. Он родился в Никомидии у богатых и благородных родителей. Его отец Евсторгий был язычником, а мать Еввула тайной христианкой. Она учила своего юного сына:

— Отвращайся скверного бесовского служения, как от пути к погибели, и веруй в создавшего нас истинного Бога!

Ранняя смерть Еввулы помешала ей довести до конца воспитание своего сына в Христовой вере. Вместе с отцом он стал посещать идольские капища, но не забывал и уроков матери.

Когда он подрос, то был отдан отцом для изучения врачебного искусства одному знаменитому врачу, Евфросину. Пантолеон (его языческое имя) был юношей с блестящими способностями и быстро овладел врачебной премудростью, так что стал известен при дворе самого императора. Он был кротким, благообразным внешне, имел прекрасный дар слова. Бывая вместе со своим учителем в царском дворце, Пантолеон так понравился императору, что тот велел научить его всем медицинским наукам, чтобы сделать его своим придворным врачом.

В то время в Никомидии жил христианский священник по имени Ермолай. Он часто видел юного Пантолеона, когда он проходил мимо его дома. Ермолаю понравился скромный юноша, он позвал его к себе и стал расспрашивать о его родителях, о вере и о его жизни. Доверчивый юноша все рассказал о себе и о том, что он хочет стать врачом.

— Мой учитель сказал, что если я изучу труды Гиппократа и Галена, то буду в состоянии лечить все болезни!

На это старец Ермолай возразил, что нет более лучшего Врача и Учителя, как Господь наш Иисус Христос. Одно прикосновение к Его ризам исцелило женщину, 12 лет страдавшую кровотечением, одним Своим словом Он воскресил из гроба четверодневного Лазаря, верующие в Него могут Его именем изгонять бесов и исцелять болезни.

С того времени Пантолеон каждый день приходил к святому старцу и слушал его рассказы о Христе.

Однажды Пантолеон увидел на дороге мертвого мальчика, которого ужалила ядовитая змея. Сначала он испугался, но потом решил проверить справедливость слов старца Ермолая. Пантолеон от всего сердца помолился Господу о воскрешении мальчика и умерщвлении ядовитого змеи. И по действию Божественной благодати ребенок ожил, а змея разлетелась на куски на глазах изумленного Пантолеона.

Он пошел к старцу Ермолаю, рассказал ему о чуде и попросил окрестить его во имя Господа Иисуса Христа.

Став христианином, Пантолеон часто беседовал со своим отцом, раскрывая ему лживость язычества. Однажды он сказал:

— Отец, объясни мне, почему боги, которые стоят у нас в доме, совсем не двигаются, одни сидят, другие стоят? Разве бездушные могут слышать наши молитвы и помогать нам?

Отец ничего ему не ответил, но Пантолеон заметил, что с этого момента Евсторгий охладел к языческим богам. Однажды к Пантолеону привели слепца.

— Пантолеон, — попросил слепец, — избавь меня от болезни, дай мне видеть сияние солнечного света! Я обращался ко многим врачам, потратил на них все мое состояние, но не получил никакой пользы. Исцели меня, и я отдам тебе все, что у меня еще осталось!

Евсторгий, услышав это, стал убеждать сына:

— Поостерегись, Пантолеон! Не будь самоуверенным, чтобы не быть осмеянным. Не берись за дело, которого не смогли выполнить более опытные врачи!

— Подожди немного, отец, — ответил Пантолеон, — и ты увидишь силу моих лекарств!

Затем, прикоснувшись руками к глазам слепого, он воскликнул:

— Во имя Господа Иисуса Христа стань зрячим!

И мгновенно слепец прозрел. Все, кто там был, изумились. А Евсторгий сразу уверовал во Христа, и вместе с исцеленным слепцом принял Святое Крещение от старца Ермолая.

Через некоторое время Евсторгий отошел ко Господу, оставив сыну большое наследство.

Пантолеон отпустил рабов на свободу, щедро одарив каждого, и стал помогать нуждающимся: бедным, вдовам и сиротам. Пантолеон обходил темницы, утешал и исцелял больных. Весь город обращался к нему, оставив прежних врачей.

Исцеленный слепец ходил по городу и прославлял Пантолеона. Врачи, которые не смогли помочь слепцу, стали завидовать Пантолеону. Они узнали, что он посещает темницы и врачует раны узникам христианам. Тогда они донесли об этом императору.

— Государь, — сказали они, — юноша, которого ты повелел обучить врачебному искусству, обходит узников христиан, хулителей наших богов, лечит их именем Христа! Если ты оставишь его в живых, то многие прельстятся его учением и оставят наших богов! Если хочешь узнать истину, то призови, государь, того, кого он исцелил!

По приказанию императора был приведен слепец. Его спросили, кто и как его исцелил.

— Пантолеон призвал имя Христово, потом коснулся моих глаз, и я прозрел, — сказал исцеленный. — А раньше я тратил деньги на других врачей, но от них не было никакой пользы. Что могут сделать те, кто поклоняется бездушным идолам? Они сами слепы.

Император повелел немедленно отсечь ему голову и приказал привести к нему Пантолеона.

— Говорят, что ты унижаешь Эскулапа и хулишь других богов, а Христа славишь и Его одного признаешь Богом? Я призвал тебя, чтобы услышать правду! Принеси жертву богам, и я буду знать, что тебя оболгали!

На это Пантолеон ответил:

— Я действительно презираю Эскулапа и прочих ваших богов, а Христа прославляю. Послушай, государь, я кратко расскажу тебе о Христе. Он сотворил небо и землю, слепых просветил, прокаженных очистил, мертвых воскресил. Его всемогущую силу, если пожелаешь, и ты можешь увидеть своими глазами. Прикажи принести смертельно больного, от которого отказались врачи. Пусть ваши жрецы призовут богов и попробуют его исцелить. А потом я помолюсь моему Богу. Тогда станет ясно, Кто есть Истинный Бог!

Император согласился. Принесли расслабленного, который не мог пошевельнуться. Сначала жрецы долго взывали к своим богам, но результата не было. Тогда император сказал:

— Пантолеон, помолись же и ты, а мы посмотрим!

Пантолеон помолился. Затем, взяв за руку расслабленного, громко воскликнул:

— Во имя Господа Иисуса Христа встань и будь здоров!

И расслабленный тотчас поднялся. Столь явное чудо могло бы убедить жрецов, что Христос — истинный Всемогущий Бог, но они завопили:

— Государь, если ты не убьешь этого юношу, то прекратятся жертвы богам, а мы станем посмешищем в глазах христиан!

Тогда по приказанию императора Пантолеона предали мучениям. Ему железными крючьями стали рвать тело и опалять зажженными свечами. Но Господь, явившись ему в образе Ермолая, сказал:

— Не бойся, Я с тобой!

И руки мучителей сразу ослабли, а свечи погасли. Увидев это, император велел расплавить в большом котле олово и бросить в него мученика. Но когда они это сделали, огонь сразу погас, а олово остыло. Пантолеон же остался невредимым.

Взбешенный император приказал привязать Пантолеону на шею большой камень и утопить его в море. Но там святому мученику снова явился Господь в образе старца Ермолая, отвязал камень и, взяв его за руку, вывел на берег.

Ослепленный злой император не захотел увидеть в этих чудесах силу Божию, но придумывал новые пытки, чтобы погубить святого мученика. По повелению императора Пантолеона привели в цирк и бросили на растерзание диким зверям. Но они лизали его ноги и отталкивали друг друга, стараясь коснуться руки святого. Видя это, зрители поднялись с мест и стали кричать:

— Велик Бог христианский! Да будет отпущен неповинный и праведный юноша!

Разъяренный правитель приказал воинам убить всех, кто славил Господа Иисуса Христа, и даже убить зверей, не тронувших святого мученика. Видя это, святой Пантолеон воскликнул:

— Слава Тебе, Христе Боже, что не только люди, но и звери умирают за Тебя!

Тогда взбешенный язычник велел вывести Пантолеона за город, отрубить ему голову, а тело сжечь. На месте блаженной кончины мученика стояла одинокая маслина. К ней привязали Пантолеона, и один из воинов ударил его мечом. Но железо согнулось, как воск, не причинив святому вреда, ибо он еще не закончил свою предсмертную молитву. В этот момент раздался небесный голос:

— Отныне твое имя Пантелеймон, ибо ты будешь миловать всех!

В этом новом имени было указание Божие, что всякий, кто призовет Пантелеймона в минуту своей беды или скорби, получит от него утешение. Воины, видя это чудо и слыша голос с неба, припали к ногам великомученика и умоляли его простить их. Но пришел час его кончины, и он сказал:

— Если вы не выполните приказ, то не получите милости от Христа!

Тогда один из них извлек меч и отсек святому голову. Вместо крови из раны потекло молоко, а маслина от верхушки до корня покрылась плодами. Множество людей, видевших это, уверовали во Христа. Тело мученика приказали бросить в огонь, но пламя не коснулось его. Христиане взяли его и с честью похоронили.

Трое из слуг Пантелеймона видели его страдания, слышали небесный голос и записали все это, чтобы память о мученике не была забыта вовеки.

Господин Великий Новгород!». Так в старину жители называли свой родной город, гордясь его богатством. И действительно, славен и велик был Новгород. Он расположен на двух берегах реки Волхов. На левом берегу возвышалась Софийская сторона со своим Кремлем, в центре которого сияли купола Софийского собора.

На правом берегу тянулась Торговая сторона. Целый день там толпился народ. Иностранные купцы привозили туда свои товары: вина, тонкие разноцветные ткани, изделия из золота и серебра. У пристани, где были пришвартованы их суда, стоял гул от тысяч голосов. На Торговой стороне города для иностранных купцов были построены особые торговые дворы, где они жили месяцами. Там же была их «варяжская божница» — латинский костел.

В середине XIII века среди приезжавших в Новгород заморских гостей выделялся своей красотой молодой варяжский купец. Он был очень богат, привозил горы разного товара и, распродав все, не торопился уезжать домой. Но Великий Новгород притягивал его не кипучей жизнью, не веселым разгулом и даже не барышами от торговли. Его влекли к себе прекрасные белоснежные храмы, горящие золотыми крестами на синем небе, их тайнственный полумрак, мерцающие огни восковых свечей перед иконами, торжественные богослужения, стройное, за душу берущее пение. Он любил уходить в пригородные монастыри и подолгу беседовал с иноками о православной вере, которая казалась ему прекраснее всех других.

Недалеко от Новгорода, на правом берегу Волхова, стояла Хутынская обитель, недавно основанная преподобным Варлаамом. Этот великий подвижник еще при жизни творил чудеса и имел дар прозорливости. К этому любимому и чтимому всеми новгородцами угоднику Божию однажды пришел юный купец и поведал ему свое сокровенное желание: бросить мирскую суету, покинуть дом и друзей, раздать богатство нищим и посвятить себя Богу. Прозорливый старец с радостью принял молодого варяга в свою обитель. Вскоре иноземец показал такое усердие в монашеских послушаниях, что преподобный Варлаам не стал медлить, присоединил его к Православной Церкви и постриг в иноки с именем Прокопий.

Прокопий построил на свои средства новый храм в обители, все, что имел, раздал нищим и посвятил себя служению Богу. Но Хутынская обитель была многолюдна, в ней трудно было найти ту тишину, которую искал Прокопий. Много людей приходило в обитель: и князья, и бояре, и торговые люди, и простые крестьяне. Они приходили помолиться, посоветоваться с игуменом, найти у него утешение. Часто среди них возникали разговоры о Прокопии.

— Знаешь, что сделал этот человек? — говорил один другому. — Он был славен и богат, но добровольно отказался от всех благ мира, оставил родных и друзей, чтобы всецело отдать себя Богу.

И все прославляли его смирение и готовность терпеть ради Христа самые тяжелые лишения. Эти речи смущали Прокопия, он чувствовал их опасность для себя, боялся возгордиться. Он знал, что враг человека, дьявол, не дремлет и только ждет удобной минуты, чтобы смутить душу подвижника и погубить его. И вот он, получив благословение игумена, решил покинуть Хутынскую обитель и найти такое глухое место, где бы его никто не знал. Однажды после вечерней молитвы, когда иноки разошлись по своим кельям, Прокопий, никем не замеченный, оставил обитель.

Еще раньше он слышал от своих товарищей-купцов о диком крае, расположенном на востоке от Новгорода. Месяцев семь в году его земля была покрыта глубокой снежной пеленой, а реки скованы льдом. Когда в апреле вся эта масса снега и льда начинала таять, реки и озера выходили из берегов и на огромном пространстве затопляли окрестности, причиняя много бед людям. Зато в короткие летние месяцы все преображалось: лесные поляны и мшистые болота покрывались ягодами, а осенью — грибами.

Прокопий шел на восток. Путь его был опасен и тяжел. Ему приходилось переплывать реки, вязнуть в топких болотах, продираться сквозь непроходимую лесную чащу. Скоро от его одежды остались одни лохмотья, ноги были изранены. Но Прокопий как будто ничего не замечал. Так он прошел не одну сотню километров, пока не добрался до Великого Устюга, небольшого города, лежащего на высоком берегу при слиянии двух рек.

В Устюге Прокопий поселился в полуразвалившейся, заброшенной хижине. Большую часть времени он проводил, прося милостыню около храма. В этом диком краю никто не слышал о молодом иноземном купце, добровольно отказавшемся от земных благ. Да и кто бы смог узнать в этом нищем молодого красавца-купца?

Но для его смирения и этого казалось мало: Прокопий принял на себя подвиг юродства во Христе. В грязном рубище, с босыми ногами, посиневшими от стужи, с длинными, спутанными волосами, без шапки Прокопий ходил по городу, вызывая у одних жалость, а у других грубые насмешки и издевательства. И чем хуже обходились с ним, тем радостнее и светлее становилось у него на душе. Он благодарил Бога за каждое новое оскорбление и тайно молился за своих обидчиков. Свой ум и знания он тщательно скрывал от людей. Следуя обычаю юродивых, Прокопий поселился на паперти соборного храма. Ночью, когда никто не мог его видеть, Прокопий преображался: его лицо становилось одухотворенным, в глазах отражался глубокий ум, уста возносили хвалу и благодарения Богу. Он молился Создателю не только о себе, но и за весь христианский мир, за жителей Устюга, забывших Бога, погрязших в суете и грехах, за своих обидчиков.

В то время в городе жила одна бедная вдова. У нее не было дров, и она совсем замерзала со своими детьми. Плохо бы им пришлось, если бы не святой Прокопий. Он забежал во двор к богатому купцу и закричал:

— Вот и он! Вот и он! Он ее согреет!

— Кого это? — спросил купец.

— А бедную вдову… напротив тебя живет! Дашь ей дров, дашь!

— Купит, тогда дам, — ответил купец.

— Так дай, так! Тебе же легче… тебе же легче будет!

— Не пойму, что ты говоришь, — произнес купец.

— Дай, дай! — проговорил Прокопий, — зачем тебе столько? Ведь тебя же ими палить в аду будут… меньше дров, меньше огня, тебе же легче!..

Юродивый убежал, а купец задумался над его словами.

«Все говорят, что безумный… а кто его знает, может, и правду предсказывает», — и купец послал вдове две сажени дров.

Стояло жаркое лето. Однажды в ночь под воскресенье Прокопий, утомленный долгой и усердной молитвой, задремал. Вдруг он услышал голос: «Прокопий, молись, молись за грешных людей Устюга, да не поразит их гнев Божий!» Придя в себя, Прокопий понял, что ему было послано откровение свыше. И когда к обедне храм наполнился народом, он стал громко восклицать:

— Братья, покайтесь в ваших прегрешениях! Если не покаетесь, то все погибнете, ибо приближается гнев Божий!

Люди удивились, но не обратили внимания на слова блаженного.

— Это юродивый, — говорили в народе, — он сам не знает, что говорит!

Прокопий вышел из храма, встал на паперти и умолял народ покаяться в грехах. Так он стоял день и ночь, молясь и рыдая, но никто не слушал его. На третий день он пошел проповедовать покаяние на улицах города, восклицая со слезами:

— Покайтесь, плачьте и рыдайте о грехах! Молите Господа, чтобы Он отвратил Свой праведный гнев и не погубил город, как некогда Содом и Гоморру!

Но опять никто не обратил внимания на слова юродивого, и многие смеялись над ним. А он, вернувшись на паперть храма, умолял Господа о спасении народа и города.

В следующее воскресенье около полудня страшная черная туча показалась над Устюгом, и началась гроза. Вдруг стало темно, как ночью. Раскаты грома оглушали испуганных жителей. Только тогда все поняли, что об этом им говорил святой Прокопий, и побежали в церковь. Пришел и блаженный в соборный храм Пресвятой Богородицы и стал со слезами молиться перед иконой Благовещения. Вместе с ним молился народ. Вдруг от иконы стало истекать миро. В это время гроза утихла, а мрачная туча стала удаляться и в стороне от города в пустынном месте разразилась страшным каменным градом, который снес вековые деревья. Устюг был спасен. Во всех церквах служили благодарственные молебны. Многие больные получили исцеление от мира, истекавшего с лика Богоматери. Вокруг Прокопия теснился народ, его называли спасителем города, целовали ему руки, каждый хотел прикоснуться к его одежде. Юродивый, над которым еще недавно издевались, вдруг стал первым человеком в Устюге. Его завалили подаяниями: кто умолял принять рубаху, кто — кофту из тонкого сукна, кто — сапоги. Несли ему свежеиспеченные караваи хлеба. Но блаженный Прокопий все раздал нищим, оставив себе только самую ветхую рубаху, подаяние одной бедной вдовы.

Прошли годы, приближалась старость. Тело у Прокопия высохло, руки и ноги сводило от сырости и холода. Но и дожив до преклонных лет, он не изменил своего подвижнического образа жизни. В последние годы он часто поднимался на высокий берег реки и садился на большой камень. Блаженный любил это место и часами следил отсюда за рыбачьими лодками, умоляя Господа даровать им мирное плавание. Он часто говорил, чтобы его похоронили под этим камнем.

За год до смерти блаженного зима выдалась суровой. Стояли такие морозы, что птицы падали замертво. Для нищих и бездомных наступило тяжелое время. Постаревший, с посиневшим от стужи телом, еле прикрытом ветхим рубищем, Прокопий продолжал ютиться на соборной паперти. Наконец ему стало невмоготу, и он пошел искать убежище. Многие любили и жалели блаженного старца и с радостью приняли бы его к себе, но, верный до конца возложенному на себя подвигу, Прокопий пошел искать пристанища не у тех, у кого был достаток, а в убогие хижины, где ютилась беднота. Прокопий не раз делился с ними подаянием, порой отдавая последний кусок хлеба. Но им докучали постоянные молитвы блаженного, и они накидывались на него с криками:

— Уходи от нас, юродивый! Надоели нам твои молитвы!

Прокопий заглянул в заброшенный амбар, куда забились бездомные собаки, обрадовался и подумал: «Погреюсь около них!» Но голодные псы зарычали на блаженного. Тогда Прокопий поплелся обратно на церковную паперть.

— Да будет благословенно имя Господне отныне и до века! — тихо повторял он.

Забившись в угол, скорчившись, чтобы хоть как-то уберечься от стужи, он не переставал молиться: «Господи, прими дух мой с миром!»

И вдруг он почувствовал как бы теплое дуновение. Он открыл глаза: перед ним стоял юноша неземной красоты, в белоснежных одеждах, и держал в руке букет райских цветов. Он коснулся этими цветами лица юродивого. Живительная теплота разлилась по телу Прокопия, и он почувствовал приток новых жизненных сил. Об этом блаженный рассказал своему другу, устюжскому священнику Симеону, и попросил никому не говорить о чуде до его смерти.

Незадолго до своей кончины Прокопий получил откровение.

В ночь на 8 июля 1303 года блаженный отправился в Михайловский монастырь, расположенный у самой реки Сухоны. Дойдя до монастырской ограды, Прокопий опустился на землю. Он знал, что час его настал, что Бог зовет его к себе. Холодеющие уста уже не могли произносить слов молитвы, смертельная мгла застилала его глаза, но душа продолжала славить Творца: «Да будет благословенно имя Господне!»

На заре поднялся сильный ветер, нависли тяжелые черные тучи. Стало холодно, и пошел густой снег.

— Прогневали мы Господа, покарал Он нас за наши грехи, — говорили жители, глядя на покрытые густой снежной пеленой поля и огороды.

Пораженные необычайным для лета явлением, люди не заметили исчезновения Прокопия. Хватились его только на следующий день. Вспомнили, что и накануне его не видели ни у обедни, ни у всенощной. А ведь он никогда не пропускал ни одной службы. Стали искать и на четвертый день наткнулись на его тело, припорошенное еще не растаявшим снегом.

Весть о кончине блаженного Прокопия мгновенно облетела весь город. Его отпевали в соборном храме, при огромном стечении народа, и похоронили на берегу Сухоны, под тем самым камнем, на котором он так любил сидеть, наблюдая за рыбачьими лодками и молясь об их благополучном плавании.

В III веке, когда христиан жестоко преследовали, один знатный человек по имени Полемий приехал из Александрии в Рим с сыном Хрисанфом, чтобы дать ему образование. В Риме Полемия приняли с почетом, а император пожаловал ему звание сенатора. Молодой Хрисанф стал заниматься с лучшими учителями и, будучи от рождения весьма способным, быстро преуспевал во всех науках и особенно в чтении. В числе других книг он с большим вниманием прочитал Святое Евангелие. Оно тронуло душу юноши, и он стал изучать Слово Божие. Его доверие к прежним учителям поколебалось. Он понял, тот кто не знает о Христе, лишь блуждает во тьме, без Христа все мы как овцы, не имеющие пастуха. И тогда Хрисанф стал искать себе учителя, который мог бы его наставить в христианской вере. Вскоре ему удалось познакомиться с христианским отшельником, который жил в уединенном месте и проводил время в посте и молитвах.

Старцу очень понравился этот молодой человек. Многие юноши живут, не задумываясь над тем, для чего им дана жизнь и чем она закончится. Но Хрисанф был другим. При первой встрече он спросил у старца о том, что бывает с человеком после смерти и отчего на земле так много зла.

На все его вопросы святой старец ответил рассказом о сотворении мира, о грехопадении первых людей, о болезнях и страданиях, которые пришли в мир из-за греха Адама и Евы. Потом старец рассказал Хрисанфу о Господе Иисусе Христе, о том, что всякому верующему в Него дается надежда воскреснуть и быть со Христом вечно.

Убедившись, что Хрисанф искренне уверовал во Христа, отшельник крестил его во имя Отца и Сына и Святого Духа. Из купели крещения Хрисанф вышел обновленный духом и полный любви к Богу. Он стал новым человеком.

Когда его звали в языческий храм, он отказывался, говоря: что мне там делать? Когда его приглашали разделить товарищескую пирушку, он отвечал словами апостола Павла: «Не увлекайтесь вином, в нем заключен блуд!» Всюду, где заходила речь о почитании богов, Хрисанф смело говорил, что эти боги — бесы, что он как христианин никогда не согласится принести им жертву. Наконец об этом узнали родственники Хрисанфа и сильно встревожились.

— Смотри, что делает твой сын, — говорили они Полемию, — он хулит богов и говорит об Иисусе Христе! Если император узнает об этом, тебе не спастись от его гнева!

Полемий встревожился. Он стал убеждать сына забыть о Христе. Однако видя, что его слова бессильны, решил запереть Хрисанфа, надеясь отвратить его от святой веры. Но это ни к чему не привело, напротив, в уединении Хрисанф стал молиться еще усерднее. Тогда родственники сказали Полемию:

— Что ты делаешь? Этим ты не отвратишь сына от христианской веры! Христиане вообще не боятся мучений, они охотно переносят страдания за своего Бога! Лучше окружи Хрисанфа роскошью, и тогда он скорее позабудет своего Бога!

Полемий освободил сына из заключения. Целый день не умолкала музыка и пение, дом наполнился молодыми людьми и девицами, столы ломились от роскошных блюд и дорогих вин. Но Хрисанф не поддавался искушениям, он просил помощи у Бога, и Он помог ему устоять перед соблазном, сохранить чистоту души и твердость веры. Отец уже отчаялся переубедить сына, но ему опять подсказали:

— Есть в храме богини Минервы молодая девица Дарья, очень красивая и умная, уж она-то сумеет вернуть твоего сына нашим богам!

Полемий попросил привести к нему Дарью и уговорить ее выйти замуж за Хрисанфа. Дарья согласилась и тут же переехала в дом Полемия. Девушка была удивительно хороша собой и делала все, чтобы понравиться юноше. Она одевалась в лучшие наряды, старалась очаровать Хрисанфа блеском ума и привлечь ласковыми речами. Но Хрисанф оставался равнодушным к обольщениям Дарьи.

— Дарья! — сказал он ей однажды. — Как искусно ты украшаешь себя, как попусту расточаешь сладкие речи, чтобы привлечь к себе мое сердце, которое полно совсем иной любви! Лучше бы тебе направить твои старания на другое! Как украшаешь свое тело, так же укрась и свою душу чистотой и верой, тогда ты обретешь Самого Христа, Который даст тебе Царство Небесное!

Девица слушала его с большим вниманием.

Ее ум и сердце не были просвещены верой и истиной, она не знала о вечной жизни. Воспитанная в язычестве, Дарья верила, что земное счастье и есть цель жизни. Она стала ему говорить о радостях жизни, о великих языческих мудрецах, которые изучили природу и знают много тайн. Но на все ее слова Хрисанф отвечал словами христианской мудрости. Наконец, свет истины озарил душу молодой язычницы, она уверовала и захотела стать христианкой. Тогда они договорились вместе вести непорочную жизнь ради Бога. И Хрисанф объявил отцу, что он соглашается на брак с Дарьей.

Вскоре после этого Полемий скончался. Тогда Дарья приняла Святое Крещение, и они с Хрисанфом стали жить, посвятив себя служению Богу и ближним. Они поселились в двух отдельных домах. Б одном Дарья принимала девиц, молилась с ними и изучала Закон Божий. В другом жил Хрисанф с новообращенными христианами, которые, подобно ему, отреклись от мира и семейной жизни, чтобы целиком посвятить себя Господу.

Так прошло несколько лет. В конце концов, римскому градоначальнику донесли, что Хрисанф и Дарья христиане. Он велел схватить их и предать мучениям. Но Бог чудесно охранял Своих рабов: крепкие узы, которыми пытались их связать, сами собой развязывались, а железные оковы спадали. И все-таки воинам удалось схватить Хрисанфа. Когда его бросили в мрачную темницу, она вдруг озарилась неземным светом. Испуганные охранники донесли об этом своему начальнику Клавдию, и тот пришел лично убедиться, так ли это. Считая, что это колдовство Хрисанфа, Клавдий сказал ему:

— Оставь свое волшебство и поклонись богам!

— Неужели ты не понимаешь, — ответил ему Хрисанф, — что мне помогает не волшебство, а сила Божия? Ты скоро поймешь это, так как Господь хочет и твоего спасения!

Клавдий приказал привязать Хрисанфа к столбу и бить его палками. Но удары не оставляли следов на теле святого мученика. Все были поражены, и Клавдий наконец понял, что Хрисанфа охраняет сила свыше. Он приказал воинам:

— Перестаньте его мучить! Я понял, что его Бог велик и силен. Нам надо просить у него прощения за принесенные мучения! — и, упав вместе со всеми воинами к ногам святого мученика, Клавдий произнес: — Воистину, твой Бог — единый и всемогущий! Умоляем тебя, сделай и нас Его рабами!

Хрисанф стал рассказывать им о Боге, говорил о Его могуществе, милосердии и благости. Все слушали его с большим вниманием, а потом стали приводить и своих родственников. Через несколько дней множество язычников перешло на сторону истинной веры. Сам Клавдий, его жена Илария, два сына и многие другие воины приняли Святое Крещение. Это дошло до императора. Он приказал утопить Клавдия и казнить его семью и новообращенных воинов.

Хрисанфа и Дарью предали новым мучениям, но сила Божия охраняла их, и знамения, которые Господь являл ради них, привели многих язычников к истинному Богу. В конце концов Хрисанфа и Дарью вывели за город и закопали живыми в землю.

Христиане собирались там, где были заживо погребены святые мученики. Одно только пребывание на месте их мученической кончины чудесным образом исцеляло больных.

Однажды к авве Ахилле пришли три старца-рыбака. Двое из них были известны строгостью жизни и подвигов. А третий слыл грешником.

Они попросили авву, чтобы он сплел им рыболовные сети.

Когда первый попросил, то Ахилла ответил:

— Недосуг мне.

И второму отказал. А третьему, немного поразмыслив, авва Ахилла сказал:

— А тебе, брат, я сплету невод.

Тот очень обрадовался, потому что его старый невод был дырявый, и он не мог ловить рыбу. Он поблагодарил авву и ушел.

Два же других старца стали расспрашивать Ахиллу, почему он отказался выполнить их просьбу, отговариваясь недосугом, а просьбу грешного брата обещал выполнить, и время для плетения невода у него нашлось.

И авва объяснил им:

— Я сослался на недосуг, и вы поверили мне, и не оскорбились. А если его просьбу не выполнить, то он подумает, что я отказал ему, зная о его грехах. И этим я бы его оттолкнул и ожесточил.

Но братья не поняли.

Тогда авва Ахилла в поучение им стал рассказывать о различных путях к человеческим душам, и о том, как умел находить эти пути преподобный Макарий Великий.

Вот что вспомнил он об этом целителе душевных болезней и пастыре людского стада.

— Блаженный отец наш ведал, что многоразличные пути ведут к душам человеческим и многоразличными путями спасаются люди.

Так однажды увидал он врага, идущего из пустыни, где спасались отшельники. И спросил его властью Бога, много ли он находит слуг среди рабов Божиих?

Демон же ответил:

— Одного слугу я надеюсь найти в пустыне. И слуга этот — брат Феопемпт, дух которого смущен и близится к гибели.

Услышав это, Макарий наутро покинул свою пещеру и стал обходить всех пустынножителей. Но ни у кого не пробыл долго, а придя к Феопемпту, сказал, что будет у него ночевать.

Всю ночь провели они вместе в молитве и в чтении Писания. Макарий тщетно старался разными мудрыми словами привести брата к признанию и покаянию.

Но Феопемпт ни в чем не признавался.

Увидев, что жало диавола глубоко проникло в душу брата и что мудрых слов и молитв недостаточно, Макарий говорит ему наутро:

— Брат, мне хочется покаяться перед тобой. Знай, что меня мучает бес уныния.

Феопемпт вздохнул и сказал:

— И меня тоже.

— И не знаю я, брат Феопемпт, как мне бороться одному с искушениями. Помоги мне, попостись вместе со мной и приноси со мной покаяние, пока не поможет нам Господь своей силой.

Так они постились вместе и каялись, пока Феопемпт не сказал:

— Воистину, я получил большое облегчение от молитвы и слез. Укрепил меня Господь и сделал дерзновенным для борьбы с врагом.

— Меня тоже, брат, — ответил ему Макарий.

* * *

Однажды преподобный Макарий узнал, что один из отшельников перестал молиться Богу, и поэтому открыл свое сердце демонской силе. Из-за лени он не возносил ни утром, ни вечером свою душу к Господнему престолу и пребывал в мирских соблазнах.

Тогда авва Макарий пришел к этому брату и сказал:

— Вот я пришел, потому что имею великую нужду в твоих молитвах.

А брат смутился и ответил:

— Недостоин я о тебе молиться.

Но Макарий вновь и вновь просил его молитв и, наконец, сказал:

— Не уйду от тебя, пока не пообещаешь творить хоть краткую молитву за меня каждый вечер.

И брат вынужден был обещать творить эту краткую молитву. А вечером, помолившись о спасении раба Божьего Макария, брат устыдился, что молится о таком великом угоднике, а о своей грешной душе не заботится.

И тогда кратко помянул и себя перед Господом.

И так делал каждый вечер.

Макарий же увидел, что демонские скопища вокруг брата начали рассеиватьс, но все же многие остались.

Он снова пришел к брату и в этот раз просил молиться за себя не только по вечерам, но и утром, и произносить не одну молитву, а несколько.

И опять, выполняя просьбу аввы, брат размышлял, что за святого он возносит молитву, а о своей грешной душе не молится.

Постепенно он привык к молитвенному бдению и стал просить у Господа наставления и спасения и для своей грешной души.

Тогда все демоны отступили от него.

Так мудро, взывая к верности слову, Макарий вывел погибающего брата на истинный путь.

Закончив эти воспоминания, авва Ахилла добавил:

— Надо помнить, что бывают различные лекарства против различных болезней. А поэтому никогда нельзя отталкивать грешников, но искать, какими средствами можно их исцелить.

Старцы стали расспрашивать авву, какие еще пути ведут к душе человеческой.

— Разные есть пути, — сказал он. — Вот однажды пришел к нашему архимандриту один отшельник, достигший большой высоты, но не смиривший своей гордыни, а наоборот, питающий гордыню своими подвигами. Он спросил: «Как мне достичь совершенства?»

Архимандриту же было видение о том гордом отшельнике. И он ответил ему:

— Возьми бич, иди и паси свиней, ни о чем не размышляя.

Отшельник так и поступил, а люди, видевшие его с бичом среди свиного стада, говорили:

— Вот он имеет беса в себе, поэтому, оставив подвиг, пасет свиней.

Так он укротил свою гордыню и достиг совершенства.

Выслушав авву, старцы поняли, как нелегко дело спасения человеческих душо280 и сколь искусным сердцеведом надо быть, чтобы находить пути к душам людей.

Иногда ко мне заглядывает мой знакомый учитель Борис Павлович Прокотинский. Маленького роста, худенький старичок с большим носом, с гладкими, прилизанными волосами, он с первого взгляда производит смешное впечатление. Но его умные, добрые глаза быстро заставляют забыть о его внешности.

Он живет один в маленькой квартирке, где единственным украшением служат полки книг да несколько чудных гравюр Спасителя. Знакомых Борис Павлович навещает редко и дома его бывает трудно застать. Он постоянно находится в каких-то хлопотах — то кого-то устраивает на работу, то помогает больным.

— Отчего вас долго не было, Борис Павлович? Неужели вам не бывает тоскливо одному в вашей пустой квартире? Вы же знаете, мы вам всегда бываем рады! — спросил я его.

— Знаю, — ответил он, — но только мне некогда часто заходить, у меня хлопот полон рот. Представьте, что со мной вчера было. Иду я вечером по улице. Падает снег, горят фонари. Смотрю — впереди идет дама и плачет. Я догнал ее. Простите, говорю, что остановил вас, скажите, что у вас случилось? Может, вам можно помочь? Не знаю, — продолжал Прокотинский, — очень ли ей было тяжело или она почувствовала искреннее сочувствие в моем голосе, только она мне все рассказала. Оказывается, я могу ей помочь! Сегодня пробегал все утро. Бедная женщина ожила, и я рад. Вы спрашивали, не скучаю ли я в одиночестве, не бывает ли мне тоскливо в моей пустой хибарке. По совести отвечу: не знаю, что такое скука или тоска одиночества, и всю жизнь не знал. Одиноким я никогда не бываю: мне все люди — семья, а что касается пустой квартиры, то не это страшно, а страшно, когда в тебе самом, внутри тебя — пусто. Для примера расскажу два случая из моей жизни.

Давно я был за границей и почти целое лето пробродил по горам Швейцарии и по озерам Северной Италии. В Лугано я прожил неделю. Это маленький городок. Многих я уже знал в лицо, кое с кем познакомился. Особенно подружился с детворой. Однажды вечером я пришел к пристани. Там была моя приятельница, семилетняя Аннина, круглая сирота. У нее на руках был крохотный щенок — единственное близкое девочке существо. Пароход дал третий свисток, матросы стали оттаскивать сходни. Толпа отступила назад. Аннину толкнули, она оступилась, и щенок с визгом полетел в воду. Девочка закричала: «Неро! Мой милый Неро!»

Все жалели ее, но спасать собачонку никто не решался. Вдруг в воду кинулся какой-то оборванец, почти из-под самой кормы парохода выхватил щенка и, отфыркиваясь, поплыл к пристани. С парохода и с пристани ему закричали «браво», а герой вручил девочке щенка.

Кто-то подцепил из воды его фуражку, и столпившаяся публика стала бросать в нее медные монеты. Оборванец поднял фуражку, пересыпал деньги в ладонь и отдал растерявшейся девочке, а сам отошел и лег на солнышке сушиться.

Толпа понемногу разошлась. Я дождался, когда на берегу никого не осталось, и подошел к оборванцу: «Зачем вы отдали Аннине деньги, собранные для вас?» — «Ей они нужны больше», — спокойно ответил он. «Да, но и вам они бы пригодились. Я моту вам предложить одну-две лиры? Аннина — моя приятельница. Я знаю, какое горе ей причинила бы гибель Неро, и я очень рад, что вы спасли его». — «Нет, синьор, — ответил мой собеседник, — не будем сейчас говорить о деньгах. В другое время я взял бы их и, может, вместе с кошельком, а теперь нет, теперь мне хорошо и без денег. Я сделал столько зла в жизни и не знал, что делать добро — это так здорово! А тут сам не знаю, как кинулся в воду и вытащил щенка. Девочка так убивалась. Она такая же нищая, как и я был в детстве. Мне так радостно стало, что я смог ей вернуть счастье».

Я понял, что в эту минуту происходило в его душе, за такое настроение он готов был снова броситься под пароход, и это были лучшие мгновенья его жизни.

Другой случай произошел со мной недавно здесь, в России. Умер мой знакомый, талантливый педагог. Я узнал о его смерти из газет, погоревал, но за делами как-то забыл о нем. Вдруг получаю письмо. Почерк женский, незнакомый. Читаю. Пишет жена покойного, тоже учительница. Оказывается, беды со смертью мужа не закончились. В надежде, что муж поправится, она потратила девятьсот рублей казенных денег для ремонта школы. Теперь муж был в могиле, а за деньги предстояло дать отчет. Где занять, главное — без надежды когда-либо отдать?! Бросалась бедная женщина туда, сюда — все безрезультатно. Наконец она мне написала: «Вы меня не знаете, я вас никогда не видела. Мне много рассказывал о вас муж. Я даже не надеюсь получить что-либо от вас: вы сами небогатый человек. Позора растраты я не переживу. Всю жизнь мы с мужем учили детей честности, а тут воровство. Вы — последняя соломинка. Не сможете ли вы указать выход? Повторяю только: я в будущем не моту обещать полной уплаты».

Что было делать? Таких денег у меня не было. Если занять, то нечем будет отдавать, просить так — неловко, потому что девятьсот рублей — это не девяносто копеек, из чужого кармана брать без отдачи неудобно. А с другой стороны, человеческая жизнь на карте, и из-за чего? Из-за девяти сотенных билетов! Девять каких-то клочков бумаги решают жизнь человека! Было больно, как будто читал свой смертный приговор. Ломал голову, но ничего не мог придумать. После обеда у меня был частный урок в одном состоятельном графском доме. Рассказываю о римских патрициях, а в голове девятьсот рублей, учительница, безвыходное положение.

На уроке была и мать, сама графиня. Заметила, должно быть, что я сам не свой, и спросила меня:

— Вы здоровы, Борис Павлович?

— Здоров… и болен. Душа болит!

— В чем дело?

— А вот прочтите.

Графиня прочла письмо и задумалась. Я закончил урок, собрался уходить, а хозяйка говорит мне:

— Какая счастливая случайность! У меня как раз в пакете лежат девятьсот рублей, чтобы заплатить за электричество. В семь часов за ним должны прийти, но это можно отложить на завтра. Возьмите конверт, передайте, пожалуйста, учительнице!

Если бы меня привели на эшафот и положили голову на плаху, а потом отпустили на свободу, я, кажется, так бы не обрадовался! Я помчался к учительнице. Она жила на другом конце города, в фабричном районе. День был хмурый, дождливый, а у меня на душе цвела весна, светило солнышко, пели соловьи, пахло розами. Сердце было полно самой чистой радости, и дорого можно было дать за такие минуты, а я их купил только каплей участия!

Весна. Земля оделась в зелень и цветы. Крестьяне закончили пахать и ожидали сенокоса. Время для свадеб давно миновало, как вдруг в богатом селе Кладбинка разнесся слух, что Семен Дороднов, сын всеми уважаемого богатого крестьянина Архипа Ивановича, женился на Фроське — бедной и легкомысленной девушке. Эта новость переходила из дома в дом и всюду вызывала волнение. У всех был вопрос: а как же невеста Семена, как его родители? Ведь год назад Семен посватался к девушке из хорошей семьи — Маше Перовой. Да и родители Семена — Архип Иванович с Пелагеей Федоровной — никогда бы не согласились на этот брак.

Пока по селу шли разговоры, виновники происшедшего переживали свою трагедию… Богат был Архип Иванович Дороднов, но не в деньгах и драгоценностях было его счастье. Его закрома были полны хлеба, в загонах стоял сытый скот. Семья была дружная. Еосподь наградил его хорошей, трудолюбивой женой. Двое старших сыновей попали в гренадерские полки, а затем так и остались в Петербурге, женились и устроились в военном ведомстве. Дома жил младший — Семен. Он был умен, природа наградила его крепким здоровьем, но очень мягким характером. Он часто подпадал под влияние своих друзей, и Архипу Ивановичу постоянно приходилось следить за ним.

Прошлой зимой просватал он за сына хорошую девушку с сильным характером, которая могла бы руководить и Семеном, и домом, но у нее произошло несчастье — умерла мать, и свадьбу пришлось отложить. Этим-то обстоятельством и воспользовалась Ефросинья Белова, которая жила на краю села в маленькой избушке со своей теткой. Родители у нее давно умерли, и Фрося решила сама пробить себе дорогу к сытой, безбедной жизни, но, не обладая ни красотой, ни умом, она стала легкомысленно вести себя и ловить жениха. В солидных, степенных домах ее не принимали, скромные девушки ее избегали. Это Ефросинью совсем не смущало. Она радовалась подарками, которые приносили ей молодые люди, и подобрала себе компанию таких же девиц…

Как только она узнала, что свадьба Дороднова отложена, каждый день стала попадаться Семену на глаза и беседовать с ним. Не прошло и месяца, как они стали назначать друг другу свидания, и вскоре Семен полностью подпал под ее влияние.

Однажды мать Семена застала молодую пару на реке, где Ефросинья полоскала белье, а Семен помогал ей его отжимать. Пелагея Федоровна поспешно вернулась домой, чтобы ее не заметили. Слезы застилали ей глаза. Около калитки она встретила мужа.

— Что с тобой? — спросил он ее.

Не стала скрывать Пелагея Федоровна, почувствовала она материнским сердцем, что надвинулось на них горе, и все рассказала мужу. Побагровел Архип Иванович, сжал кулаки и сказал:

— Иди спать! Проучу я его, забудет, как звать свою любезную!

Он сел на завалинку и стал ждать сына. Долго не возвращался Семен. Наконец тихонько подошел к калитке, и только хотел открыть ее, как отец строго спросил:

— Стой! Где был?

— Гулял на реке с приятелями, — ответил Семен, но голос его задрожал, он понял, что отец узнал его тайну.

— Пойдем-ка в летнюю избу, я поговорю с тобой! — сказал Архип Иванович.

Но Семен вдруг сорвался с места и скрылся в темноте. Долго в задумчивости стоял Архип Иванович, а Пелагея Федоровна, обливаясь слезами, смотрела на него из окна. Наконец она не вытерпела, открыла окно и сказала:

— Проглядели мы с тобой Семена, иди домой! Он, скорее, всего не вернется!

Молча вошел Архип Иванович в дом, помолился Богу и ушел к себе в маленькую комнатку, где весь передний угол был заставлен иконами.

Всю ночь он не спал. Тяжелые мысли обступили его и не давали ни минуты покоя. Человек он был гордый, и ему было тяжело сознавать, что он станет посмешищем в селе и что сегодняшняя ночь отняла у него сына. Он вспомнил то время, когда Сеня был маленький, и если он сделает что-нибудь плохое, то говорил ему:

— Ну-ка, Семен, пойдем в летнюю избу, поговорим!

Это означало, что отец его слегка постегает розгой и поговорит с ним. Семен заливался горькими слезами и начинал просить прощения, а сегодня он убежал.

— Правда, ведь ему уже пошел двадцать четвертый год, — рассуждал вслух Архип Иванович.

Семен в это время вернулся к Ефросинье и рассказал ей и ее тетке, что произошло между ним и отцом. Обе женщины как будто обрадовались этому и стали его успокаивать. Тетка же, как более опытная и хитрая, решила воспользоваться моментом и предложила молодой паре повенчаться. Она вытащила все свои сбережения, около двадцати рублей, и отправила их ночью в соседнее село к крестной Ефросиньи, чтобы она помогла им в этом деле. Успокаивая Семена, она говорила:

— Поженитесь, вернетесь, кинетесь в ноги родителям, они простят!

Как сказали, так и сделали… Прошла неделя — целая вечность для Дородновых. Каждый день они ждали сына, а он все не шел. Мать все глаза проглядела в окно. Наконец под вечер смотрит и не верит своим глазам: идет Семен, а за руку ведет Фроську. Кинулась Пелагея к двери, хотела закрыть дверь на крючок, а в это время Архип Иванович вошел в избу, чернее тучи, заметил в окно молодых и сказал жене:

— Отойди!

Она встала около печки. Вошел Семен, а за ним Фроська. Они помолились на иконы, затем оба упали на колени. Семен поднял глаза на отца и побелевшими губами еле прошептал:

— Простите, папаша, благословите, мы повенчались!

— Кто вас венчал, кто вас благословлял — туда и идите! Знать вас не хочу, чтобы вашей ноги здесь никогда не было! Ты опозорил мои седины!

Повернулся и вышел из избы. Семен на коленях пополз к матери. Она было рванулась к нему, но посмотрела на его жену, схватилась за голову, заголосила и убежала за мужем.

Молодые поднялись с колен и побрели обратно к тетке. Несколько раз они пробовали примириться с родителями, но каждый раз их выгоняли. Все односельчане встали на сторону Архипа Ивановича: Семен нарушил отцовское благословение и опозорил прекрасную девушку Машу Перову тем, что, будучи ее женихом, повенчался с другой.

Так и зажил Семен со своей Фросей в бедности. Он сам выбрал такую жизнь, смирился с ней и стал искать себе занятие на стороне. Ему было стыдно наниматься батраком туда, где его все знали…

Прошло десять лет. Сильно постарели Архип Иванович и Пелагея Федоровна. Горе состарило их, но свою жизнь они не изменили. Так же были строги к себе и людям. Свято исполняли уставы Церкви, помогали бедным и служили примером своим односельчанам. Богатство их как будто прибавилось.

Зато Семен с Фросей жили не так счастливо. Тетка прожила с молодыми только один год и умерла. У Фроси скоро родилась девочка, но через пять месяцев ее похоронили. Семен выбивался из сил, чтобы заработать кусок хлеба семье, но ничего не выходило. Вскоре он надорвался на чужой работе, заболел и умер. Осталась Фрося одна, да еще в ожидании ребенка. Через месяц после смерти мужа она родила мальчика и назвала его в честь мужа — Семеном. Был он точной копией Семена-старшего.

Ему шел уже шестой год. Фрося за это время очень изменилась. Страдания облагородили ее. Люди перестали ее осуждать, и многие ей помогали. Особенно ее жалел батюшка — отец Матфей. Матушка давала ей работу и подкармливала ее и Сеню, а отец Матфей учил мальчика грамоте и даже взял прислуживать в церкви. Дедушка и бабушка Дородновы часто видели своего внука в церкви, но у них не было желания подойти к нему, а тем более приласкать.

Приближалось Рождество Христово. Сеня давно уже выучил тропарь. Он пел его высоким голосом, и больше всего ему нравились в нем слова «Солнце Правды», потому что отец Матфей объяснил ему, что Господь наш, Иисус Христос, так добр, так прекрасен, как яркое, теплое солнце. Как солнышко дает всем тепло и ласку, так и Господь согревает и дает нам все, что мы у Него просим.

Ах, с каким чувством пел Сеня эти святые слова! Ему верилось, что Господь пожалеет их с матерью, и не будут они больше голодать, и избушка у них будет всегда теплая. Отец Матфей, слушая его как-то раз, задумался и сказал своей матушке:

— А знаешь, ведь жаль Сеню, умный мальчик и способный! Ну, да Господь поможет! Я кое-что придумал…

Наступил сочельник. Фрося, закончив работу у батюшки, вернулась домой вместе с Сеней и, затопив печь, начала готовить скудный ужин. Матушка на праздник дала немного мяса, пирогов и крынку молока. Скоромное Фрося решила приготовить на Рождество, а теперь она хотела поскорее сварить картофель, покормить Сеню и проводить его в церковь к отцу Матфею, потому что он пообещал взять мальчика с собой славить.

Сеня переживал, он первый раз собрался славить.

— Мама, знаешь, я наславлю много-много денег и тебе валенки куплю.

— Что ты, какие валенки, хоть бы пряничек кто тебе дал! — сказала она.

В это время в морозном воздухе раздался первый удар колокола. Сеня отодвинул тарелку и решительно отправился к рукомойнику мыться. Мать часто с удивлением замечала, что ребенок рос совсем непохожим на отца. Слово у него никогда не расходилось с делом. Укутав его как можно теплей, она повязалась платком, накинула драную шубенку и пошла с ним в церковь. Народу уже было так много, что они с трудом пробрались к алтарю. Отец Матфей ласково встретил Сеню.

— Устанешь, Сеня, заснешь, пойди домой! — уговаривал он своего любимца.

— Нет, батюшка, нет, разрешите мне быть с вами! — со слезами просил Сеня.

— Хорошо, оставайся! Помогай!

Началась дивная рождественская служба — великое повечерие, утреня, а за ней и литургия. Во многих местах на Руси литургию служили ночью, и сразу же после нее батюшки шли по домам с крестом, а молодежь ходила со звездой славить Иисуса Христа. Закончилась служба. Сеня все время находился, как во сне. Он молился, чтобы Господь помог ему «наславить» побольше денег и помочь матери. Его мысли были всецело заняты тропарем. Он верил, что как только он запоет «Солнце Правды», то Христос сделает все, что мысленно просит у Него Сеня.

Отец Матфей оделся, взял крест, поверх шубы надел епитрахиль и сказал псаломщику:

— Иван Дмитриевич, пойдем! Что, Сеня, устал? — обратился он к мальчику.

— Нет, батюшка, возьмите меня с собой! — взмолился Сеня.

— Ладно, идем! — улыбнулся батюшка.

Они вышли из церкви, ночь была морозная, тихая; звезды, как яркие бриллианты, переливались на небе. Батюшка быстро пошел налево от церкви и остановился около одного дома. Иван Дмитриевич и Сеня едва поспевали за ним.

— Почему вы не к старосте сначала? — спросил псаломщик.

— К нему потом! — ответил отец Матфей, поднимаясь на крыльцо.

Сеня сразу узнал дом дедушки. Так много горького, печального рассказывала ему мать об этом доме, что он в ужасе остановился.

— Иди, Сеня, иди, не останавливайся! — обернулся к нему отец Матфей.

Сеня поднялся на ступеньки, и все трое вошли в избу. Их сразу обдало теплом. Пахло пирогами и жареным мясом. Вокруг все блестело. Стряпуха возилась около печки.

— Проходите, батюшка, в горницу, — пригласила она.

Они сразу прошли в передний угол, где были иконы и горела большая лампада. Батюшка начал служить, а Сеня не мог оторвать глаз от дивного образа Спасителя, который был украшен драгоценными камнями. Его лик был прекрасен и излучал теплоту. Батюшка обернулся к Сене и сказал:

— Сеня, пропой тропарь, поздравь дедушку с бабушкой…

Мальчик как будто очнулся, его охватило необычайное волнение, и он запел тоненьким, нежным голоском:

— Рождество Твое, Христе Боже наш…

Вдруг он всхлипнул.

— Ты что, Сенюшка, забыл? — спросил отец Матфей. — Ну ничего, хозяева не осудят…

И, повернувшись к хозяевам, отец Матфей остановился. Пелагея Федоровна стояла сзади и рыдала, уткнувшись в платок. Сам Архип Иванович смахнул слезу со щеки.

— Простите, батюшка, — произнесла Пелагея Федоровна, — вспомнили Сенюшку. Он так же, бывало, начнет славить, станет перед иконой, все смотрит на образ, дойдет до этих слов и остановится…

Архип Иванович овладел собой и пригласил всех к столу. Сел Сеня на краешек стула, и стало ему стыдно, что он забыл слова, и страшно. Вдруг Пелагея Федоровна не вытерпела, быстро подошла к Сене и погладила его по голове. Он поднял на нее глаза. Руки и ноги затряслись у бедной женщины — на нее смотрел ее любимый сын, когда ему было столько же лет. В волнении она обняла Сеню и прижала к себе. Исстрадавшееся по любви сердце наконец нашло себе утешение. Она покрывала его лицо поцелуями, а слезы текли у нее из глаз. В комнате стало тихо. Наконец Архип Иванович поднялся и сказал:

— Жена, будет тебе! Раздень внука да покорми его! — и, чтобы скрыть свою радость и волнение, он сказал: — Ишь ты, какой большой! А глаза-то Семена!

Сеня вдруг осмелел и сказал:

— А я маме на валенки наславлю!

Опустила руки Пелагея Федоровна, отошел и Архип Иванович при упоминании о Фросе, но через некоторое время Архип Иванович спросил:

— А разве у нее нет валенок?

— Есть, да плохие, а ноги болят, распухают, ей трудно ходить.

Опять замолчали. Наконец Архип Иванович спросил:

— Сеня, а ты бы остался у нас жить?

— Остался бы, только с мамой, — ответил Сеня.

Пелагея Федоровна села на стул и посадила Сеню на колени. Казалось, она теперь ни за что не хотела расстаться с ним.

— Так что же ты молчишь, мать? — обратился Архип Иванович к жене.

— Да и говорить нечего, пошли Василия за Фросей, пусть привезет ее, да тулуп не забудь положить, а то на дворе мороз, — ответила Пелагея Федоровна.

Сеня почувствовал ласку и, пригревшись на коленях у бабушки, стал засыпать. Пелагея Федоровна бережно взяла его на руки и не отрываясь смотрела на дорогие черты. Батюшка сказал:

— Господь Иисус Христос Сам просветил нас, грешных, в этот миг.

Весна в тот год наступила рано. Шла первая половина поста, а санный путь уже испортился. Старый извозчик Яков выехал в последний раз на санях. Около банка его остановил солидный купец. Они поехали. Дорога была раскисшая, лошаденка Якова устала и тащилась черепашьим шагом.

Купец разговорился:

— Что, брат, отъездил, должно быть, на саночках-то?

— Да, какие теперь саночки! Уже весна наступила!

Седок спросил его и про деревню, и про семью, и про заработки. Скоро они доехали до дома. Купец дал старику на чай, и довольный Яков поехал домой.

Дома купец поговорил с женой, напился чаю, и когда стал переодеваться, увидел, что у него пропал бумажник, а в нем было несколько тысяч, полученных в банке… Где он мог его потерять? Тут он вспомнил, что когда ехал в санях, вытаскивал бумажник… Значит, он сунул бумажник мимо кармана, и он должен быть в санях извозчика. Но где искать его, что делать? Дать объявление с обещанием большой награды? Но кто же настолько глуп, что принесет бумажник, в котором находится несколько тысяч? А если заявить в полицию? Пойдут вопросы: где утеряны, когда? Не врет ли он, чтобы устроить какую-либо уловку? Купец был человек неглупый. Он подумал и решил махнуть рукой на это дело. А так как он был очень богат и эти несколько тысяч не могли отразиться на его делах, то он недолго переживал об этом.

Незаметно пролетело время, опять наступила зима. Яков стал запрягать свою лошадку в сани и на полу нашел бумажник. Когда он его открыл, то обнаружил там много денег. Яков остолбенел, но не от радости. Он подумал: «Кто мог оставить такие большие деньги и что перенес человек за это время? Может быть, вез кому-то, несчастный, чужие деньги, потерял, ему не поверили, обвинили, и он теперь невинно страдает? А может быть…» Но тут Яков отчетливо вспомнил свою последнюю поездку на санях с купцом из банка. Вспомнил он и дом, куда привез тогда купца. И он стал весело запрягать лошадку в сани.

Купец собирался в город, когда горничная доложила, что его спрашивает какой-то извозчик.

— Что ты мелешь? Какой извозчик?

— Не знаю, его Никита привел. Он подъехал к воротам, позвонил и спросил вас! Мне, говорит, твоего барина увидеть нужно, у меня дело к нему есть!

«Что за чудо?» — подумал купец и пошел в кухню. Навстречу ему поднялся старик.

— Вы не теряли деньги? — спросил он.

Купец сначала не понял.

— Не теряли ли вы деньги? — повторил извозчик.

Тут купец пришел в себя:

— Потерял прошлым постом, да сколько времени прошло, кто их вернет теперь?!

— А это не ваше? — спросил извозчик, вытаскивая бумажник из-за пазухи.

Купец развернул его и не поверил своим глазам: все деньги и документы в целости…

— Где же ты нашел его? — спросил он.

Извозчик рассказал ему все без утайки.

— Вот что, братец, ты должен получить третью часть этих денег, и я тебе их сейчас отдам! — сказал купец.

— Да разве я привез вам деньги, чтобы получить награду? — удивился извозчик.

Купец настаивал, чтобы извозчик взял хотя бы пятьсот рублей, хоть триста рублей, хоть сто. Извозчик отказывался.

— Вот что, — сказал он наконец, — пожалуйте мне три рублика на чай, а я за вас Богу помолюсь!

После литургии священник собрал крестьян около церкви и стал их уговаривать отвести землю под училище. Долго и убедительно говорил батюшка, внушая мужичкам, что их ребятишки, научившись грамоте, будут читать Слово Божие.

Молча выслушали мужички священника.

— Православные, теперь обсудите все, что я вам сказал, и скажите мне ваше решение.

После этого батюшка удалился. Первым высказался Пахом:

— Зачем нам школа? Жили без всяких затей, не хуже других! Спросите стариков, у них школ не было!

— Разумеется, ни к чему… Пахом Савельевич правду говорит! Землю отдай, приплати учителю, сторожа найми!

— Слышал я все, только нехорошо нам идти против батюшки, — сказал местный кузнец, — да, для школы придется потратиться, но ведь это необходимо! И школа нам нужна: без грамоты как без рук!

Другие стали с ним горячо спорить…

Грустный стоял у своего дома священник. Разбились все его мечты… Вдруг к его дому подъехала коляска, и из нее вышел бравый офицер. Вежливо поклонившись, он спросил, где ему найти избу Пахома Савельевича.

— Позвольте узнать, — спросил батюшка, — зачем вы его разыскиваете?

— По личному делу, — ответил офицер.

Батюшка задумался.

— Сегодня я бы не советовал его искать, слышите, какой разгул идет в деревне?..

— Что же мне делать?

— Переночуйте, если хотите, у меня, — пригласил его батюшка, — а завтра пораньше я пошлю за ним.

Офицер охотно согласился. За самоваром приезжий рассказал следующее:

— Меня взяли в семью Пахома Савельевича из детского дома. Признаться, мои детские годы были тяжелыми. В чужой семье приходилось и голодать, и терпеть побои… Своим детям ласка, а мне — упрек. Да вы сами понимаете! Когда мне исполнилось десять лет, моя судьба круто изменилась. Как-то я принес помещице, покойной Анне Ивановне Погорельской, блюдо с набранной в лесу земляникой. Барыня сама вышла ко мне, взяла у меня ягоды, дала мне гривенник, а потом разговорилась со мной. А через неделю она позвала меня к себе и спросила, не хочу ли я учиться в Москве. Не помню хорошенько, что я ей ответил, только осенью меня взяли из семьи, в которой я вырос, и определили в кадетский корпус. Анна Ивановна внесла плату за все время моего учения. Разумеется, я всю жизнь не забуду ее благодеяния. Учился я отлично, вел себя примерно и успешно окончил курс. Вскоре меня произвели в офицеры.

— Вы, как видно, участвовали и в последней войне за освобождение славян?

— Как же, и переправа через Дунай совершилась на моих глазах, и под Плевной ходил в атаки, и через Балканы переходил. Побывал я и в Константинополе… Потом пришлось года четыре прослужить в Польше. Наконец захотелось побывать на родине, повидаться с родными! Хоть они мне и не родные и много пришлось потерпеть в детстве, однако они были мне вместо отца и матери, растили меня… Может быть, они нуждаются… Скажите, пожалуйста, все ли живы и здоровы?

— Старики-то уже умерли, а братья женились, живут со своими семьями. К сожалению, не могу сказать вам ничего хорошего о них.

Офицер задумался, а батюшка продолжал:

— Давно, когда я только приехал сюда, мечтал о школе. Вы ведь знаете, конечно, в каком невежестве живет наш народ. Нет, думаю, без школы ничего не поделаешь… Начал я хлопотать, все уладил, нашлись благодетели для доброго дела. Сегодня собрал своих прихожан, долго говорил с ними о пользе науки и просил их отвести землю около храма под школу… Что же вы думаете? Они отказались от всякого содействия! И кто же первый восстал против школы? Пахом Савельевич с братом!

— Хорошо, батюшка… Я очень рад, что мне удалось поговорить с вами. Прошу вас утром опять всех собрать у храма!

На другой день собрался сход. Батюшка с офицером вышли к мужикам.

— Что, православные, что вы решили вчера насчет школы?

Стоят мужики, ничего не говорят, с ноги на ногу переминаются. Вышел Пахом и заявил:

— Мы решили отдать землю Прохору Андреевичу под трактир, за триста рублей в год!

— Вы неразумно поступили! — заметил офицер. — Школа — это хорошее дело, православные. Сами знаете: ученье — свет, а неученье — тьма! Подумайте, братцы…

— Ты хотя и царский слуга, а это дело тебя не касается! — запальчиво ответил Пахом.

— Послушайте меня, православные! Теперь я, как видите, офицер, слуга царя и Оте чества… А знаете, кем я был в детстве? Взяли меня из детского дома, и рос я до десяти лет в крестьянской семье. Семья-то большая: сами хозяева да шесть человек детей. Старшего сына звали, кажется, Пахом… Сами знаете, какая доля приемыша в крестьянской семье… Только Господь взыскал сироту, нашлась добрая душа…

— Родимый наш! — бросился Пахом к офицеру. — Вот радость-то!

— Так это ты, Пахом? Здравствуй! Помнишь, как мы ссорились?

— Как не помнить, все помню…

— Ну вот видите, православные, что бы было со мной? Вырос бы я во тьме невежества, пастухом прожил бы всю жизнь, а может быть, научился бы всему плохому… А теперь я офицер, получил от царя награды за службу Родине. Но есть у человека еще одно сокровище, которое выше всех почестей и славы этого мира, — его христианская душа… Больше всего я благодарю Создателя за то, что Он сподобил меня просветиться светом учения… Я принял к сердцу заповеди Божии, хожу с открытыми глазами, понимаю, что должен после Господа Бога больше всего любить царя, Отечество и всех православных христиан. А сейчас я решил навестить свою родину, помочь близким. Хочу пожертвовать на благое дело шестьсот рублей серебром…

— Кормилец ты наш! — закричали крестьяне. — Вот не ждали такой радости! Бог послал…

— Я хочу, чтобы вы обучили своих деток! Сам я в люди вышел через науку, может быть, и им пригодится… Наука-то, знаете, полезна, только чтобы страх Божий в сердце был! А вы не даете своему духовному отцу открыть школу! Я слышал, что вам за землю соседний торговец предложил триста рублей в год… Так уступите это место под школу! А я шестьсот рублей жертвую вам и вашим детям. Так что, братцы, согласны?

— Чего ж лучше! Век Бога будем молить о вас! Известное дело: ученье — свет, а неученье — тьма.

— Так отслужите нам, батюшка, благодарственный молебен, да с Богом и начнем доброе дело!

В большом торговом селе на масленицу ежедневно устраивались народные гуляния. Туда привозили карусели, шарманку, кукольный театр. Сюда съезжались люди из разных деревень и сел, щеголяя друг перед другом расписными санями, лошадьми, нарядами. И странно было слышать одновременно с бряцанием бубенцов лихо мчавшихся троек монотонный звон колокола, призывавшего в храм на покаянную молитву.

Митя, 15-летний сын сельского учителя, из-за простуды не мог пойти на гулянье вместе с товарищами и сидел дома. Родители его пошли к старосте на блины, а с ним остался дедушка Лука, живший на покое у сына. Они сидели у окна, выходившего на улицу, по которой клубами вздымалась снежная пыль. Митя дышал на стекло и водил по нему пальцем: скучно, скучно, скучно. Дед Лука сказал ему:

— Это потому, что тебе нездоровится!

Митя оживился и спросил:

— А скажи мне, дедушка, почему старый человек не может веселиться? Он часто сокрушенно вздыхает о чем-то, как будто недоволен собой.

— Так оно и есть, милый.

— Неужели старость так портит человека, что он становится противен сам себе?

— Нет, старость, напротив, украшает человека мудростью, что внушает каждому невольное уважение.

— Отчего же эти постоянные вздохи и недовольство собой?

— Человек всю жизнь стремится к достижению какой-то цели. Для этого он торопится действовать, не задумываясь о средствах, какими достигает ее. А когда долгий жизненный путь пройден, он чувствует себя усталым, его тянет отдохнуть. Тогда он, как всякий путник, оглядывается назад и на самого себя. И что же он видит? Погоня за призрачным счастьем утомила его. Если совесть его обличает, то ее голос нельзя заглушить никакими богатствами!

— Но почему он всю жизнь делал только то, в чем должен раскаиваться в старости?

— А для этого надо разобраться в прошлом. Я, например, помню себя с трех лет. Меня учили вежливости, учили плясать, петь песни, чтобы похвастаться моим искусством перед гостями. Учили и молиться Богу, но как?.. За вежливость меня целовали и хвалили, за песни — аплодировали, а за молитву только выговаривали, что не так складываю пальцы, не так кланяюсь!

Мне часто рассказывали сказки, я помню до сих пор, такое сильное впечатление производили они на меня в детстве. Но почему-то мне ничего не рассказывали о Боге, о Его безграничной любви к людям, в особенности к детям! Потом меня учили и Закону Божию, но как? Заставляли зубрить! Хорошо вызубрил урок — получай хорошую отметку и беги гулять. Любить Бога не учили. А ведь мы только того не оскорбляем, кого любим. Только того мы охотно слушаемся, кого любим. Результат такого воспитания — холодность к Богу и всему святому, стремление ко всему суетному, что не только бесполезно для человека, но и вредно.

Видишь, как все веселятся на улице — нарядные одежды, веселые лица! А что это за праздник? Святая Церковь учит посвящать эту неделю приготовлению к Великому посту, постепенно приучать себя к воздержанию, к усиленной молитве с земными поклонами, к покаянию в грехах, а мы что делаем? Я говорю «мы», потому что не могу исключить ни тебя, ни себя. Если мы с тобой не участвуем в этой суете, то потому, что ты болен, а я стар.

— Но ведь все так справляют масленицу! — возразил мальчик.

— Большинство, но не все. Да если бы и все, разве это оправдание перед Богом? Не надо ссылаться на всех, потому, что каждый из нас даст ответ Богу за себя. Теперь ты сидишь дома из-за болезни, а не по доброй воле, и слушаешь деда, который желает тебе всяких благ — земных и небесных. А если бы ты проводил время в увеселениях со всеми, то на твою совесть легла бы тяжесть! Я тоже жил, как все, а когда моя жизнь подошла к концу, мне стало страшно за себя. Все время думаю: с чем я приду к своему Судье? Вот отчего невеселы старые люди. Радостен в старости может быть только тот, кто всю жизнь старался угодить Богу, а не греховным привычкам. Таким людям и надо подражать, а не тем, которые живут, не думая о своей душе.

Простая беседа деда Луки произвела на Митю сильное впечатление. Через два дня он поправился, но на народные гуляния смотрел уже иначе. С этого времени между дедом и внуком завязалась тесная дружба. Митя часто просил его рассказать что-нибудь из своей жизни.

Однажды сын трактирщика, товарищ Мити по училищу, предложил ему обменять хорошенький перочинный ножик на цветной карандаш. Он отказался.

— Почему ты не хочешь поменяться? Ведь мой ножик стоит тридцать копеек, а твой карандаш — десять? — спросил сын трактирщика.

— Потому и не хочу, что твоя вещь дороже.

— Чудно! — удивился мальчик.

А Митя, может, и поменялся бы, но помнил наставления деда.

Мертвая тишина царила в вековом дремучем лесу. Слабо трещали от мороза верхние ветви, и громкое эхо гулко раздавалось вокруг.

— Ну, наконец-то! К раннему утру, даст Бог, будем на месте! — сказал пожилой всадник, обращаясь к следовавшему за ним юноше и широко осеняя себя крестным знамением.

— Дал бы Бог! — тихо ответил юноша.

— Ведь рассвет-то еще не скоро! — обронил первый всадник после некоторого молчания. — Ты, Алеша, как думаешь?

— Я думаю, дяденька, что мы будем в Новгороде к ранней обедне. Ведь нам осталось немного проехать! Только бы добраться до Воеводина Лога, а там уже рукой подать!

И всадники замолкли, а в лесу снова воцарилась тишина, лишь изредка прерываемая слабым треском ветвей да шорохом пушистого снега.

— А что же мы будем говорить владыке и нашим славным новгородцам? — робко спросил юноша.

— Что будем говорить? Только правду! Не можем мы враньем позорить наш славный род! Встретим беду, как встречали ее раньше!

— Да, может, и беды-то никакой не будет.

— Может, будет, а может, нет, — и старик умолк.

Скоро вековой лес стал редеть и вдали засеребрилась широкая снежная равнина. Это был так называемый Воеводин Лог, от которого до Новгорода осталось ехать не больше часа.

— Слава Тебе, Господи, заря еще не занимается, — промолвил пожилой всадник, указывая рукой по направлению к востоку, — вовремя, значит, будем! Запахнись же, Алеша, поглубже, и поскачем!

И всадники понеслись по направлению к видневшемуся вдали перелеску. Скоро он сменился очертаниями родного путникам Великого Новгорода. Город словно вымер, точно вражеское полчище неудержимым потоком пронеслось по богатому городу. Ворота были распахнуты настежь, открыты двери в избушках и хоромах.

— Видишь, как все переполошились, — грустно произнес пожилой всадник, окидывая взором опустевшие новгородские улицы.

…С конца декабря 1569 года Новгород всполошился. Уже давно узнали новгородцы об ужасах, которыми стало сопровождаться царствование Иоанна Васильевича Грозного. Слышали новгородцы о том, что царь теперь везде и всюду видит измену и борется с воображаемыми заговорщиками Знали новгородцы и о том, что Иоанн Грозный окружил себя опричниками и что эти опричники, пользуясь его подозрительностью, безнаказанно совершают гнусные и жестокие казни, буйствуют и грабят. Все это знали новгородцы, но не падали духом, помня, какое немалое расстояние отделяет их от грозного царя и его кровожадных опричников.

— Может, минует нас гнев царский! — утешали себя новгородцы, когда до них слабым эхом доносился предсмертный стон московских страдальцев. — Не за что карать нас грозному царю, неведомы наши богатства его жадным опричникам!

Как громом поразила новгородцев весть о появлении царского посланника, устроившего допрос о бунте новгородцев, о том, что они якобы собрались перейти на сторону короля Сигизмунда. Ни в чем не повинные новгородцы не могли сознаться царскому посланцу в своей несуществующей вине, в немыслимом желании перейти на сторону Польши. Но какой-то бродяга, сбежавший из Новгорода, передал царю грамоту, которую он якобы нашел в Софийском соборе. В ней говорилось о том, что новгородцы хотят принять сторону Сигизмунда.

— Никакой грамоты мы Сигизмунду не писали, ни о какой измене своему царю не помышляли! Это все подлый навет какого-то проходимца! — говорили новгородцы на допросе у царского посланца, но им не верили.

Несмотря на всю очевидность подлога, эта грамота была признана подозрительным царем верным доказательством измены.

— Истреблю измену, и не будет пощады крамольникам, — решил Иоанн Грозный на совете с опричниками и со стрельцами.

И скоро он со множеством опричников пошел на ни в чем не повинных новгородцев. Клин, Тверь и весь путь до Новгорода обагрился человеческой кровью — так тешили себя звероподобные опричники.

Долго спорили новгородцы на совете в палатах митрополита, как им встретить сурового и грозного царя, пока наконец решили принять его как своего дорогого гостя и рассказать ему всю правду. Однако страх за свою жизнь брал верх, и встревожившиеся новгородцы, наскоро побросав свои дома и захватив наиболее ценное имущество, неудержимым потоком ринулись под защиту Кремля и кремлевских святынь. С замиранием сердца они ожидали возвращения двух путников, отправленных узнать о надвигающейся опасности. Они уехали на третий день праздника Рождества Христова, но прошла уже неделя, а от них не было получено никаких известий.

— Наверное, они попали в руки опричников! — говорили самые робкие из новгородцев.

— Нет, это не могло случиться с сыном нашего славного воеводы, — говорили другие, не подозревая, что путники уже давно были у кремлевских стен…

— Видишь, как наши-то переполошились! — сказал пожилой всадник, указывая рукой на поднятые крепостные мосты и сверкавшие при свете луны жерла кремлевских пушек. — Точно в самом деле неприятеля ждут. А ну-ка, Алеша, потруби да развесели их маленько!

И в воздухе раздался резкий звук берестяного рожка-трубы. Минуту спустя послышался лязг цепей, мост опустился, и распахнувшиеся кремлевские ворота скрыли путников.

— Ох, мы прогневали Господа, окаянные! Беда идет! Царь со своими опричниками стоит у самого Рождественского, а с ним ратной силы видимо-невидимо! Погибли наши бедные головушки! Пресвятая Богородица, спаси нас! — слышалось час спустя в оробевшей толпе, заполнившей Кремль.

— Успокойтесь, православные! Кого вы боитесь? Своего законного государя боитесь! Ведь не басурман какой-либо идет к нам, а свой же православный царь жалует нас своим посещением. Лихие люди окружили царя, но Господь милостив, Он не допустит гибели невинных. Будем молиться Ему, просить помощи и заступления!

Но встревоженный народ слабо поддавался благоразумному совету. Многие стали отчаиваться и забыли о молитве. А на следующий день в разных концах Новгорода появились царские дружинники и стали охранять все пути, чтобы никого не выпустить из города.

Тяжким оказался этот день для новгородцев. Более двух тысяч человек попали в руки кровожадных опричников, не суждено им было услышать голос грозного царя, сменившего наконец гнев на милость:

— Ради Господа я прощаю вас, крамольников!

В уездном городе было торжество: открывался приют для детей. Много разговоров было об этом приюте, никому не верилось, что он мог вообще открыться, потому что его учредителя, Никона Алексеевича Отрокова, многие считали чудаком.

— Отроков-то, слышали, детский приют затеял?

— Блаженный!

Над ним вообще любили смеяться, может быть, потому, что потешаться над безобидными людьми безопасно.

Никону Алексеевичу исполнилось тогда семьдесят лет. Это был худой, высокий старик с добрым, бесхитростным лицом. Он вечно куда-то торопился. Не успеют купцы ранним утром открыть свои лавки, Никон Алексеевич тут как тут.

— Господин Отроков!

А он, сняв шапку и добродушно улыбаясь, со всеми раскланивается. Гели во время разговора кто-нибудь с недоверием высказывался о будущем приюте, Никон Алексеевич сразу замолкал, в его голубых глазах блестели слезы. Постоит с ними немного, вздохнет:

— Прощайте! — и уйдет от обидчиков, а тем станет стыдно.

— И охота вам, господа, блаженного трогать? — скажет иной купец. — Не видите разве, что он не в себе? Вот приют затеял открыть без разрешения и без денег!

— Чужая душа — потемки, — ответит другой, — говорят, что у него есть деньги в банке, он ради Христа насобирал. На днях его хозяйка рассказывала, будто придет он вечером домой и радуется: «Слава Богу, умножилась сиротская лепта!» А то уезжал недавно… Помните, мы еще думали, куда исчез наш блаженный, не на богомолье ли отправился? А он, значит, собирать ходил и бумагу взял у епископа!

Он всюду вхож: и к владыке, и к губернатору! И в Петербурге, говорят, именитую родню имеет… Ничего в том нет удивительного! Он в петербургском высшем обществе был принят, богат и славен был, а потом случилась какая-то таинственная история, и наш Никон Алексеевич из Питера уехал и в блаженные попал. Ведь как дитя неразумное стал, но богоугодными делами занимается. В селе Курилове школу с приютом для слепых и калек открыл, для городской больницы купил койки, пару приходских школ учредил.

— Неужели и у нас откроет приют?

— Мне почему-то не верится…

Но обещания Никона Алексеевича сбылись: приют был открыт! И с самого утра в день его открытия народ толпился на площади перед двухэтажным особняком с синей вывеской: «Детский приют». Из открытых окон доносился топот и шум. В приюте расставляли мебель и готовились к молебну. Толпа волновалась, обсуждая предстоящее событие…

— У меня, — рассказывала окружающим какая-то мещанка-домовладелица, — остановилась вчера важная барыня из губернии. Говорит, что на освящении будет сам губернатор, из уважения, дескать, к блаженному. А Никон Алексеевич пришел к ней вчера и давай какие-то документы читать. Прослезилась тогда эта барыня, вздохнула и говорит: «Просто не верится, чтобы это мог сделать один человек! Праведный вы, Никон Алексеевич, праведный!» А он-то, блаженный, все улыбается. «Божье дело, — говорит, — матушка, Его святая воля!»

Рассказчица, смахнув слезу, замолчала. Подъехали экипажи, толпа расступилась и пропустила коляску с генералом и важной барыней и потом другую вслед за первой — с губернатором и блаженным. Минут двадцать спустя в приюте начался молебен, затем батюшка окропил стеньг святой водой, гости позавтракали, и губернатор отправился домой. Никон Алексеевич поехал проводить губернатора до ближайшей почтовой станции.

Густые сумерки уже легли на землю, когда он возвращался на телеге домой. Отпустив у въезда на городскую площадь мужика, он поднялся на гору. Пошел не спеша к себе глухими переулками, вдруг ему почудился запах гари… Отроков остановился… «Да, пахнет гарью!». Он обернулся и замер. Из окон дома зажиточного купца Коробухина вырывались огненные языки, они уже лизали узорчатый карниз! А на темной улице не было ни души. «Батюшки, Коробухин горит!» — холодом обдало старика, и он стремглав бросился к горящему дому…

Влетев в раскрытые ворота и ударив в дверь кулаком, он ворвался в комнату. Темно, все окутано дымом, в котором видны всполохи огня. Он услышал слабый стон. «Кто это? Может, жена Коробухина? Неужели она одна?».

Голова у Никона Алексеевича закружилась, он выскочил в сад, чтобы позвать народ, но потерял сознание и упал…

А пламя между тем пробило крышу. Сбежался народ, приехали пожарные, кто-то вбежал в комнату и минуту спустя неистово закричал:

— Анисья задохнулась в дыму!..

— А сам-то где?

— Самого Коробухина нет! Он с работником с утра уехал в деревню!

Стали выносить вещи и увидели железный сломанный сундук… И страшные слова «грабеж» и «поджог» облетели всех. Но кто, кто мог решиться на это преступление?! Вдруг в саду увидели блаженного, он лежал около дерева…

— Эй, Никон Алексеевич! Вставайте!

Его подняли. Он открыл глаза.

— Что вы здесь делаете?

Кто-то толкнул старика в спину коленом. Он весь как-то съежился, но ничего не сказал… Посмотрев на стоящих перед ним людей, он отрицательно покачал головой и опять в его глазах показались слезы.

— Ишь притворяется! Ограбил, поджег, а теперь дурака валяет! Эй, ребята, веди его в участок! Ай да блаженный!

— Так-то он приюты строит! Недаром он, братцы, Коробухину недавно грозил: придет, говорит, время, Прохор, когда ты захочешь раскошелиться, скупой человек, да поздно будет!

Никон Алексеевич наконец пришел в себя.

— Что я недавно говорил? — спросил он.

Ему ничего не ответили и потащили в участок. Тут старик совсем растерялся. Иногда ему казалось, что все это происходит во сне… Он видел сочувственное отношение к себе полицейских чиновников, их соболезнование в его несчастье и не мог понять, почему так случилось. Утром он был поражен, когда пришел следователь и приступил к допросу.

— Что я сделал? — улыбнулся Отроков. — Неужели меня, и правда, подозревают? Господи! Ай, люди, люди!..

Потом его выпустили на свободу, потому что кто-то поручился за старика. Никон Алексеевич вышел на улицу и побрел в приют к ребятишкам. Ему было не по себе. Ужасное обвинение, брошенное ему, смутило душу, и его сердце то замирало, то начинало болезненно ныть. Горькое чувство обиды вызывало слезы. «Вот как невинно погибают», — думал Никон Алексеевич, приближаясь к приюту. И не видел старик, что прохожие сторонятся его, не замечал он, что в приюте все как-то испуганно смотрят на него.

А дома хозяйка встретила его вся в слезах, начала причитать, но он быстро ушел в свою комнату, бросился на кровать и, окончательно расстроенный, заплакал…

Прошло несколько минут. Кто-то постучал в дверь:

— Откройте!

— Кто там? — спросил Никон Алексеевич, быстро вытерев слезы и подойдя к двери.

— Я, то есть Исай Безуглый.

Отроков впустил тщедушного мужичка в рваных лаптях. Безуглый переступил через порог и остановился, с каким-то болезненным напряжением устремив на Никона Алексеевича свои подслеповатые глаза. Его лицо было изможденным, всклокоченные волосы отливали сединой.

— Что ты, друг мой? — обратился к нему хозяин.

Исай молчал.

— Может, просьба какая есть? — продолжал Никон Алексеевич.

Исай вдруг грохнулся на пол.

— Никон Ляксеич, мученик ты невинный, каюсь я перед тобою, каюсь… каюсь! Мочи моей боле нет таиться! — заикаясь и дрожа всем телом, заговорил, ползая на коленях, Безуглый. — Я грабитель! Я поджигатель!

Отроков отшатнулся.

— Что ты, что ты, Исаюшка! — замахал он руками на Безуглого.

— Ох, это я! — зарыдал тот. — Лукавый сманил, потому что нужда одолела, денег захотелось. Баба, то есть жена, от болезни тает, ребятишки от голода распухли, нет ни земли, ни хаты… А у Коробухина-то денег уйма, сам видел и… позарился, потому что баба тает, малолетки есть просят! Ох, голодно, есть хочется!. . А ты безвинно страдаешь, батюшка! Никон Ляксеич, что делать теперь? Ох, трудно мне, ох, трудно! А денег было всего шестнадцать рублей, а дома теперь сироты! Душу свою загубил, дом сжег… Господи, окаянный я!

Исай опять зарыдал.

— Хватит, вставай! — взяв его за плечи, спокойно, как только мог, произнес Отроков.

Безуглый поднялся на ноги и, закрыв лицо руками, всхлипывал.

— Иди домой с Богом, — мягко продолжал Никон Алексеевич, — преступление совершил я!

— Как?!

— Да, я. Понимаешь, я и дом поджег, я и ограбил, из-за меня жена Коробухина задохнулась в дыму! — Никон Алексеевич приветливо улыбался. — Эх, Исай, Исай! Ты думаешь, мне страшно грозящее наказание? Нет, мой друг! Оно легко будет… Ты отец и муж, а я один как перст. Ты должен заботиться о семье, мне не о ком заботиться. Приют мой обеспечен, надзор за детьми существует. Дай же мне быть христианином, истинно возлюбить ближнего, как самого себя, и облегчить твой тяжелый крест. Я пойду куда придется, а ты поднимай малюток, расти их и покой жену. Я дам тебе сейчас двести рублей, иди с Богом и обо всем молчок. Слышишь? А я как сказал, так и сделаю. Я — преступник. Молитесь за меня Боту. Я сознаюсь. Понесу наказание…

Месяца через три Никона Алексеевича судили. Зал, в котором был суд, был переполнен. Все с напряженным вниманием ожидали исхода дела.

— Обвиняемый! — обратился председатель к безучастному Никону Алексеевичу. — Вам дается последнее слово.

Отроков поднялся со скамьи и мягко улыбнулся. Наступал момент расплаты… Но за что? За чужое преступление.

— Господа судьи, — торжественно произнес он. — Я грешный человек. Так судите же меня по совести, если не можете не судить!

Присяжные удалились в совещательную комнату на час…

— Нет, не виновен! — громко произнес председатель, и весь зал облегченно вздохнул…

— Слава Тебе, Господи!..

Все обернулись в ту сторону, откуда раздались эти слова. Обернулся и Никон Алексеевич, опять приветливо улыбавшийся…

Исай Безуглый стоял в глубине зала, крестился и всхлипывал…

В бедной избе пономаря Михаила шло Таинство Соборования. Михаил лежал, изможденный оспой. Медленно совершались трогательные обряды святого Таинства, благоговейно вычитывались положенные молитвы: как будто батюшка был уверен, что смерть не переступит через порог хижины бедняка, пока не окончится святое Таинство.

В другой комнате жена пономаря, Екатерина, мучилась в родах. Как только умирающего пособоровали, к нему в комнату внесли новорожденного. Отец, собрав все силы, благословил его и, произнеся: «Матвей», скончался. Горе и радость наполнили хижину… Пономаря скоро похоронили, а новорожденного окрестили с именем Матвей.

Когда малютка подрос, то по просьбе вдовы Московский митрополит распорядился о зачислении мальчика в Троицкую семинарию. Здесь он учился до 1782 года, а окончив ее с отличием, поступил в Духовную академию. В 1785 году его отправили служить в церковь Святого Иоанна Воина, расположенную на Якиманке, за Москва-рекой.

Отец Матвей скоро стал известен всему Замоскворечью и Таганке. Службу в церкви он вел благоговейно, на требы спешил по первому зову. Но главное, за что его полюбили прихожане, — за неизменное правило батюшки по всем праздничным дням произносить замечательные проповеди.

Скоро об отце Матвее узнал митрополит Платон, который стал назначать его проповедником при торжественных богослужениях в Кремлевских соборах. Однажды был такой случай. В Успенском соборе во время служения митрополита должен был сказать проповедь ректор Московской духовной семинарии. Все хотели послушать этого проповедника, но как раз перед причастным стихом владыке сказали, что отец ректор внезапно заболел и не может прибыть в собор. Тогда владыка поручил отцу Матвею заменить заболевшего проповедника. Покоряясь воле владыки, без всякой подготовки отец Матвей произнес такое сильное слово, что высокопреосвященный Платон распорядился записать его на бумаге и отослать государыне Екатерине Алексеевне. А находившийся в соборе Московский главнокомандующий князь Прозоровский пригласил даровитого проповедника к себе на обед.

С этого момента добрая слава об отце Матвее еще больше разнеслась по Москве. С Пятницкой, Ордынки, Полянки, Таганки, из других мест шли к церкви Иоанна Воина и православные, и старообрядцы. Они не могли поместиться в переполненной церкви и стояли на улице перед храмом. Вот закончилась обедня, отец Матвей выходит к аналою… Толпа сдвигается ближе. Начинается проповедь. Каждый старается не проронить ни одного слова. Так было в каждый воскресный и праздничный день, и молва о проповеднике шла по всей Москве. Однажды про отца Матвея узнал сам государь Павел Петрович. В 1796 году император, живя в Москве, в один из праздничных дней утром вышел на балкон дворца. С подзорной трубой при безоблачном небе и ярком солнечном свете государь любовался видом Замоскворечья. Сотни куполов блестели золотом. Он увидел вереницу пешеходов, тянувшихся в праздничных нарядах по набережной к Каменному мосту, а оттуда к Якиманке.

— Откуда столько народа? — спросил государь старика камер-лакея.

— Это богомольцы идут на Якиманку к отцу Матвею, что у Ивана Воина.

Старый камер-лакей и сам не раз бывал в этом храме. Через полчаса государь вместе со своим генерал-адъютантом уже подъезжал к церкви Иоанна Воина.

Толпа расступилась перед императором. Государь остановился у дверей, а с церковного амвона в это время раздавалось слово проповедника, громившего порок и призывавшего своих слушателей к подвигам святой богоугодной жизни.

То тут то там слышались вздохи, видны были слезы на глазах сокрушенных сердцем кающихся грешников. Глубоко был тронут и государь…

Закончилась обедня. Когда были поданы лошади, государь подозвал одного из полицейских чиновников и сказал ему:

— Ты, вероятно, увидишь отца Матвея. Скажи ему от меня спасибо!

А вернувшись во дворец, он пригласил к себе митрополита Платона и сказал ему:

— Ты учил меня Закону Божию, ты помазал меня на царство, но я от тебя не слышал такого наставления, как сегодня от отца Матвея!

Рассказав митрополиту о посещении церкви Иоанна Воина, государь добавил:

— Привези его ко мне!

В тот же день отец Матвей был представлен митрополитом государю. Принимая отца Матвея, император подошел к нему и попросил благословение. Отец Матвей не хотел давать государю целовать свою руку, но Павел Петрович сказал ему:

— Я целую твою руку, как у служителя алтаря Господня, а ты можешь поцеловать у меня, как у помазанника Божия!

В том же 1796 году отец Матвей был назначен придворным пресвитером, а после смерти своей жены и детей принял монашество с именем Михаил, в память своего отца. В 1799 году он был возведен в сан архимандрита Юрьево-Новгородского монастыря, а в 1802 году хиротонисан во епископа Старорусского. В декабре 1803 года он был назначен на самостоятельную Черниговскую кафедру и скоро был возведен в сан архиепископа.

Проезжая в 1803 году через Москву для участия в Святейшем Синоде, он остановился в Петровском монастыре. Здесь он несколько дней с утра и до позднего вечера принимал своих бывших прихожан, которые шли толпами принять от него благословение. Посещая свою прежнюю церковь Святого Иоанна Воина, он не забыл посетить всех священно- и церковнослужителей, до последнего дьячка и пономаря.

В 1818 году архиепископ Михаил был возведен в сан митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского. В этом звании он состоял до самой своей смерти, наступившей 24 марта 1821 года.

Холодным октябрьским вечером моросил мелкий дождик. Над крышей временного военного госпиталя медленно ползла тяжелая свинцовая туча. Сидорыч, госпитальный ветеран-сторож, дежурил сегодня у главного корпуса. Он проснулся от шума дождя и бросил тревожный взгляд на подъезд, слабо освещенный крохотной керосиновой лампочкой. Потом, успокоившись, укутался в свою старую шинель и опять задремал. Вдруг где-то вдали послышался не то лязг, не то скрип плохо смазанной телеги, и Сидорыч вскочил со своего места.

«Наверное, это их высокородие!» — и он быстро пошел к дверям.

— Да, это главный врач, — прошептал старик и тихо постучал в окно «санитарской». На стук Сидорыча из окна быстро выглянула чья-то коротко остриженная голова и, не проронив ни одного звука, еще быстрее скрылась.

— Сергеев, слышишь, доктор идет! Вставай же, ну, живее! — слабо доносился из окна чей-то настойчивый голос. — Да поднимайся, колода ты этакая, слышишь — доктор идет! Беги в фельдшерскую — может, Агапий Титыч тоже устал и спит! Понимаешь?.. Ну, живо же, а я в палатах встречу вас…

Затем до Сидорыча донесся из окна не то глухой подавленный вздох, не то звук от удара по чему-то мягкому, и старик слегка усмехнулся…

В госпитале, как отрапортовал главному врачу фельдшер, все обстояло благополучно, то есть новых раненых в этот вечер не было, поэтому не было новых операций и обследований.

Больные с надеждой смотрели на Шутника, как они прозвали главного врача, внимательно следили за всеми его действиями, стараясь в то же время не пропустить ни одного его слова.

— Ну что, Иванов, все зудит? — скороговоркой спрашивал доктор у одного больного, совсем молодого парня, присаживаясь к нему на постель и ощупывая его загипсованное плечо.

— Так точно, зудит маленько.

— А ты, Куренко, за что сердишься на меня? — обратился врач к бородачу-казаку, на лице которого было написано глубокое страдание.

— Никак нет, ваше высокоблагородие! — тихим и как бы недоумевающим шепотом ответил казак.

— Как так? А почему ты так хмуришься, глядя на меня?

— Никак нет, это я не на вас, а на нее, — оправдывался казак, указывая глазами на свой живот, откуда сегодня утром была извлечена небольшая пуля, лежавшая тут же, на столике. — Уж очень ноет!

— Ноет? Фу ты, а я-то думал, что у тебя что-то серьезное! Поноет, поноет, а ты не слушай, вот она и перестанет. Знаешь, брат, рана — это та же сварливая баба: погрызет тебя, погрызет, да, видя, что ты себе и в ус не дуешь, сама же перестанет.

Однако в последней палате, где вместе с выздоравливающими лежал стрелок Акинфьев, контуженный осколком гранаты в висок, жизнерадостный доктор сразу изменился.

— Ну что, как больной? — тревожно спросил он у сопровождавшей его сестры милосердия.

— Температура тридцать девять, пульс — сто, бредит.

— А сознание как?

— Кажется, возвращается. Час тому назад он просыпался, узнал меня и просил позвать батюшку.

— Слава Богу, значит, мозговая оболочка не повреждена, а я так боялся! Переживет нынешний кризис — значит, будет жить. А батюшку действительно следует позвать, после кризиса он больше поможет, чем мы с вами. Все зависит теперь от душевного покоя! — и врач прошел в следующую палату.

Через полтора часа вечерний обход больных был закончен, и военный госпиталь, временно помещенный в казармах пехотного полка, снова потонул в непроглядной мгле осенней ночи. Дул холодный северный ветер, он разогнал тяжелые свинцовые тучи. В слабо освещенных ночниками палатах царила мертвая тишина. Запах хлорки и лекарств успокаивающе действовал больных. С большим трудом боролась со сном молодая госпитальная сестра милосердия, дежурившая у изголовья Акинфьева. Горячее желание спасти угасающую жизнь заставляло юную сестру милосердия жертвовать своими последними силами. С напряженным вниманием она следила за температурой и пульсом больного, прислушивалась к его неровному дыханию. Однако усталость и расслабляющая больничная атмосфера усыпляющее действовали на молодую девушку, и время от времени она впадала в легкое забытье. Пробуждаясь от малейшего шороха, она нервно вздрагивала, терла глаза и старалась не проронить ни одного вздоха больного, вслушиваясь в мелодичное стрекотание сидевшего где-то в углу сверчка, не спускала глаз с шаловливой крохотной мышки, собиравшей упавшие за обедом хлебные крошки у ее ног. Но скоро девушка опять погрузилась в тонкий сон… Ей показалось, что она сидит уже не в госпитале, а на широкой зеленой лужайке. Перед ней шел бой. Наши солдаты во главе с Акинфьевым насмерть стояли против целых полчищ китайцев с длинными косами. Завязалась горячая перестрелка, сыпался град пуль. Дружное «ура» Акинфьева, бежавшего впереди всех, вдруг сменилось тяжелым стоном, он упал и умоляюще протянул к ней руки. Она хотела подняться со своего кресла и… проснулась. Девушка увидела умоляющий взгляд Акинфьева.

— Сестрица, голубушка, испить бы мне… Жжет уж очень, — явственно донесся до нее слабый голос.

— Ты не спишь? Давно проснулся? — лицо юной сестры милосердия вспыхнуло ярким румянцем, она, видимо, стыдилась, что уснула.

— С часочек уже, почитай, я любуюсь вами, ангел вы наш! Не бережете вы себя, сестрица наша родная, уж очень около нас хлопочете!

— Почему же ты не разбудил меня? — пыталась было упрекнуть его молодая девушка, подавая стакан воды с вином.

— Как же это можно… Неужели мы нехристи какие и не ценим ваших трудов?! Наше дело простое, солдатское, без воды не помрем… И так уж мы не по заслугам взысканы нашим царем-батюшкой. Что же мы сделали? Первыми же в бою свалились, а нас за это, по его приказу, жалуют, вы за нами ходите, винцом нас балуете, точно господ каких.

— О, святая простота! — раздался вдруг за спиной девушки чей-то голос.

К постели Акинфьева подошел пожилой, но еще достаточно бодрый госпитальный священник.

— Так вот он каков, этот умирающий Акинфьев! И старый Сидорыч туда же: вряд ли, дескать, он оживет! Нет, брат Акинфьев, такие, как ты, никогда не умирают! Дух героя бессмертен!

Долго еще говорил старик-священник. Два часа этой беседы прошли незаметно. С напряженным вниманием слушал Акинфьев батюшку и незаметно для себя перенесся в тот дивный мир, где человек меньше всего живет для самого себя, где истинный герой не замечает и не знает своего героизма…

Наконец батюшка умолк, видя, что Акинфьев тихо уснул и что радостная улыбка скользнула по его страдальческому лицу.

— Спи же, истинный герой! — тихо прошептал священник, осеняя крестным знамением уснувшего Акинфьева.

«Будет жить, несомненно, будет жить!» — радостно твердила про себя сестра милосердия, не спуская глаз со счастливо улыбавшегося больного.

Москва, а следом за ней и почти вся Русь переживала Смутное время. В 1425 году умер великий князь Василий Дмитриевич. На престол, согласно завещанию покойного князя, должен был вступить его сын — юный Василий Васильевич, к которому, кроме Москвы, переходили еще Нижний Новгород и Муром. По-видимому, княжение юного Василия не могло вызвать никаких возражений со стороны других удельных князей: духовное завещание почившего Василия Дмитриевича было ясно, как Божий день…

Но среди самых близких родственников у юного Василия нежданно-негаданно появился соперник. Это был его родной дядя — Юрий Дмитриевич, князь Звенигородский. Не хотелось Юрию уступать племяннику великокняжеский престол, и он стал ссылаться то на право родового старшинства дяди над племянником, то на духовное завещание своего отца — Дмитрия Донского, согласно которому после смерти Василия Дмитриевича великокняжеский престол должен был перейти к его старшему брату — Юрию Дмитриевичу. Завязался горячий спор. Никто не хотел уступить, и с обеих сторон началась подготовка к междоусобной войне. Она длилась целых пять лет, и наконец Юрий Дмитриевич объявил войну Василию.

Настало тревожное время для Москвы. По словам летописца, это было время страшных знамений: от небывалой засухи иссякли воды, выгорели леса, люди задыхались в густых облаках дыма, всюду свирепствовали голод и болезни. При таких обстоятельствах Василий не решился принять вызов и предложил дяде обратиться к третейскому суду — передать дело на суд хана. Предложение Василия было принято, и оба претендента на великокняжеский престол отправились в Орду. Хан Махмет охотно вызвался разрешить спор дяди с племянником. Был собран особый суд из знатнейших ханских сановников во главе с самим ханом. Юрий ссылался на старые родовые обычаи, на завещание Дмитрия Донского. И вот в то время, когда хан, видимо, уже встал на сторону Юрия, дело приняло неожиданный оборот.

— Известно, что солнце больше луны, — произнес Махмет стоявшему пред ним на коленях Юрию.

— Но, царь, и ты больше Дмитрия Донского, — вкрадчиво произнес боярин Иван Дмитриевич Всеволожский, говоривший от лица Василия. — Юрий ищет великого княжения по древним правилам, а наш князь — по твоей милости! Он знает, что княжество — это твой улус, и ты можешь отдать его кому захочешь. Ты отдал свой улус его отцу, Василию Дмитриевичу, а тот, полагаясь лишь на твою милость, предлагал его своему сыну. Шесть лет уже Василий Васильевич на престоле, и ты не сверг его, значит, он княжит по твоей же милости.

Эта вкрадчивая, льстивая речь понравилась честолюбивому хану и решила дело в пользу Василия Васильевича.

— Я же и говорю, что солнце больше луны и что великим князем Московским должен быть тот, кого я уже поставил, — надменно произнес Махмет, протягивая Василию ярлык на великое княжение…

Но Юрий на этом не успокоился. Через несколько лет он неожиданно ворвался с огромной ратью в московские пределы, разбил Василия на Клязьме, а его самого сослал в Кострому, дав в удел Коломну. Юрий занял Москву и объявил себя великим князем.

Но лишь только Василий Васильевич водворился в Коломне, как московские бояре и служилые люди толпами устремились к нему. Пешие и конные обгоняли друг друга, и вся дорога от Москвы до Коломны стала похожа на улицу многолюдного города: вся Москва устремилась к своему законному великому князю.

Понял оставленный всеми Юрий, что ему не удержаться в Москве, и скрепя сердце возвратил ее Василию. Но ненадолго. Скоро Юрий Дмитриевич начал новую борьбу. Василию Васильевичу не посчастливилось и на этот раз: полностью разбитый, он должен был снова искать спасения в Орде. Однако вскоре обстоятельства изменились…

В то время когда Московское великое княжество изнывало от смуты и междоусобиц, Нижний Новгород жил счастливой и спокойной жизнью. Нижегородская область, отдаленная от Москвы, была совершенно чужда каких бы то ни было смут и волнений.

— Наша вотчина принадлежала великому князю Василию Дмитриевичу, верными ему мы и останемся! — говорили нижегородцы, когда и до них достигли столичные вести.

Чуждые обычных в Москве волнений и борьбы, нижегородцы жили самостоятельной и обособленной жизнью.

— И чего мятутся эти псковичи да новгородцы? За какое-то вече стоят! Какое там вече? Был бы хлебушек да супостат-басурман тебя не трогал бы, а то еще вече надумали! Так это бахвальство одно, — говорили нижегородцы.

— Бахвальство, говоришь? А вот услышали бы тебя на вече, проучили бы за твои вздорные, лапотнические речи! — отшучивались другие.

— Сами они лапотники, а не мы! На вече-то своем гоголем ходят… И то не так, и это не ладно. Иван спорит с Кузьмой, а Кузьма с Иваном!..

Такие речи сплошь и рядом слышались среди скромных нижегородцев. Мысль о единой власти уже давно созрела у них не только из-за попыток и стремлений к самостоятельной политической жизни, но именно из-за дальности расстояния, отделявшего их от Пскова и Новгорода.

Знал великий князь Василий Васильевич характер нижегородцев, поэтому со спокойной душой направил свой путь в Орду чрез обширные нижегородские равнины.

Четыре дня уже ехал Василий Васильевич. Наконец он очутился на левом берегу Волги, у озера Желтые воды. Уставший князь решил здесь отдохнуть.

— Ребятушки, езжайте к тому ракитнику! — сказал он своим приближенным, указывая на берег озера, заросший живописным кустарником.

Путники направились, куда им указал князь, и скоро спешились. К ним подъехал Василий Васильевич.

— Видишь, какая здесь благодать, настоящий рай, — произнес князь, остановив своего горячего коня около берега живописного озера. — Вот бы где жить остаться! Забыл бы, кажется, и гордость человеческую, и удел княжеский, и все-все на свете!

— А здесь, князь, есть человеческое жилье! Посмотри на ближайшую опушку! Видишь — и деревца срублены, и как будто трава помята, а вон и челнок в кустах виднеется. Да, никак, и поет кто-то…

Спешившиеся путники стали прислушиваться. С ближайшей опушки действительно довольно явственно доносилась какая-то мелодия, и вскоре они разглядели: по направлению к озеру с ведром в руках шел белокурый юноша в подряснике.

— Да здесь, по-моему, скит! — догадался один из спутников великого князя.

— И правда, скит, — подтвердил великий князь, — место подходящее! — и он стал следить за быстро спускавшимся к берегу послушником.

Скоро юноша снова показался на верху обрыва и, не замечая никого, быстро пошел с ведром к еле заметной просеке. От фигуры юноши так и веяло здоровьем и молодостью. Слегка склонившись налево, он легко держал в правой руке довольно большое ведро. «Волною морскою скрывшаго древле…» — явственно расслышали наши путники голос молодого послушника.

— Эй ты! — окликнул юношу Василий Васильевич.

Послушник заметно смутился и, приложив руку к глазам, стал смотреть на путников. Нарядный вид свиты великого князя, казалось, окончательно смутил юношу, и он стал как-то растерянно оглядываться, прищурив глаза от яркого солнца. Наконец он, видимо, пришел в себя, подошел к незнакомым путникам и низко поклонился.

— Чей ты и откуда? — спросил его великий князь.

— Из Нижнего я, а живу здесь у отца Макария.

— У Макария Печерского? — переспросил князь.

— Да, мы раньше жили в Печерском монастыре, но вот уже второй год, как живем здесь.

При имени преподобного Макария князь заметно оживился: он уже давно стремился побывать у него, вот и сейчас он поехал через Нижний Новгород, чтобы получить благословение у преподобного.

— Веди же меня к нему! — и великий князь, сопровождаемый своими ближайшими людьми, двинулся вслед за послушником к опушке.

— А вот и келья старца, — пояснил послушник, приблизившись к укромной землянке.

С трепетом в груди подходил к келье Василий Васильевич. Но едва только послушник приготовился открыть дверь, как она широко распахнулась, и в проеме показался благообразный седовласый старец.

— Великому князю Московскому земной поклон от меня, твоего недостойного молитвенника! — произнес старец, выходя навстречу Василию Васильевичу, и, взяв великого князя за руку, увел его в свою келью…

Лишь ранним утром князь вышел к своей свите. Все удивились происшедшей в нем перемене.

— Не дело пастыря бегать от своих овец, а наоборот — где может ворваться волк к овцам, там и должен быть пастырь! — сказал Василий Васильевич, садясь на лошадь и поворачивая обратно… Когда он приехал в Москву, то уже не застал в живых Юрия Дмитриевича…

Настала весна 1571 года. Вокруг Москвы, царицы русских городов, пышно зеленели весенние всходы, леса оделись в свежий наряд. Люди надеялись собрать хороший урожай со своих посевов, наверстать прошлый голодный год. Всех радовало весеннее тепло, звонкое пение птиц… Москвичи и жители Подмосковья забыли, что царь Иван Васильевич IV в последнее время стал неумолим, что он жестоко покарал многие русские города.

В пригороде Москвы стояла богатая усадьба, вотчина боярина Степана Васильевича Юдинкова. Много земли было у старого Степана Васильевича! Крестьяне жили у него богато, привольно.

Господь благословил Степана Васильевича хорошей семьей — кроткой и разумной женой, двумя дочерьми и послушным сыном.

Ранним весенним утром заботливый хозяин Степан Васильевич встал вместе с солнышком, вышел на двор своей усадьбы, перекрестился, посмотрел вокруг. Ласково синело безбрежное небо, блестели купола церкви, которая была воздвигнута благочестивым хозяином. Легкий ветерок шевелил весеннюю траву.

— Благодать Божья! — вздохнув полной грудью, сказал Степан Васильевич, сошел с крыльца и хотел уже выйти за ворота, когда его окликнул знакомый голос.

Степан Васильевич увидел, что к нему спешил старый священник, отец Савва. Хозяин пошел к нему навстречу.

— Какие вести, батюшка? На нас идет крымский хан или он устрашился и бежал назад, в свою поганую землю?

— Кажется, нам нечего бояться! — сказал седовласый священник. — У государя набрана сильная рать, царские воеводы к бою привычны…

— А кто ведет государевы дружины? — спросил Степан Васильевич. — Я слышал, что князь Воротынский, а других не знаю…

— Знакомый дьяк мне сказал, что призвали воевод. В большом полку князь Вельский да боярин Морозов, князь Мстиславский да боярин Шереметев, в переднем полку князь Воротынский да князь Татев, в сторожевом полку князь Шуйский да боярин Плещеев, князь Иван Шуйский да князь Щербатов…

— Все добрые бойцы и искусные стратеги! — задумчиво произнес Степан Васильевич.

Побеседовав, они пошли в хоромы — там хлебосольная хозяйка вместе с дочками уже собрали на стол. Во время трапезы говорили о злых крымчанах, которые не дают покоя Русской земле, тянут с нее дань, разоряют города, уводят в неволю людей. Жаловался Степан Васильевич на тяжелые времена, много раз спрашивал духовного отца:

— За какую вину, отче, так карает Господь Русскую землю?

Долго молчал старый священник, только сокрушенно качал головой. Наконец он произнес:

— Надо со смирением нести свой крест… Может, я тебе, потом скажу, за что наслал Бог беду на нашу Отчизну. Теперь же об этом не буду говорить…

Тут в горницу вбежал Лукьяныч, старый верный холоп Степана Васильевича, и испуганно крикнул:

— Едет наш Петр Степанович, должно быть, с худыми вестями!

Все всполошились, а через минуту в горницу вбежал Петр Степанович и бросился к отцу…

— Что делать, батюшка? Татары обошли царских воевод, идут к самой Москве!

Эта весть испугала не только хозяйку и девиц-красавиц, но и самого Степана Васильевича. Но он преодолел испуг и стал ободрять своих домашних:

— Бог милостив, не в первый раз Москве с татарами биться! Сегодня заберем пожитки да казну, а завтра укроемся за кремлевскими стенами… Ведь татары не птицы, летать не умеют, за один день от Оки до Москвы не успеют!

В усадьбе закипела работа, начались поспешные сборы…

Напрасно жители окрестностей Москвы пытались укрыться в городе от внезапного татарского набега. Хан Девлет-Гирей нагрянул в Москву со своими несметными полчищами как гроза. Русские воеводы, проводив царя, ушедшего в Коломну, а потом в Ярославль, старались остановить этот набег. Летописцы рассказывали, что князья Иван Вельский и Морозов с большим полком встали на Варламовской улице; Мстиславский и Шереметев — на Таганском лугу напротив Крутиц; Темкин с дружиной опричников — за Неглинной. На следующий день, в праздник Вознесения Господня, хан подступил к Москве, и случилось то, чего надо было ожидать, — он велел поджечь предместья. Утро было тихое, ясное. Россияне мужественно готовились к битве, но увидели себя объятыми пламенем! Деревянные дома вспыхнули в десяти разных местах, небо омрачилось дымом. Поднялся вихрь, и через несколько минут огненное, бурное море разлилось из конца в конец города с ужасным шумом и ревом. Никто не мог остановить разрушения, никто даже не думал тушить! Народ и воины искали спасения и погибали под развалинами пылающих зданий. Только успели завалить кремлевские ворота, не впуская никого в это последнее убежище, укрытое высокими стенами. Люди падали замертво от жара и дыма. Татары хотели, но не смогли грабить в предместьях: огонь их выгнал, а сам хан удалился к селу Коломенское. За три часа не стало Москвы: ни посадов, ни Китай-города…

От татарского погрома уцелел только укрепленный высокими стенами Кремль, а также главные русские святыни, церковь Успения Божией Матери, где укрылся митрополит Кирилл со святыми иконами и церковной казной. По древним преданиям, тогда в Москве погибло около восьмисот человек. Среди них были главный воевода князь Вельский, боярин Михаил Иванович Вороной, а из иноземцев — доктор царя Иоанна Васильевича Арнольд Линзей и двадцать пять англичан… Крымский хан Девлет-Гирей совсем бы разрушил Москву, если бы не пришла спасительная весть, хотя и ложная… Откуда-то крымский хан узнал, что на помощь Москве идет ливонский герцог с многочисленным войском. Поэтому он повернул назад, в свои крымские степи…

Боярин Степан Васильевич Юдинков, как и все, не ждал скорого прихода татар-душегубов. В его богатой усадьбе только что нагрузили возы, только было собрались в путь к Москве… И тут раздался дикий татарский вой, засверкали сабли степных хищников, и целая туча свирепых наездников нахлынула на мирную усадьбу. Выбежал к врагам молодой Петр Степанович, он стал бесстрашно сражаться с захватчиками, но вскоре был пронзен копьем… Многолюдная челядь Степана Васильевича пыталась идти против хищников, да не тут-то было! Одних татары посекли саблями, других опутали ремнями, третьих изувечили на всю жизнь… Не прошло и часа, как была разгромлена вся усадьба, повсюду вспыхнул пожар, заклубились облака дыма… Не успела пройти эта страшная ночь, как из усадьбы двинулся грозный татарский караван, нагруженный добычей… Много везли татары всякого добра: золота, богатой одежды, дорогой посуды, всяких припасов, но всего дороже были пленники! Впереди ехал суровый мурза, а за ним гнали пленников. Шел связанный крепкими узами Степан Васильевич Юдинков. Около него, опираясь на посох, шел старый священник отец Савва. С другой стороны вслед за мурзой шла старая хозяйка усадьбы. Словно окаменевшая от горя, она поддерживала под руку старшую дочь, которая изнемогала от ужаса, стыда и боли. Младшую дочь, обезумевшую от страха, вез, перекинув через седло, мурза. За хозяевами вели целую толпу холопов.

Путь татарских полчищ был ярко освещен: сзади них пылали села, деревни, храмы Божии. Радостно вели татары свою добычу, хвалили хана Девлет-Гирея, гордились храбростью и силой.

Степан Васильевич с отчаянием посмотрел в ту неизвестную даль, куда его вели враги, и черные думы одолели его. Крупные капли крови падали с головы на обнаженную грудь, несчастный старался не смотреть на бледное лицо дочери, которую вез в неволю татарский мурза и которую он не мог освободить от позора.

В тяжкой скорби боярин обратился к своему духовному отцу, старому священнику:

— Отец, я чувствую, что моя вера колеблется! Великая беда постигла меня и мою семью! Я буду нести страшные муки в татарской неволе, в чужом краю, а со мной понесут страдания обе дочери и моя верная супруга! Теряю я веру, отче!

И тут в ответ на его горькие слова старый священник кротко произнес:

— Сын мой, тяжело бремя земной жизни! Человек терпит муки не только за свои прегрешения, но также и за грехи других… Помнишь нашу недавнюю беседу? Ты спрашивал меня, за что Русская земля терпит такие беды… Я отвечу тебе! Мы нашими муками искупаем грехи старших и высших, и на это нам нечего роптать… Их дела Господь Сам рассудит, а нам Он повелел быть искупительными жертвами… Понесем же муки за нашу Родину, за наших ближних! Тебе известно, что у царя Иоанна бывают минуты сильного гнева, тогда он сурово карает своих подданных… Те гневные минуты государевой воли мы теперь искупаем своими муками…

— Я понял твои слова сердцем, отче, но все же моя душа болит за ближних, которые терпят такую муку, — ответил Степан Васильвич. — Не могу я видеть мучения дочерей и супруги, которых влекут крымские нехристи в жестокую неволю!

— Многие годы ты, Степан Васильевич, жил под рукой великого государя Иоанна Васильевича, он охранял тебя своей ратью. Ты служил при его царском дворе, получал его милости. Теперь для тебя настало время искупить муками случайные прегрешения государя! И на это тебе роптать нельзя! Каждая капля твоей крови заслужит тебе вечную жизнь в райских селениях!

Выслушал старый боярин суровые слова своего духовного отца и погрузился в тяжкую думу… Но не было на его лице прежнего отчаяния…

Отряд крымских разбойников спешил с богатой добычей от пылающих стен Москвы. Вдали пламенел пожар, вокруг раздавались стоны и рыдания… Твердо шел вперед татарский пленник Степан Васильевич Юдинков.

Благообразный батюшка с окладистой седой бородой, одетый по-домашнему, в серый подрясник, ходил по своей комнате и был чем-то сильно взволнован.

Его комната была чистой, светлой, скромно убранной. На окнах висели белые кисейные занавески, в красном углу стоял киот с образами, перед которым постоянно теплилась лампада. На одном из окон висела клетка с канарейкой, а на другом, между горшками с цветами, ухитрился лечь жирный, ленивый кот. В комнате пахло геранью и лампадным маслом.

Супруга отца Кирилла — матушка Марья Ниловна — сидела у окна, на котором развалился ее любимец кот, и, разматывая моток суровых ниток, внимательно слушала, что ей говорил батюшка.

— Нет, не лежит у меня сердце к этому способу добывать средства на построение храма Божьего! Нечего побираться по миру, когда у человека голова есть, чтобы думать, и руки, чтобы работать! Я думаю, что и Господу Богу приятнее будет, если мы своим трудом воздвигнем Ему храм! Вот у нас пришел в ветхость храм Успения Пресвятой Богородицы, и нам надо воздвигнуть новый, чтобы было куда русскому православному человеку пойти помолиться! Что же нам делать? Можно, конечно, просить добрых людей пожертвовать свою посильную лепту на богоугодное дело!

Прохор Тимофеев тоже хочет за сбором идти! Что ж, мужик он обстоятельный, достойный уважения, только скоро ли он соберет нужную сумму? Долго ему придется ходить по городам и весям матушки России, а у самого, поди, в доме все вверх дном пойдет! Нет, нельзя русскому человеку от своей земли уходить, она его кормилица-мать! Так пусть же он с нее и на Божий храм лепту возьмет!

— Как это? — удивилась Марья Ниловна.

— А очень просто, — продолжал отец Кирилл, — я говорил с нашим помещиком, Валерьяном Петровичем. И мы решили, что есть другой способ, чтобы воздвигнуть новый храм…

— Неужели же Валерьян Петрович на свои личные средства хочет построить храм? — еще раз удивилась Марья Ниловна.

— Где ему!

— Так как же тогда?

— А вот слушай, мать моя, — и отец Кирилл стал посвящать Марью Ниловну в их планы.

* * *

Отставной ротмистр Валерьян Петрович был владельцем села Успенское. Он был справедливым, рачительным хозяином, всегда первым шел навстречу крестьянским нуждам. Изба ли у кого сгорит, падет ли лошадь или корова — Валерьян Петрович непременно подаст пострадавшему руку помощи. Он делал это не из тщеславия, а просто потому, что считал это своим долгом дворянина и землевладельца. К нему и обратился отец Кирилл за разрешением волновавшего его вопроса, и вот что они решили.

Валерьян Петрович безвозмездно дает в аренду своим крестьянам двадцать десятин пахотной земли и семена для первоначального посева. Эту землю крестьяне должны обрабатывать сообща и все вырученные от этого деньги передать отцу Кириллу или Валерьяну Петровичу. Деньги надо отвезти на сохранение в местное казначейство, чтобы получить на них проценты, а потом, когда накопится нужная сумма, с Божьей помощью приступить к постройке храма во имя Успения Пресвятой Богородицы.

Когда отец Кирилл сделал своему приходу сообщение об этом плане постройки храма, то все крестьяне с радостью приняли его предложение и решили потрудиться для благого дела.

Закипела дружная работа на арендованной крестьянами у своего помещика земле. Отец Кирилл только умилялся, видя, как стараются его прихожане.

— Видишь, Марья Ниловна, как у нас дело-то идет? — не раз говорил отец Кирилл жене, задорно улыбаясь.

В первый же год, который к тому же был очень урожайным, крестьяне собрали весьма солидную сумму и тут же на общем сходе решили к следующему году еще арендовать для этой же цели небольшой участок земли, уже за деньги.

Второй год принес бескорыстным труженикам еще больший урожай, и отец Кирилл отвез в местное казначейство новый вклад, заранее предчувствуя близкую возможность приступить к осуществлению своей заветной мечты — воздвигнуть в Успенском новую церковь вместо пришедшей в ветхость деревянной.

Прошло еще два года, и к великой радости всех обитателей села Успенского, они приступили к закладке нового храма в честь Успения Пресвятой Богородицы.

Закладка происходила в торжественной обстановке, в присутствии местного архиерея, одобрившего почин отца Кирилла и ревностное отношение к благому начинанию всей его паствы. Радовался отец Кирилл и доброму слову владыки, ему было приятно видеть сияющие лица своих прихожан. Да и губернский предводитель дворянства сочувственно отнесся к постройке нового храма. Он от души поздравил Валерьяна Петровича и отца Кирилла с закладкой нового храма и обещал рассказать об этом кому следует в столице.

Марья Ниловна, убедившись, что ее опасения и сомнения напрасны, теперь хлопотала больше всех. Конечно, и благосклонное внимание к отцу Кириллу самого владыки и губернского предводителя дворянства льстило ее самолюбию, и она с нетерпением ждала того времени, когда ее батюшка получит вполне заслуженное им повышение.

* * *

Прошло еще несколько лет. Совершенно случайно судьба забросила меня в тот самый уезд, где на берегу величественной реки, среди густой зелени садов раскинулось село Успенское. Мне довелось там провести целый день в гостях у гостеприимного Валерьяна Петровича, с которым я познакомился благодаря его сыну, а моему однополчанину Петру Валерьяновичу.

Еще издали, подъезжая к Успенскому в теплый и ясный июльский вечер, я заметил красивую каменную церковь, всю залитую лучами заходящего солнца, приковывающую к себе взоры изяществом постройки.

— Какая у вас славная церковь! — обратился я к моему вознице.

— Да, другой такой и в самой губернии не сыщешь! Всем миром строили! — добавил он с оттенком некоторой гордости.

— Как так? — поинтересовался я.

Ни Валерьян Петрович, ни его сын ничего о постройке храма в селе Успенском не говорили! Возница рассказал мне, как был воздвигнут храм в честь Успения Пресвятой Богородицы, а дальнейшие подробности я узнал от почтеннейшего Валерьяна Петровича.

У него же за вечерним чаем я познакомился и с другим героем этого рассказа — отцом Кириллом.

Это был почтенный, но уже начинавший дряхлеть старик, в глазах которого еще светилась энергия и сила. При взгляде на него невольно вспоминались слова, что дух бодр, плоть же немощна!

На другой день вечером я простился со стариками, так как и отец Кирилл был приглашен к обеду и присутствовал при моем отъезде. Мне больше не пришлось видеть радетелей святого дела постройки храма Господня: оба они вскоре и почти одновременно умерли, искренне оплакиваемые всеми, кто их знал.

Недавно я навестил в том же Успенском моего бывшего полкового товарища Петра Валерьяновича, вскоре после смерти отца вышедшего в отставку и поселившегося в своем родовом гнезде.

Как и несколько лет тому назад, стоял чудный, тихий летний вечер. Передо мной лежала мирная картина богатого русского села с его соломенными кровлями и церковью, которую опять ласкали лучи заходящего солнца.

При этом мне показалось, что я сбросил многие годы горя и забот, что в Успенском живет не стареющий Петр Валерьянович, а его старик отец, на самом деле давно уже мирно спящий на сельском кладбище. Я только тогда оторвался от своих воспоминаний, когда тройка лихо подкатила к крыльцу помещичьего дома и Петр Валерьянович выбежал ко мне навстречу.

На другой день я со своим старым однополчанином отправился на сельское кладбище и здесь, рядом с богатым памятником отставного ротмистра Валерьяна Петровича, увидел более скромный, но изящный памятник над местом вечного упокоения отца Кирилла.

— Этот памятник наши крестьяне сами поставили, — счел своим долгом пояснить Петр Валерьянович.

Добро добром поминается и в душах живет…

Верующий русский народ всегда имел большую любовь к монастырям, в тиши и уединении которых безмятежно подвизаются особые избранники Божии, в своем духовном совершенстве оставившие мир с его обманчивыми благами. С наступлением весны, особенно в последние недели Великого поста, по всем дорогам необъятной России по направлению к святым обителям можно встретить толпы богомольцев. С котомками за плечами, с высокими посохами в руках подходят они к монастырям, объединенные горячей надеждой обрести здесь тот внутренний покой, которого не знает человек, погруженный в житейские дрязги и суету.

Но не только возможность внутреннего перерождения заставляет русского человека с благоговейным вниманием относиться к монаху и его скромной келье, к этому побуждает его и прошлое нашего монашества, которое золотыми буквами начертано на скрижалях русской истории.

Наши монастыри всегда были лучшими училищами благочестия, христианской жизни и просвещения. Суровые аскеты, первые обитатели русских обителей, скоро обратили на себя всеобщее внимание и отрезвляюще стали действовать на русское общество, которое после принятия христианства еще продолжало жить по языческим законам.

Первые русские монахи, как единственно просвещенные христианские люди того времени, неустанно занимались в уединении своих келий списыванием первых русских книг, открывали школы, организовывали типографии. Монахи всецело содействовали просвещению нашего Отечества.

Широкая и не имевшая, казалось, никаких границ монастырская благотворительность — общеизвестный факт. Щедрая милостыня, гостеприимство, безвозмездное служение сирым и убогим и сейчас являются отличительной чертой большинства наших монастырей.

В горькое время дикого монгольского самовластия монастырские затворники скорбели вместе с народом о его тяжкой участи. Когда Промысл Божий открыл, что время испытания приближается к концу, духовенство больше всех воодушевляло князей и народ решимостью твердо стоять против врагов веры и Отечества. Так действовал преподобный Сергий и другие подвижники. Епископы и митрополиты постоянно говорили правду князьям, не опасаясь гнева и опалы.

— Где быть нашим судьям? — спрашивал князь Полоцкий Тверского епископа Симеона.

— Там же, — невозмутимо отвечал пастырь, — где и князьям.

— Судья неправедно судит, берет взятки, делает зло, а мне при этом что делать? — возразил на это недовольный ответом святителя князь.

— Если князь добр и милует народ, то выбирает судью доброго, богобоязненного, умного и правдолюбивого. Такой князь будет в раю и его судья с ним. Если же князь без страха Божия, не милует христиан, ставит злого судью, нерассудительного, лишь бы тот добывал ему деньги, напускает его на людей, как голодного пса на падаль, губит несчастных, то и князь будет в аду, и его судья там же, — продолжал святитель.

В летописях мы не встречаем почти ни одного описания раздора, ни одного порыва властолюбия, которых бы ни старался умиротворить митрополит — или сам, или через епископа. Непрестанные ссоры князей заставляли великого князя ввести третейский суд, в котором митрополит становился посредником между ссорящимися лицами и своим пастырским голосом располагал к прекращению распри. Например, Новгороду власть митрополита казалась тяжелой не пошлинами, а тем, что, с одной стороны, она сама была властью московской, чужой для Новгорода, с другой стороны, вводила с собой и власть великого князя. Таким образом, митрополит охранял единство народа, спасая его от раздоров и иноверного порабощения.

Русское иночество всегда боялось встать на скользкий путь мирских благ и суеты. Уходя с проповедью Слова Божия в самые глухие уголки нашего Отечества, иноки служили образцом высоких христианских добродетелей для народа, прокладывали новые дороги, осушали болота, строили крепости, столь необходимые тогда. Соборы епископов принимали самое горячее участие в нуждах государства. В борьбе князя Василия Васильевича с Шемякой Собор пастырей сделал все возможное, чтобы помочь несчастному князю. Собор побуждал великого князя Иоанна вступить в бой с татарами на реке Угре. Собор рассматривал Судебник царя Ивана Васильевича, при нем же Собор обсуждал ход войны с Польшей.

Представители православного русского иночества — московские митрополиты — назывались печальниками земли Русской.

Сами князья называли их своими отцами. Царь Иван Васильевич перед лицом всего государства просил митрополита содействовать ему в управлении государством. Имя и печать митрополита чаще всего встречались на договорах между князьями.

Нередко в нашей истории бывали такие случаи, когда иноки, оставив на время свои молитвенные подвиги, открыто становились в ряды православного воинства, показывая пример высокой доблести и непоколебимого мужества.

Так, например, было в сентябре 1608 года, когда польские воеводы Сапега и Лисовский, хотевшие посадить на Московский престол самозванца — известного Тушинского вора, осадили Троице-Сергиеву лавру.

Желая постоять за законного царя и Отечество, иноки Троице-Сергиевой обители стали спешно готовиться к защите. Архимандрит Иоасаф, человек кроткий и всеми уважаемый, привел воевод и всех защитников обители к присяге над ракой с мощами преподобного Сергия. Все поклялись перед крестом и Святым Евангелием «сидеть в осаде без измены».

Напрасно осаждавшие пытались склонить защитников обители к добровольной сдаче, обещая не только пощаду, но и награды от «царя Димитрия Иоанновича». Лаврские иноки коротко отвечали:

— Оставить повелеваете христианского царя и хотите нас прельстить ложной лаской, тщетной лестью и суетным богатством! Богатства всего мира не возьмем за свое крестное целование!

Получив этот ответ, неприятель открыл огонь из восьмидесяти пушек и попытался взять обитель приступом. Но мужественные защитники с честью отбили атаку неприятеля.

Осажденные ободрились, приписав свой успех Божьему милосердию и небесному заступничеству святого Сергия.

После неудачного приступа и столь же неудачной попытки взорвать монастырь Сапега и Лисовский решили взять обитель «измором» и окружили ее тесным кольцом.

С наступлением зимы положение «троицких сидельцев» значительно ухудшилось. Из-за плохого питания в монастыре началась цинга. Смертность среди доблестных защитников обители с каждым днем возрастала. Ежедневно слышалось похоронное пение, с утра до вечера служились панихиды. Но и эти испытания не сломили мужество осажденных, они решили умереть, но не сдаваться.

Так прошла зима. Долгая осада, видимо, утомила поляков. Сапега снова попытался взять монастырь приступом. 27 мая неприятельский стан пришел в движение.

Осажденные поняли, что приступ близок. Монахи взяли оружие в руки, встали на стенах с камнями, огнем, смолой, серой, известью. Архимандрит со старейшей братией горячо молились в церкви. Наконец ночью поляки пошли на приступ.

После сигнального пушечного выстрела, с громким криком и трубными звуками, поляки бросились на монастырские стены, но были встречены дружным огнем из пушек, градом камней и потоками кипящей смолы.

С рассветом поляки были вынуждены отступить, ничего не добившись. На второй день приступ был повторен, но также безуспешно. Этим и закончились попытки поляков овладеть святой обителью.

Один портной работал в той комнате, где в колыбели спал его ребенок. Вдруг без всякого видимого повода, им овладел какой-то непонятный страх, какое-то смутное чувство говорило ему, что жизни спящего малыша угрожает какая-то опасность. Мало этого, он совершенно отчетливо услышал внутренний голос, кратко и определенно говоривший ему: «Встань скорее и возьми ребенка из колыбели!»

Портной отложил работу и прислушался. Ребенок спал по-прежнему крепко в своей постельке; ничто его не беспокоило; на улице также было тихо. Откуда же может грозить опасность его жизни? «Должно быть, это разыгралось воображение», — решил портной и, взяв опять иголку, постарался даже затянуть песню. Действительно, ему удалось успокоиться на несколько мгновений; но потом вдруг снова его объял страх, на этот раз гораздо сильнее прежнего, и опять он услыхал внутренний голос, более определенный и почти угрожающий: «Встань скорее и возьми ребенка из колыбели!»

Опять отец прекращает работу. Он осматривает всю комнату, начиная от своего рабочего стола и до самого отдаленного уголка. Он решительно не нашел повода опасаться за сына, и ему показалось неразумным из-за какой-то воображаемой опасности будить ребенка и вынимать его из теплой постельки.

Но через несколько мгновений страх снова возвратился, и тот же голос в третий раз сказал: «Встань скорее и возьми ребенка из колыбели!» Тогда он поспешно взял малыша и вернулся на свое место.

Едва только он присел на стул, как в том углу комнаты, где находилась колыбель, раздался сильный грохот. Часть потолка рухнула на колыбель и накрыла ее отвалившимися кусками штукатурки. Ребенок испугался сильного шума и заплакал, но он был цел и покоился на руках отца.

Какою же радостью была объята мать, когда, услышав грохот, вбежала в комнату. Она боялась, что муж и ребенок погибли, а они живы и невредимы. Она с мужем искренно поблагодарила Господа, когда отец рассказал ей, как чудесно был спасен их сын.

Жил у нас в деревне ленивый мужичок. Остался у него после родителей и домик, и скотинка, и хлеба достаточно. Жить бы мужичку, да трудиться с Божьей помощью, добро умножать. Но нет: дрова рубить — руки болят, навоз убрать со двора и вывезти на поле — спина болит. В будни на печи валяется, а в праздник, пока служба в церкви идет, они с женой пообедают, а потом выйдет наш мужик на завалинку и давай с молодыми ребятами из пустого в порожнее переливать. На его беду жена досталась ему неряха, такая же ленивая как он. Иные бабы посеют лен, напрядут и наткут и себе, и на продажу; а она все норовит на рынке купить: ситцевый сарафан, рубаху кумачную. Жили они более-менее, пока родительские крохи оставались. Видно, как с краю станешь дергать, так и большого богатства надолго не хватит. Так и нашему мужичку пришел черный день. Коровушку продал он и лошадку; овечек волки перерезали, домишко стал разваливаться. Плохо стало мужичку, работать-то он не привык. Стал он занимать: все же легче, чем работать. То хлебца возьмет у соседа, то денег до воскресенья. Обещает, мол повезу сено в город, тогда и отдам. Но это были только слова: станут звать соседи мужичка за долги пахать или косить в страду, — не найдется мужик дома либо прикинется больным.

Поругают его — да на том и покончат. Только перестали мужичку нашему взаймы давать. Другой бы принялся работать, трудиться, а он ни в какую.

Однажды, смотрим, изба у мужичка на замке, окна ставеньками закрыты. Ну, думаем, за ум взялся мужик, — ушел наверно в город на заработки.

В город он действительно ушел, это правда, но работу избрал самую легкую. Завязал себе глаза тряпкой, в руки взял палочку, и водит жена его по рынку и богатым домам, выпрашивая милостыню темному и убогому. Вот до чего человек свыкается с праздностью, поддается лености, что уж ничего путного и не сделает, всякая работа тяжела ему! Не знаю, долго ли они ходили по городу, но, верно, насбирали столько, что хватило купить лошадку плохонькую да телегу убогонькую.

Говорят, ездили они по селам и деревням. Мужик научился томно и жалобно петь Лазаря и в конце припевать: подайте темному и убогому, а жена принимать подаяние. Не один год обманывали они православных. Но Господь наказал обманщика действительной слепотой. Тогда понял мужичок, что прогневал он Царя Небесного, и с собранным милостыней добром приехал в родную деревню.

Страшно было взглянуть на него. Он страдал от болезней и мук совести. С горькими слезами взывал он к Господу:

— Прости меня, Господи, грешного обманщика, утоли болезнь мою, чтобы я мог хоть замолить свои грехи, что обманом выпрашивал у добрых людей.

Жена его, видя как Бог наказал мужа, переменилась. Стала помогать и работать, если позовут. Даже старые долги отдали, кто помнил за ними. Горе и болезнь скоро окончили жизнь слепца. Недолго после него жила и жена, питаясь трудами рук своих.

Хорошо, что Господь дал умереть им с раскаявшимися душами.

В те дни, когда святой Василий Великий возглавлял кесарийскую паству, недалеко от Кесарии жил один пресвитер, Анастасий. Он был добродетельным и кротким, милосердным к убогим. Его жена, Феогния, была достойной подругой своего супруга. Они прожили 14 лет в любви и согласии не как муж с женой, а как брат с сестрой. Не имея детей, они все свои заботы, всю свою любовь отдали бедным, нищим, убогим и странникам, поэтому благодать Божия почивала на святых супругах.

Однажды святитель Василий Великий сказал на проповеди:

— Дети мои, идите со мной, и мы увидим славу Божию!

Сказав это, великий святитель, окруженный клиром, вышел из города, не сообщив никому, куда он хочет идти.

Но благочестивый Анастасий силой Святого Духа прозрел, что святой архипастырь хочет посетить его дом, и сказал своей жене:

— Я иду работать в поле, ты же убери дом, а в девятый час, взяв кадильницу и свечу, выйди встречать святого архиепископа Василия, который идет посетить нас, грешных.

Благочестивую Феогнию удивили слова мужа, но она беспрекословно исполнила все. В девятом часу она вышла из дома и с великой честью встретила святого архипастыря.

Святитель, благословив ее, спросил:

— Здорова ли ты, Феогния?

Услышав свое имя, добродетельная жена удивилась и ответила:

— Здорова, святитель Божий!

— Где Анастасий, брат твой? — спросил ее святитель.

— Владыко, — ответил она, — мой муж и теперь работает в поле, но я сейчас пойду и позову его!

— Не трудись, — сказал святой Василий, — теперь дома брат твой!

Когда все подошли к дому пресвитера, их встретил сам Анастасий. Поклонившись святому архипастырю, он поцеловал его и ввел в дом. Потом все пошли в церковь, и святой Василий приказал Анастасию совершить Божественную литургию. Напрасно смиренный пресвитер отказывался, предоставляя эту честь высокому гостю, святитель напомнил ему о святости послушания, и Анастасий приступил к совершению Безкровной Жертвы. И когда он предстоял святому престолу, Святой Дух сошел в виде огненного облака, осенившего священнослужителя и весь алтарь, так что все присутствующие ужаснулись.

Приобщившись Святых Таин, все снова пошли в дом пресвитера, где гостеприимный хозяин предложил своим гостям скромный обед. Во время трапезы Василий Великий, обратившись к Анастасию, спросил:

— Скажи мне, брат мой, как ты живешь?

— Святитель Божий, — ответил Анастасий, — я человек грешный, имею две пары волов, на одной пашу свое поле, а на другой — мой работник. Доходы от одной пары идут на наше содержание, а от другой — на милостыню бедным. В работе мне помогает жена…

— Зови ее сестрой, — прервал его речь святитель, — и расскажи мне о твоих других добрых делах.

— Владыка, я человек грешный и не знаю за собой никакой добродетели!

Тогда святой Василий сказал ему:

— Встань, пойдем вместе со мной!

Они встали из-за стола, и святитель подвел его запертой комнате, расположенной в конце дома.

— Открой ее! — попросил святитель.

— Владыко Василий, — ответил Анастасий, — не входи сюда, ибо там лежит мое богатство!

— Я для того и пришел, чтобы увидеть его, — произнес архипастырь и приказал дверям отвориться.

Тотчас двери сами собой открылись, и святитель, войдя в комнату, увидел лежащего неизлечимого больного, за которым тайно от всех ухаживали хозяин и его благочестивая супруга.

— Зачем, — обратился к Анастасию Василий Великий, — ты хотел скрыть от меня свое богатство?

— Отец мой и владыка, — оправдывался смущенный пресвитер, — прости меня, но этот страдалец очень раздражителен и сварлив, и я боялся, что он оскорбит тебя!

Тогда архипастырь похвалил милосердие Анастасия и сказал ему:

— Оставь меня в этой комнате на сегодняшнюю ночь, ибо я тоже хочу разделить с тобой твою награду!

Все вышли и закрыли двери, оставив святителя одного с больным. Страдалец от лютых мук лежал, как мертвый. Но великий чудотворец обратился за помощью к Небесному Врачу душ и телес и всю ночь молился Господу. Наутро он подошел к одру больного и произнес над ним молитву. И тотчас расслабленный встал здоровым и воскликнул:

— Слава Тебе, Боже, творящий волю боящихся Тебя!

Этот возглас услышал Анастасий и его гости, и когда они подошли к комнате больного, из нее вышел великий чудотворец Василий, ведя за руку исцеленного, который славил Бога, святого Василия и своего милосердного хозяина, пресвитера Анастасия.

Невидимые суетному миру, таятся в глуши святые уголки, где живут люди с такими возвышенными чувствами, что, когда узнаешь о них, то кажется, что слушаешь какую-то прекрасную сказку.

Один странник и молитвенник, ходивший с котомкой за плечами по России, рассказывал о встрече с христианской семьей, которая, кажется, смогла в мирской жизни воплотить идеалы христианства.

Верстах в пяти от одного уездного города этот странник увидел у дороги небогатое село и небольшую деревянную церковь. Она была хорошо украшена снаружи и расписана.

Проходя мимо церкви, странник пожелал поклониться храму Божию и помолился на паперти. Около церкви, на лужку, играли двое малюток, лет по пять или по шесть. Странник принял их за детей священника, хотя они были одеты лучше, чем одеваются такие дети. Не отошел странник от храма шагов десяти, как услышал за собой крик:

— Нищенькой, постой!

Это кричали те малютки, мальчик и девочка. Странник остановился, а дети подбежали к нему, схватили его за руку и тянули его, приговаривая:

— Пойдем к маменьке, она нищих любит.

— Я не нищий, — ответил странник, — а прохожий человек.

— А как же у тебя мешок?

— Это мой дорожный хлеб.

— Нет, пойдем непременно, маменька даст тебе денег на дорогу.

— Где ваша маменька?

— Вон, за церковью, за этой рощицей.

Через прекрасный сад дети провели странника в большой господский дом. Палаты были просторные, сияющие чистотой и богатым убранством. Выбежала барыня.

— Милости прошу, — говорила она, — откуда тебя Бог послал к нам? Садись, садись, любезный. Не хочешь ли покушать или чайку? Нет ли у тебя каких нужд?

И сама сняла со странника сумку, положила ее на стол, а его посадила на мягкий удобный стул.

— Благодарю вас, — отвечал странник, — но кушанья — хлеба — у меня целый мешок. Чай я хотя и пью, но по мужицкому быту привычки к нему не имею. Ваше гостеприимство для меня дороже всякого угощения. Буду молить Бога, чтобы Он благословил вас за такое евангельское отношение к человеку.

Растроганный до слез странник стал прощаться, но барыня не пускала. Она говорила, что скоро придет муж, служащий в уездном городе, и что она почитает каждого странника за посланника Божия. К тому же завтра воскресенье. Они вместе помолятся, а после обедни у них трапеза, за которой бывает до тридцати гостей нищих.

Детям барыня велела взять сумочку странника и отнести в комнату, где ему предстояло ночевать.

Слушал он, смотрел и спрашивал себя: с людьми говорит он или с Ангелами?

Оказалось, что в том городе, куда пробирался странник, мать барыни монашествовала в женском монастыре и недавно приняла там схиму.

Когда настало время обеда и сели за стол, пришли еще четыре особы, которых странник принял за барынь, и стали с ними кушать.

После первого кушанья одна из них встала, поклонилась образам, поклонилась всем и принесла другое блюдо, и тут же опять села. Затем другая особа таким же порядком пошла за третьим блюдом. Странник из любопытства спросил, не родные ли хозяйке эти особы? Хозяйка ответила, что это кухарка, жена кучера, ключница и горничная, все замужние. И всех их она считает своими сестрами.

После трапезы странник думал один походить по саду и предаться там молитве, но хозяйка просила его побеседовать с ней о духовных предметах:

— Пойдешь один, дети не дадут тебе покоя. Они, как тебя увидят, не отойдут ни на минуту, так они любят нищих, монахов и странников.

Нечего было делать. Пришлось идти в сад с барыней.

Странник поклонился барыне в ноги и попросил рассказать ему, давно ли она ведет богоугодную жизнь и каким образом достигла такого благочестия.

— Пожалуй, я тебе все расскажу, — сказала барыня. Мать моя — правнучка святителя Иоасафа, мощи которого почивают в Белгороде. У нас был большой дом, флигель которого нанимал небогатый дворянин. Наконец он умер, а жена его осталась беременной, родила и сама умерла после родов. Рожденный остался круглым сиротой: моя маменька из жалости взяла его к себе на воспитание, через год родилась я. Мы вместе росли и вместе учились у одних учителей и так свыклись, как будто родные брат с сестрой. Потом скончался и мой родитель, а матушка, оставив городскую жизнь, переехала с нами в это село. Когда мы повзрослели, маменька выдала меня за своего воспитанника, отдала нам землю, а сама определилась в монастырь. Она завещала жить по-христиански, молиться усердно Богу и стараться исполнять главнейшую заповедь Божью, любить ближнего. Так мы и живем: помогаем нищим, Христовым братьям, детей воспитываем в страхе Божием и со слугами обходимся, как с братьями. У нас есть и приют, в котором и теперь живут более десяти человек увечных и больных, пожалуй, завтра сходим к ним.

Тут приехал барин. Увидев странника, он любезно его обнял, по-братски с ним расцеловался и повел в свою комнату со словами:

— Пойдем, любезнейший брат, в мой кабинет, благослови мою келью. Я думаю, что она, — он указал на жену, — тебе надоела. Она как увидит странника, или странницу, или какого больного, то рада и день и ночь не отходить от них.

Они вошли в кабинет. Там было множество книг, прекрасные иконы, животворящий крест во весь рост, и при нем было поставлено Евангелие. Странник помолился на эти иконы и сказал:

— У вас, батюшка, здесь рай Божий. Вот Сам Господь Иисус Христос, Пречистая Его Матерь и святые Его угодники. А вот — их божественные, живые и несмолкаемые слова и наставления. Я думаю, вы часто наслаждаетесь небесной беседой с ними?

— Да, — ответил барин, — признаюсь, я охотник читать.

— Какие же у вас здесь книги?

— У меня много и духовных, — отвечал барин. — Вот целый годовой круг Четий-Миней, творения Иоанна Златоуста, Василия Великого, много богословских и философских книг, а также много и проповедей новейших знаменитых проповедников. Библиотека моя стоит тысяч пять рублей.

Странник спросил, нет ли у барина какой книжки о молитве, и барин достал толкование молитвы Господней «Отче наш». Они занялись чтением. Вскоре пришла к ним барыня, принесла чай, а малютки притащили серебряное лукошко, полное какими-то сухими пирожками, каких странник от роду не едал. Это, очевидно, было печенье. Барин, взявши у странника книжку, подал ее барыне и говорит:

— Вот мы ее заставим читать. Она прекрасно читает, а сами будем подкрепляться.

Так они и пили чай под чтение барыни. После чтения пошли ужинать. За столом по-прежнему сидели с ними все люди: мужчины и женщины. И за столом благоговейное молчание и тишина. Поевши, все люди и дети стали молиться Богу и странника заставили читать акафист Иисусу Сладчайшему. По окончании молитвы служители пошли на покой. И странник с господами остались в комнате втроем. Тогда барыня принесла страннику белую рубашку и чулки. Странник, поклонившись в ноги, сказал:

— Не возьму я, матушка, чулок. Я их отроду не нашивал. Мы привыкли ходить всегда в онучах.

Барыня опять побежала, принесла свой старый кафтан тонкого желтого сукна и разрезала на две онучи. Барин сказал:

— Вот у него, бедного, и опорочки почти развалились, — принес новые свои башмаки большие, которые надевают сверх сапог и говорит:

— Пойди в ту комнату, там никого нет, перемени белье.

Странник переоделся и опять вышел к господам. Они его посадили на стул и начали обувать. Барин стал обвертывать ноги онучами, а барыня стала надевать башмаки. Странник сперва не хотел было даваться, но они велели ему сидеть спокойно и сказали:

— Сиди и молчи. Христос умывал ноги ученикам.

Нечего ему было делать. Он начал плакать, заплакали и они.

Барыня осталась в покоях ночевать с детьми, а странник с барином пошли в сад в беседку. Им долго не спалось. Они лежали разговаривая. Барин стал допытываться у странника, кто он такой, предполагая, что он из хорошего рода и только напускает на себя юродство. Странник же рассказал ему по чистой совести, что он происхождения простого, хотя и научен хорошо письму и чтению, а духовную премудрость получил от своего старца.

Тогда барин стал рассказывать ему об одной замечательной встрече. Два года назад пришел к ним нищий с паспортом отставного солдата, старый, дряхлый, почти нагой и босой; говорил он мало и так просто, как степной мужик.

Они поместили его в своей нищеприимнице. Дней через пять он сильно захворал, и они перенесли его в сад, в беседку, и стали с женой ходить за ним и лечить его. Но он, видимо, приближался к смерти. Они приготовили его, позвали своего священника его исповедовать, приобщить и особоровать. Накануне смерти он встал, потребовал у барина лист бумаги, перо и попросил, чтобы двери заперли и никого не впускали, покуда он напишет завещание своему сыну, которое и просил переслать после смерти его в Петербург по приложенному им адресу.

Барин изумился, увидав не только прекрасный, изящный почерк, но и превосходно изложенные мысли. Он просил рассказать умирающего историю его жизни. Тот, взяв с него клятву не открывать никому его тайны прежде его смерти, стал говорить:

— Я был князем, имевшим очень богатое состояние и проводившим самую пышную, роскошную и рассеянную жизнь. Жена моя умерла, а я жил с сыном моим, счастливо служившим капитаном в гвардии. Однажды, собираясь ехать на бал к одной важной персоне, я был сильно рассержен моим камердинером. Я жестоко ударил его в голову и приказал сослать его в деревню. Это было вечером, а на другой день камердинер умер от воспаления в голове. Но это с рук сошло, и я, пожалевши о моей неосторожности, вскоре и забыл об этом. Вот проходит шесть недель, и умерший камердинер начал являться мне прежде во сне; каждую ночь беспокоил и укорял меня, непрестанно повторяя: бессовестный, ты мой убийца! Потом я начал видеть его и наяву. Чем дальше, тем чаще он начал мне являться, а потом почти непрестанно меня беспокоил. Наконец вместе с ним я начал видеть и других умерших мужчин, каких я жестоко оскорблял, и женщин, каких соблазнил. Все они беспрерывно укоряли меня и не давали мне покоя до того, что я не мог ни спать, ни есть, ни чем-либо заниматься; совершенно истощился в силах, и кожа моя прильнула к костям моим. Все старание искусных врачей нисколько не помогало. Я поехал лечиться в чужие края, но и там не получил облегчения. Меня привезли оттуда едва живого. И я испытывал в полной мере ужасы адских мучений души. Тогда я уверился, что есть ад, и узнал, что значит он.

В таком мучительном состоянии, я осознал мои беззакония, раскаялся, исповедался, дал свободу всем служившим мне людям и поклялся всю жизнь мучить себя трудами и скрыться в нищенском образе, чтобы за беззакония мои быть последним слугой людей самого низкого класса. Лишь я на это решился, тут же и кончились беспокоившие меня видения. Я чувствовал такую отраду и сладость от примирения с Богом, что не моту передать словами.

Вскоре я совершенно выздоровел, исполнил мои намерения и с паспортом отставного солдата тайно ушел. И вот уже пятнадцать лет, как я скитаюсь по всей Сибири. Иногда нанимался у мужиков на работу, иногда Христовым именем кормился. При всех сих лишениях, какое я вкушал блаженство, счастье и спокойствие совести. Это вполне может чувствовать только тот, кто из мучительного ада переведен в рай Божий.

Барин сохранил текст этого княжеского завещания:

«Во имя Бога в Троице прославляемого, Отца и Сына и Святого Духа.

Любезнейший сын мой!

Уже пятнадцать лет, как ты не видишь твоего отца, но он в безызвестности своей, изредка осведомляясь о тебе, питал к тебе отеческую любовь, которая заставляет послать к тебе и предсмертные строки эти, да будут они тебе уроком в жизни.

Тебе известно, как я страдал за мою неосторожность и невнимательную жизнь, но ты не знаешь, как я блаженствовал в безвестном моем странничестве, наслаждаясь плодами покаяния.

Я спокойно умираю у моего доброго благодетеля. Воздай ему благодарность мою, чем сможешь.

Оставляя тебе мое родительское благословение, заклинаю тебя помнить Бога, хранить совесть, быть осторожным, добрым и рассудительным, обращаться с подчиненными людьми как можно благосклоннее и любезнее, не презирать нищих и странных, помня, что и умирающий отец твой в нищенстве и странничестве таком обрел спокойствие и мир мучившейся душе своей.

Призывая на тебя благодать Божию, я спокойно закрываю глаза мои в уповании жизни вечной, по милосердию Ходатая человеков, Господа Иисуса Христа».

Так они с добрым барином лежали да поговаривали. Странник спросил барина:

— Думаю, батюшка, вам не без хлопот и не без беспокойства с приютом? Ведь также много нашей братии, странников, ходят от нечего делать или по лености к делу, да и шалят на дороге, как мне случалось видеть.

— Немного таких случаев было, все больше попадали истинные странники, — ответил барин. — Да мы еще более ласкаем и удерживаем у себя пожить таких шалунов. Они, поживши между добрыми нашими нищими, Христовыми братьями, часто исправляются и выходят из приюта смиренными и кроткими людьми. Вот недавний тому пример. Один здешний городской мещанин до того развратился, что решительно все гоняли его палками от своих ворот и никто ему не давал даже и куска хлеба. Он был пьяный, буйный и драчливый человек, да еще и воровал. В таком виде и голодный пришел он к нам, просил хлеба и вина, до чего он был чрезвычайный охотник. Мы, ласково принявши его, сказали: живи у нас, мы будем давать тебе вина сколько хочешь, но только с тем уговором, чтобы ты, напившись, сейчас ложился спать; если же хотя мало забунтуешь и заколобродишь, то не только прогоним тебя и никогда не примем, но даже я сделаю отношение исправнику или городничему, чтоб сослать тебя на поселение как подозрительного бродягу. Согласившись на это, он у нас остался. С неделю или более действительно пил много, сколько хотел, но всегда из-за своего обещания ложился спать или выходил на огород, лежал там и молчал. Когда он отрезвлялся, братья приюта уговаривали его и давали советы, чтобы воздерживаться хотя бы понемногу.

И так он постепенно стал пить меньше; и наконец, месяца через три, сделался воздержанным человеком и теперь где-то нанимается. Вот третьего дня он приходил ко мне с благодарностью.

«Какая мудрость, — думал странник, — по руководству любви совершаемая». — И он воскликнул:

— Благословен Бог, являющий милость Свою в ограде ограждения вашего!

Так проговорил странник с барином почти всю ночь. Потом прилегли всего часа на два или на полтора. Их разбудил благовест к заутрене. Они собрались и пошли. И когда явились в церковь, барыня была давно тут со своими детьми. Слушали утреню, а потом вскоре началась Божественная литургия. Странник с барином и с его сыном стояли в алтаре, а барыня с малюткой у алтарного окна, чтобы видеть возношение Святых Даров. Как они молились на коленях и заливались радостными слезами во время чуда пресуществления! И лица у них делались какие-то просветленные, так что странник, глядя на них, досыта наплакался.

Когда служба кончилась, господа, священник, слуги и все нищие пошли вместе к обеденному столу. Нищих было человек до сорока. Были и увечные, и ребята. Все сели за один стол в великой тишине и молчании.

Странник, запасшись смелостью, сказал барину:

— В обителях читают житие святых во время трапезы. Вот завелся бы такой порядок и у вас. В доме вашем есть ведь круг Четий-Миней?

— Маша, — сказал тогда барин барыне, — в самом деле, заведем такой порядок. Это будет назидательно. В первый обед буду читать я, потом ты, батюшка, а далее братия по очереди, кто умеет.

— Нет, — вставил свое слово батюшка, — слушать-то я люблю, а уж читать — увольте. Да и нет совсем у меня свободного времени. Как прибежишь домой, так и не знаешь, как изворотиться, все хлопоты и заботы. И то надо, и другое надо. Ребят куча, да и скота много. Целый день в суете. Тут уж не до чтения или поучения. Что я в семинарии вычитал, так и то давно забыл.

Странник, услышав слова священника, содрогнулся. А барыня схватила странника за руку и тихонько ему сказала:

— Батюшка это говорит по смирению. Он всегда так себя принижает, а сам предобрейший и богоугодной жизни. Вот уже лет двадцать вдовый и воспитывает целую семью внучат, притом же часто и служит.

В конце обеда одной старухе из нищих сделалось дурно. Ее крепко схватило, и она застонала. Тут высказалось все сердоболие этих господ. Барин с барыней отвели ее в свою спальню и положили на постель. Барыня стала за ней ходить. Священник на всякий случай пошел за запасными Дарами, а барин приказал запрячь карету и поскакал за доктором в город. Все разошлись.

* * *

Странник продолжил свой путь, прерванный пребыванием в этой семье, о чем он вспоминал, как о райской жизни. Барин с барыней проводили его, и они распрощались.

Бывает так, что люди встретятся на короткое время, но духом сблизятся тесней, чем с близкими, с которыми видятся постоянно.

И над таким совместным переживанием заветных чувств бессильны пространство и время. И в вечном Царствии эти люди встретятся и узнают друг друга.