Новая Империя — великое государство, основанное на консервативных традициях двенадцатью влиятельнейшими семьями. В ней заправляют «честь» и «мораль», каждый обращается друг к дугу на «вы», дамы носят пышные платья и дорогие ожерелья, а мужчины любят карты и пустые беседы. Казалось именно к такому обществу и стремились люди, выходившие за свержение царя. Вот только «мораль» здесь пахнет гнилыми сосновыми ветвями, и шаткая она, как бараки в сотнях политических лагерей, ведь заправляют эти новым государством те же трусы, боящиеся перемен и жаждущие наживы. Однако, всегда, даже в самые тёмные времена зло побеждали. Но как эти "герои" становятся таковыми? И считают ли они сами себя "героями"? Содержит нецензурную брань.
***
Наверное, у каждого человека есть события, повлиявшие на его становление. И я естественно не исключение. Происходили они в далёком уездном городе, не сказать, чтобы на отшибе, но и не вблизи нашей некогда Краснокаменной столицы. Здесь производили оружие ещё при императорах, пряники пекли при узурпаторе, а после пришествия Совета ссылали политически неугодных.
Мой отец Пётр Иванович Штепфан был назначен начальником одного из таких ужасных политических лагерей. Отказаться от данного «подарка судьбы» он никак не мог, иначе бы лишился и хлипкой, но всё же карьеры государственного служащего. А отправились мы всей семьёй фактически в ссылку по достаточно тривиальным причинам.
Отец никогда не отличался особыми талантами, поэтому развить свою карьеру в должной степени в Северной столице не мог никак, пускай свёкр ему и помогал. Характер у Петра Ивановича был скверный, не терпящий ограничений и крайне эгоистичный. А если у подобных людей не выходит удовлетворить свои амбиции, то карты, выпивка и женщины плавно и навсегда входят в их жизнь. Никто не понимал, как Иван Семёнович Весов — мой любимый дедушка и прокурор одного из городских округов, позволил своей дочери выйти замуж за него. Они ненавидели друг друга. Дедушка не терпел безалаберности отца и даже хотел требовать развода из-за того, что Штепфан проиграл практически всё имущество в карты. Но моя матушка не позволила, высказала свою непреклонную позицию под названием «я его люблю» и отказалась полностью от финансовой поддержки деда, запретив ему приближаться ко мне и сёстрам. Иван Семёнович решил окончательно вправить ей мозги и отправил отца в далёкий городишко. Он полагал, что его милая девочка не сможет вынести таких условий и сбежит при первой же возможности. Но моя матушка не сделала этого ни в первый год, ни когда вместе с младшенькой Сашенькой заболела тифом.
Я помню эти моменты крайне смутно, а все причины и следствия мне прояснила старшая сестра Мария, но уже после моего выпуска из Академии Северного Флота, когда я, приехав в дом, увидел её в инвалидной коляске. Она, наплевав на запрет умирающей матери и отца, угрожающего ей страшной карой, всё-таки связалась с дедом и выбила его помощь при поступлении, потому что, знаете, никто не сможет устроиться в высшее учебное заведение, не имея хоть какую-нибудь связь с «приличными людьми». Ах, моя бедная Машенька. Я и не знал, что сделает с ней отец после моего отъезда, знал бы забрал бы с собой. И она и мать всегда пытались огородить меня и младшую Сашеньку от всех тягостей этого мира, беря их на свои хрупки, но чертовски сильные плечи.
Мы и не понимали, насколько им было тяжело. Дети не замечают черноты и горести от отсутствия денег и постоянных скандалов. А если и замечают, то стараются поскорее спрятать так глубоко в себя, как только возможно, пока отец вновь не придёт пьяный после расстрела и не ударит, кашляющую кровью мать.
Хоть и денег было мало, но всяко больше чем у восьмидесяти процентов этого бедного народа. Да и уважение присутствовало. Я бы даже сказал излишне гипертрофированное. Такое и было нужно моему отцу. Они возводили надзирателей в ранг богов, выше коих был лишь градоначальник. Поэтому те не гнушались брать "дары", чтобы отмазать кого-то или же подписав бумагу отпустить пару-тройку заключённых якобы на кладбище, но на деле к разорившейся семье в опустевшую от голода деревню, ведь те продали всё лишь бы вернуть дорогого Ванюшеньку, Петеньку и далее по списку.
Но мой отец был крайне принципиален в этом отношении, наверное, поэтому мать так скоропостижно умерла, а у меня и сестёр была дистрофия. Он никогда не брал взяток, считая это ниже своего достоинства. Зарплаты уездного, пусть и полковника не хватило бы и на двоих. А если ртов пять, да и отец коррупцию не приемлет. Хотя, сейчас, когда я сам нахожусь на достаточно высоком посту в Северной столице, в личном непосредственном подчинении Николая Омутова, я уважаю эту, казалось бы, единственную положительную черту в личности Петра Ивановича. Принципы скрепляют мир. Вот только иногда нужно поступаться ими ради любимых.
И понял я это лишь после знакомства с, казалось бы, простым заключённым одного из Тульских лагерей.
Встретил я Романа Викторовича случайно. Вообще детям не принято разгуливать по территории лагеря, но в тот момент это было неизбежно, ведь я такую возможность имел. Мы не могли позволить нанять педагога для подготовки меня к вступительному экзамену хотя бы в наземное подразделение Академии. Но волею судьбы, которая и руководит всеми нами, секретарём моего отца был выпускник военно-морского подразделения, направленный сюда исключительно по несправедливости. Его сместил сынок одного из новых «Значимых лиц», разделявших долю в бизнесе Имперского судьи. Малый он был крайне не порядочный, но умный, и сам предложил отцу заниматься со мной фактически за «гроши». "Фактически" — всего на пятнадцать процентов дешевле, чем специалисты, однако матушка ухватилась за эту возможность. Но даже для этих жалких трёхсот рублей в месяц она устроилась торговкой, уже на третью по счёту работу. Я до сих пор помню, как её некогда мягкие и бледные руки потрескались, вздулись от вен и покраснели уже в первый год нашего проживания в Туле. Днём она уходила на базар, вечерами учила двух моих сестёр, а ночью она и Маша зашивали и стирали тряпки.
Так ещё скандалы отца о его несостоятельности терпела и ни разу мне и младшенькой о нём дурного слова не сказала. Именно тогда я и понял, какой же сильной бывает женщина.
Территория лагеря была огорожена высокими бетонными стенами, а бараки, в которых и жили заключённые, сколочены из пластов плотно сжатых опилок. Тогда стояли лютые морозы, и я улизнул с урока арифматики, чтобы проверить, как же живут «отморозки», коих так ненавидел мой отец. Длинный домишка, похожий на ангар для коров, который я выбрал для изучения находился в противоположном от административного здания конце лагеря. За бетонным забором росли огромные сосны, поэтому вокруг были разбросаны шишки, гнилые иголки и отломившиеся в бурю ветви. Людей в том блоке быть не должно, вчера начался расстрел, поэтому вероятности нарваться на кого-нибудь из заключённых и патруля не было.
Я помню леденящий холод внутри барака номер 26. Нет не от того, что на улице стоял декабрь. Просто там пахло смертью. Так гадко, что ты чувствуешь, как ломит твои собственные кости. Знаете, она всегда пахнет одинаково. Будь ты в море в пучине льдов и горящего пороха или в маленьком Тульском лагере. Смерть она одна.
Тогда меня это испугало, и я выбежал во двор, пытаясь согреться на морозном воздухе, ведь даже, упади я тогда в снег, было бы теплее, чем внутри этой коробки из опилок.
— Дыши глубже, малой, иначе горло застудишь.
Опёршись на бетонную стену, недалеко стоял мужчина и разламывал своими узловатыми и тонкими пальцами шишку. Он её ел. Я помню, как поразила меня эта картина. Конечно, ведь я не ожидал увидеть ни единой живой души, а уж тем более прервать чью-то трапезу.
— Простите, я не хотел…
— Успокойся, пацан, — он подозвал меня и протянул кусочек своего «лакомства», — я тоже не могу там находиться, да и не придётся больше. К закату меня заберут, когда тел не досчитаются.
— Вы сбежали от наказания? — Я засунул ломтик себе в рот и сморщился. Никогда не забуду этот кислый вкус. — Вы боитесь?
— Конечно, боюсь. Я всегда был трусом. — Черноволосый мужчина продолжал поедать шишку, ведь на большее беглецу и рассчитывать не стоило. — Хотя все мы мужчины лишь жалкие трусы.
— Неправда! — Я опустился на снег рядом с этим странным человеком и обнял руками колени.
— Да ну, — он оглядел меня и улыбнулся, хотя половина его лица, сильно изуродованная и скрытая отросшими волосами, была неподвижна. — Назови мне хотя бы одного храброго мужчину, малой.
— Мой папа. Он настоящий полковник! А все военные храбрые люди, иначе бы их не награждали!
— Это ли не лагерный начальник, водящий сюда шлюх, пока его жена чуть ли не побирается?
Я знал об этом. Слухи в маленьких городках распространяются со скоростью новых военных имперских кораблей, да и Пётр Иванович никогда и не скрывался, а бывало, приводил женщин прямо домой. Сёстры плакали, тогда мама закрывала им рты, но она никогда нет. Правда, ночью я чувствовал, как её маленькая и тонкая фигурка обвивает меня, а ткань на плече промокла от слёз.
— Он самый настоящий трус, малой. Ведь не ценит настоящую любовь, а лишь тонет в жалости к себе и упивается своей вседозволенностью. — Его худое лицо было повёрнуто ко мне. — Запомни, женщина — самое сильное существо на свете, потому что она готова уничтожить себя ради любимых. Полностью раствориться и не просить взамен ничего. Она не боится, пусть и терять ей куда больше, чем нам.
Я молчал, но отчего-то решил сказать мысли, посещающие меня каждую бессонную и слёзную ночь, абсолютно незнакомому и странному человеку.
— Я никогда не поступлю, как он. Я вырасту и защищу маму. Мы все вместе поедем на юг, к морю. Она рассказывала нам о медвежьей горе, Саша с Машкой обязательно увидят её, они будут носить самые красивые платья и есть столько шоколадных конфет, сколько захотят. — Тогда я сжимал своё потрёпанно пальто, и слёзы обиды катились по моим щекам. — И мама больше никогда не будет плакать. И руки у неё вновь будут мягкие и белые. Ведь я не трус!
— Так сделай это, — он потрепал меня по светло русой макушке, — Докажи этому никчёмному миру, что не все мужчины трусы. Пообещай, что сделаешь всё, чтобы показать им море. Потому что я не смог.
— Почему?
— Я был молод, в моей душе играли амбиции. — Он ухмыльнулся. — За которые меня расстреляют сегодня. Знаешь, она тоже предлагала мне уехать в Крым, но я оттолкнул её и ушёл на Штурм Кремля. «Всё ради тебя, дурёха, ради твоей свободы. И если бы ты не была настолько упёртой, то пошла бы со мной», сказал я тогда. Кто же знал, что Шульц окажется такой сволочью. — Из его глаза катилась одинокая слеза. — Она пошла. А после её привлекли по делу «женской независимости» и отправили в Новогород. И я побоялся лишиться своего поста, думал, что ещё немного и смогу вытащить её, только займу должность повыше. Он обещал мне помочь, хотя бы перевести её в хорошие условия.
Небо было серым, а он смотрел на него так, будто видит там всё то, о чём говорит мне.
— Она умерла ровно через год. Замёрзла насмерть в таком же бараке. И лишь тогда я понял, что был жалким трусом, который потерял самое дорогое в своей жалкой жизни, потому что просто боялся потерять положение.
— Почему вы здесь?
— Я был одним из организаторов покушения на Шульца. — Он рассмеялся. — Как забавно, что именно он меня и посадил. Главный судья чёрт бы его побрал. А он ведь даже высшего юридического образования не имел!
— Почему он так поступил с вами?
Мужчина поднялся и направился к входу в барак 26, бросив через плечо:
— Тебе и так влетит за побег, малец. Секретутка из академии уже доложила о твоей пропаже. Так сгладь себе наказание до двух ударов ремнём. — Я поёжился. Да и на самом деле их было бы восемь. — Сообщи, что в 26-ом ты увидел мужчину, представился он, как Твердин.
***
Беглец из 26-го блока был расстрелян в тот же день, правда, узнал о том, кем же был этот странный мужчина с наполовину парализованным лицом и откуда он так хорошо знал одного из самых значимых людей Империи, нынешний прокурор одного из округов Северной столицы Иван Петрович Штепфан гораздо позже.
Твердин был политическим активистом, крупным предпринимателем, боровшимся за права женщин и социальных меньшинств, а после привлечённым за это, а также организатором покушения на главу имперского Суда — господина Шульца, его лучшего друга и партнёра по бизнесу. Когда Шульца на восьмом десятке лет осудили, всех фигурантов по «делу о женском экстремизме» оправдали. А также назвали действия, организованные господином Твердиным, правыми.
В Ялте стояла приятнейшая погода. Осень в Крыму всегда была тёплой, поэтому 50-ти летний господин Штепфан всегда брал отпуск именно в этот период. Одетый в плотный белый льняной костюм, он неспешно вёз черноволосую женщину лет 60-ти на коляске. В своих тонких и длинных руках она держала букет белых пышных лилий, состоящий из 9 цветков. Они проехали ряды старых могилок, и свернули влево. Подъехав к белому низкому заборчику, мужчина взял у женщины цветы и положил их на три надгробные плиты. Рядом с уже достаточно старыми захоронениями их матери и младшей сестры, буквально неделю назад была поставлена новая белая могильная плита с именами — Роман Викторович Твердин и Анна Валерьевна Шивалье.